# Суженая из королевской оранжереи

Татьяна Булгава

Ставка – ее честь. Приз – ее сердце.

Ранн должна воскресить мертвый королевский сад к балу. Единственная помеха – Гидеон, чье внимание сводит ее с ума. Она не знает, что стала предметом мальчишеского пари. А узнав правду, сбегает в лес к чудовищам.

Но Гидеон идет за ней. И клянется, что пари кончено, а его чувства – настоящие.

Сможет ли она поверить тому, что обманул ее? И сможет ли он заслужить ее прощение, когда Новогодний бал уже начинается?

Зимняя сказка о любви, которая рождается вопреки лжи, о том, что даже самый хрупкий цветок может пережить самую лютую стужу.

## Глава 1

Холод в Трайне был иным. Не тот, что у меня на севере – яростный, чистый, сшибающий с ног ураганным ветром, зато честный. Нет, здешний холод был коварным. Он подкрадывался тихо, просачивался сквозь самые мелкие щели в старых стенах Академии Нерейд, цеплялся острыми кристалликами за плащ, пробирался под шерстяную подкладку и кусал кожу тоскливой, назойливой сыростью. Он был придворным – вежливым и убийственным.

Я затянула шнуровку на своем протертом дорожном сапоге, последний раз окинула взглядом келью, где провела шесть лет. Голая койка, стол, испещренный царапинами от чертёжных циркулей, полка с аккуратно упакованными свитками по биомантии и гербалистике. Ничего лишнего. Ничего, что говорило бы, что здесь жила Раннануэльтан Снегобуйная, кроме, пожалуй, горсти засушенных морозных ягод в мешочке из оленьего меха, висевшего у изголовья. Пахло пылью, пергаментом и прощанием.

Путевка, тяжелая от сургучной печати с гербом королевского двора, жгла карман. Моя награда. Мой приговор. Практика в Королевской оранжереи. Высшая честь для выпускницы факультета Магии Земли и Жизни. И самый страшный вызов. Все знали, что Северная оранжерея, та самая, что примыкала к старому крылу дворца, – позор садовников Трайна. Её доверили то ли в насмешку, то ли в отчаянии. Мне. Чужой с севера, с магией, которую здесь считали «грубой» и «неотёсанной».

Дорога до дворца была пыткой. Ветер, хоть и не северный, но злой, бил в лицо колючими иглами снега. Повозки проезжали редко, и большую часть пути я шла пешком, утопая по колено в рыхлой, неубранной снежной каше городских улиц. Пар от дыхания тут же замерзал на ресницах, превращая мир в сияющее, размытое пятно. Я шла, повторяя про себя заклинания стабилизации, согревая изнутри едва тлеющее пламя своего дара. Моя магия всегда была тихой, глубокой, как спящая подо льдом река. Она не горела ярко, как у пироманов, не ревела, как у геомантов. Она терпеливо ждала, копила силу, чтобы одним точным, сконцентрированным усилием заставить жизнь пробиться сквозь камень, через мерзлоту, вопреки всему.

Королевский дворец возник из снежной пелены внезапно, как мираж. Не просто большое здание – гора, вырезанная из светлого камня, увенчанная остроконечными шпилями, которые терялись в низкой серой пелене облаков. Он подавлял. Не красотой, а немым, давящим величием. Я почувствовала себя букашкой у подножия ледяного утеса.

Меня провели через боковые ворота, мимо гвардейцев в синих плащах, смотревших сквозь меня с холодным безразличием. Дальше – лабиринт служебных коридоров, где пахло щелоком, воском и стариной. И наконец, огромная, в рост десяти человек, дубовая дверь с запотевшими стеклянными вставками. Стражник-придворный, щеголявший усами, более ухоженными, чем любое растение в моей будущей вотчине, лениво кивнул.

– Северная оранжерея. Входи, практикантка. Ключ на столе у входа. График полива и отчёты – в конторке. Не сломай ничего.

Он зевнул, демонстрируя полное отсутствие интереса к тому, что происходило за этой дверью. Я вдохнула полной грудью, толкнула тяжелое полотно.

И замерла.

Тишина. Гулкая, ледяная, почти осязаемая. И холод – ещё более пронизывающий, чем на улице. Воздух стоял неподвижный, густой, как студень. Я сделала шаг внутрь, и скрип снега под подошвой отдался гулким эхом под высоким-высоким куполом из стекла и ажурного металла.

Оранжерея. Это слово рисовало в воображении буйство зелени, влажное тепло, пьянящий аромат цветущих тропиков. То, что открылось моим глазам, было склепом.

Длинная центральная галерея, уходящая в полумрак. По обе стороны – грядки, кадки, каменные колонны, увитые… ничем. Лозами сухих, ломких лиан, похожих на скелеты исполинских змей. Деревца с голыми, чёрными, скрюченными ветвями, простиравшими к стеклянному потолку мольбы, до которых никому не было дела. Земля в кадках была серой, спекшейся, покрытой белесой коркой солевого налёта. На некоторых растениях ещё держались жалкие, побуревшие листья, но они висели, как похоронные флаги, без намёка на жизненную силу.

Стеклянные панели потолка и стен были мутными от пыли и наледи. Слабый декабрьский свет пробивался сквозь них тускло, рассеиваясь в пространстве безрадостным сизым сиянием. Кое-где на стёклах расцветали причудливые узоры мороза – красивые, смертоносные кружева.

Я прошла дальше, глубже в эту застывшую печаль. Сапоги отстукивали по каменной плитке. Где-то капала вода – медленно, размеренно, словно отсчитывая последние секунды. Я подошла к одной из кадок, прикоснулась пальцами к коре древнего карликового кедра. Древесина была холодной и безжизненной, как камень. Я закрыла глаза, позволила тонкой струйке магии – нежной, как дыхание, – коснуться его сердцевины.

Тишина. Пустота. Лишь далёкое, едва уловимое эхо былой мощи, глухой отзвук, как память о летней грозе. Растение не умерло. Оно впало в такой глубокий анабиоз, так отчаялось, что почти забыло, как быть живым.

Открыв глаза, я увидела на земле табличку с выцветшей надписью:

«Кедр Плакучий, привезён с вершин Хребта Вечных Снов, 312 г. от Осн. Кор».

Сто тридцать лет он стоял здесь. И, возможно, последние двадцать просто ждал конца.

Комок подступил к горлу. Но это не была жалость. Это был гнев. Белый, ярый, северный гнев. Как они смели? Как они могли допустить такое? Это же не просто растения. Это – наследие. Это – история, застывшая в кольцах на срезе. Это – магия в её самой чистой, незамутнённой форме. И они довели её до такого состояния своим равнодушием, своей глупой верой в то, что красота существует сама по себе.

Я сжала кулаки, и ногти впились в ладони. Пахло здесь не землёй и жизнью. Пахло тленом, плесенью и пылью. И острее всего – пахло вызовом.

В конце галереи, в нише, слабо мерцал одинокий магический светильник. Под ним стоял простой деревянный стол, заваленный кипами пожелтевших бумаг, и стул с надломленной ножкой. Моя штаб-квартира.

Я повесила свой потрёпанный рюкзак на спинку стула, сняла плащ и накинула его поверх. Холод немедленно обнял плечи. Хорошо. Пусть будет холодно. Я знала, как с ним работать.

Первым делом я обошла всё пространство, даже самые тёмные углы. Каждое растение, каждый горшок, каждую табличку. Я не трогала их, только смотрела. Запоминала. Читала их немой крик. Азалия Огненная, поблекла… Орхидея-призрак, в коме… Папоротник Лунный, последний спорангий два года назад…

Затем я подошла к главной беде – системе обогрева. Магические руны, выбитые по периметру фундамента, были потускневшими, их силовой контур почти разорван. Энергокристаллы в нишах потухли, покрытые толстым слоем инея. Я положила ладонь на одну из рун. Лёд обжёг кожу. Нужны были не просто садовники. Нужен был инженер-маг и тонна свежих кристаллов. А у меня были только мои две руки и запас воли.

Вернувшись к столу, я развернула самый свежий свиток – инвентарную опись. Список того, что должно было цвести к Новогоднему балу. Через три недели. Мне стало дурно. «Инейный первоцвет, символ надежды, должен образовывать живую арку у входа… Пламенный зимоцвет, пять штук, для украшения тронного зала… Снежная роза, не менее двадцати бутонов…»

Я опустила голову на руки. За окном, вернее, за грязным стеклом оранжереи, медленно сгущались зимние сумерки. Синий свет сменился фиолетовым, потом чёрным. В темноте оранжерея казалась ещё более огромной и враждебной.

Но потом, в полной тишине, я уловила едва слышный звук. Не каплю. Не скрип. Что-то вроде… вздоха. Очень слабого, протяжного, полного такой тоски, что у меня по спине побежали мурашки.

Я медленно подняла голову, вслушиваясь. Магия внутри меня, та самая тихая река, дрогнула. Она отозвалась. Кто-то здесь ещё не сдался.

Я встала и пошла на звук, гася шаги. Мой внутренний компас, всегда указывавший на жизнь, вёл меня в самый дальний, забытый угол, за груду пустых горшков. Там, в маленькой, низкой каменной чаше, почти полностью засыпанной опавшими листьями и пылью, росло… нечто. Маленькое, чахлое, с серебристыми, покрытыми инеем листочками, свернувшимися в тугой, дрожащий комочек. Инейный первоцвет. Тот самый, что должен был стать аркой надежды. Он был жив. Чудом. И он плакал. Тихим, магическим плачем отчаяния и холода.

Я опустилась перед ним на колени, не чувствуя ледяного камня. Осторожно, чтобы не дышать на него, сдула пыль с листочков. Они были ледяными на ощупь, но под тонкой корочкой инея чувствовалась упругость. Жизнь.

– Привет, – прошептала я, и мой голос прозвучал грубо после долгого молчания. – Красавчик. Ты держался, да?

Я не стала лезть к нему с магией. Не сейчас. Он был слишком слаб. Вместо этого я сняла с шеи свой мешочек с морожеными ягодами, развязала его и аккуратно рассыпала тёмно-сизые бусины вокруг стебля. Не как подкормку. Как обет. Как знак.

– Я здесь теперь, – сказала я ему, и уже не только ему, а всей этой спящей каменной пустоши вокруг. – Я Ранн. И мы с тобой выживем. Обещаю.

Я просидела так ещё долго, пока холод не начал проедать до костей. Потом поднялась, зажгла светильник на столе и развернула чистый свиток. Первым делом я написала заголовок: «План экстренной реанимации Северной оранжереи. Этап первый: диагностика и срочные меры».

Снаружи завыла вьюга, забрасывая стеклянные стены новыми порциями снега. Но внутри, в круге жёлтого света от моего светильника, уже теплилась крошечная, непокорная искра. Искра гнева, решимости и того самого, честного северного упрямства.

Они хотели дать мне вызов? Что ж. Я его принимаю.

## Глава 2

Проснулась я от собственного стука зубов о зуб. Воздух в каморке, отведённой мне под жильё в служебном флигеле оранжереи, был густым и ледяным, как желе. Снаружи, сквозь заиндевевшее окошко, лился не свет, а какое-то свинцовое сияние – предвестник снегопада. Я натянула на себя всё, что было: толстые шерстяные рейтузы, две пары носков, рабочую рубаху, поверх – поношенный, пропитанный запахами земли и трав свитер. Волосы цвета потускневшего аметиста, спутанные за ночь, я с силой стянула в тугой узел на затылке. Больно, зато не будут лезть в глаза.

Первым делом – печь. Маленькая, жарового типа, она едва обогревала пространство вокруг себя. Я разожгла её остатками угля, сунула в огонь жестяной чайник и села на скрипящую койку, растирая окоченевшие пальцы. Мысли крутились вокруг вчерашнего списка.

«Инейный первоцвет… Пламенный зимоцвет…»

Невозможное. Вызов.

С первым глотком горячего, горького чая из тех самых северных ягод, что я рассыпала у первоцвета, в жилах потеплело. Не улыбнуться было нельзя: вот мой завтрак. Подкормка для растения и подкормка для меня. Символично.

Дверь в оранжерею открылась с тяжёлым стоном. Тот же леденящий душу покой, тот же тусклый свет. Но сегодня я смотрела на это не как на склеп, а как на поле боя. Мой план был прост: диагностика. Не глазами, а магией. Нужно было понять, кто ещё здесь борется, кто в коме, а кого уже не спасти.

Я начала с ближайшего ряда. Присела на корточки перед первым пациентом – тем самым карликовым кедром. Ладони, ещё не до конца отогревшиеся, я положила на холодную землю у его основания. Закрыла глаза. Отбросила суету, страх, список дел. Вдох. Выдох.

