# Смерти Лоскутки

Денис Данилевский

После того, как на мир обрушилась катастрофа и большая часть человечества

оказалась уничтожена, немногочисленные выжившие пытаются построить

новое общество и жить по строгим армейским правилам, борясь с тварями, в

которых превратились те, кто когда-то был родным и близким. Каково это –

терять друзей и любимых, пока пытаешься просто спастись, и хватит ли у

героя сил, чтобы преодолеть все испытания, среди которых самые страшные

– проверка разума на прочность?..

## Пролог

– Господи, боже! – непроизвольно вскрикивал я, придвигая тяжёлый шкаф к двери. – Прошу, быстрее, нужно торопиться!

Скоро они будут внутри. Руки дрожали, а ноги подкашивались. Вокруг кромешная тьма, но я слышу их крики, похожие на замедленные и инверсированные возгласы, словно сами демоны повылезали из преисподней. Звон разбитого стекла. Между двух досок, которые я с огромным усердием приколачивал этим утром, просунулась чья-то рука. Хрясь! Щепки посыпались на пол, похоже, баррикады не устоят под таким натиском. За окнами стояла непроглядная мгла, и только белые, сверкающие во тьме глаза нагоняли ужас.

– Срочно нужно спрятаться! – повторял я, как мантру. – Нужно найти укрытие!

Я забежал в туалет и запер на шпингалет хлипкую фанерную дверь. Конечно, она не сможет выдержать их силы, даже один удар расколет её на две части, но выбора не было. Сжимая в руке рукоять колуна и обхватив его второй рукой, я пригнулся, приготовившись к нападению. Звуки стихли. Под подошвами что-то хлюпало, но я ни черта не видел. Над головой послышались шаги – на втором этаже кто-то быстро пробежал, и снова воцарилась тишина. Я сидел в узком помещении, где было сложно пошевелиться. Ноги затекали, но обнаружить себя я не рискнул. Воздух едва проникал в мои лёгкие – дышать я старался как можно тише, для этого мне пришлось широко раскрыть рот. Черт. Ноги затекли окончательно, больше всего на свете хотелось присесть, но те твари, что превосходят слухом и зрением любых животных, сразу же среагируют на малейший шум.

Так я и простоял на полусогнутых ногах несколько часов. Время словно остановилось, было невыносимо страшно и тяжело. Кажется, они ушли. Я попытался осторожно приоткрыть дверь, но она резко вылетела из петель. К горлу подступил ком. Они стояли и ждали. Меня окружила толпа – их головы и конечности непрерывно тряслись, будто в конвульсиях. Из глубоких выемок, заменявших им глаза, вытекала вязкая чёрная субстанция, похожая на дёготь. Лишь грязные лохмотья вместо одежды и силуэты напоминали о том, что когда-то эти монстры были людьми. Тела их были белее снега, выделялись только вздувшиеся вены, заполненные чёрной смолой. На отдельных участках их уродливых тел виднелись огромные зеницы, утопающие в той же смоле, словно погрязшие в нефтяном болоте. Топор выпал из моей руки и булькнул, будто утонув. Я медленно перевёл взгляд вниз и обнаружил, что дёготь уже добрался до моих ступней, постепенно затекая в вены на ногах. Я отдёрнул штанину и вскрикнул. Глаза. На моей ноге появились черные лужицы, из которых виднелись глаза. Они пристально наблюдали за мной. «Топор, мне нужен топор!» Я уже погрузил руки в вязкую жижу, что растекалась под ногами, чтобы найти колун, и только тут понял свою ошибку. Было уже поздно. Я хотел рвануть с места, но упал. Сильнейшая боль пронзила меня, словно что-то разрывало мои органы изнутри. Я кричал, однако из уст выплёскивался лишь дёготь. Я продолжил ползти из последних сил, но толку от этого было мало. Сознание покинуло меня.

## Глава I. Рутина изоляции

21 февраля

«Ох, да какого черта…» – разбирая автоматическую винтовку, проговаривал я про себя.

Крышка ствольной коробки автомата заржавела; постучав по креплению отвёрткой, я смог вытащить ось. Сняв впоследствии возвратную пружину и направляющую трубку, я добрался до дула, что требовало очистки.

– Это же никуда не годится… Нужно будет подать заявление на смену оружия… – вздохнул я, понимая, что мою писанину сомнут и выкинут в помойку вместе со всеми такими же бумажками.

От затхлого воздуха сдавливало лёгкие, меня преследовало постоянное ощущение того, что я задыхаюсь. Мимо проходили люди. Некоторые ещё пытались сохранить позитивный настрой: либо они счастливчики, что могут думать о хорошем, либо глупцы, которых это и погубит. В любом случае я им завидовал, ибо к ним не относился. Большинство впали в уныние, это и неудивительно, ведь многие потеряли всё: любимых, дом, всё своё достояние. Кто-то сразу после начала всего наложил на себя руки. А кто-то, как я, не смог это сделать из-за моральных принципов или же из-за страха перед неизведанным, а может, даже перед чем-то высшим.


Год назад произошло то, что никто и не мог себе предположить. Коллапс – событие, что за короткие сроки сумело уничтожить огромную численность мирного населения. Оказавшись в отчаянном положении, правительство приняло решение о массированном бомбовом ударе. Помогло ли это? Нет, ни капли.

Сейчас мы создали своё малое сообщество из служивых и бывших в этом деле, что повлияло на возникновение своих мировоззрений и порядков в нашем социуме. Разумеется, порядки у нас армейские: звания, муштра и лишняя бумажная волокита. Гражданские тоже есть, но они являются низшим звеном нашей иерархии, и хотя стрелять они, в свою очередь, отчасти умеют, выполняют они в большинстве случаев работу обслуживающего персонала; при этом им всё же дозволено в любой момент переквалифицироваться в военную отрасль, если они того пожелают.

«Если солдат ничего не делает – он деградирует» – фраза нашего прапорщика. Я же сам являюсь сержантом. Время от времени выполняю довольно опасную и сложную работу, что необходима для выживания всех нас. Это вылазки на поиски припасов, одежды и прочих расходников, а также для осмотра территорий, чтобы нас не хлопнули ни чужаки, ни твари. Твари… Страшные существа, кои раньше были животными и людьми, сейчас лишь силуэтом могли напомнить об их происхождении. Но главная проблема в том, что их невозможно убить обычными методами – они легко переносят любые увечья, включая пулевые ранения, и только огонь способен положить конец их существованию. Впрочем, они никакие не зомби, это именно монстры, что раньше могли лишь присниться в кошмарах больным на голову людям. Единственный плюс от моей работы – это отдельная комната для меня и моего напарника, если её, конечно, так можно назвать, ибо это больше бетонная коробка с очень низким потолком и с плесенью на стенах; очень пугает факт, что рано или поздно от таких условий проживания наступит эпидемия туберкулёза. Другие же живут огромными толпами в таких комнатушках и спят на двухъярусных кроватях по четыре штуки на комнату. Легким вычислительным методом можно прийти к выводу, что в одной такой дыре спят по восемь человек.


– Товарищ сержант, разрешите обратиться! – выбил меня из мыслей солдат, что подошёл ко мне со своими товарищами.

Я отложил свой полусгнивший автомат в сторону и встал с металлических ящиков, что были окрашены в зелёный военный цвет. Глянув на них, я вздохнул, чтобы не потерять сознание от недостатка воздуха.

– Ты что-то хотел, рядовой? – спросил я, пытаясь собраться с мыслями и проговорить это со всей строгостью вышестоящего.

– Сержант, просьба у меня есть к вам. Не поймите меня неправильно, мне известно, насколько ваша работа трудна, но всё же не могу не попросить. Тут это… Даже и не знаю с чего начать… – бормотал он под конец, уставившись в пол. – Тут вот что: я жил недалеко отсюда… Вы же знаете, что у меня ничего не осталось, но, может, вы могли бы на очередной вылазке, проходя мимо, забрать фотоальбом?

– Рядовой, ты что, совсем тронулся на дежурстве? Я благотворительностью не занимаюсь, – удивился я такой наглой просьбе.

– Виноват, товарищ сержант, но я правда не знаю, кого ещё попросить.

Я ненадолго призадумался. Ведь действительно у человека ничего не осталось, а просьба незначительная. Черт с ним.

– Хорошо, Сидоров, но мне-то что взамен? Или думаешь, что я бесплатно попрусь к черту на кулички?

– Не-не, вы что! – перейдя на шёпот, проговорил он. – Конечно, не за бесплатно, у меня коньяк припрятан, хороший, сейчас такого днём с огнём не сыскать.

– Откуда он у тебя? – искренне поразился я.

– А вот! Нашёл.

– Нашёл он. Дурень, если узнаю, что у кого-то из офицеров он пропал, то мало не покажется!

– Тьфу, вы сказали, так сказали. Бога побоялись бы! Конечно, нет. Обменял я его на пару обедов у одного человека, а там уже и хер с его происхождением. – Пригнувшись, он снизил голос до минимума, насколько это было возможно в данной обстановке, где вокруг вились люди, занимаясь своими обязанностями и попутно разговаривая.

– Ладно, черт с тобой! Давай адрес, но ничего обещать не собираюсь, – выдохнул я.

Он просунул мне клочок пожелтевшей от сырости бумажки с указанием улицы, дома и квартиры, а также с местом, где искать тот самый фотоальбом. Я взял его и положил в задний карман брюк. Отблагодарив, солдат и его товарищи ушли восвояси.


Я посмотрел на свои потрескавшиеся часы, что показывали восемь вечера, – скоро на боковую. Я снова сел на ящики и продолжил копошиться с дряхлым автоматом. Два часа прошли, словно их и не было. Ночные дежурные вышли на свои посты и начали отдавать распоряжения, дабы люди расходились по комнатам. Я взял в руку то недоразумение, которым занимался весь вечер, и направился в свою каморку.