И отпустила тонкую, как паутинка, нить своего сознания вглубь. В темноту, в холод, в спящую землю.

Сначала – ничего. Пустота, окаменевшая от времени и равнодушия. Потом… едва уловимая вибрация. Глухой, замедленный стук. Не сердцебиение, а эхо сердцебиения. Тук… пауза… тук… Я углубилась, позволила магии обвить крошечные, усохшие корешки. И тогда до меня донеслось чувство. Не слово, не образ. Чувство. Одиночество. Такое долгое и глубокое, что оно стало частью существа дерева. Оно забыло солнце. Забыло дождь. Помнило только холод стекла над головой и тишину.

Моё собственное сердце сжалось в ответ. Я не стала лезть с грубой силой, с попытками вдохнуть жизнь. Это было бы насилием. Я просто… осталась там. Направила вместе с магией тихий, беззвучный сигнал: «Я здесь. Я слышу».

Прошло несколько минут. Час? Я потеряла счёт времени. Когда я открыла глаза, в них стояли слёзы – от напряжения, от холода, от этой всепоглощающей тоски. Но на одной из ближайших к стволу веточек, там, где раньше была лишь сморщенная почка, показался крошечный, не больше булавочной головки, намёк на зелёный цвет.

Это был не прорыв. Это был шёпот. Еле слышный ответ: «И я тебя слышу».

Эйфория, острая и пьянящая, ударила в голову. Я перешла к следующему растению. И к следующему. Каждое было своей вселенной боли. Азалия, чья магия когда-то рождала тепло, теперь была заперта в коконе внутреннего льда. Папоротник, чьи споры должны были светиться лунным светом, хранил последние искры, как умирающий человек – последнее дыхание.

Я работала до ломоты в спине и до онемения в ногах. Просто слушала. Составляла в ухе не список названий, а карту тихих стонов и слабых пульсаций. Некоторые растения были слишком далеко. Их сигналы угасли, превратившись в статичный, безжизненный гул. Эти я помечала в своём свитке чёрным углём. Остальных – зелёной охрой, с пометками: «критично», «тяжело», «есть отклик».

Так я и не заметила, как прошло полдня. Осознала я это только тогда, когда живот заурчал, напоминая о чае, выпитом на рассвете.

Я потянулась, костяшки позвоночника хрустнули. И в этот момент мой взгляд упал на центральную грядку, где вчера ещё полуживой держался куст так называемой «Снежной розы».

Теперь он был однозначно мёртв.

Я подошла ближе, не веря глазам. Вчера ещё серые, но цельные стебли сегодня почернели, обвисли, будто их ошпарили кипятком. Листья рассыпались в пыль при малейшем прикосновении. Но не мороз сделал это. Мороз убивает иначе – медленно, иссушая. Это было быстро. Яростно. И… неестественно.

Я осторожно ткнула пальцем в почву у корней. Земля была не просто холодной. Она была ледяной на несколько дюймов вглубь, хотя система обогрева, пусть и разбитая, всё же поддерживала плюсовую температуру у корней. Я соскребла верхний слой. И увидела то, от чего кровь отхлынула от лица.

В землю были аккуратно, по кругу, воткнуты мелкие, острые осколки синего льда. Не природного. Магического. Они образовывали примитивный, но злобный круг – чару заморозки, который не просто охлаждал, а высасывал остатки тепла и жизни, направляя их… в никуда. В саморазрушение.

Саботаж. Чистой воды.

Гнев пришёл не сразу. Сначала пришло леденящее спокойствие. Кто-то не просто хотел, чтобы я провалилась. Кто-то хотел уничтожить то, что я должна была спасти. Намеренно. Злонамеренно.

Я вытащила осколки один за другим, заворачивая их в тряпицу. Руки дрожали, но не от страха. От ярости. Такой концентрированной и тихой, что она жгла изнутри лучше любой печки. Я осмотрела другие растения поблизости. Нашла ещё два таких же ледяных «подарочка» – у основания молодой ели и в кадке с вьюнком.

Уборка и диагностика были забыты. Теперь это было расследование.

Я уже собиралась бежать к главному садовнику, грозя свитком с печатью и этими ледяными доказательствами, когда тяжёлая дверь в оранжерею скрипнула и распахнулась.

В проёме, на фоне слепящей белизны двора, возникла мощная, тёмная фигура. Он внёс с собой вихрь холодного воздуха и запах снега, сосны и… чего-то металлического, чистого.

Принц Гидеон.

Он был не в парадном облачении, а в практичных, хотя и отменного качества, чёрных штанах и тёмно-серой рубашке, натянутой на плечи, которые, казалось, заполнили собой весь дверной проём. Рукава были закатаны до локтей, обнажая смуглую кожу и переплетение шрамов и напряжённых сухожилий на предплечьях. Тёмные волосы были взъерошены ветром, а на щеках и сильном подбородке красовалась короткая, тёмная щетина. Он выглядел не как визитёр, а как человек, который пришёл работать.

– Практикантка Снегобуйная, – его голос, низкий и немного хрипловатый, разнёсся под сводами, нарушая царящую тут вековую тишину. Он окинул взглядом зал, мой стол со свитками, и меня, стоящую с комком тряпки в руках и, наверное, с выражением потрясённой ярости на лице. Его взгляд, тёмный и оценивающий, задержался на моих зелёных глазах, затем скользнул вниз, по моей фигуре в грубоватой одежде, и что-то в них мелькнуло – не насмешка, а скорее… любопытство. – Доложите. Как продвигается спасение королевского достояния?

В его тоне не было злобы. Была требовательность командира, проверяющего нового рекрута. И это задело меня ещё больше.

– Оно продвигается к гибели ускоренными темпами, ваше высочество, – выпалила я, не думая о почтительности. Я развернула тряпку и протянула ему, чтобы он видел синие ледяные осколки. – Кто-то весьма любезно помогает мне. Закладывает чары вымораживания прямо в корни. Посмотрите.

Он не удивился. Его брови, густые и тёмные, лишь слегка поползли вверх. Он взял один осколок, покрутил его между пальцами – большими, сильными, с ободранными костяшками.

– Примитивно, – отрезал он. – Работа подмастерья. Или того, кто хочет, чтобы это выглядело как работа подмастерья.

Он поднял на меня взгляд. – У вас есть враги, Снегобуйная?

Вопрос был задан так прямо, что я опешила.

– Я здесь три дня! Какие враги? Разве что… главный садовник. Он смотрел на меня, как на сорную траву.

Гидеон усмехнулся, коротко и беззвучно. Это действие заставило мышцы на его скулах напрячься, а щетину блеснуть тёмным золотом в луче света.

– Мертин? Он труслив, как заяц. Не стал бы. Слишком большой риск. – Он бросил осколок обратно в тряпку. – Это кто-то из учеников. Или из мелкой придворной сошки, которую раздражает сам факт твоего присутствия здесь. Северянки. Да ещё и с дипломом Нерейд.

Он сказал «твоего», а не «вашего». И это мелкое изменение, это неформальное обращение, прозвучало странно интимно в ледяной пустоте оранжереи. Я сглотнула, внезапно осознав, как близко он стоит. От него исходило тепло. Настоящее, физическое тепло большого, сильного тела. И тот самый запах – снега, кожи и чего-то тёплого, древесного. Очень мужской.

– Что мне делать? – спросила я, и в голосе моём прозвучала беспомощность, которую я тут же возненавидела.

– Сделать то, что умеешь, – сказал он просто. – Лечить растения. А это… – он кивнул на тряпку, – я возьму на себя. Такие «шутки» во дворце не проходят. Особенно если они губят собственность короны.

Он сказал это с такой холодной, абсолютной уверенностью, что по моей спине пробежал холодок, уже не связанный с температурой воздуха. Это был голос власти. Настоящей. И в тот момент он был направлен не против меня, а в мою защиту.

– Почему? – сорвалось у меня. – Почему вы… уделяете этому внимание?

Гидеон посмотрел на меня долгим, непроницаемым взглядом. Его тёмные глаза изучали моё лицо, будто пытаясь прочитать что-то между строк.

– Потому что я тоже выпускник Нерейд, – наконец сказал он. – И ненавижу, когда чью-то хорошую работу портят из зависти. Это слабость. А слабость в моём доме терпеть не намерен.

Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по моим рукам, испачканным землёй, задержался на моих губах, сжатых в тонкую линию, и снова вернулся к глазам.

– И потому что я слышал, как ты разговаривала с кедром сегодня утром. Через дверь. Ты не будила его силой. Ты позвала. Мало кто умеет так слушать.

Я замерла. Он… подслушивал? Или просто зашёл раньше и не стал мешать? Стыд и неловкость поползли по шее горячими пятнами. Но было в его словах и признание. Глубокое, неожиданное.

– Я… я просто делала свою работу, – пробормотала я, отводя взгляд к своим грубым башмакам.

– Именно, – сказал он, и в его голосе вновь появились нотки той самой командной требовательности. – Так и продолжай. Про обогрев и кристаллы не беспокойся. Сегодня пришлю людей. А пока… – он обернулся, собираясь уходить, но на пороге остановился. – Ешь что-нибудь, Снегобуйная. На пустой желудок и магия не держится, и врагов не распознаёшь.

И он вышел, снова оставив за собой тишину, но теперь уже другую. Не пустую, а наполненную отзвуком его голоса, его тепла, его странной, обволакивающей внимательности.

Я медленно разжала пальцы, сжимавшие тряпку с осколками. Эхо его слов «я слышал, как ты разговаривала» било в висках. Он заметил. Услышал. И это почему-то волновало меня больше, чем ледяные чары в корнях.

Подойдя к столу, я развернула свой паёк – грубый хлеб и кусок сыра. Отломила, заставила себя жевать. Взгляд упал на тот самый, спасённый мной вчера, Инейный первоцвет. Его серебристые листочки, казалось, развернулись за ночь едва заметно. В них было упрямство.

– На пустой желудок врагов не распознаёшь, – прошептала я про себя, и углы губ сами потянулись вверх. Врагов, может, и нет. Но интерес со стороны темноволосого принца, который пахнет снегом и властью, появился. И это было так же опасно, как и любой магический саботаж.

## Глава 3

День превратился в ожидание, натянутое, как струна. Слова Гидеона о «людях» и «кристаллах» висели в ледяном воздухе оранжереи невыполненным обещанием. Я пыталась сосредоточиться на диагностике, но уши сами собой ловили каждый звук снаружи – скрип полозьев, шаги, голоса. Никто не приходил.

К полудню стало ясно, что полагаться на принца – глупость высшего порядка. Он, наверное, уже забыл, куда и зачем заходил. Или счёл проблему слишком мелкой. Мне было всё равно. Я собрала остатки своего запала и отправилась на штурм системы обогрева сама.

Арка рун, опоясывающая фундамент, была настоящей летописью запустения. Целые участки резных символов стёрлись, заросли мхом и солевыми наплывами. Магический контур прерывался, словно порванная нить. Я присела на корточки, скребя ножом по камню, пытаясь очистить хоть один символ. Работа была ювелирной и безнадёжной без должных инструментов и знаний. Скрип ножа по камню звучал насмешкой над титаническим масштабом бедствия.

Внезапно дверь распахнулась, впустив не только порыв ледяного ветра, но и целую процессию.

Впереди шёл Гидеон. За ним – четверо мужчин в практичных кожаных фартуках, с ящиками инструментов и тяжёлыми, туго набитыми мешками на плечах. Они двигались молча и слаженно, как хорошо отлаженный механизм.

– Снегобуйная, – кивнул мне Гидеон. На нём был тот же тёмный, не стесняющий движений наряд, но поверх наброшен плащ из плотной, потертой на плечах шерсти. – Отойди, пожалуйста, от стены. Мешаешь.

Его тон был не грубым, а деловым. Я отпрыгнула, как ошпаренная, прижав к груди свой жалкий нож. Он скользнул мимо меня, и я снова уловила его запах – теперь с оттенком дыма и металла.

– Здесь, – он указал ботинком на участок, который я безуспешно пыталась очистить. – Контур мёртв на пятьдесят шагов в обе стороны. Нужно не чистить, а вырезать заново. Кельвин, эскиз.

Один из мужчин, коренастый, с седеющими висками, тут же развернул кусок пергамента и углём начал набрасывать что-то. Остальные тем временем сгрудились у ниш с потухшими энергокристаллами. Их разговоры были кратки, полны терминов, которых я не понимала: «фазовый резонанс», «земляная связь», «дренаж остаточного холода».

Я стояла в стороне, чувствуя себя лишней, ненужной куклой. Это была её оранжерея, её битва. А он просто вошёл и взял командование на себя. Гнев, знакомый и горячий, начал подниматься у меня внутри.

– Вы… Вы сказали «пришлю людей». Я думала, это будут садовники или маги-тепловики, – прозвучал мой голос, резче, чем я планировала.

Гидеон обернулся. В его тёмных глазах мелькнуло что-то вроде удивления, а может, раздражения.

– Садовники довели это место до ручки, а тепловики из городской гильдии возятся с каминами, – отрезал он. – Это инженеры-оборонщики из Нерейд. Лучшие в своём деле. Они укрепляют стены и налаживают щиты. Принцип тот же – создать стабильный, защищённый контур.

Он сделал паузу, изучая моё лицо. – Твоя работа – оживлять то, что внутри контура. Моя – обеспечить, чтобы внутри было что оживлять. Понятно?

Его логика была железной. И невероятно раздражающей. Потому что он был прав. Я кивнула, стиснув зубы.

– Тогда я пойду… оживлять, – пробормотала я и повернулась к своим грядкам.

Работа инженеров оказалась гипнотизирующим зрелищем. Они не суетились. Каждое движение было выверено. Молотки и резцы в их руках пели тихую, ритмичную песню по камню. Они не просто восстанавливали старые руны – они вырезали новые, более сложные, переплетая их узором, который напоминал то ли корни, то ли сосуды живого существа. Гидеон не просто наблюдал. Он вникал. Задавал короткие вопросы, кивал, иногда пальцем указывал на какую-то линию на эскизе. Он стоял, широко расставив ноги, заложив большие руки за спину, и его мощная, сосредоточенная фигура казалась неотъемлемой частью этого процесса.

Я ушла в дальний конец оранжереи, к тем растениям, что откликнулись на мою магию утром. Мне нужно было почувствовать себя снова полезной. Я погрузила руки в холодную землю у корней азалии, стараясь не слышать мерный стук из-за спины.

Так прошло несколько часов. Холод отступал. Не быстро, но ощутимо. Воздух перестал быть ледяным лезвием в лёгких, превратившись просто в прохладный. А потом… послышалось слабое потрескивание. Я подняла голову.

Из одной из ниш, где инженеры заменили кристалл, повалил не дым, а густой, золотистый пар. Тепло, настоящее, физическое тепло, впервые за долгие годы коснулось стеклянных стен. Иней на них поплыл, заструился мутными ручейками.

– Осторожно! – крикнул один из инженеров. – Давление выравнивается!

Гидеон что-то отдал приказ, и люди засуетились у других ниш. В оранжереи запахло озоном, раскалённым камнем и… надеждой.

И тут свет – тот самый тусклый, зимний свет – пробившийся сквозь очищенное от инея стекло, упал на центральную грядку. На почерневшие стебли погибшей «Снежной розы». И я увидела то, чего не замечала раньше.

У самого основания, почти у земли, прячась под опавшей листвой, торчал короткий, толстый, живой шип. Не почерневший. Зелёный. А из трещины в почве рядом с ним пробивался росток. Хилый, бледный, но упрямый.

Она не умерла. Она сбросила всё лишнее, отступила в самую сердцевину и ждала. Ждала тепла.

Я не помню, как вскочила и подбежала. Присела, не обращая внимания на грязь, и осторожно, как драгоценность, обхватила пальцами этот росток. Его магия была слабой, как биение сердца птички, но она была. Живая.

– Что нашли?

Я вздрогнула. Гидеон стоял прямо за мной. Я не слышала его шагов. Теперь его тепло чувствовалось не в метре, а в сантиметрах от моей спины. Я обернулась, и наше взгляды встретились. Я была на уровне его пояса, и мне пришлось задрать голову. Его лицо, с резкими тенями от падающего света, казалось высеченным из гранита.

– Она… жива, – прошептала я, и голос предательски дрогнул. – Роза. Она не погибла.

Он наклонился, и его крупное тело нависло надо мной, отбрасывая тень. Я инстинктивно отпрянула, но не было в нём угрозы – только интенсивный интерес. Он протянул руку – ту самую, сильную, со шрамами, – и не тронул росток, а провёл большим пальцем по краю трещины в почве.

– Упрямая, – произнёс он, и в его низком голосе прозвучало что-то вроде уважения. Потом его взгляд поднялся с земли на моё лицо. – Как и её хозяйка.

Наши глаза снова встретились. На этот раз он смотрел не оценивающе, а… пристально. Как будто видел не просто грязную практикантку, а того, кто нашёл жизнь там, где все видели смерть. В зелени моих глаз, должно быть, отразилось то же потрясение, что и в его тёмных. Воздух, между нами, согретый работающей системой, вдруг показался густым, трудным для дыхания.

Он первым отвёл взгляд, резко выпрямившись.

– Кельвин! – его голос снова стал командным, разрывая натянутый момент. – Перенаправь часть тепла сюда, на центральную грядку. Плавно. Не шокировать.

Он отдал ещё несколько распоряжений, а потом, уже собираясь уходить с инженерами, обернулся ко мне.

– Система выйдет на полную мощность к утру. Мёртвых зон не останется. Остальное – на тебе, Снегобуйная.

На пороге он задержался. – И смени одежду. Ты промокла насквозь.

Только после его ухода я осознала, что действительно сижу в луже талого инея, и мои колени и рукава пропитаны ледяной водой. А по спине, где он стоял так близко, всё ещё бегали мурашки – но уже не от холода.

Я осталась одна в оранжерее, которая потихоньку переставала быть склепом. Тепло от работающих кристаллов мягко обволакивало кожу. Я подошла к очищенному окну. На дворе начиналась новая метель, снег валил густой стеной. Но здесь, внутри, был свой, отвоёванный микроклимат.

Я посмотрела на крошечный зелёный росток, затем на свои грязные, но тёплые руки. Потом взгляд сам собой потянулся к двери, за которой исчезла тёмная, мощная фигура принца.

Он был загадкой. Властный, резкий, привыкший командовать. Но он прислал не дворцовых лентяев, а боевых инженеров. Он увидел в погибшей розе то же, что и я. И он заметил, что я промокла.

Это было опасно. Гораздо опаснее ледяных чар в корнях. Потому что это заставляло не злиться, а… интересоваться. А интерес, как я знала по учебникам биомантии, – это первый корень, из которого прорастает нечто большее.

Я встряхнула головой, словно отгоняя назойливую мошку. Нет. Моя задача – растения. Только растения.

Но, возвращаясь к столу, чтобы записать в свиток «Обнаружен живой побег Снежной розы, необходима осторожная стимуляция», я не могла не добавить про себя: «И наблюдение за непредсказуемыми факторами среды. В лице наследного принца».

## Глава 4

Утро началось не со света, а с гула. Низкого, настойчивого, пронизывающего стены и заставляющего вибрировать стеклянные сосуды на полке. Я лежала с открытыми глазами, прислушиваясь. Это был не ветер. Это был звук работы – множества голосов, лязга железа, глухих ударов. Двор пробуждался, готовясь к чему-то большому. К празднику. К Новому году, до которого оставалось меньше трёх недель.

В оранжереи, благодаря усилиям инженеров Гидеона, было уже не леденяще, а прохладно. Воздух потерял ту убийственную сырость, обретя почти весеннюю свежесть. На стеклах больше не было густого инея, только причудливые узоры по краям, которые таяли на глазах под лучами редкого зимнего солнца. Система обогрева работала, и это было чудом, которое я чувствовала каждой клеткой кожи.

Я подошла к своему первому пациенту – Инейному первоцвету. Вчера вечером я аккуратно, почти с молитвой, пересадила его из каменной чаши в неглубокий керамический горшок со специальным субстратом. Теперь я замерла, затаив дыхание.

Серебристые листочки, ещё вчера сжатые в дрожащий комочек, слегка развернулись. Они лежали, как раскрытые ладошки, ловя рассеянный свет. И в самом центре розетки, защищённое ими, набухло крошечное, не больше булавочной головки, образование цвета светлого нефрита. Бутон. Он был.

Я не улыбнулась. Я выдохнула. Длинно, с таким облегчением, что у меня потемнело в глазах. Первая маленькая победа. Она была моей. Только моей. Не Гидеона с его инженерами, не таинственных благодетелей. Моей.

Эйфория длилась ровно до того момента, пока я не повернулась к центральной грядке, где вчера обнаружила росток розы. Моё сердце, только что расправившее крылья, камнем рухнуло вниз.

Росток… исчез.

Нет, его не выдернули. Земля вокруг не была потревожена. Но сам он, тот хилый, бледный, но живой побег, был… черен. Не почерневший, как старые стебли. А именно черен. Безжизненно-матовый, будто его окунули в чернила или выжгли изнутри. Он торчал из земли жалким, мёртвым шипом.

Я рухнула на колени, не чувствуя удара о камень. Нет. Нет-нет-нет. Это не могло быть естественным. Не могло! Вчера вечером я сама проверяла его магию – слабую, но стабильную. Я поднесла дрожащие пальцы, но не посмела коснуться. Вместо этого я вонзила их в землю рядом, запустив щупальца своего сознания вглубь.

И наткнулась на то же самое. Только не лёд. Хуже.

В почве, на глубине ладони, пульсировал крошечный, ядовито-зелёный сгусток чужеродной магии. Он не замораживал. Он отравлял. Медленно, коварно, высасывая не тепло, а самую жизненную силу, саму волю к росту, оставляя после себя вот этот инертный, мёртвый уголь. Это был не примитивный осколок. Это была целенаправленная, злая порча.

Я выдернула руку, будто обожглась. В ушах зазвенело. Кто? КТО? Главный садовник Мертин? Он труслив, как сказал Гидеон. Кто-то из завистливых учеников? Но это… это требовало знаний. Злых знаний.

Паника, холодная и липкая, поползла по спине. Они не остановятся. Они будут уничтожать всё, к чему я прикоснусь. Моя работа, моя практика, моё будущее – всё будет превращено в прах.

Мне нужно было рассказать кому-то. Но кому? Дворцовым стражам? Они рассмеются. Главному садовнику? Он лишь злорадно пожмёт плечами. Оставался только один человек, который уже раз показал, что относится к этому не как к досадной помехе, а как к преступлению.

Принц Гидеон.

Мысль о том, чтобы снова идти к нему, просить помощи, была горше полыни. Я ненавидела эту зависимость. Ненавидела то, как он смотрел на меня – то оценивающе, то с непонятной теплотой. Но ненавидела я ещё больше того, кто решил играть с жизнями, вверенными мне.

Я не пошла его искать. Я не знала, где он. Вместо этого я сделала единственное, что пришло в голову. Я взяла чистый клочок пергамента, обмакнула перо в чернила и написала крупно, чётко, без обращений и церемоний:

«Центральная грядка. Снежная роза. Отравление магией увядания на корневом уровне. Не лёд. Не случайность. Намеренная порча. Р. Снегобуйная».

Я свернула записку, не дав чернилам высохнуть, и почти побежала к выходу. У двери, как и вчера, дежурил тот же усатый стражник. Он лениво жевал краюху хлеба.

– Вам что? – буркнул он, увидев моё, должно быть, перекошенное лицо.

– Принцу Гидеону. Срочно, – я сунула ему записку. – От практикантки Снегобуйная.

Он взял её двумя пальцами, брезгливо посмотрел, сунул за пояс.

– Дойдёт, как дойдёт. Он на тренировочном плацу с утра. Не до ваших цветочков.

Я хотела что-то крикнуть, схватить его за шиворот, трясти. Но сжала кулаки и, развернувшись, побрела обратно в оранжерею. «Дойдёт, как дойдёт». Значит, жди. А пока ждёшь – работай. И старайся не сойти с ума, глядя, как гибнет то, что ты только вчера спас.

Я вернулась к первоцвету. Его бутон был моим якорем. Я села рядом, скрестив ноги, и просто смотрела на него, пытаясь унять дрожь в руках. Я сосредоточилась на его тихой, нарастающей жизненной силе, пытаясь взять от неё каплю спокойствия.

Не знаю, сколько прошло времени – час, может, два. Дверь открылась с привычным уже скрипом, но на этот раз не впустила шум и суету. Вошёл он. Один.

Гидеон был в лёгком, пропотевшем на тренировке полотняном полушубке, наброшенном поверх простой рубахи. Волосы, тёмные и влажные, были сбиты на лоб. Дышал он ровно, но глубоко, и от него волнами исходило тепло и запах – конского пота, свежего снега, натруженных мышц и чего-то острого, пряного, может, мази для разогрева. Он выглядел… настоящим. Непричёсанным, мощным, немного диким. И очень опасным.