Бункер, где мы проживали, представлял собой внушительный комплекс, полностью оборудованный для длительного проживания. Я не знал, для чего он был первоначально построен и в какое время, но все системы и приборы в нём находились в отличном состоянии, что было для нас крайне важно. Верхняя часть технического этажа была на высоте десяти метров, что довольно практично, ибо множество оборудований требовали отдельной прокачки воздуха, а также специального охлаждения, чего бы не было, будь он глубже. Верх жилого этажа находился на высоте тридцать пять метров, тем самым мы получали естественное тепло от земли. Конкретно здесь располагались следующие помещения: столовая, склады, медсанчасть, кабинеты для офицеров, что служили для них и спальнями, а также комнаты для обычных смертных, как многие порой подшучивали, ведь, когда вышестоящие жили одни в полноценных помещениях, другим приходилось спать целым табором.


Я вышел из столовой и двинулся вместе с потоком людей по коридору в свою комнату, что находилась в самом конце. Зайдя внутрь, я закрыл за собой дверь. В комнате было темно, я достал зажигалку из кармана рубахи и осветил помещение. Посередине стоял старый полусгнивший стол с ящичками, на нем была масляная лампа, стопка книг и журналов, а также отчёт за последнюю неделю, а по бокам стояли армейские металлические пружинные кровати, у двери же по разные стороны разместились две тумбочки, поэтому комната представляла собой некий маленький коридор. Калинин Фёдор Иванович уже видел десятый сон и вовсю сопел. Ложась на свою койку, я пытался укрыться от мыслей о работе. В моей голове роились воспоминания о былом, о той жизни, что я потерял, и всё больше настигал страх перед грядущим.


Автоматная очередь, мольбы о помощи. Взгляд, наполненный ужасом. Она смотрела на меня, прижав ребёнка к груди. Она тянула ко мне руку. Лицо, залитое кровью. Ребёнок был уже давно мёртв. Женщина держала изувеченное тело своего чада, пытаясь защитить его от свинцовых пуль. Мой кулак сжимал над её головой револьвер. Взвод курка, прокрутка барабана. Выстрел. Мозги разлетелись, словно хлопушка, что была слышна на каждом переулке в новогоднюю ночь. Голова. Она была раскурочена, а глаза вылетели из орбит. Рот был открыт в ужасающей гримасе. Стук в дверь. Я резко вскочил с кровати. Мой напарник с тоской смотрел на меня, держа в руках две кружки кофе. Одну он поставил на стол, а сам сел на свою койку и начал постепенно отпивать.

– Снова кошмар? – с некой жалостью в голосе спросил Фёдор Иванович.

– Да… – пытаясь сбросить оковы ужаса, промямлил я.

– Тут кофе подвезли, давненько мы его не пили.

– Кофе?

– Ага, вчера притараканили. У нас ещё и новенький появился.

– Кто-то ещё остался в городе? Я-то думал, что все давно свалили…

– Ну, этот как-то да остался. Странный паренёк, молчаливый довольно, зашуганный, из него слова хрен вытащишь, хотя, может, это даже нормально, – как-никак, мы новые люди для него. Он, в принципе, мальчишка ответственный на первый взгляд, думаю, уживётся с нами.

Я взял дрожащими руками старую, ещё с советских времён, металлическую кружку и отхлебнул оттуда горького чёрного кофе. Фёдор Иванович продолжил говорить:

– Неважно ты выглядишь… Уверен, что готов завтра выходить на вылазку? Путь, знаешь ли, немалый, километров шестьдесят аль, может, все семьдесят. Я не ангел-хранитель и не собираюсь вытаскивать твой зад из передряг. Сам же помнишь, что в экстренных случаях важно думать о себе?

Фёдор Иванович хоть и был старше меня всего на два года, но к работе относился серьёзно и со всей ответственностью. Он частенько изводил окружающих своими нравоучениями – я прекрасно знал, что это не со зла, а именно от доброго сердца. Каждый раз переживая за своих людей, он мог не спать ночами, если дело было серьёзным. Он был честным и порядочным. Это мне в нем и нравилось.

– Можешь не беспокоиться обо мне, не первый год живу. К тому же у меня целый день на подготовку. Выходим, как обычно, в шесть утра? – проговорил я.

– Да… – Как-то резко он замолк. – Только это… Готовься к тому, что автомобиля в этот раз не будет, придётся идти на своих двоих.

– Что? Бред ведь, путь только туда займёт целый день, где же мы будем ночевать? Или предлагаешь спать на земле в обнимку с теми тварями?

– Не ёрничай. Разумеется, нет. Они разгуливают лишь с десяти вечера до шести утра, чисто технически мы легко успеем дойти дотуда вовремя. А там недалеко, рядом с тем бункером, куда мы направляемся, стоит лагерь, что на заброшенном заводе, где уже знают, что мы будем завтра.

– Если там наши, то чего они сами не вскроют бункер?

– Инструментов у них нет нужных, дверь толстенная, там придётся попотеть, чтобы срезать.

– Понятно… – вздохнул я, допивая последний глоток кофе и ставя кружку на стол.

При мысли о том, какой ждёт меня путь, сразу же бросало в дрожь от воспоминаний, насколько там холодно и тяжело. Была лишь надежда на протоптанную другими отрядами дорогу, иначе сей путь будет в разы тернистей, ибо никто не хочет проваливаться по колено в сугроб.

– А что с автомобилем-то? Только недавно же на ходу был.

– Он сейчас на ремонте. Тут собирают ещё одну группу на поиски запчастей, а то в наших складах лишь крысу дохлую сыскать можно, ни черта не осталось.

– Запчасти? Так наши же давно уже вынесли весь соседний город, не думаю, что могло что-либо остаться.

– А это тебе как пример того, что не только ты работаешь, не покладая рук. У этой группы задача ещё сложней, чем наша. Они попрут в соседний город и будут основывать там местный лагерь, чтобы другие могли устроить привал, а потом ещё повезут детали в телегах. Возможно, у нас будет ещё одна машина, хотя и не обещаю, – улыбнулся Фёдор Иванович.

– Ну и дела… – сочувственно проговорил я.

– Ах, точно! Насчёт того новенького.

– Что ещё?

– Ему, видишь ли, заняться нечем, хочет с нами пойти.

– А он-то на кой хер нам? Тут своей работы немерено, заняться нечем, блин…

– Ну, так или иначе, он в целом с оружием нормально дружит, – улыбнулся он. – Думаю, лишним в нашей команде не будет.

– Впервые слышу, чтобы ты за кого-то так ручался, даже непривычно слышать это из твоих уст. Размяк ты, – засмеялся я, смутив Фёдора Ивановича.

– Да ну тебя! Я главнее, поэтому должен поддерживать вас, а то вы, как слепые котята, ни шагу без меня не сделаете.

– Ладно, сейчас пойду отнесу отчёт дежурным, чтобы те его заполнили, а там сразу к командованию со своими бумажками на замену оружия.

– А что у тебя с ним?

– Так вот он в углу стоит, – указал я пальцем в сторону тумбочки, что была по мою сторону. – Он даже не стреляет, механизм полностью недееспособный, всё к чертям проржавело.

– Вижу, могу лишь пожелать удачи. Шанс на замену довольно мал у тебя, ты же знаешь нашего прапорщика.

– Знаю я…

– Ладно, не буду тебя отвлекать больше, у самого дел выше крыши.

– Да, разумеется. – Мы пожали друг другу руки, и он вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.


Встав с кровати, я её заправил, припоминая слова адмирала Уильяма Макрейвена, что, когда человек заправляет кровать с утра, он выполняет своё первое задание за день, а это впоследствии вдохновит его на выполнение более сложных задач. Помню, что вычитал это ещё до того, как мир пал в огне.

Я надел свою форму и, взяв со стола отчёт со своим заявлением, вышел в коридор. Люди, словно зомби, не торопясь, шли в столовую завтракать. Отчитав себя за то, что пропустил чистку зубов со всеми, я пошёл к потоку, что выходил с начала коридора. Пройдя внутрь большой комнаты, я начал искать взглядом своё место за столом. Столовая из себя представляла довольно длинное и широкое помещение по отношению к другим местам в бункере. В два ряда стояли длинные металлические столы с лавками по обе стороны. Эти столы тянулись не до самого конца помещения, ибо их разделяли два столба, что стояли в середине по бокам комнаты, но за ними с каждой стороны было ещё по одному столу. Посередине всего было пространство вроде коридора, что вело к окну выдачи еды, оно было достаточно широким, дабы по своим местам могли рассесться люди, которые за всё время проживания здесь за ними уже закрепились. На дальних местах у окна выдачи обычно сидели офицеры. Моё же место находилось посередине, сразу же за столбом справа.


Я встал в очередь в ожидании, когда люди впереди меня разойдутся. Подойдя к окну, я поздоровался с Надеждой Руслановной, нашим поваром. Каждые два дня они с напарницей менялись обязанностями, но сегодня на раздаче была именно Надежда.

– Здравствуйте, Надежда. Вы сегодня всё так же прекрасны.

– Доброе утро, Михаил Алексеевич! – заулыбавшись, ответила она мне. – Про вас могу сказать то же самое.

– Что у нас на завтрак?

– Ассортимент не столь большой, но недавно принесли коробку с крупами, поэтому сегодня у нас геркулес. На обед будет суп из фасоли и консервированного картофеля.

– Геркулес? Замечательно, хотя очень хотелось бы мяса поесть, так всё ж давно к рукам прибрали.

– Ваши слова да Богу в уши. Тут все хотят мяса. Может, вы, Михаил Алексеевич, что-нибудь да найдёте завтра, тушёнки какой-нибудь.

– Постараюсь, но обещать ничего не могу.

– Буду за вас молиться и верить. – Металлическим черпаком Надежда Руслановна наложила в тарелку геркулес и подала на подносе со столовыми приборами. – Приятного аппетита! – улыбнулась она.

– Спасибо большое!


Пройдя к своему месту у стены, я уселся на лавку. Впереди меня обычно сидел Фёдор Иванович, но он, полагаю, уже поел и давно ушёл по делам. В столовой было шумно: люди общались, смеялись и шутили. Я был рад, что даже в таких условиях люди сохраняют человечность. Может, это благодаря местному порядку и жёсткому контролю, но всё наше маленькое общество находило мотивацию в друзьях и любимых, как же без этого. Женщин здесь немного, зато относятся к ним всегда уважительно, ибо тут как в деревне: что-то неладное сделаешь – и все вмиг узнают об этом. Когда мир канул в Лету, люди сразу же объединились против общего врага. Всё, что случается, – всегда к лучшему, это рано или поздно бы произошло. Вопрос времени.