Он молча подошёл ко мне, его тёмные глаза сразу нашли мои зелёные. В них не было ни насмешки, ни раздражения. Была та же сосредоточенная суровость, что и вчера.

– Где? – спросил он коротко.

Я молча указала на центральную грядку. Он двинулся туда, и я, поднявшись, последовала за ним, чувствуя себя тенью.

Он опустился на корточки возле почерневшего ростка так же, как и я. Но его движения были лишены моей осторожности. В них была уверенность хищника, исследующего добычу. Он не стал копать землю. Он просто положил ладонь на поверхность, прямо над тем местом, где я чувствовала порчу. Глаза его прикрылись.

Я наблюдала. Видела, как напряглись мышцы на его широкой спине под тонкой тканью, как скула выдалась вперёд. Он что-то искал. Не магией жизни, нет. Чем-то другим. Более грубым, прямым. Магией земли? Но не в моём понимании. Это было похоже на то, как стучат по стене, ища пустоты.

Через минуту он открыл глаза. Взгляд его был холодным и твёрдым, как речной булыжник.

– Ты права. Не лёд. Гниль. Наведённая, – он произнёс это спокойно, как констатируя факт. – Следов на поверхности нет. Значит, заложили через поливную систему. Или кто-то с доступом знает скрытые ходы под грядками.

– Что делать? – спросила я, и мой голос прозвучал осипшим от бессилия.

– Сначала – сохранить то, что ещё можно, – он поднялся, и его тень снова накрыла меня. – У тебя есть план изоляции? Чтобы эта гадость не расползлась?

Я кивнула, мысленно лихорадочно перебирая заклинания из курса защиты растений.

– Могу попробовать создать барьер из чистой соли и золы. Это остановит распространение, но не нейтрализует само ядро.

– Делай, – приказал он. – Я пока поищу, откуда оно могло прийти.

Он отошёл к стене, начал внимательно изучать паутину почти невидимых керамических трубок, подводивших воду к грядкам. Его движения были методичными, профессиональными. Он знал, что ищет.

Я бросилась к своему запасу. Соль, зола, связующие травы. Я насыпала круг вокруг погибшего ростка, шепча заклинания стабилизации и отсечения. Мои пальцы дрожали, но голос был твёрд. Магия послушно текла из меня, вплетаясь в сыпучие материалы, создавая невидимый, но прочный купол отчуждения. Это отнимало силы, но давало иллюзию контроля.

Когда я закончила, выпрямившись и смахивая со лба пот, Гидеон стоял у дальнего конца грядки. Он держал в руках небольшой, с палец длиной, обломок какой-то трубки. Внутри она была покрыта чёрным, липким налётом.

– Нашёл, – сказал он, подходя. – Заткнули старую дренажную отводку этим. – Он показал мне обломок. – Яд медленно растворялся с каждым поливом. Умно. Подло, но умно.

– Кто мог это сделать? – спросила я, глядя на эту маленькую, мерзостную вещицу.

– Тот, кто имеет доступ к старым чертежам водоснабжения оранжереи. Или тот, кто работал здесь много лет назад, – он отбросил обломок. – Мертин? Возможно. Но ему не хватило бы духу. Хотя… – он умолк, его взгляд стал отсутствующим, будто он перебирал в уме лица и возможности. – Есть кое-кто. Бывший ученик Мертина. Выгнанный лет пять назад за воровство семян. Он мог помнить систему. И он определённо зол на весь мир.

– И что теперь? Вы его найдёте? – в моём голосе зазвучала надежда, которой я стыдилась.

Гидеон посмотрел на меня. И в его тёмных глазах внезапно промелькнуло что-то тяжёлое, усталое.

– Я попытаюсь. Но, Снегобуйная, – он произнёс мою фамилию не как титул, а как… имя. Грубовато, но без насмешки. – Ты должна понимать. Двор – это не академия. Здесь доказательства часто ничего не значат. Здесь важнее влияние, связи, выгода. Наказать вора – просто. Найти заказчика, если он есть и если он силён… сложнее.

Это было первое, что он сказал мне, звучавшее не как принц, а как человек, уставший от игры, правила которой ему отвратительны, но которой он вынужден следовать.

– Значит, они могут продолжать? – прошептала я.

– Значит, тебе нужно быть начеку, – поправил он. Его взгляд скользнул по моему лицу, по скрещённым на груди рукам, будто оценивая, выдержу ли я это. – И значит, я буду заглядывать сюда чаще.

Последняя фраза прозвучала не как обещание помощи, а как предупреждение. И как что-то ещё. Что-то, от чего по коже пробежали мурашки, несмотря на работающее отопление.

Он снова стал принцем – отстранённым, собранным.

– Продолжай работу. Барьер хорош. Завтра привезут новые, защищённые трубки для замены. А пока поливай вручную. Из проверенных источников.

Он повернулся к выходу, но на полпути обернулся. Его взгляд упал на горшок с Инейным первоцветом.

– А это что?

– Первоцвет, – ответила я. – Он выжил. Даже бутон завязал.

Гидеон подошёл ближе. Наклонился. Его крупная фигура затмила свет, и тень упала на хрупкое растение. Он не прикасался к нему, только смотрел. Потом его взгляд перешёл на меня.

– Значит, не всё безнадёжно, – произнёс он. И вдруг, совершенно неожиданно, уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Не торжествующую, а… одобрительную. – Молодец, Снегобуйная.

И он ушёл, оставив меня стоять в центре оранжереи с бьющимся, как пойманная птица, сердцем. От его слов «молодец» стало тепло и неловко. От мысли о том, что он будет «заглядывать чаще» – тревожно и… противоречиво радостно.

Я подошла к столу, чтобы записать события. Но перо замерло в воздухе. Вместо отчёта я начертала на чистом краю свитка: «Принц. Помощь или наблюдение? Гниль в корнях и улыбка за бутон. Кому верить?»

За окном снова закружился снег. Где-то в городе наряжали главную ёлку, звенели бубенцы саней. А я стояла в своём стеклянном мире, где росли не только растения, но и странные, колючие ростки сомнения, страха и чего-то ещё, что было пока слишком слабо, чтобы назвать его по имени.

## Глава 5

После ухода Гидеона оранжерея погрузилась в гулкую, звенящую тишину, которую не могли заполнить ни потрескивание нагревающихся стёкол, ни далёкий гул дворцовой жизни. Его слова «молодец» висели в воздухе, как одинокая снежинка, не знающая, куда упасть. Они были тёплыми. И от этого – подозрительными.

Я пыталась вернуться к работе, к своим спискам и ритуалам, но пальцы не слушались, а мысли путались. Каждый шорох заставлял вздрагивать – ждала ли я нового саботажа или нового визита? И что было страшнее?

К полудню я решила, что сойду с ума, если не выйду из этого стеклянного колпака хоть на час. Нужен был свежий воздух, настоящий, колючий, не пропущенный через фильтры дворцовых стен. И материалы для новых защитных барьеров – то, что не доверю дворцовым службам. Я натянула плащ, плотно завязала капюшон и, стараясь быть незаметной, выскользнула в сторону служебных ворот, ведущих не на парадный двор, а в запутанный лабиринт хозяйственных построек и дальше – к Зелёному рынку, где торговали всем, от корма для лошадей до редких магических компонентов.

Ветер встретил меня яростным шквалом, забивая снегом в лицо и пытаясь сорвать капюшон. Я наклонила голову и зашагала, увязая в свежевыпавшем, неутоптанном снегу. Воздух пах дымом из сотен труб, ледяной рекой и… свободой. Грубой, неудобной, но своей.

Рынок кишел жизнью, вопиюще контрастирующей с мёртвой тишиной оранжереи. Крики торговцев, рёв скота, звон монет, пряные запахи специй и глинтвейна. Я затерялась в толпе, чувствуя странное облегчение от того, что я здесь никто. Просто девушка в поношенном плаще с корзинкой.

Я торговалась за мешок древесной золы особой породы дуба, выискивала кристаллы кварца для анкеровки защитных кругов, придирчиво нюхала пакеты с высушенными корнями мандрагоры – нужна была не лютая, кричащая сила, а тихая, стойкая. Пока я считала медяки в кошельке, до меня донеслись обрывки разговора двух мужчин у соседней палатки со сбруей.

– …ну и вломили же ему сегодня на плацу, – хрипло смеялся один, поправляя шапку. – Сам видел. Его высочество в грязь лицом не ударил, но и лёгкой прогулки не получил.

– С кем? С кем спарринговал? – оживился второй.

– Да с этими щенками, своими же выпускниками Нерейд вызвал. Говорят, после вчерашней истории с той северянкой в оранжереи зол ходит. Ищет, кому бы ребра посчитать.

У меня похолодели пальцы, сжимавшие монеты.

– Какая история? – не удержался второй мужчина.

– А чёрт его знает. Шепчутся только. Будто бы девку там обидели, пакостник какой-то растения портил. Принц вчера туда наведался, а сегодня на плацу – как демон. Лорда Эрвина сына, того, что по магии земли, так отделал, что тот хромает. Будто с ним и был разговор.

Я отшатнулась от прилавка, будто обожжённая. Сердце заколотилось где-то в горле. Он… он что, мстил за меня? Избивал людей на основании подозрений? Это же чудовищно! Это не помощь, это тирания!

Я, не помня себя, бросилась прочь с рынка, почти бегом, не обращая внимания на косые взгляды. Мне нужно было увидеть его. Спросить. Прекратить это безумие.

Дворец встретил меня все тем же холодным безразличием. Часовые у ворот пропустили мой пропуск, даже не взглянув в лицо. Я летела по коридорам, срываясь в неизвестном направлении, пока не наткнулась на молодого пажа, тащившего поднос с пустыми кружками.

– Плац! Где тренировочный плац?! – выдохнула я, хватая его за рукав.

Тот испуганно тыкнул пальцем в сторону массивной дубовой двери в конце галереи. – Т-там, сударыня, но сейчас…

Я уже не слушала. Я распахнула дверь.

Шквал звуков, запахов и энергии ударил мне в лицо. Пространство под высокими сводами было огромным. В воздухе висела взвесь из пыли, пара и магии. Где-то звенели мечи, где-то глухо ударяли посохи о щиты, где-то раздавались сдавленные крики и короткие команды. И в центре этого ада, на главном песчаном кругу, был он.

Гидеон. Без полушубка, в простых штанах и туго облегающей тело светлой рубашке, промокшей насквозь и прилипшей к рельефу мышц спины и плеч. Он сражался с двумя противниками одновременно. Не на мечах. На кулаках. Его движения были не фехтовальными па, а чем-то более древним, жестоким и эффективным. Блок, жёсткий удар корпусом, короткий апперкот. Один из противников, молодой дворянин с испуганным лицом, отлетел, хватаясь за бок. Второй попытался атаковать сзади. Гидеон, будто у него были глаза на затылке, резко развернулся, поймал его руку, провернул и, не применяя явной магии, просто силой бросил на песок. Тот рухнул с глухим стоном.

Всё это заняло секунды. Гидеон стоял, тяжело дыша, пар клубился от него в холодном воздухе плаца. Его волосы были мокрыми, лицо разгорячённым, а в тёмных глазах горел тот самый холодный, нечеловеческий огонь, который я видела, когда он говорил о наказании. Он был прекрасен. И ужасен. Как буря.

Он поднял взгляд и увидел меня в дверях.

Наше взгляды встретились через весь шумный зал. В его глазах что-то дрогнуло – удивление, затем что-то вроде досады. Он что-то крикнул одному из своих людей, кивнул в мою сторону и направился ко мне, на ходу натягивая сброшенный на барьер плащ.

Я стояла, вжавшись в косяк, не в силах пошевелиться. Теперь, вблизи, я видела всё: капли пота, стекающие по виску в линию щетины, ссадину на скуле, мощную линию шеи, уходящую под мокрую ткань рубахи. От него исходило жаркое сияние только что потраченной силы, и запах – соли, кожи, мужского пота и железа – был настолько ошеломляющим, что перехватило дыхание.

– Что случилось? – спросил он, останавливаясь в шаге. Его голос был низким, хриплым от напряжения. – В оранжереи что-то не так?

– Нет… то есть да, но не это… – я запуталась, глядя в его тёмные, всё ещё полные боевой ярости глаза. – Я была на рынке. Слышала разговоры. Вы… вы избили сына лорда Эрвина?

Его лицо окаменело. Вся теплота, весь пар, казалось, испарились, оставив только гранит.

– Это не твоё дело, Снегобуйная.

– Это моё дело, если это делается под предлогом защиты меня! – вырвалось у меня, и голос задрожал от нахлынувших эмоций. – Вы не можете калечить людей из-за слухов! Это… это беззаконие!

Он шагнул вперёд, и я инстинктивно отпрянула, наткнувшись спиной на холодную стену. Он не прикоснулся ко мне, но наклонился так, что его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Я могла видеть каждую чёрную ресницу, каждый след усталости под глазами.

– Беззаконие, – повторил он тихо, и в его голосе зазвучала опасная, ледяная усмешка. – Ты думаешь, здесь, за этими стенами, правда ищется в книгах и устанавливается судьями? Здесь правда – это сила. А справедливость – это демонстрация того, что даже тень угрозы тем, кто под моей защитой, будет уничтожена. Жестоко и публично. Чтобы другим неповадно было.

– Я не просила вашей защиты! – прошептала я, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Не от страха. От чего-то другого. От близости этой сырой, необузданной силы.

– Но ты её получила, – отрезал он. Его взгляд упал на мои губы, потом снова поднялся на глаза. – Нравится тебе это или нет. И пока ты в моих стенах и работаешь на корону, это будет так. Я не терплю пакостей у себя под носом. И не потерплю, если их цель – ты.

Его слова должны были возмутить. Но они… обволакивали. Грубо, властно, но создавали призрачное, несомненное чувство безопасности. Как будто за моей спиной встала гора, готовая смести любого.

– А если вы ошиблись? Если этот человек не виноват?

– Тогда он получит золото и извинения. А виновный, когда найдётся, – получит вдесятеро больше, – ответил Гидеон без тени сомнения. Он выпрямился, и напряжение между нами ослабло, сменившись просто физической близостью двух тел в узком проходе у двери. – Тебя это шокирует. Простые, грубые решения. Но это единственный язык, который понимают крысы, прячущиеся в стенах. Теперь, если всё в порядке в оранжереи, у меня ещё есть дела.

Он повернулся, чтобы уйти, но я, движимая внезапным порывом, протянула руку и схватила его за предплечье. Мускулы под моими пальцами были твёрдыми, как сталь, и обжигающе горячими. Он замер, медленно обернувшись. Его взгляд упал на мою руку, затем на моё лицо.

– Не делайте так больше, – сказала я, глядя ему прямо в глаза, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. – Пожалуйста. Я не хочу, чтобы из-за меня…

Я не договорила. Он смотрел на меня, и в его тёмных глазах буря постепенно угасала, сменяясь сложным, непрочитанным выражением.

– Ты хочешь справедливости по учебникам, – произнёс он наконец. – Хорошо. Но мои методы останутся моими методами. А твоя задача – следить за своими растениями. И за собой. На рынок в одиночку больше не ходи. Возьмёшь кого-то из гвардии или сообщишь мне.

Это был приказ. Но прозвучал он уже не так резко.

– Я не ребёнок, – пробормотала я, отпуская его руку.

– Нет, – согласился он неожиданно. Его взгляд скользнул по моей фигуре, и в нём снова мелькнуло то самое оценивающее, тёплое выражение, что было в оранжерее. – Совсем не ребёнок. В этом-то и проблема.

И он ушёл, растворившись в полумраке плаца, оставив меня стоять у двери с трясущимися коленями, с запахом его кожи на пальцах и с кашей в голове.

Возвращаясь в оранжерею, я не чувствовала холода. Внутри всё горело. Ярость на его высокомерие смешивалась с трепетом от его силы и с мучительным, стыдным теплом, которое разлилось по жилам после его последних слов и того взгляда.

В оранжереи я сбросила плащ и, не раздумывая, подошла к баку с поливной водой. Зачерпнула пригоршню ледяной воды и плеснула себе в лицо. Капли потекли по шее под одежду. Нужно было остыть. Взять себя в руки.

Я подошла к столу. Рядом с моими свитками лежал небольшой свёрток в грубой бумаге. Я не оставляла его здесь. Осторожно развернула.

Внутри лежали несколько кристаллов дымчатого кварца – идеальных для анкеровки защиты, именно тех, что я искала на рынке. И небольшой, изящный флакон из тёмного стекла с серебряной пробкой. Я открыла его – внутри была густая, почти чёрная мазь с запахом полыни, мяты и чего-то минерального. Мазь от ушибов и растяжений. Дорогая, эффективная. Та, что используют военные маги.

Ни записки, ни объяснений. Только эти две вещи, положенные с безмолвной, подавляющей заботой, которая не спрашивала разрешения.

Я сжала флакон в руке, чувствуя, как гладкое стекло впивается в ладонь. Он следил за мной. Или приставил кого-то. Он знал, что я ходила на рынок, знал, что искала. И он… позаботился.

Это было невыносимо. Это вторжение в мою самостоятельность, мою волю. И в то же время… это было первое за долгое время проявление заботы, которое не требовало ничего взамен. Кроме, возможно, покорности.

Я поставила флакон на стол. Потом взяла его снова. Не применять же её было глупо. На рынке я действительно подвернула ногу, поскользнувшись.

Сидя на своей походной койке, втирая ароматную, согревающую мазь в щиколотку, я смотрела на кристаллы кварца, лежащие на столе. Они переливались в свете магических ламп, как замёрзшие звёзды.

Он был бурным океаном, в котором тонули все правила. Он ломал, владел, навязывал. И где-то в глубине, под слоями льда и гнева, в нём пряталось это… внимание. Опасное, как пропасть, и манящее, как огонь в стужу.

Я погасила лампу и легла в темноту, слушая, как завывает ветер снаружи и тихо потрескивают нагретые стёкла. Сегодня я боялась не саботажника. Я боялась его. И, что было хуже, я начинала бояться той части себя, которой его дикая, грубая забота почему-то не казалась ужасной.

## Глава 6

Вьюга пришла неожиданно. Сначала это был просто усилившийся ветер, завывавший в щелях рам, потом первые хлопья, закружившиеся за стеклом. А к вечеру она обрушилась на дворец всей своей яростной мощью. Белая тьма. Мир за стёклами оранжереи растворился в хаотичном мельтешении снега, сквозь которое не пробивалось ни луча света от факелов, ни очертаний стен. Это была слепая, немая стена, отрезавшая меня от всего.

Я закончила наносить последние защитные руны с помощью кварца, подаренного Гидеоном. Кристаллы, закреплённые в земле по периметру особо ценных растений, мерцали тусклым, но стабильным светом – живой барьер против любой чужеродной магии. Работа успокаивала, заглушая тревогу, поднимавшуюся вместе с воем бури.

Когда я попыталась открыть дверь, чтобы пройти в свой флигель, порыв ветра едва не вырвал массивное полотно из рук. Снег хлынул внутрь, закрутился на каменном полу ледяной пылью. В двух шагах ничего не было видно. Путь длиной в сто ярдов до жилого корпуса превращался в смертельную ловушку. Можно было заблудиться, замёрзнуть, упасть и сломать ногу, и никто не заметил бы до утра.

Я с трудом захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной, слушая, как стихия бьётся в стёкла, словно хочет войти. Оставаться здесь. В огромной, пустой, тёмной оранжереи. Одна.

Разумом я понимала, что это безопаснее, чем идти сквозь метель. Но инстинктивно боялась этой тишины внутри, контрастирующей с рёвом снаружи. Боялась призраков собственного воображения в длинных, уходящих во мрак коридорах зелени.

Я вернулась к своему рабочему столу, зажгла все магические светильники, какие были. Их жёлтый, неровный свет отбрасывал гигантские, пляшущие тени от кадок и деревьев, превращая знакомое пространство в лабиринт чудовищ. Холод, несмотря на работающие кристаллы, начал понемногу пробираться внутрь, вытесняя тепло из дальних уголков.

Нужен был огонь. Настоящий. Я вспомнила про камин – огромную, старинную конструкцию из резного камня в нише у дальней стены, которую я до сих пор игнорировала, считая её частью декора. Подойдя, я обнаружила, что она не только настоящая, но и подготовленная: внутри лежала аккуратная поленница сухих дров и бересты. Следы чьей-то заботы. Может, тех же инженеров?

Дрожащими от холода (или от нервов) руками я попыталась сложить поленья, чиркнула огнивом. Береста вспыхнула весело, огонь перекинулся на щепки, затрещал, начал пожирать сухое дерево. Оранжевый свет заполнил нишу, и первая волна драгоценного тепла коснулась моего лица.

Это стало центром. Моей новой крепостью. Я притащила своё одеяло с койки, подушку, поставила рядом кувшин с водой и остатки хлеба. Устроила нечто вроде лагеря. Чувство беззащитности немного отступило. Я была Ранн Снегобуйная. Я ночевала в горных пещерах во время снежных штормов. Я переживу и эту ночь.

Устроившись поудобнее спиной к тёплому камню, я уставилась на пламя, давая его гипнотическому танку успокоить нервы. Шум метели превратился в далёкий, монотонный гул. В тишине оранжереи стали проступать другие звуки: тихое потрескивание дерева в огне, еле слышный шелест листьев где-то в темноте, моё собственное дыхание. И где-то глубоко внутри – стук сердца, учащённый и тревожный.

Я думала о Гидеоне. О его силе, грубой и неукротимой, как эта вьюга. О его глазах, в которых буря сменялась чем-то непрочитанным, когда он смотрел на меня. О его подарке – мази, которая сейчас лежала в моём кармане и пахла им – пряной полынью и чем-то глубоким, мужским. Мысли путались. Страх смешивался с любопытством, злость – с тем странным теплом, которое разливалось по груди при воспоминании о его словах «не ребёнок».

Внезапно я услышала звук. Не ветер. Чёткий, тяжёлый удар в дверь. Один. Два. Три.

Кто? В такую погоду? Страх сдавил горло. Саботажник? Решил, что я одна и беззащитна?

Я схватила кочергу у камина – жалкое оружие, но лучше, чем ничего, – и прижалась к стене, глядя в сторону входа. Дверь открылась, впустив вихрь снега и… крупную, занесённую снегом фигуру в тёмном плаще. Он с трудом захлопнул дверь, отряхнулся, и пламя камина выхватило из мрака знакомые черты.

Гидеон.

Он стоял, тяжело дыша, счищая с себя пласты снега. Его плащ, брови, ресницы были покрыты толстым слоем инея. Он выглядел как снежный великан, явившийся из самой сердцевины бури.

– Снегобуйная? – его голос прозвучал хрипло от холода.

Я вышла из тени, всё ещё сжимая кочергу.

– Я здесь.

Он повернулся, и его взгляд нашёл меня у камина. Что-то в его позе – усталая расслабленность больших мышц – сказало мне, что он не пришёл с угрозой.

– Чёртова погода, – просто сказал он, скидывая промокший плащ и вешая его на выступ камина. Под ним оказалась та же простая рубаха и штаны, что и днём на плацу. – Когда началось, я вспомнил, что ты, наверное, здесь. Не дошла бы до флигеля.

– Я и не пошла, – ответила я, опуская кочергу, но не выпуская её из рук.

– Умно, – он одобрительно хмыкнул и подошёл к огню, протянув к нему большие, сильные руки с покрасневшими от холода пальцами. Свет пламени играл на рельефе его предплечий, на мокрой от снега ткани, прилипшей к груди и плечам. От него исходил холод, но и мощная, животная энергия. – Принес тебе кое-что. Пока не замёрз.

Он полез в глубокий карман своих штанов и достал… не оружие, не приказ. А небольшой, потертый металлический термос и свёрток в ткани.

– Глинтвейн, – пояснил он, откручивая крышку. Пряный, тёплый запах корицы, гвоздики и вина мгновенно наполнил пространство у камина, смешавшись с запахом дыма и его мокрой шерсти. – И булочки с корицей от дворцовой кухни. Сегодня пекли к ужину.

Он протянул термос и свёрток мне. Я осторожно взяла их, чувствуя, как тепло ёмкости проникает сквозь перчатки. Это было так неожиданно, так… просто, что я не нашлась, что сказать.

– Спасибо, – пробормотала я наконец.

– Не за что, – он опустился на пол по другую сторону камина, прислонившись спиной к каменной скамье, и закрыл глаза, подставив лицо теплу. В дрожащем свете его черты казались менее резкими, усталыми. Темные круги под глазами, напряжение в уголках рта. Принц, несущий тяжесть короны. Человек, уставший от своего дня. – Самому захотелось согреться, а одному пить скучно, – добавил он, не открывая глаз.

Это была явная ложь. Или полуправда. Но сказано было так легко, что придраться было невозможно.

Я села на своё одеяло, открутила крышку термоса и сделала маленький глоток. Напиток обжёг губы, разлился по телу тёплой, сладковатой волной, согревая изнутри. Это было невероятно. Я закрыла глаза, наслаждаясь ощущением.