На место Фёдора Ивановича подсел молодой парень, которого я видел впервые, глаза его были наполнены растерянностью и непониманием здешних правил. Он положил поднос на стол и собирался уже есть.

– Ты новенький? – отложив еду, спросил я.

– А? Да, да, новенький, – так же растерянно изрёк он.

– Возможно, ты не знаешь, но столовая неофициально поделена между людьми. У каждого человека здесь своё место, где он ест.

– Ой, простите меня… – запнулся он, пытаясь вспомнить того, чего не знал изначально, словно школьник, что не выучил стих.

– Сержант Грачев Михаил Алексеевич. А тебя, рядовой?

– Да, извините… Сержант… Я рядовой Трифонов Максим Мирославович. Уже ухожу, ещё раз простите, не знал, что здесь места расписаны. – С виноватым видом он начал вставать и собираться.

– Кто разрешил вставать?

– Что? Но вы же сказали, что…

Не успел он договорить, как я его перебил:

– Верно, сказал, но раз уже сел, то ешь, не мешай людям. Сколько тебе лет, парень?

– Мне? С-семнадцать… – снова замялся он.

– Не слышу, нормально скажи, рядовой.

Я понимал, что слишком строг к нему, но таковы правила нашего общества. Нужно было закалить его, иначе долго он не проживёт.

– Мне семнадцать лет, сержант! – уже внятно выкрикнул он.

– Орать-то зачем? А ещё не «сержант», а «товарищ сержант». Ты хоть читал устав?

– Прошу прощения… Не успел ещё…

– Откуда ты? Не припомню тебя из местных в этом городе. Да и в любом случае те, кто решил с нами не оставаться, давно ушли, а ты вот тут сидишь.

– Я с отцом жил… Мать умерла, когда бомбы посыпались, а мы с папой укрылись в подвале нашего дома.

– Сочувствую. В подвале, говоришь? Это что у вас за подвал был, что смог выдержать взрывы? – серьёзным тоном говорил я.

– Отец сам его делал, он был двухэтажным, в подвале был ещё спуск… Он давно им занимался… Многие не верили в слухи, что может начаться… – Трифонов сглотнул слюну, его глаза были словно у рыбы. Даже кончиками пальцев я чувствовал всё напряжение, что от него исходило. – Он сам сделал убежище под нашим домом, соседи считали, что мы сумасшедшие, даже мать так считала… Она уехала к родственникам, слишком они часто ругались с отцом… А когда прозвучал сигнал тревоги по радио и телевизору, мы начали спускаться в подвал. Отец взял кредит, чтобы забить его припасами…

– Твой отец – умный мужик, где он сейчас?

– Он… Он… – уже задыхаясь и прикрывая глаза руками, говорил он. – Умер… Его застрелили…

– Кто? – напрягшись, спросил я, боясь услышать правду, ибо мародёры и убийцы вблизи давно не водятся.

– Люди… Они нашли наш подвал и хотели вытащить нас наружу… Отец пытался выстрелить, но… – Паренёк затих, но после продолжил: – Винтовка дала клин. Ему… Прострелили голову одним выстрелом.

В горле застрял ком. Я прекрасно понимал, кем эти люди являлись – это были наши ребята, что отправились на поиски оставшихся припасов в городе. Теперь мне было известно, откуда у нас появились консервы и крупы после прихода этого мальчишки.

Промямлив, он изрёк:

– Меня вытащили на снег и дали выбор… Либо смерть, либо присоединиться к вам.

Было видно, что он плакал, хоть и пытался скрыть это, прикрывшись руками. В ту минуту я начал пылать от ярости, даже не понимая, что конкретно смогло так взбесить. Я знал, что это не ложь, но при виде его заплаканного лица ладонь сама сжималась в кулак. Он нервировал меня всем своим видом. Я схватил парня за предплечье и отдёрнул, чтобы посмотреть ему в глаза. После чего закричал:

– Что за вздор! Ты ещё имеешь наглости клеветать на нас?! Не смей врать, особенно с таким жалким видом! Тебе выдали койку, накормили! Что-то не нравится?! Так скатертью по жопе! Никто тебя не держит тут и не собирается, обмундирование на склад – и гуляй!

Он смотрел на меня глазами, полными страха, словно это я лично пристрелил его отца.

– Блядь… – пробубнил я под нос.


В столовой воцарилась полная тишина, словно на кладбище, все смотрели на нас. Встав с лавки, я направился к окну выдачи, чтобы вернуть поднос, после чего пошёл в свою каморку.

– Сопляк… Держал бы он свой рот на замке, покуда не влетело.

Я был зол, но верил, что это была самозащита наших ребят. «Сам же сказал, что его батя нацелился с винтовки. Такое ощущение, что он по принципу раба здесь живёт», – подумал я про себя.


Из ящика стола я достал пачку сигарет. Недавно нашёл целый блок, до этого приходилось доставать остатки табака из хабариков и закручивать в газету. Вентиляция здесь ни к черту, но запах со временем выветрится. Да и Фёдору Ивановичу тоже все равно на табачный дым, а остальные за пределом комнаты не почувствуют. Я достал спичку из коробка и, чиркнув, зажёг её. Сигарета задымилась. Дым струйкой улетал вверх. Если узнает командование, то, разумеется, будет строгое наказание, поэтому я всё тщательно прятал. Под столом стояла пепельница. Стряхнув в неё пепел, я продолжил затягиваться.


Люди начали расходиться по делам. Я схватил бумаги и автомат. Дел на сегодня было меньше, чем в обычный день, из-за поблажки на завтрашнюю вылазку. Выйдя в коридор, я в первую очередь направился к кабинету прапорщика, чтобы уговорить его на замену личного оружия. Пройдя жилые помещения и столовую, я вышел в главный коридор, сзади были туалеты, а впереди, посередине слева, располагался кабинет того прапорщика. Уже стоя у двери, я постучал и, не услышав ответа, сделал это уже посильнее.

– Да ёкарный бабай! Что ты там стучишь? Язык проглотил? – послышался голос за дверью.

– Виноват, товарищ прапорщик! – заходя уже внутрь и попутно закрывая дверь за собой, проговорил я.

– А, это вы, сержант…

– Так точно! – отдав честь, изрёк я.

– Отставить. Вы по какому поводу пришли?

Лаврентьев Александр Владимирович сидел за громадным столом, что находился слева у стены. Справа стояла хорошо уложенная кровать. В помещении был отдельный туалет справа, а также склад по левую сторону. Стены были не бетонные, как у иных людей, а обклеенные обоями, вокруг было чисто и опрятно.

– Товарищ прапорщик, мне выдали неисправное оружие, хочу документы на замену подать, – говорил я чётко и по-армейски.

– Нуу, какая незадача… – протянул он с усмешкой. – Сынок, мне вот что интересно: ты чего взъелся на того парня? Девку не поделили аль что? – снова заулыбавшись, спросил прапорщик.

– Никак нет! Рядовой Трифонов решил оклеветать нас, что я считаю не позволительным!

– О как! Оклеветать? И что же он такого сказал?

– Рядовой осмелился заявить, что наши солдаты убили его родителя, а после забрали в плен.

– Значит так. Понятно. Не верь ему, я уже читал отчёт: было написано, что его батька пытался наших порешать, поэтому так всё и вышло.

– Так точно!

– На сей раз я спущу тебе с рук такое поведение, но если повторится, то внеочередной наряд тебе обеспечен. Понял, сержант?! – перешёл он на крик. – Чтобы такого больше не повторялось!

– Так точно!

– Ладно, черт с тобой. Давай заявление, рассмотрю его до сегодняшнего вечера. Нужно же тебе завтра идти с чем-то, – усмехнулся он. – Я знаю, что мужик ты сильный, но бабаек ты вряд ли сможешь победить голыми руками.

– Так точно, товарищ прапорщик! – Положив заявление на стол, я отдал честь.

– Отставить! Оружие положи в складском помещении на стол.

– Так точно!

Я зашёл в комнату. В ряд стояли большие металлические стеллажи, полностью забитые коробками. Также там были шкафы с круглыми вырезами по всей дверце, на них висели толстые замки. Справа располагался упомянутый ранее стол, на котором была электрическая лампа, а также инструменты для ремонта и чистки огнестрельного оружия. Оставив автомат, я вышел и закрыл дверь.

– Разрешите идти, товарищ прапорщик.

– Разрешаю, сержант, – уставившись в рабочий журнал, проговорил он.


Оказавшись в коридоре, я отправился закончить последнее дело – нужно было передать отчёт за неделю.

Выполнив все дела, я уже сидел на кровати и смотрел в потолок, обдумывая сегодняшний и завтрашний день. Вспоминая того парня, я уже не злился, как было прежде; наоборот, я испытывал некое сочувствие к нему.


Время подходило к вечеру. Я отправился на ужин. В столовой уже все собрались, кто-то играл на гитаре, кто-то разговаривал. Сегодня была суббота, завтра все отдыхают, хотя офицеров и дежурных это не касается, работа есть всегда. Осмотревшись, я не увидел Трифонова. Видимо, он не стал ужинать, так что стоило его навестить и поговорить уже спокойно. За столом сидел мой напарник, я взял поднос с пищей и сел напротив него.

– День был долгим, не так ли? – Фёдор Иванович начал разговор.

– И не говори. Меня ещё отчитали сегодня…

– Тебя? За что?! – удивился он.

– Тот новичок взбесил.

– Неужто он? Довольно спокойный мальчишка. Это он, кстати, завтра с нами идёт.

– Он?! Он же зелен и глуп! – повысив голос, ответил я.

– Может и так, но стрелять он хорошо умеет. Всё же у меня хорошее предчувствие по поводу него. Хороший он парень, я в это верю.

– Может и так, не знаю. Ах, точно, ты знаешь, в какой комнате он живёт?

– Да, четвертая. А что? Тебе что-то от него нужно?

– Да так, пара вопросов есть… – попытался уйти я от ответа.

– Не будь с ним таким враждебным. Мы уже со всем смирились, а он только недавно почувствовал горечь разлуки с близкими.

– Понимаю… – вздохнул я.


Во время ужина, пока никто не разошёлся, я отправился к нему в комнату. Постучав, вошёл внутрь, не дожидаясь ответа.