– Как дела с защитой? – спросил он, не меняя позы.

– Готово. Кварц помог. Спасибо, – ответила я, и на этот раз благодарность прозвучала искренне. – Никаких новых… вторжений не было.

– Хорошо, – он открыл глаза и посмотрел на огонь. Пламя отражалось в его тёмных зрачках, делая их живыми, почти золотыми. – Завтра метель должна стихнуть. Пришлю людей расчистить путь.

– Вы… вам не обязательно было приходить, – сказала я осторожно. – Я бы справилась.

Он повернул голову и посмотрел на меня. Длинный, изучающий взгляд.

– Знаю, – произнёс он просто. – Ты явно из тех, кто справляется. Но иногда… не обязательно делать всё в одиночку.

Эти слова задели что-то глубоко внутри, какую-то старую, замёрзшую струну. Я откусила кусочек булочки, чтобы не отвечать. Она была мягкой, ароматной, идеальной.

Наступило молчание, но не неловкое. Его заполняли треск огня, вой ветра и странное, новое ощущение – не одиночества, а уединённости вдвоём. Отгороженности от всего мира снежной стеной.

– Ты скучаешь по северу? – неожиданно спросил Гидеон.

Вопрос застал врасплох.

– Иногда, – призналась я после паузы. – По честному холоду. По буранам, которые можно переждать в пещере у огня, зная, что снаружи – только ты и стихия. Никаких… – я запнулась.

– Никаких дворцов, интриг и пакостников в дренажных трубах? – закончил он за меня, и в его голосе прозвучала усмешка.

Я кивнула.

– Здесь всё сложнее. Даже холод какой-то… липкий.

Он тихо засмеялся. Звук был низким, приятным, и от него по моей коже побежали мурашки.

– Это потому, что он пропитан сплетнями и завистью. Самый едкий вид холода.

Мы снова замолчали. Я допила глинтвейн, чувствуя, как расслабляется тело, а острые углы страха сглаживаются. Он сидел, раскинув длинные ноги, одна рука лежала на согнутом колене. Я впервые разглядывала его без спешки и помех. Широкие ладони, покрытые сетью мелких шрамов и мозолей. Мощная шея, сильные сухожилия, напрягавшиеся, когда он поворачивал голову. Он не был просто «накачанным». Он был функционально сильным, как рабочий бык или… воин. И в этой расслабленной позе была какая-то дикая, неосознанная грация.

– А тебе нравится быть принцем? – сорвалось у меня, и я тут же укусила язык. Что со мной? Вино?

Он не оскорбился. Он задумался, глядя в огонь.

– Это не то, что может нравиться или не нравиться, – сказал он наконец. – Это факт. Как твоя магия земли. Ты можешь не любить копаться в грязи, но ты это делаешь, потому что это – ты. Я – Гидеон. Наследный принц Трайна. В этом есть долг. Есть власть. Есть… одиночество. – Он произнёс последнее слово так тихо, что его почти заглушил треск полена.

Я смотрела на его профиль, освещённый пламенем. В этот момент он не был ни командующим, ни мстителем. Он был просто мужчиной, уставшим от тяжести, которую сам же и нёс.

– Моя магия… она тоже иногда одинока, – сказала я, сама удивляясь своим словам. – Все ждут, что ты заставишь цвести сады. Никто не хочет слышать, как плачет погибающее дерево.

Он повернулся ко мне. Его взгляд был тёплым и очень внимательным.

– Я слышал, – повторил он свои слова из первого дня. – Помнишь?

Я кивнула, чувствуя, как по щекам разливается румянец.

– Вы многое подслушиваете, ваше высочество.

– Гидеон, – поправил он мягко. – Здесь, у огня, в такую ночь, можно просто Гидеон. А подслушиваю я только то, что стоит услышать.

Наши взгляды встретились и сцепились над пламенем костра. Воздух, между нами, снова стал густым, но на этот раз не от напряжения, а от чего-то иного. От понимания? От признания в друг друге чего-то родственного – двух одиноких существ, нашедших временное пристанище от своих бурь.

Он первым отвёл глаза, потянулся и встал, его тень гигантски взметнулась по стене.

– Мне пора. Утром совещание, – сказал он, и в его голосе снова появились нотки официальности, словно он снова надевал доспехи. Он накинул всё ещё влажный плащ. – Ты будешь в безопасности здесь. Дверь изнутри на засов. Утром придут.

– Хорошо, – сказала я. – Спасибо. За… всё.

Он кивнул, уже направляясь к выходу. У двери обернулся.

– Спи спокойно, Ранн.

И он исчез в снежном вихре, захлопнув за собой дверь.

Я долго сидела, глядя на то место, где он только что был. «Просто Гидеон». И «Спи спокойно, Ранн». Не «Снегобуйная». Ранн.

Термос в моих руках всё ещё хранил тепло. Я допила последние капли, завернулась в одеяло и улеглась лицом к огню. Вой ветра уже не пугал. Он стал просто фоном, белым шумом. Внутри было тихо и тепло. И странно спокойно.

В голове не было места для анализа, для подозрений, для страха перед завтрашним днём. Было только тепло огня, сладкое послевкусие глинтвейна на губах и эхо его низкого голоса, назвавшего меня по имени. Я заснула под этот звук, и мне не снились ни снежные бури, ни чёрные ростки. Снился тёплый свет и чувство, что где-то там, за стеной, кто-то сильный знает, что я здесь, и этого… достаточно.

## Глава 7

Утро после бури было ослепительным и обманчиво тихим. Солнце, редкий гость зимнего Трайна, щедро залило оранжерею светом, который преломлялся в миллионах капель на стёклах, превращая пространство в радужный храм. Метель отступила, оставив после себя сугробы причудливых форм и хрустальную чистоту воздуха. Путь к моему флигелю был расчищен, как и обещал Гидеон, но возвращаться туда не хотелось. Здесь, в лучах солнца, со спящими, но живыми растениями, я чувствовала себя… на месте.

Первым делом я проверила барьеры. Кристаллы кварца горели ровным, чуть заметным светом – никаких вторжений. Инейный первоцвет подставил солнцу свой крошечный бутон, который за ночь налился и слегка окрасился по краям в нежно-сиреневый цвет. Надежда. Я потрогала его листочек, и он, казалось, ответил едва уловимым трепетом.

Затем я, как всегда, направилась к центральной грядке. К почерневшему, мёртвому ростку розы, который теперь был изолирован барьером. Я планировала сегодня аккуратно извлечь его вместе с заражённой землёй и сжечь, чтобы не осталось и следа порчи.

Но я не дошла.

Моё внимание привлекло растение справа от грядки – молодой, недавно пересаженный куст серебристой полыни. Его перистые листья, вчера ещё упругие и серо-зелёные, сегодня… обвисли. Не пожелтели, не почернели. Просто повисли, как мокрая ткань, потеряв весь тургор. Я нахмурилась, присела рядом. Прикоснулась. Лист под пальцем был холодным и безжизненным, но не сухим. Странно.

Я обошла грядку. И увидела то же самое на соседнем папоротнике. И на мелких почвопокровных мхах в каменных расщелинах. Полоса увядания шириной в два шага тянулась параллельно грядке, точно повторяя контуры… подземной ирригационной трубы.

Ледяная полоса страха сжала мне рёбра. Нет. Не может быть.

Я бросилась к крану, от которого шло ответвление на ручной полив. Открыла его. Вода хлынула обычная, чистая, холодная. Я подставила ладонь, пытаясь ощутить магией малейшую примесь. Ничего. Чистота.

Но инстинкт, тот самый, что говорил с корнями, кричал, что это обман. Я схватила пустой стеклянный колбу для проб, подставила под струю, набрала. И понесла к своему столу, где хранились простейшие алхимические реактивы – для проверки pH, содержания минералов. Капля индикатора, капля воды… Цвет не изменился. Всё в норме.

А растения умирали.

Я стояла, сжимая колбу, пока костяшки пальцев не побелели. Голова гудела. Я что-то упускала. Что-то важное.

И тогда я вспомнила. Не все растения поливались из общего крана. Для самых редких, для тех, что стояли на верхних ярусах у южной стены, я использовала запасы талой воды из чистого горного источника, которую привозили раз в неделю в специальных бочках. Я почти побежала туда, к своим «аристократам».

Карликовая сосна с Хребта Ветров, которой было под двести лет, встретила меня… пожелтевшими кончиками иголок. Всего за ночь. Я ахнула, прижав ладонь к стволу. Её магия, обычно медленная и глубокая, как биение земли, была испуганной, рассеянной. Она болела.

Это был не локальный саботаж. Это было отравление всей водной системы оранжереи. И того запаса, что был в бочках. Кто-то добрался до самого сердца, до источников. И сделал это с таким расчётом, чтобы яд подействовал не сразу, а с отсрочкой, когда виновник уже далеко, а я буду бегать и искать причину в почве, в воздухе, в чём угодно, только не в воде, которая по всем тестам чиста.

Мне нужен был эксперт. Нужен был он.

Я не думала о гордости, о независимости. Я думала о том, что через день, максимум два, вся оранжерея, все мои труды, вся хрупкая, начавшаяся жизнь обратится в гниль. Я вылетела наружу, даже не накинув плащ, и бросилась через двор, не обращая внимания на удивлённые взгляды слуг и стражников.

Я не знала, где его искать. Я бежала наугад, к главному входу во дворец, и почти столкнулась с тем самым усатым стражником, который дежурил у оранжереи.

– Принц! – выдохнула я, хватая его за рукав. – Мне нужен принц Гидеон! Сейчас же!

Тот отшатнулся, но увидев, должно быть, панику в моих глазах, не стал пререкаться.

– В Арсенале, сударыня. Следуйте за мной.

Он повёл меня через лабиринт переходов, вглубь дворца, в ту его часть, где пахло маслом, металлом и мужским потом. Звуки стали другими – лязг, стук молотов, отрывистые команды. Мы вошли в огромный зал с высокими потолками, где вдоль стен висело оружие всех эпох, а на соломенных матах тренировались солдаты.

И он был там. В центре, с двумя тренировочными мечами в руках, показывая связку приёма молодому офицеру. Он был в простых штанах и снова в той самой мокрой от пота рубахе, облегающей каждый мускул торса и спины. Его движения были стремительными, точными, смертоносными в своей грации. Он говорил что-то, его голос, низкий и уверенный, нёсся под сводами.

– …важно не сила удара, а его намерение. Ты должен хотеть не попасть в щит, а пройти сквозь него. Понимаешь разницу?

Я замерла на пороге, внезапно осознав, как я выгляжу: растрёпанная, без плаща, с дикими глазами. Но было поздно. Стражник громко кашлянул.

– Ваше высочество! Практикантка Снегобуйная. Срочно требует аудиенции.

Все головы повернулись ко мне. Гидеон закончил движение, опустил мечи и обернулся. Его взгляд встретился с моим, и я увидела, как мгновенно стёрлось с его лица сосредоточенное выражение инструктора, сменившись настороженностью, а затем – тревогой. Он отбросил мечи помощнику и быстрыми шагами направился ко мне.

– Ранн? Что случилось?

Он назвал меня по имени. При всех. Но сейчас это не имело значения.

– Вода, – выдохнула я, едва не падая от нахлынувших эмоций. – Отравлена. Вся система. И запас в бочках. Растения гибнут. Уже гибнут.

Его лицо стало каменным. В тёмных глазах вспыхнул тот самый холодный, опасный огонь.

– Ты уверена?

– Уверена! – голос мой сорвался на крик. – Полынь, папоротник, сосна с Хребта… они вянут без причины! Тесты воды чистые, но это обман! Нужен… нужен маг по жидкостям, детектор сложных ядов, что угодно!

Он уже не слушал. Он развернулся к залу и рявкнул так, что зазвенели стекла в витринах:

– Тревор! Немедленно поднять на ноги алхимическую лабораторию дворца! Взять пробы воды из всех источников, питающих Северную оранжерею, и из бочек там же! Искать сложные нейротоксины, микро-проклятия, замедленные деструкторы! Всем остальным – построиться! Я хочу знать имена каждого, кто имел доступ к водным резервуарам и к тем бочкам за последние трое суток! От дворцового смотрителя вод до последнего подмастерья!

Зал взорвался движением. Люди бросились выполнять приказы. Гидеон снова повернулся ко мне, и его глаза были жёсткими, но в них не было паники. Была ярость, но контролируемая. Та самая, что способна рушить стены.

– Идём, – сказал он коротко, схватив свой плащ с ближайшей скамьи и на ходу накидывая его на плечи. – Покажи мне всё.