– Сержант? Здравия желаю, – удивлённо проговорил Трифонов, желая встать с нижней койки двухъярусной кровати.

Махнув рукой, я кратко ответил:

– Сиди, рядовой. – Он был напряжён, по нему было видно, что он боялся меня. – Завтра выходим в шесть утра, времени у нас немного. Готов?

– Да…

– Не слышу тебя, повтори!

– Так точно, товарищ сержант…

– Молодец! Тебе маршрут выдали? Изучил его?

– Так точно…

– Отлично. Почему ничего не ел на ужин?

– Виноват… Товарищ сержант… Не хотелось… – говорил он неуверенно, делая паузы.

– Ничего не знаю. Мухой в столовую, берёшь поднос с едой, и минут через десять я наблюдаю тебя жующего. Что-то непонятно? – изрёк я, вмиг даже улыбнувшись, но сразу же скрыв это.

– Так точно, сержант… – Трифонов встал с кровати и, смотря в пол, вышел из комнаты.

Пройдя за ним, я решил направиться к себе в каморку, чтобы лечь пораньше. Не было желания общаться и веселиться вместе с другими людьми. Я зашёл в комнату и, раздевшись, лёг на койку и провалился в сон.

## Глава II. Под личиной человека

22 февраля

Всю ночь я ворочался и не мог уснуть. Засыпая на полчаса или час, я вновь открывал глаза в полной темноте и порой даже не понимал, а действительно ли я их открыл? В комнате не было ни единого источника света, полнейший мрак, глаз не мог ни за что зацепиться. Так, крутясь в постели и заворачиваясь всё сильнее в одеяло, я смог долежать до самого утра, под конец даже получилось ненадолго уснуть. Мой чуткий сон прервали дежурные, что ходили по коридору. Что-то было не так. Обычно в это время уже включается свет, но было по-прежнему темно, только по своим биологическим часам я чувствовал, что время подъёма уже наступило. В коридоре были слышны разговоры и взволнованный голос дежурного, порой переходящий в фальцет; точных слов было не разобрать, но порой я улавливал фразу, что света нет.

Приподнявшись с кровати, я начал старательно искать масляную лампу, что стояла до этого на столе. Не почувствовав её, я вполголоса позвал Фёдора Ивановича, что должен был лежать на соседней койке, но никто не отозвался. По мышечной памяти я начал вставать и надевать свою форму. Подойдя к двери, я прислушался, даже сам не понимая зачем, но что-то велело это сделать, полагаю, что причина таилась в опыте прошедших годов. Никогда не знаешь, что в действительности может быть за закрытой дверью. Я слышал хоть и заглушенный, но уже довольно разборчивый разговор между тремя мужчинами.

– Ты позвал лейтенанта? – проговорил первый.

Говорили они шёпотом, боясь паники разбуженных людей.

– Чёрт с два! Его нигде не найти, впервые такое, он будто сквозь землю провалился, – запыхавшись, изрёк второй.

– Попадос, влипли мы… – вздыхая, отвечал уже третий человек, голос которого был с хрипотцой.

Я сразу же узнал его, это был сержант, звать его Борисов Егор Александрович. Никто не знал о его прошлом. Человек, что возник из ниоткуда. Его спасли наши, когда он в предобморочном состоянии шёл по сугробам через лес. Лицо всё его в шрамах, мужик не вызывал у меня доверия, но здесь он прижился, как родной. Легко найдя с командованием общий язык, он смог буквально за неполный месяц подняться по рангу от рядового до сержанта. Терпеть его не могу, интуиция заставляет остерегаться его. Хоть я и не могу доказать, но с ним точно что-то не так.

– Товарищ сержант, как действовать будем? Может, разбудить людей? – вопросил второй.

– Рядовой, ты давно у врача был? Может, тебя в медсанчасть отправить? Ты хоть знаешь, какая паника будет?! Давай без глупостей, – откашливаясь, говорил Егор Александрович.

– Виноват, товарищ сержант.

– Раз такой умный, то сходи и поищи нашего прапорщика.

– Так точно!

Я услышал отдаляющиеся шаги.

– Рядовой, ты разбираешься в технике? – изрёк Егор Александрович после минутного затишья.

– Товарищ сержант, я только компьютеры чинил до войны, – неуверенно ответил оставшийся рядовой.

– Вот и замечательно, сходи на нижний этаж и посмотри, что там с генераторами, ты парень умный, разберёшься.

– Есть!


Все разошлись в разные стороны, я отчётливо слышал шаги. Когда всё стихло, то я, присев на корточки, приоткрыл дверь. Было уж слишком темно, но радовало то, что горели красные огни аварийных ламп. Это значило одно – резервный дизельный генератор ещё в рабочем состоянии. Для него даже был реализован АВР, но, к сожалению, сам этот генератор был малой мощности, что не позволяло в полной мере заменить основной. Он использовался с целью работы насосной станции для прокачки воздуха и охранной системы оружейного склада, а также для аварийного освещения. Но, опять же, на его мощность нельзя было рассчитывать, тем более в вопросе работы насосов и циркуляции воздуха, дышать в данный момент было труднее, чем обычно. В своё время, когда только все началось, он ещё питал холодильные камеры, но ныне они давно отключены, ибо продуктов, что имеют свойство портиться, мы не храним.

Открыв дверь полностью, я впустил свет внутрь, дабы оглядеть свою комнату. Фёдора Ивановича взаправду не было. «Куда же он подевался?» – мимолётно пронеслась мысль в голове. На столе также отсутствовала лампа, следовательно, я не дурак, что не смог её найти, её забрали.

Ругнувшись под нос, я встал с колена и вышел в коридор, поглядывая по сторонам. «Какого черта здесь так тихо?» Каждая ночь здесь всегда сопровождалась храпом, порой от одного человека, а порой и от нескольких ребят, что в унисон издавали столь мерзкий для ушей звук. Но если возникали благие минуты в момент, когда все затихали, то на фоне все равно что-то звучало: шумела вентиляция, солдаты ворочались, или же слышалось такое тихое жужжание лампочки, что освещала тусклым жёлтым светом коридоры для ночных дежурных. Но в этот миг воцарилась такая гробовая тишина, что даже начало звенеть в ушах.


Обдумав план, я решил найти своего напарника, который исчез в столь неприятный для всех момент. Было слишком подозрительно, но я отгонял навязчивые мысли, что Фёдор Иванович мог, словно диверсант, нанести удар по своим же, это со всех сторон глупо, как ни крути. Должно быть, он сам почувствовал неладное и ушёл на поиски решения проблемы. Я надеялся на это. Учитывая, что дежурные не смогли найти Дроздова Артемия Юрьевича, нашего лейтенанта, то и от меня проку не будет в его поисках.

«Подожди…» Я замер, словно каменная статуя, мозг будто долго что-то обдумывал. Я не заметил этого в начале, но осознал только сейчас. Я слышал шаги: рядовые направились вперёд по коридору мимо столовой, а вот Егор Александрович пошёл в обратную сторону. В сию минуту вязкое осознание, что подкралось со спины, затмило мой рассудок ужасом, ноги начали подкашиваться; я медленно поворачивал голову направо, в то место, куда ушёл сержант. Здесь был тупик, заплесневевшая бетонная стена. Потупившись на одном месте, я взглядом обвёл её. Сжав кулаки и собравшись с мыслями, решил, что благоразумно будет разбудить одного из бойцов, ибо тот в свою очередь сможет послужить временным напарником, что прикроет спину в случае нападения. Разумеется, в таких дивных ситуациях я ещё не бывал, поэтому сомнения приходили сами собой, но все же опыт мне подсказывал, что столь подозрительные и необычные моменты стоит все-таки подмечать и быть наготове. Я подошёл к противоположной комнате и попытался распахнуть металлическую дверь. Ручка не опускалась вниз, словно её подпёрли с внутренней стороны. Я постучал.

– Есть кто?

– С-сержант? – заикаясь, ответил мне испуганный голос.

– Ты что, солдат, охренел? Открыл быстро! – держа по-прежнему ручку двери, изрёк я.

– Я не могу… – Голос стал более напуганным, чем прежде.

– Бегом, я сказал! Считаю до одного.

– Они здесь, товарищ сержант… Спрячьтесь!

– Если ты сейчас не выйдешь, я тебя в сортире спрячу, до дембеля будешь очки драить!

– Я слышал их, они уже здесь…

После его слов, произнёсённых шёпотом, больше ничего не последовало, я постучал в дверь, но в ответ было лишь молчание. Я отошёл, понимая, что мне не откроют.

Вернувшись в свою комнату, я взял армейский штык-нож, что лежал у меня в ящике стола, и, повесив его на ремень, вышел в коридор. Крадясь, словно вор, прошёл мимо столовой. Там не было ни души, лишь тусклый красный свет поблёскивал, отражаясь от металлических поверхностей столов. Я подошёл к повороту налево и, не сворачивая, прижался к стене. Кто-то шёл. Слегка выглянув, я увидел того рядового, которого отправили искать прапорщика. Он стучал в дверь.

– Товарищ прапорщик, у нас ЧП! Света нигде нет, а лейтенант пропал! – Он снова постучал. – Товарищ прапорщик!

Я вышел к нему навстречу. От моего резкого появления он отпрянул назад, схватившись за сердце.

– Не ссы, солдат, – ответил я.

– Виноват, товарищ сержант. Вы случаем не пересекались с Егором Александровичем? А то кроме вас никто больше не выходил оттуда.

– Нет. Полагаю… – В момент я замолк, обдумывая, стоит ли говорить о своих подозрениях аль нет? В худшем случае он мне просто не поверит.

– Товарищ прапорщик не отвечает! Могло что-то случиться с ним, человек уже не молод! – напряжённо говорил он.

– В ночь ты дежурил?

– Так точно, товарищ сержант!

– Тащи запасной ключ.

– Его нет, все дубликаты пропали прошлым вечером…

– Это как понимать? Вы доложили об этом командованию?

– Так точно, товарищ сержант! Было доложено Егору Александровичу!

– Чтоб его… – под нос сказал я. – Солдат, по правилам нужно докладывать командиру части. Ты знаешь, кто у нас командир части аль, может, тебя за ручку провести и познакомить со всеми?!

– Виноват, товарищ сержант! Я знаю наше командование, но Егор Александрович желал доложить сам! – быстро отрапортовал рядовой.

Моё подозрение становилось всё сильнее, тут дураку было ясно, что новоиспечённый сержант был во всем замешан. Зря я к интуиции не прислушался, а ведь был прав. Нужно было действовать решительно.

Я глянул на солдата и изрёк:

– Пойдём на склад инструментов, рядовой. Здесь опасно. Нужно найти топор, молоток и лом.

– Опасно? Лишь свет выключили, – замешкался он.

– Ты решил возразить мне, рядовой?

– Никак нет, товарищ сержант!

– Так-то.

Я осмотрел его с ног до головы. Снаряжение полностью отсутствовало. Была лишь масляная лампа у него в руках.

– Солдат, где твоё оружие?

– Товарищ сержант забрал его под предлогом, что ему нужнее.

– Ты идиот, чтобы отдавать своё личное оружие?! Тебя четвертуют на проверке, а если его ещё и найдут, то по номеру сразу выяснят, что оно твоё! Нельзя никому отдавать своё оружие: ни командиру, ни генералу, никому! Это залет, рядовой! – разозлившись, проговорил я.

– Виноват, товарищ…

Он не успел договорить, как тут же я его перебил:

– На кой черт мне твои извинения? Ноги в руки и топай за мной. Лампу отдай мне, раз тебе даже личное оружие нельзя доверить.

– Так точно… – Расстроенный, он передал мне в руки масляную лампу.


Если выходить из жилой зоны, не доходя до кабинета прапорщика, то чуть дальше впереди можно увидеть медсанчасть, а напротив комнаты Лаврентьева, если сворачивать направо, будет коридор с выходом во второй комплекс убежища. Можно сказать, что это место было Т-образным. Коридор же, что напротив кабинета прапорщика, был достаточно широким, дабы по обе стороны солдаты могли выстраиваться в шеренгу и делать зарядку.

Пройдя по нему и приоткрыв дверь, я выглянул. Там не было света даже от аварийных ламп, что было странно. Это была главная часть бункера, где жил старший офицерский состав. Возможно, лампы были намеренно уничтожены или повреждены.

Переступив через порог, я приподнял лампу, чтобы осветить пространство вокруг себя. Было слишком тихо. Место представляло собой продолжение того коридора, но впереди оно перпендикулярно пересекалось с длинным проходом жилого помещения, соединявшим кабинеты и прочие комнаты. Другими словами, широкий коридор был разделён стеной с дверным проёмом, в котором я стоял, но после этого он на пару метров уходил вперёд, а затем расходился на две стороны: вправо и влево.

В нос ударил дурной запах, словно здесь была развеяна какая-то химия. Я начал откашливаться; попадая в нос, она раздражала мне горло и раздирала лёгкие изнутри. Было странно, что она не уходила дальше во второй жилой комплекс. Полагаю, что из-за отключения основного генератора насосная станция полноценно не справлялась с прокачкой воздуха и посему газ не успел до нас дойти. Я отшатнулся назад и захлопнул дверь. В глазах стало темнеть. Что это за дрянь? Рядовой позади меня грохнулся на бетонный пол. Звук гулким эхом разнёсся по всему комплексу. Пытаясь не дышать, я добрёл в обратном направлении в свою комнату. Подбежав к своей тумбе, я достал подсумок с противогазом. Сердце начало невыносимо быстро стучать, а лёгкие сжимались от недостатка кислорода; ещё немного – и я бы потерял сознание.

Открыв чехол, я как можно скорей достал оттуда противогаз и, мельком проверив фильтры, надел его на себя, вздохнув с облегчением.


Когда вернулся к лежащему солдату, мой взор упал на пожарный шкаф, что находился справа от входа в столовую. Там висели топор и огнетушитель. Прихватив с собой пожарный топор, я направился дальше по коридору к пострадавшему. Он лежал на бетонном полу. Я присел над ним и осветил ярким светом масляной лампы. Открыв ему веки пальцами, я пригляделся. Зрачки ещё реагировали на свет. После чего я проверил пульс. Всё было в норме, будет ушиб, но он ещё тот везунчик, приземлился удачно. Я осмотрел его на наличие подсумка. Открыв её и надев на него его маску, я оттащил его в свою комнату, после чего закрыл дверь и направился дальше.


Противогаз делал тьму ещё гуще. Модель ГП-7, её стекла ограничивали мой обзор, поэтому стоило быть осторожней и вглядываться лучше. Такого формата противогаз появился у нас на руках не столь давно. Прежде мы использовали маску с панорамным стеклом, но это удобство, что она давала, было и её недостатком. Противогаз плохо прилегал к лицу, из-за чего не было уверенности в его герметичности. А также после некоторых случаев повреждения стекла маски солдатами командование решило использовать иную модель с фронтальным обзором. А если уходить в более глубокие дебри истории нашего убежища, то раньше, примерно после начала всего, мы использовали модель ИП-4, но его конструкция была не столь удобна для наших работ, хотя их время от времени используют и по сей день. Нынешние маски, как и большинство вещей и снаряжений в нашем убежище, были найдены на поверхности, ибо то, что находилось здесь изначально, либо было украдено, из-за чего и пришлось сделать сигнализацию на оружейный склад, либо же этих вещей попросту не хватало. Людей с каждым днём становилось все больше, поэтому снарядить каждого – непосильная задача. Прапорщик наш выдаёт оружие и снаряжение по мере необходимости, так как случаи потасовки и в конечном итоге убийства среди солдат в одно время возросли. Выдача происходит в случаях вылазки или дежурства, хотя старший офицерский состав всегда носит с собой пистолет, потому с ними следует всегда общаться вежливо и без намёка на агрессию. Разумеется, это незаконно – убивать рядовых, но есть ли ныне закон? Время сейчас иное, более жестокое и не дающее поблажек, так что все правила и их формулировки стали слегка размытыми. Убивать же за мелкий проступок никто не станет, ибо закон хоть ослаб, но все же остался, а значит, вместе с ним никуда не делось и наказание.


Я вышел во второй комплекс. Нужно было сначала сходить на склад, который находился в конце коридора слева.

Пытаясь не шуметь, я тихо ступал, освещая всё вокруг лампой. Напряжение росло с каждой минутой, но концентрация на задачах не позволяла паниковать. В правой руке я сжимал длинный топор, окрашенный в ярко-алый цвет. Это давало хоть какую-то уверенность.

Я прошёл уже половину пути, когда за дверью слева вдруг что-то упало. Отпрянув, я поставил лампу, две мои руки со всей силы обхватили рукоять топора. Я был готов драться. Не раз я видел этих тварей, но чтобы монстр притворялся человеком – впервые. Встав в стойку и приготовившись, я вслушивался. Какое-то дребезжание, что ли, – я никогда не слышал такой звук. Он резко затих.

Сжав топор ещё сильней, я быстро раскрыл металлическую дверь и замахнулся. Сжатый крик застрял в моем горле, не получив возможности выбраться наружу. Комната была наполнена большим количеством тараканов: стены, потолок, пол – всё было застелено ими, словно ворсистым ковром. Их коричневые усики поддёргивались. Чувство, будто на тебя смотрят тысячи глаз, пугало и заставляло руки дрожать. Откуда их столько? Что они едят? Они начали сползать друг по другу. Только сейчас я разглядел то, чем они питались. На полу у металлических полок лежало тело старшины. Было ясно, что тараканы вряд ли бы его смогли убить таким жестоким способом. У тела была оторвана нога и рука. Они ошмётками валялись в углу комнаты, кто-то их туда перенёс, на это указывали капли крови на полу, а также частично разорванная и пущенная лоскутками кожа частей тел. Живот был распорот, из раны вываливались внутренности. Голова была вырвана с позвоночником и брошена у двери. Одного глаза не хватало, рот был открыт в жуткой гримасе ужаса. Оставшийся глаз словно смотрел прямо на меня, прося о помощи. Какого черта здесь столько насекомых? Возможно, яд, что был разнесён по убежищу, загнал всех вредителей сюда. Солдат, которого отправили по приказу в генераторную, скорей всего, уже давно потерял сознание, но если это не так, то отрава была пущена сразу же после того, как и монстр, и они разошлись. Мне известно, что он имеет некие способности к телепортации, а также то, что он сильней среднестатистического человека, раз смог так разорвать тело.

Я постепенно начал отходить назад и, захлопнув дверь, схватил масляную лампу, после чего побежал в конец коридора на склад. Открыв дверь, я забежал внутрь и захлопнул её позади себя.


Освещая всё лампой, я начал рыться на полках и в коробках в поисках молотка и лома. Комната была небольшой, поэтому много времени это не займёт.

В одной из многочисленных коробок лежал ящик с инструментами. Взяв его в руки и придерживая под мышкой топор, я приоткрыл дверь и выглянул. Было тихо. Быстрым шагом я направился по коридору; свернув, вошёл в другую часть комплекса.

Теперь придётся пошуметь, но выбора не было. Подойдя к двери кабинета Лаврентьева, я вставил в расщелину между замком и стеной острое лезвие топора. После чего начал бить по обуху молотком, чтобы лезвие зашло глубже. Удары эхом разносились по всему бункеру. Когда уже начала виднеться щель между дверью и стеной, я вставил туда лом, со всей силы потянув его вбок. Замочная планка вместе с металлической дверной рамой начали гнуться. Попыхтев и вставив лом глубже, я продолжил ковырять замок. Подцепив щеколду, я резко дёрнул, чтобы выломать её. Дверь со скрипом приоткрылась.

На кровати лежал прапорщик. Подойдя к нему, я проверил пульс. Состояние в полной норме. Я схватил со стола ключ от склада, после чего перетащил тяжёлую тушу вояки в свою комнату и положил на кровать Фёдора Ивановича, а сам пошёл обратно.


Отперев оружейный склад и зайдя внутрь, я глянул на стол, где оставил своё личное оружие. Автомат был по-прежнему ржавым, но видно, что над ним работали, так как он был разобран, а некоторые детали заменены.

Я запер за собой дверь и сел за стол, поставив на него лампу. Некоторые детали оружия лежали в небольшой пластиковой корзинке с края стола. Я достал оттуда новый ствол автомата и приступил к установке. Большую часть уже заменили и отремонтировали, что не могло не радовать. Взяв смазочное средство, я начал обрабатывать им детали. Установив крышку ствольной коробки, я пошёл осматривать полки склада в поисках нужного калибра магазина и патронов, а также дополнительного снаряжения в виде разгрузки и ремешка для оружия.