Мы почти бежали обратно в оранжерею. Он шёл с такой скоростью, что мне пришлось почти бежать рядом, но его присутствие, его решимость были тем якорем, который не давал мне сорваться в истерику.

Войдя внутрь, он не стал расспрашивать. Он пошёл прямо к тем растениям, что я назвала. Присел у полыни, тронул лист, затем зарыл пальцы в землю. Закрыл глаза. Я видела, как по его лицу пробежала тень – не магия земли, а что-то иное, более прямое, насильственное. Он словно заставил землю говорить под давлением.

– Гниль, – прошептал он. – Та же, что и в розе, но… тоньше. Растворённая. – Он поднялся, его взгляд упал на трубы. – Они не просто отравили воду. Они её испортили. Сделали мёртвой. Она течёт, но несёт не жизнь, а тихий распад.

В этот момент в оранжерею ворвалась группа людей в алхимических фартуках с ящиками инструментов. Во главе – пожилой, сутулый мужчина с умными, быстрыми глазами.

– Ваше высочество, мы здесь. Начинаем забор проб.

– Работайте, Тревор, – кивнул Гидеон. – И найдите мне этого гада. Я хочу его имя вчера.

Он отошёл в сторону, увлекая меня за локоть в относительно тихий угол. Его прикосновение было твёрдым, почти болезненным.

– Слушай меня, – сказал он, наклонившись так, чтобы его слова были только для меня. Его лицо было так близко, что я чувствовала его дыхание, смешанное с запахом пота и металла. – Ты делаешь сейчас самое важное. Ты сохраняешь то, что ещё можно сохранить. Есть ли у тебя незагрязнённая вода? Хоть капля?

Я замотала головой, потом вспомнила.

– В моей комнате… кувшин с талой водой из моих запасов. Для питья. Он должен быть чистым.

– Хорошо. Беги, принеси. Каждую каплю – только самым ценным, тем, кто ещё держится. Остальных… – он сжал челюсти, – остальных мы, возможно, уже не спасём. Но ты должна попытаться. Пока алхимики ищут противоядие.

– А что будешь делать ты? – спросила я, глядя в его тёмные, полные решимости глаза.

– То, что я умею, – ответил он просто. – Охотиться.

Я кивнула, чувствуя, как странное спокойствие опускается на меня. Паника отступила, уступив место ясной, холодной цели. У меня была задача. У него – своя.

Я бросилась в свою каморку, схватила глиняный кувшин – почти полный. Это была ничтожная капля в море беды. Но это было всё, что у меня есть.

Вернувшись, я увидела, как Гидеон отдаёт приказы солдатам у дверей. Его голос был тихим, но каждое слово падало, как приговор.

–…задержать всех. Не слушать оправданий. Изолировать. Я поговорю с каждым лично.

Он увидел меня, кивнул, и его взгляд на мгновение смягчился – не улыбкой, а чем-то вроде… доверия. Он верил, что я справлюсь со своей частью.

Я погрузилась в работу. Каждую каплю драгоценной воды я несла к растениям, чья магия ещё теплилась. К Инейному первоцвету. К древнему кедру. К нескольким орхидеям в дальнем углу. Я не поливала их. Я смачивала землю у самых корней, шепча заклинания поддержки, прося их держаться, цепляться за жизнь. Это была точечная, изматывающая работа. Я чувствовала, как силы покидают меня, но останавливаться не могла.

Через несколько часов в оранжерею вошёл Тревор, алхимик. Его лицо было мрачным.

– Ваше высочество, нашли. «Тихий глас». Редкий грибной токсин, растворённый в магически инертной основе. Не обнаруживается стандартными тестами. Действует на клеточном уровне, блокирует усвоение влаги и питательных веществ. Растение умирает от жажды, окружённое водой. Изысканно и подло.

– Противоядие? – спросил Гидеон, не поворачиваясь. Он стоял у окна, спиной к залу, и смотрел на двор.

– Есть формула. Но компоненты… некоторые достать сложно. На приготовление уйдёт не меньше суток.

– У нас нет суток, – тихо сказала я, опуская пустой кувшин. Мои руки были в грязи, волосы выбились из пучка. Я чувствовала, как вокруг тихо угасают десятки жизней. – Через сутки здесь будет морг.

Гидеон резко обернулся. Его глаза встретились с моими.

– Что ещё можно сделать? Твоя магия? – спросил он, и в его голосе не было надежды, был только вызов.

– Я… не знаю, – призналась я, и голос мой дрогнул. – Я могу дать силу, но если корни не могут её принять… Это всё равно что переливать воду в разбитый кувшин.

Тревор кашлянул.

– Есть… теоретическая возможность. Очистить воду на месте. Ритуалом большой силы. Но для этого нужен мощный источник чистой магии воды или земли. И тонкое управление, чтобы не убить растения шоком от резкой смены состава.

– Управление будет, – тут же сказал Гидеон, кивая в мою сторону. – Источник… – он замолчал, размышляя. – Источником буду я.

Я и алхимик уставились на него.

– Ваше высочество, ваша магия… она не такого рода, – осторожно сказал Тревор.

– Моя магия – это воля, – отрезал Гидеон. – Я могу направить силу кристаллов обогрева, усилить их, пропустить через систему, заставив её работать на очистку. Но мне нужен проводник. Кто-то, кто направит эту грубую силу тонко, к каждому корню. – Он снова посмотрел на меня. – Готова, Ранн?

Это было безумием. Соединить его грубую, почти физическую магию камня и порядка с моей тихой, органичной силой жизни? Это могло взорвать всю оранжерею. Или убить нас обоих.

Но я смотрела на вянущие листья, на почерневший росток моей розы, на бутон первоцвета, который мог так и не раскрыться. И я кивнула.

– Готова.

Алхимик засуетился, рисуя на полу мелом сложную диаграмму, соединяющую центральный кристалл обогрева с основными водяными магистралями. Гидеон стоял в эпицентре, сняв плащ и рубаху, оставаясь в одних штанах. При свете дня я видела всё: мощный торс, покрытый тёмными завитками волос, шрамы на рёбрах и животе, рельеф каждого мускула, напряжённого в ожидании. Он был как монумент из плоти и воли.

Мне указали место напротив него, на другом конце диаграммы.

– Ты – приёмник и распределитель, – объяснил Тревор. – Его сила пойдёт через кристалл, очистит воду в трубах. Но импульс будет сильным, резким. Твоя задача – поймать его, смягчить и… вдохнуть в землю. В каждое растение сразу. Это как… дать единый, мощный глоток жизни всему саду одновременно. Если переборщишь – сожжёшь корни. Если недодашь – не сработает.

Я кивнула, опускаясь на колени на холодный камень. Ладони я положила на пол, прямо на линии диаграммы. Закрыла глаза. Настраивалась. Искала тихий гул жизни оранжереи – ослабленный, испуганный, но ещё живой.

– Начинаем, – услышала я голос Гидеона. Он звучал глухо, сосредоточенно. – Ранн… держись.

Первый удар был похож на удар молота в наковальню внутри моей собственной груди. Чистая, необузданная сила, лишённая изящества, но невероятно плотная, хлынула через кристалл и по магическим линиям прямо в меня. Я вскрикнула от боли и шока. Это было как пытаться удержать в руках горный поток.

Но я сжала зубы. Я не могла подвести. Не теперь. Я представила себя не сосудом, а корневой системой гигантского дерева. Моё сознание разветвилось, потянулось к каждому растению, к каждой капле отравленной воды в трубах. Я не боролась с его силой. Я приняла её, обернула её в своё намерение, в свою любовь к этому месту, в свою ярость к тому, кто это сделал.

– Очистись, – прошептала я сквозь стиснутые зубы. – Живи. ПРОЖИВИ.

Сила Гидеона, пропущенная через меня, изменилась. Она не стала нежнее. Она стала целенаправленной. Я чувствовала, как по трубам проходит вибрация, как мёртвая, отравленная вода в них вспенивается, очищается, наполняется искрами чистой магии жизни. А затем я открыла «шлюзы». Единый, мощный импульс чистой, живительной энергии хлынул из труб в землю, к корням каждого растения.

Оранжерея вздохнула.

Стены задрожали. Со стёкол посыпались капли, как слёзы. Земля под моими коленями затрепетала. И повсюду – повсюду! – я почувствовала ответ. Слабый, но яростный. Как сердцебиение, вернувшееся к умирающему.

Я не знала, сколько это длилось. Может, минуты. Может, час. Когда поток силы наконец иссяк, я рухнула на бок, полностью истощённая, почти без сознания. В ушах звенело, в глазах плыли круги.

Ко мне склонилось чьё-то лицо. Гидеон. Он тоже был бледен, на его висках и груди выступал пот. Он дышал тяжело, но его руки, когда он подхватил меня под плечи, были твёрдыми.

– Ты… в порядке? – спросил он хрипло.

Я могла только кивнуть, не в силах вымолвить слово. Он помог мне сесть, прислонил к стенке. Потом его взгляд обвёл оранжерею.

Эффект был виден невооружённым глазом. Растения, которые час назад обвисали, теперь стояли. Не расцвели, конечно. Но они стояли. Листья полыни снова были направлены вверх. Кончики иголок сосны перестали сыпаться. А самое главное – тот самый чёрный росток розы… он больше не был чёрным. Он был тёмно-коричневым, сухим. Мёртвым. Но яд вокруг него был нейтрализован. Жизнь вокруг него продолжится.

Алхимик Тревор бегал от растения к растению с каким-то прибором, бормоча под нос: «Невероятно… показатели стабилизируются… токсин нейтрализован…»

Гидеон опустился рядом со мной на пол, прислонившись спиной к той же стене. Его плечо почти касалось моего. От него исходило жаркое излучение и запах – озона, сгоревшей магии, пота и той самой, непередаваемой мужской сущности.

– Ты сделала это, – сказал он тихо, глядя прямо перед собой. – Ты спасла их.

– Мы сделали, – поправила я, и голос мой прозвучал сипло.

Он повернул голову и посмотрел на меня. В его тёмных глазах не было триумфа. Была усталость, глубокая, как шахта. И что-то ещё. Уважение. Настоящее, без примеси снисходительности или игры.

– Да, – согласился он. – Мы.

Он потянулся и, к моему изумлению, осторожно, почти нежно, смахнул прядь моих волос цвета аметиста, прилипшую ко лбу от пота. Его пальцы коснулись кожи, и по телу пробежала электрическая волна, совсем не связанная с магией.

– Ты вся в грязи и силе, – произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, усталая усмешка.

– Ты тоже, – выдохнула я, глядя на его запачканный землёй и потом торс.

Он засмеялся. Коротко, глухо. И это был самый настоящий звук, который я когда-либо от него слышала.

В этот момент в оранжерею вошёл офицер и что-то тихо доложил Гидеону на ухо. Лицо принца снова стало каменным. Он кивнул и поднялся, его движения вновь обрели властную, неумолимую грацию.

– Мне пора. Они кое-кого нашли. – Он посмотрел на меня. – Ты останешься здесь? Нужно отдохнуть.

Я кивнула. Мне и правда было некуда идти. Да и не хотелось.

– Хорошо, – он накинул рубаху, но не стал застёгивать. – Тревор останется, проконтролирует восстановление. А ты… – он сделал паузу, – просто отдохни. Всё самое страшное позади.

Он ушёл, оставив после себя тишину, пахнущую озоном и влажной, живой землёй. Я сидела на полу, прислонившись к стене, и смотрела на свои грязные руки. Руки, которые только что держали целый сад на грани жизни и смерти. А помогала им сила человека, которого я боялась и в котором начинала смутно узнавать что-то… своё.

Я медленно подняла голову и посмотрела на Инейный первоцвет. Его бутон, сиреневый по краям, казалось, повернулся в мою сторону. Он выжил. Мы выжили.

И где-то в глубине, под слоями усталости и потрясения, пробился крошечный, тёплый росток чувства, которое уже нельзя было назвать ни страхом, ни простой благодарностью. Оно было сложнее. Опаснее. И, возможно, именно таким и должно было быть что-то настоящее.

## Глава 8

Прошла неделя. Неделя странного, натянутого затишья, похожего на глубокий вдох перед прыжком.

Оранжерея оживала. Медленно, с трудом, как человек после тяжёлой болезни, но необратимо. Растения, пережившие отравление, выпускали новые, пусть и мелкие, листочки. Земля под моими руками снова дышала, а не стонала. Систему водоснабжения полностью заменили, поставив магические фильтры, ключи от которых были только у меня и, как я позже узнала, у Гидеона. Он приказал высечь и сослать на рудники бывшего ученика Мертина, того самого, что оказался виновен. История была закрыта. Но осадок – тяжёлый, как свинец – остался.