Я походил по рядам между стеллажами и всё-таки нашёл пару коробок патронов. Порывшись внизу, я нашёл, где прапорщик хранил все магазины. Они были обвёрнуты в бумагу, дабы их не погубила сырость. Достав три штуки, я осмотрел их, это оказались магазины на 30, что было вполне достаточно. Подойдя к столу, я начал распаковывать патроны и высыпать их на металлическую поверхность рядом с автоматом.


Зарядив магазины, я вставил один в автомат и передёрнул затворную раму. Осталось отыскать снаряжение. Обыскав всё, я в конце концов дошёл до угла комнаты. Рядом со шкафами стояли глубокие коробки, где как раз и лежало всё нужное снаряжение, которое выдавал Лаврентьев Александр Владимирович.

Надев разгрузку, я повесил на себя два магазина. После, нацепив на автомат ремешок, я перекинул его через шею, чтобы оружие висело у меня на груди прикладом вверх. Также я прикрепил кобуру на ремень. Мне было известно, что прапорщик любил подворовывать со склада, поэтому в планах было осмотреть его стол: очень вероятно, что он оставил себе для самообороны какой-нибудь пистолет, ибо что-то крупнее вряд ли там спрячешь. Где остальной арсенал – неизвестно, но знаю лишь то, что, если ему намекнуть и оплатить подобающе, он всегда сможет найти у себя в золотых запасах что-то полезное. Возможно, командованию об этом известно, но гадать без толку, ибо ему точно ничего не будет, так как он слишком ценен для нашего коллектива. Тем более за ябедничество в нашем обществе могут и закопать.


Автомат слегка трясся на груди, я взял лампу и прихватил топор, что был оставлен у двери. Подойдя к столу Лаврентьева, я открыл ящики и начал копаться в них. За такое меня бы командование сожрало с потрохами, но сейчас ЧП, поэтому вряд ли мне что-то будет за это. В ящике была куча стопок бумаг, а также журналов и прочих мелочей. Вытащив всё на стол из левого ящика, я увидел, что на дне лежал револьвер 1886 года выпуска и небольшая россыпь патронов 7,62 на 38. Это музейный экспонат, не факт, что он смог сохранить свои функции. Я осмотрел механизм: всё хорошо работало, что было удивительно, за ним определённо ухаживали. Зарядил семизарядный барабан, после чего у меня на руках осталось три патрона, которые я закинул себе в карман. Предохранителя у револьвера не было, поэтому на всякий пожарный я вытащил один патрон, дабы не проделать лишнее отверстие в своём теле. Это могло обернуться мне боком, но особого выбора не было.

Выйдя наружу, я прикрыл за собой дверь. Я уже так привык к противогазу, что даже не обращал внимания на ограниченный обзор. Нужно было идти в генераторную. Оружие не давало мне уверенности, я прекрасно знал, что их этим не убить. Но оно и не нужно, это лишь поможет остановить монстра. Дальше потребуется завести его в крематорий, где я смогу его сжечь, наверное… Я ещё не знал, как, но мешкать было нельзя.


Я шёл по коридору, сжимая в руке топор и освещая свой путь лампой. Вот и подъём на технический этаж. Это была дверь, за которой находилась лестница, ведущая наверх. На этаже располагались множество жизненных важных для нас помещений: насосная станция для прокачки воздуха, газовый крематорий, для которого использовали отдельную систему вентиляции, нужен он был, что логично, для сжигания тел погибших, ибо никто не хотел после смерти близкого человека видеть, как его изуродованный силуэт бродит где-то недалеко. Помимо этого на этаже находилась генераторная, защищённая двойной стеной с воздушным зазором, а внутри было ещё два прохода в отдельные небольшие комнаты, что прилегали к основной – топливная, где стоял резервуар на пятьсот литров дизеля, выглядело это как горизонтально расположенная стальная цистерна на ножках с округлёнными краями, и, соответственно, второе помещение содержало в себе резервный дизельный генератор, где использовалась та же технология помещения, что и для основного.


Легким шагом, словно вор, я поднимался по лестнице. Осознание того, что монстр точно там, заставляло меня непроизвольно трястись от страха. Я пытался собраться с мыслями и взять себя в руки. Нужно лишь затолкать его в печь – черт, легко сказать…

Я уже стоял у очередной двери и слегка приоткрыл её. Красноватый свет аварийных ламп развеял окружившую меня тьму. Вздохнув с облегчением, я затушил масляную лампу, теперь я буду менее заметным. Плавно открыв дверь и так же закрыв, я вступил на территорию врага.


Здесь было сложно заблудиться: слева – крематорий и насосная станция, справа – генераторная, а впереди был коридор в холл. Тихо ступая, я смотрел под ноги. Подойдя к комнате с генератором, я обернулся, дабы проверить, что никто за мной не следит. Было слишком тихо.

Зайдя внутрь, я обомлел. Здесь происходил ад на земле, настоящая кровавая баня. Комната была погружена в кровавый туман, все поверхности испачканы алым цветом, чей-то кишечник висел на проводах под потолком. Ошмётки. Они были везде, тут захоронено человек пять минимум. Пара трупов лежала на бетонном полу – это те, кто не был настолько разорван, чтобы от тела ничего не осталось, кроме органов.

Над генератором висела небольшая металлическая люстра, свет которой был слишком тусклым из-за количества крови на лампочке. А в огромном дизельном генераторе была крупная вмятина, будто кто-то кинул в него что-то тяжёлое.

Я ступал по лужам крови, оставляя следы от сапог. Рядом лежал труп с полностью раздавленной черепной коробкой, из которого по-прежнему сочились мозги. Я человек стойкий, но такого… Никто не ожидал. Рвотные позывы подступали к моему горлу, но я их сдержал. Из глаз потекли слезы. Это были ещё мальчишки, которые свет не видывали. Как?.. Как такое могло произойти?


Дизельный генератор, несмотря на вмятины, до сих пор работал. Я перезагрузил его. Свет на пару секунд потух. После чего яркие лампы меня ослепили. Я пытался себя успокоить: вдруг это очередной кошмар? Но никакие травмы, нанесённые себе, не позволяли проснуться.

Я решил покинуть генераторную комнату. Но, едва открыв дверь, увидел его… Егор Александрович, точнее то, что им притворялось. Он был бледным, раньше я не обращал внимания, ибо из-за нехватки солнца тут все такие, но он был более бледным. Он вывернул свою голову в обратную сторону, точно сова, которая заметила добычу. Глаза… у него больше их не было. Лишь тёмные дыры, из которых сочился дёготь.

Я понимал, что не успею выстрелить, потому что держал в руках топор с лампой. Я быстро захлопнул дверь, смотря, как он молниеносно появляется перед моим лицом, и всунул в ручку топор так, чтобы он не смог открыть. Никогда в жизни я не испытывал такого страха. Если он может телепортироваться туда, куда ему вздумается, то мне конец…


Рукоять топора трескалась. С каждым шагом я отступал к генератору. Лампа лежала на полу. Я снял автомат с предохранителя и стоял в ожидании, целясь в дверь. Очередной сильный удар раскрошил топор уже наполовину. Ещё миг, и он будет уже тут, шансы на выживание минимальны. Если не успею выстрелить, то мне конец.

Неожиданно наступила тишина, словно затишье перед бурей. Слюна была слишком густой, как ком, она застряла у меня поперёк горла. Пот стекал с моего лба, хотя было довольно холодно. Шкряб. Тварь царапала дверь. Это существо будто наслаждалось моментом. Руки постепенно уставали держать автомат, они непроизвольно опускались, тем самым сбивая прицел. «Ублюдок…»

Неожиданно прогремел выстрел. От испуга я чуть не навалил в штаны. Выстрелы гремели, подобно грому, один за другим. Под всей этой какофонией звуков я услышал инверсированные и замедленные крики, как у тех тварей, которых я видел до этого. Монстр зарычал, словно разъярённый зверь, только звук был таким же растянутым и шёл в обратном порядке.

Никакая симфония не могла так усладить слух на тот момент, как крепкий и отборный мат Фёдора Ивановича:

– Блядь, я отстрелялся! Выходи и ебашь его, пока в сознание не пришёл!

Я рванул и ударом с ноги разломал топор, распахнув дверь.

Чудовище лежало на полу, у лестницы, что вела на жилые этажи. Свинец с огнём полетел в тушу монстра. Меня глушило, барабанные перепонки лопнули из-за выстрелов в закрытом помещении, но стрельбу я не прекращал.

Фёдор Иванович что-то кричал, я не мог понять, что именно. Чудовище. Оно поднималось… Вот оно лежало на полу, а сейчас будто сама гравитация потянула его вверх. Оно было нашинковано, а вокруг расплывалась тёмная жижа.

Резко выкинув магазин, ибо не было времени на аккуратную замену, я одним движением натренированной руки вставил следующий и, передёрнув затворную раму, начал снова палить. Пули пролетали насквозь, они задевали его, но не могли нанести нужного вреда. Возникало ощущение, будто он стал сильнее.

В лужах, что растекались от монстра, начали всплывать белоснежные глаза. От тела человека мало что осталось, но оно постепенно регенерировалось, и было видно, что вязкая жижа понемногу вливалась ему в вены. Оно смотрело на меня своим пустыми глазницами, с которых эта субстанция шла водопадом. Его голова и тело очень сильно видоизменились, словно броня, деготь затвердевал на нем. Голова покрылась пластинами, в которых виднелись выемки, после чего поверх этих пластин на его теле появилось множество зениц. Все они смотрели на меня.

Оно готовилось напасть, но позади него Фёдор Иванович уже поджигал бутылку с керосином. Я понимал, что он хочет сделать, поэтому снова открыл огонь, чтобы тварь реагировала только на меня. Пули рикошетили и лишь слегка царапали его покрытие.

Брошенная бутылка разбилась об эту тварь. Языки пламени вылетели, раскидывая разбитые осколки стекла. Земля под ногами затряслась. Он был покрыт пламенем. Моргнув, я больше его не увидел. Побежав в холл, я смог лицезреть, как чудовище вырвало тяжелую металлическую дверь и мгновенно исчезло.

Тряска под ногами обронила мое тело на пол. Я постепенно начал отползать и вставать на ноги. Схватив автомат, что висел у меня на груди, я, приготовившись, начал подходить к выходу. Выглянув, я лишь увидел, что ступеньки были частично обломаны, а вторая дверь сверху была выбита. Чудовище сбежало.


Меня пронзила резкая головная боль. Я дотронулся до уха и почувствовал, как с меня что-то текло. Алая кровь виднелась на пальцах и капельками стекала вниз. Я вышел из ситуации малыми потерями, а ведь мог и разделить судьбу тех ребят в генераторной. В глазах начало рябить, картинка смазывалась. Я-я ещё могу… Последнее, что я помню: как Фёдор Иванович тащил меня под руку вглубь бункера.


Эта тварь по-прежнему жива, сейчас она, скорей всего, приняла свой человеческий облик и, возможно, по сей день ходит где-то в окрестностях, подыскивая себе очередных жертв, не знающих о новой мутации чудовищ. А может, когда мы его нашли, он действительно ничего не помнил и лишь сейчас пробудился…

## Глава III. Воспоминания о былом

28 февраля

Уже неделю я лежал на койке в медсанчасти. Слух не до конца восстановился, всю эту неделю меня мучила боль, спутанность в сознании, а также рвота. Время от времени поднималась температура, но потом снова опускалась. Меня частенько навещали.

Люди… Они благодарили меня за то, чего я не делал. Чувство, что я обманываю их, оставляло какой-то неприятный осадок, ведь я не мог так думать, не мог, и из-за этого на сердце было невероятно тяжело, точно на мне повис груз ответственности за все те смерти, что произошли. Ведь я не сумел сберечь тех ребят… Их имена уже огласили, была долгая церемония, на которой я не смог присутствовать. По рассказу третьих лиц, близкие погибших ещё долго не могли вернуться в норму, никто не смог остаться стойким.

Ситуация в обществе стала накаляться. Доверие… То, что нас объединяло и делало сильнее, уже отсутствовало в нашей жизни. Люди начали делиться на группы, у каждого были свои доводы насчет произошедшего. Кто-то ненавидел высший офицерский состав. Монстр находился долгое время лицом к лицу с ними, но они не смогли ничего понять – за что поплатились не они, а обычные рядовые. Другие же защищали их и пытались доказать, что никто бы не догадался, поэтому никто и не виноват в произошедшем. А остальная малая часть решила остаться при своем мнении. Было непонятно, что они думали, возможно, что у них и вовсе не было мыслей на этот счет, лишь страх и недоверие. Теперь всем было известно, что здесь мы не в безопасности.


Я держал блокнот в кожаном переплете и ручкой зарисовывал всех чудовищ, что повстречал на своём пути. А также делал пометки об их способностях и слабостях. Было ясно, что мутация начинает эволюционировать, к тому же довольно быстро. Поэтому я разделил всех по иерархии.

Недавно группа, что уходила за запчастями, доложила о ещё одном новом мутанте. Благо, что никто не пострадал. Это было существо в виде огромного червя, тело которого было покрыто смолой с глазами. Было доложено, что оно зарылось в землю, а при приближении нашего молниеносным рывком выпрыгнуло и попыталось его прикончить. Ребята были быстрее, поэтому успели выстрелить, пока никто не пострадал. Как я понял, по своей сути они очень медленные и неуклюжие, поэтому всегда атакуют неожиданно, чтобы иметь преимущество. Вскрытие на месте показало, что они поглощают трупы живьем, словно змеи.


Это лишь мои догадки, но эта штуковина навела на мысль, что у них есть своя пищевая цепочка, ведь обычные монстры в большинстве случаев лишь заражают или убивают, но не поедают. Червей я прозвал падальщиками. А вот про остальных мне было мало что известно, кроме того, что одни сбиваются в стаи, а другие маскируются под обычных людей. Пластинчатая броня и телепортируется… А верно ли это? Почему он тогда не смог переместиться в генераторную?


В комнату зашел Фёдор Иванович.

– Привет, болезный! – закрывая дверь за собой, улыбнулся он. – Как ты? Знатно тебя потрепали.

– Ась? Что ты там бормочешь?

Фёдор Иванович вдохнул поглубже и громко повторил:

– Говорю: здорова, болезный!

– Что ж ты орешь? – засмеялся я.

– Так если ты не слышишь, что ещё остается?

– Да шучу я, слух практически восстановился.

– Так и чего над пожилыми издеваешься?

– Да какой ты пожилой? Тебе от силы двадцать пять, – изрёк я, улыбнувшись.

– Знаешь ли, мне уже ого-го! Двадцать четыре от роду!

– Тогда да, действительно пожилой.

– Так! А вот за такие словечки по отношению к старшему получишь внеочередной наряд, понял, салага?

– Виноват, товарищ старший сержант, – пытался я сдерживать смех.

– Какой же я старший сержант? Я теперь старшина – повысили, как, впрочем, и тебя, теперь ты занял мое звание.

– Мне не доложили… – задумчиво произнёс я.

– Так чего ты хотел? Разлегся здесь, хотя уже здоров, внимания мало?

– Ну тебя! Ты пожалей рядовых. Если я из-за своего слуха будут ещё сильней на них орать, то им только и останется, что носить коричневые штаны.

– Так что их жалеть-то? Пусть привыкают, ты и так слишком мягок с ними. Потом выйдет, что они тебя в хуй не будут ставить.

– Тоже верно…

– Забыл сказать! Машину-то нашу починили, в каком-то плане тебе даже повезло, если, конечно, так можно говорить… – под конец с тоской говорил Фёдор Иванович.

– Да… Хоть что-то хорошее…

– А также есть ещё одна положительная новость! Алинка-то наша родила! – радостно изрёк он. – Пополнение в наших рядах.

– Правда? А муж её, Дроздов? С ним всё хорошо? – удивленно спрашивал я.

– Жив и здоров как бык. Тогда потерял сознание, но на следующий день оправился, как и все тут.

– Я так рад! – улыбнулся я. – Неужто новая ячейка в нашем обществе появилась? Как хоть назвали?

– Матвей, в честь деда Артемия Юрьевича. Семья Дроздовых! Сын его, думаю, далеко пойдет с таким батькой.


В кабинет зашла врач, пожилая женщина, которая раньше работала в местной больнице. Через год она уже ушла бы на пенсию, но случившееся перевернуло её судьбу, как и всех живущих на Земле.

– Погляжу, вы, Михаил Алексеевич, уже в полном здравии? Ой, не заметила вас, Фёдор Иванович. Вас тут разыскивает Лаврентьев, – проговорила она слегка хриплым старческим голосом.

– Александр Владимирович? Хорошо. Ладно, бывай, старший сержант! – улыбнулся он. – До свидания, Маргарита Владимировна.

– И вам тоже до свидания, молодой человек, – проговорила врач.

Фёдор Иванович ушел, закрыв за собой дверь.

– Ну и что будем делать с вами, Михаил Алексеевич? Как вы себя чувствуете? Беспокоит что-нибудь? – Она села на стул, что стоял у моей койки.

– Беспокоит лишь слегка слабый слух, – ответил я, приподнявшись на кровати.

– Боли или тошнота есть?

– Никак нет, Маргарита Владимировна.

– Тогда всё хорошо, Михаил Алексеевич. Вам сильно повезло, что инфекции не было, а слух вернется через неделю, будете как огурчик.

– Когда я снова смогу выйти на службу?

– Дайте подумать, Михаил Алексеевич… – задумалась она. – Раз вас ничего не мучает, то можете и сегодня, только следуйте рекомендациям, которые мы с вами обсуждали, а также прошу неделю избегать стрельбы. Я понимаю, что вы обязаны обучать солдат, но нужно переждать.

Врач на секунду замолчала.

– Если вас будет что-то беспокоить, то обращайтесь в любое время, Михаил Алексеевич.

– Так точно, благодарю вас!

– Тогда можете уже собираться и ждать, я пока журнальчик заполню.

Я кивнул, она встала со стула и занавесила голубую шторку с обратной стороны.


Вытащив из-под кровати сумку, я переоделся в военную форму, нацепив ремень с подсумком, где лежал противогаз, и со штык-ножом, что был в ножнах. Откинув рукой занавеску, я вышел.

Румянцева Маргарита Владимировна сидела за столом и заполняла журнал.

– Михаил Алексеевич, распишитесь. – Я подошел и, взяв ручку, черкнул в строчку со своим именем подпись. – Можете быть свободны.

– Так точно! До свидания, Маргарита Владимировна.

– До свидания. – Она по-прежнему что-то заполняла.


Выйдя из медсанчасти, я направился в свою каморку, чтобы оставить там спортивную сумку. Открыв дверь, я зашел внутрь. Ничего не поменялось в комнате, всё было по-прежнему убрано, и кровати были аккуратно заправлены.

Положив свою сумку под койку, я сел и начал размышлять о своих обязанностях и делах. Мне захотелось спуститься в холл и посмотреть, как они отремонтировали всё, ибо это место пострадало больше всего. Не завидую людям, которые намывали генераторную комнату.

Я достал из кармана брюк ту бумажку с адресом. Так и не смог выполнить его просьбу… Открыв ящик стола, я хотел кинуть туда эту бумажку, но моя рука остановилась. Я не мог не выполнить последнюю просьбу погибшего, совесть не позволяла, тогда бы я предал себя и свою честь. Честь… Подумал я даже с некой усмешкой, в такое время её мало осталось в мире, но тогда что мы за люди? Нет, не люди, животные, готовые разорвать собрата за консервную банку. Мы скатились до первобытного племени, ходим по руинам могучей цивилизации, скоро оставшийся пласт человечества иссякнет и уйдет в небытие, а нас заменит новая ветвь эволюции.

Я взял себя в руки и попытался выкинуть столь безысходные мысли из головы. Хоть мною ничего не было обещано, я все равно его выслушал. Это было важно для него. Я положил желтую бумажку с адресом в свой журнал, после чего оставил его на столе.

Пока я не мог приступить к службе, поэтому некоторое время приходилось бездельничать. Этот период я должен был потратить с пользой, припасы скоро иссякнут, поэтому требовалось досконально изучить маршрут до того бункера. А также связаться с северо-западом, наши бойцы должны быть ещё там, им пришлось сидеть дольше положенного, и я надеялся, что они в порядке. Ещё нужно было собрать припасы с собой, так как путь будет тернистым и долгим.