Нас связала та ночь. Связь, которую нельзя было назвать ни дружбой, ни тем более чем-то большим. Это было странное партнёрство, выкованное в общем кризисе. Он появлялся каждый день, но не как надзиратель, а как… коллега. Помогал таскать мешки с новой, чистой землёй, слушал мои доклады о состоянии растений, иногда задавал вопросы – умные, проницательные, выдающие в нём не просто солдата, а человека, который понимает суть процессов. Он смотрел на мои руки, испачканные в грунте, и в его взгляде не было брезгливости. Было внимание.

Но я не могла расслабиться. Его забота была как тёплая шуба, подаренная в метель: желанная, но заставляющая задуматься о цене. Каждое его «молодец», каждый принесённый им без слов термос с чаем или свежая булка от дворцовых пекарей заставляли меня внутренне сжиматься. Почему? Мозг, отравленный академическими сплетнями о его репутации, лихорадочно искал подвох. Сердце же, предательски глупое, отзывалось тихим, тёплым трепетом.

И вот однажды, ближе к вечеру, когда я заканчивала подвязывать побеги у выжившей лунной лианы, он вошёл. Не в рабочей одежде, а в том самом простом, но безупречно сидящем на нём тёмном камзоле и штанах. От него пахло не конюшней и потом, а чем-то свежим – морозным воздухом и дорогим мылом с нотками кедра.

– Заканчивай, – сказал он без предисловий. – Идём со мной.

– Куда? – настороженно спросила я, вытирая руки о фартук.

– Показать тебе кое-что. Без споров, Снегобуйная.

Тон не допускал возражений. Но в его глазах не было приказа. Было… предложение. Вызов. Я скинула грязный фартук, накинула плащ и, кивнув, последовала за ним.

Он вёл меня не через парадные залы, а по узким, почти потайным лестницам вглубь дворца, затем – вверх, по винтовой каменной лестнице, которая, казалось, не имела конца. Воздух становился всё холоднее, пахнул пылью, старым камнем и свободой. Наконец, он отодвинул тяжёлую деревянную заслонку, и нас охватил поток ледяного, чистого воздуха.

Мы вышли на крышу.

Не на какую-то декоративную башенку, а на плоскую, огромную площадь главного дворцового крыла. Под ногами хрустел снег, выпавший накануне и ещё не тронутый. Отсюда, с высоты птичьего полёта, открывалась панорама, от которой захватило дух.

Весь Трайн лежал под нами, как игрушечный, засыпанный сахарной пудрой. Тёмные зубцы городских стен, тлеющие огоньки окон в сгущающихся сумерках, дымки из тысяч труб, стелющиеся над крышами. А дальше – бескрайнее, синее в предвечернем свете море заснеженных полей и лесов, упирающееся в лиловую полосу далёких гор. Небо на востоке было цвета чернил и аметиста, на западе – полыхало последними полосками оранжевого и розового. Здесь, наверху, вой ветра был другим – чистым, мелодичным, наполненным пространством.

– Боги, – выдохнула я невольно.

– Да, – просто сказал Гидеон, стоя рядом. Он смотрел не на город, а куда-то вдаль, за горизонт. – Когда всё давит, я прихожу сюда. Чтобы вспомнить, насколько всё это – суета. И насколько – нет.

Я молчала, впитывая вид, чувствуя, как ветер треплет мои разметавшиеся волосы и забирается под плащ. Но холод был ничтожен по сравнению с величием открывшейся картины.

– Почему показали мне? – спросила я наконец, поворачиваясь к нему.

Он обернулся. Его лицо в сумерках было почти скульптурным, резкие черты смягчены отсветами угасающего неба.

– Потому что ты неделю ходишь, как на иголках. Потому что после истории с водой ты смотришь на каждый новый горшок, как на потенциальную угрозу. И потому что… – он запнулся, что было для него несвойственно, – потому что ты заслужила увидеть не только грязь и корни. Ты заслужила увидеть перспективу.

Его слова попали прямо в цель. Я действительно была на пределе. Страх нового саботажа, постоянное напряжение от его присутствия, усталость от борьбы – всё это скручивалось внутри тугим узлом.

– Это не просто перспектива, – тихо сказала я. – Это… другая реальность. Там, внизу, я боюсь каждого шороха. А здесь… здесь страшно только от высоты. И это честный страх.

Он коротко кивнул, как будто понял с полуслова. Потом подошёл к краю парапета, облокотился на него, не боясь высоты.

– Знаешь, какая главная ложь, которую говорят принцам с детства? – спросил он, глядя в пропасть. – Что они в центре мира. Что их желания, их страхи – это ось, вокруг которой всё вращается. – Он горько усмехнулся. – А потом вырастаешь и понимаешь, что ты не центр. Ты – просто самая заметная шестерёнка в огромной, бездушной машине. И твоя единственная задача – не сломаться, чтобы машина не развалилась, погребя под собой тысячи тех, кто внизу.

Я слушала, затаив дыхание. Он говорил так, как не говорил никогда – без прикрас, без позы. С исповедальной усталостью.

– А что… что ты хочешь? Не как принц. Как Гидеон? – рискнула я спросить.

Он долго молчал.

– Тишину, – наконец сказал он. – Не внешнюю. Внутреннюю. Чтобы не было этого гула ответственности, этого шепота советников, этого вечного ожидания удара в спину. Чтобы было одно чёткое дело. Одна ясная цель. И чтобы знать, что ты делаешь это не зря.

Его слова отозвались во мне глухим эхом. Разве не того же хотела я? Одной ясной цели – спасти оранжерею. Одного дела, в котором можно было не сомневаться.

– У меня… тоже не всегда получается с тишиной внутри, – призналась я. – Особенно когда корни плачут.

Он повернулся ко мне, облокотившись спиной на парапет. В полутьме его глаза казались бездонными.

– Но ты их слышишь. Это уже больше, чем могут большинство. Большинство слышит только то, что хочет. Или то, что им говорят.

Между нами повисла пауза, наполненная свистом ветра и биением моего сердца. Я подошла ближе, тоже облокотившись на каменный выступ, но на почтительном расстоянии. Наши плечи не касались, но я чувствовала исходящее от него тепло.

– Вы сказали «одна ясная цель». А сейчас у вас она есть?

Он посмотрел на меня. Длинно, пристально.

– Начинает появляться, – произнёс он так тихо, что слова едва не унесло ветром. – Она связана с тем, чтобы смотреть, как кто-то, не обращая внимания на грязь и условности, спасает то, что другие считают безнадёжным. Это… отвлекает от гула. Даёт точку опоры.

Кровь бросилась мне в лицо. К счастью, в сумерках этого, наверное, не было видно.

– Не идеализируйте, – пробормотала я, глядя на свои руки на камне. – Я просто делаю свою работу.

– Именно, – сказал он. – «Просто». В этом вся суть. Ты не играешь в садовницу. Ты ею являешься. Это редкая черта в этих стенах.

Ветер внезапно усилился, рванул с новой силой, и я не удержала равновесия, поскользнувшись на подтаявшем льду. Я вскрикнула и отшатнулась от края, но сильная рука мгновенно обхватила мою талию, притянула к твёрдому, незыблемому торсу.

– Осторожно, – его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий и тёплый. – Высота не прощает невнимательности.

Я замерла, почти вжавшись в него. Его рука лежала на моём боку, пальцы впились в ткань плаща и моего платья, чувствуя тело под ним. От него пахло холодом, кедром и той непередаваемой, чисто мужской энергией, что исходила от него в момент опасности или сосредоточенности. Моё сердце колотилось как бешеное – от испуга, от высоты, от этой внезапной, оглушительной близости.

– Я… я в порядке, – прошептала я, пытаясь отстраниться, но его рука не ослабляла хватку.

– Уверена? – спросил он, и его губы оказались в сантиметрах от моей щеки. Его дыхание, тёплое, коснулось кожи, и по всему телу пробежали мурашки.

Я подняла на него взгляд. Его лицо было так близко. В его тёмных глазах плясали отражения последних лучей заката и что-то ещё – тёмное, интенсивное, голодное. Взгляд, который видел не практикантку, не северянку, а женщину. Только женщину.

Я не смогла отвести глаз. Не смогла пошевелиться. Этот момент, эта близость над бездной, вырвала меня из привычной реальности и бросила в другую, где были только он, я, ветер и нависшее между нами невысказанное напряжение.

Его взгляд упал на мои губы. Задержался. Моё дыхание перехватило. Всё внутри сжалось в ожидании. Ждало ли? Боялось ли?

Он медленно, будто преодолевая сопротивление, отвёл взгляд и ослабил хватку, но не убрал руку.

– Здесь скользко, – сказал он глухо, больше похоже на объяснение самому себе. – Лучше отойдём.

Он повёл меня, всё ещё держа за талию, к центру крыши, к небольшой, укрытой от ветра будке для дозорных, ныне пустой. Там, под навесом, было тише. Он наконец отпустил меня, и я почувствовала странную пустоту там, где секунду назад была твердь его руки.

Я прислонилась спиной к холодной стене будки, пытаясь унять дрожь в коленях. Он стоял напротив, смотрел на меня, и его грудь медленно поднималась и опускалась.

– Прости, – сказал он неожиданно. – Я не хотел тебя напугать.

– Вы не напугали, – ответила я честно. Напугало меня что-то другое. Что-то внутри меня самой.

Он кивнул, потёр ладонью лицо – жест усталого человека.

– Ранн… – он снова назвал меня по имени, и от этого что-то ёкнуло в самой глубине живота. – То, что происходит здесь, в Трайне… это не просто учёба. Это проверка. На прочность. На верность. На… человечность. Ты проходишь её лучше многих, кто провёл здесь всю жизнь. Не теряй этого. Не дай этой… гнили, – он явно имел в виду не только растения, – добраться до тебя.

– А вы? – спросила я. – Вы не дали?

Он горько усмехнулся.

– Я вырос в ней. Иногда мне кажется, что я сам стал частью этой гнили. Холодным, расчётливым механизмом. А потом я вижу, как ты возишься с землёй, злишься на погибший росток, радуешься новому листу… и понимаю, что нет. Не полностью. Что-то ещё… отзывается.

Я не знала, что на это сказать. Его откровенность была ошеломляющей и опасной. Как будто он снял с себя доспехи принца и показал трещины в броне простого мужчины. Это было притягательнее любой силовой демонстрации.

– Мне пора вниз, – сказала я наконец, чувствуя, что если останусь здесь ещё на минуту, то скажу или сделаю что-то непоправимое. – Работы…

– Конечно, – он кивнул, снова становясь собранным, но в его глазах оставалась тень той же уязвимости, что и в голосе. – Я провожу тебя.

Обратный путь по лестницам мы проделали молча. Но молчание это было другим – густым, насыщенным невысказанным. Его рука иногда касалась моей спины, чтобы направлять в темноте, и каждое прикосновение прожигало ткань.

У двери в оранжерею он остановился.

– Спасибо, что пошла, – сказал он.

– Спасибо, что показали, – ответила я. – И… за разговор.

Он кивнул, его взгляд ещё раз скользнул по моему лицу, задержался на глазах, и он, кажется, хотел что-то добавить, но лишь сжал губы.

– Спокойной ночи, Ранн.

– Спокойной ночи, Гидеон.

Он развернулся и ушёл, его шаги быстро затихли в коридоре. Я зашла внутрь, закрыла дверь и прислонилась к ней изнутри. В оранжереи было тепло, тихо и пахло жизнью. Но я всё ещё чувствовала на своей талии отпечаток его сильных пальцев, а в ушах стоял его голос, произносящий «тишину» и «точку опоры».

Я подошла к своему рабочему столу, но не могла взяться за перо. Вместо этого я подошла к Инейному первоцвету. Его бутон почти готов был раскрыться. Я коснулась его, и в ответ пошла слабая, но радостная вибрация.

– Он говорит о тишине, – думала я, глядя на цветок. – А что, если эта тишина, которую он ищет… это я?

Мысль была такой пугающей и такой обжигающе сладкой, что я сжала руками края стола, пока костяшки не побелели. Нет. Это не может быть правдой. Это ловушка. Игра. Всё, что угодно.

Но почему тогда в его глазах, когда он смотрел на меня над пропастью, была та самая, честная, незащищённая усталость? Почему он делился своими мыслями, как никто другой?

Я не знала ответов. Я знала только, что линия, которую я провела между нами, начала размываться. И что я, возможно, уже не хочу её проводить заново. Даже зная, что за этой расплывчатой границей может ждать не спасение, а новая, куда более страшная пропасть.