Встав с койки, я вышел в коридор. Глянул на часы, было 14:50, время, когда все разошлись с обеда. Я прошёл мимо столовой. Выглянув в коридор, я увидел Фёдора Ивановича, выходящего из кабинета прапорщика. В его глазах можно было легко прочесть некую злость, он, не глядя на меня, направился во второй корпус. Он был в неладах с нашим прапором, но на то имелись причины…

Я прошёл дальше и уже направлялся к подъёму на технический этаж. Вокруг никого, ни единой души. Я ступал по бетонной лестнице, шаг за шагом, руки снова начинали непроизвольно трястись. Воспоминания о том злополучном дне мелькали у меня перед глазами. Я остановился. Со лба стекал пот, в горле пересохло. Я продолжил подниматься по ступенькам. Взявшись за ручку двери, я не мог заставить себя открыть её.

Кто-то шел позади. Я обернулся и увидел Фёдора Ивановича, который удивленно смотрел на меня.

– Чего встал-то как вкопанный? – удивлённо вопросил он.

– Я-я… Я не знаю… – пытавшись собраться, отвечал я. – Что-то в голове муть какая-то, знаешь… – Потупившись, я размышлял, что ответить, но не мог связать и двух слов.

– Черт… – Он вздохнул. – Заканчивай дела и поднимайся в каморку.

– Так точно… – изрёк я с дрожью в голосе.

– Ты куда шел-то? Дела какие?

– Хотел глянуть, что там с холлом…

– Понятно. – Фёдор Иванович обошел меня и открыл дверь. – Я сейчас схожу к Дроздову, а там буду ждать тебя.

Мы разошлись в разные стороны. Я не торопясь шел вперёд по коридору. В холле было шумно, вспышки от сварки слепили. Люди проходили мимо меня, обсуждая проходящие ремонтные работы. Я подошел ближе и направил свой взор вверх по лестнице. Там уже стояла тяжелая металлическая дверь, открывающаяся винтовым механизмом. К слову, дверь состояла из нескольких слоёв, снаружи – толстые листы стали, а внутрь заливался бетон.

Я подошел к солдату, что так старательно сваривал листы металла.

– Доложи о своей работе, солдат, – проговорил я.

Паренек выключил сварку и поднял маску.

– Здравия желаю, товарищ старший сержант! Ефрейтор Иванов! Главную дверь мы установили три дня назад! Сейчас мне было поручено ремонтировать вторую. Вот залил бетон, осталось лишь заварить.

– За эти дни ничего подозрительного не происходило? Ну… Пока двери не было…

Солдат немного приумолк, затем резко повернулся к напарнику и воскликнул:

– Эй! Димон!

– Что тебе? – отреагировал тот.

– Ты ведь на посту был? Ничего там не видал этакое?

– В смысле?

– Ну, никакая дрянь не приходила случаем?

– Да я б сразу доложил, если что увидел! А так кроме метели там ничего и не было, тишь да благодать.

Он снова обернулся ко мне и, точно я ничего не слышал, доложил:

– За это время никто не был замечен, товарищ старший сержант.

– Всё понятно… – задумчиво ответил я. – Продолжай работать.

– Так точно! – Он отдал честь.

– Вольно…


Я не спеша отступил от него, поглядывая вокруг. Вокруг царила суматоха. Напоследок я решил заглянуть в генераторную. Направляясь по коридору, с каждым шагом я дрожал всё сильнее. Набравшись мужества, я потянулся к ручке двери. В моем воображении уже рисовалась страшная картина. Я решительно распахнул дверь. Комната была чистой, чуть ли не блестела и лишь глубокая вмятина на генераторе осталась напоминанием о тех событиях.

Вернувшись в коридор, я двинул к лестнице. Мне вполне хватило беглой оценки ситуации, дабы хоть немного успокоить нервы. Но даже так я с невероятной усталостью ступал на каждую ступеньку. «Здесь тихо… Никого…» – подумал я, плетясь в свою комнату.

Зайдя внутрь, я увидел Фёдора Ивановича, сидевшего на своей койке.

– Тьфу на тебя. Думал уже, что командование наведалось… – проговорил он, схватившись за сердце.

– Есть что скрывать? – слегка улыбнулся я.

– Может и есть. – Фёдор Иванович гордо достал бутылку из-под койки и вытянул руку вперёд. – О какая вещичка! – лыбился он все тридцать два зуба.

– Виски?

– Дурень ты, какой же это тебе виски? Кина американского насмотрелся, аль что? – уже доставал он два граненых стакана. – Коньяк это! А главное – неразбавленный!

– Эх, а я-то уже подумал, что ты решил в любви признаться. А то глаза так и сияли, – рассмеялся я.

– Смейся-смейся, вот потом будешь бегать с голой жопой по снегу у меня, посмотрим, насколько смешно будет, – ответил он со своей обычной саркастичной интонацией. – Ты так и будешь стоять? Новая… Как же её… Фишка у тебя? А то как баран сегодня целый день и стоишь, то на лестнице, то тут.

– Ладно-ладно, не горячись, – присев на койку, проговорил я. – Откуда хоть?

– Ай, разве имеет значение? Тебе бы поменьше вопросов задавать да делать больше! – Он уже разливал коньяк и закрывал пробку. – Ну что? Давай дрогнем! – протянул он мне стакан.

Взяв и приподняв его вверх, я произнёс:

– За нас! Удачу бы в руку и счастливый бы случай! – Мы чокнулись и залпом выпили сто грамм.

– Уф-ф, хорошо пошло! – Фёдор Иванович прикрыл рот рукавом. – После первой и второй перерывчик небольшой. Закусывать пока не будем, правила таковы.

– А у нас есть чем закусывать?

– Думаешь, что я дурак, который не принес ничего? У Нади еле выпросил, так это ещё и повод был, просто так хер бы что дала. Алинка-то сговорчивей будет, чем твоя.

– Ой, не надо мне тут заливать, хорошая она женщина, тебе с ней повежливей быть, так она бы без раздумий согласилась. Да и почему сразу же моя?

– Ты на меня не наговаривай, я с женщинами всегда вежлив! Хоть бы слово одно плохое я про нее говорил? Она такая… М-м, себе на уме, строга, не мой вкус. Это она к тебе всегда подкатывает. Не замечал, что только с тобой она так ласково лепечет да и в порции прибавляет пару ложек? – посмеивался он.

– Ну что мы как сплетницы? Дала-то она что?

Фёдор Иванович открыл дверцу стола и достал оттуда небольшую стеклянную банку тушенки.

– Должок был у нее, – улыбнулся он, распаковывая банку, что была обернута в пожелтевшую газету.

– Видать, должок был серьезным, раз она такой раритет тебе отдала.

– А то! – Он снова разливал коньяк. – Что-то тоскливо тут, давай музыку, что ли, включим?

– Опять свой шансон подрубишь? – возмутился я.

– А вот и нет, кассетку тут мне одолжили. Ну, как одолжили… Не положена салагам такая вещь.

– Ну ты даешь.

Из потертой тумбочки он извлек древний магнитофон, давно окутанный толстыми пластами пыли. Смахнув их, он водрузил его на стол и нажал на кнопку, после чего вставил безымянную кассету.

– Вот, классику послушаешь!

Из магнитофона заиграли военные мотивы времен Второй мировой.

– И ты это называешь тоску разогнать?

– Тсс, вслушайся в текст… – Он поднял указательный палец к своим устам и закрыл глаза.

Уставший от войны певец напевал что-то воодушевляющее. Постепенно и я проникся. Фёдор Иванович продолжил:

– Знаешь… У меня прадед же воевал. Такие вещи страшные рассказывал, молил, чтобы никто больше не прочувствовал ужасы войны. Его бы слова да Богу в уши… Столько он пережил, остался инвалидом на оставшуюся жизнь. Был случай, он тогда выпил еще, во всех красках рассказал мне, мальцу, о войне, о том, как друга своего хорошего схоронил, как каждую ночь вспоминал свою жену, как скучал по ней. А знаешь, что было хуже всего? Его глаза… Столько печали я в жизни не видал, прабабушка моя умерла от болезни за пару месяцев до того, как он вернулся на родину. Они не виделись четыре года! Не могу представить, насколько ему было больно узнавать об этом от родственников. С рождения были рука об руку, а так всё вышло… – Он оперся на стол локтем, смотря стеклянными глазами в пол. – Он один вырастил мою бабушку…

Я молча слушал его.

– Ладно… Дрогнем! – изрёк Фёдор Иванович, по-прежнему смотря куда-то в пустоту.

– За то, чтобы всё прошло. За деда твоего…

Мы глотком выпили весь стакан и, взяв по ложке тушенки, занюхали и съели. Вкус был прекрасен, последний раз мы ели мясо год или два назад. Я с упоением поедал тушенку, начисто облизывая ложку.

– А ты, Миша? Расскажи о подвигах своего прадеда, – медленно перевел он на меня взгляд.

Я вздохнул и задумался.

– Сложно сказать… Мало я помню о нем, лишь рассказы прабабушки знаю. Ты же помнишь, что я родом из деревни… – вновь призадумался я. – Была там страшная резня, немцы всю область оградили, скот перерезали, а из дома моего родного сделали столовую. – Фёдор Иванович смотрел мне в глаза. – Дом ведь делался на века, лишь белили стены время от времени, ремонта толком не было, поэтому там по сей день можно увидеть окно на кухне. Представь такой вырез в стене, углубление. Я всё детство интересовался, думал, мол, специально, как полку, сделали.

Слегка улыбнулся я, поглядывая на собеседника, после чего продолжил:

– Потом мне уже в отрочестве моя прабабушка и рассказала всю правду, что тут, мол, немцы жили, всё переделали, чтобы через то окошко выдавать еду. Прадед отправился на фронт, а прабабушка у меня – могучая женщина, она хотела забрать свою мать и вывести её из деревни, но та отказалась куда-либо идти, боялась, что убьют на дороге. Опасения были не напрасны, немцы были теми ещё ублюдками, даже детей не щадили. Она собрала вещи и с другими женщинами из деревни отправилась в лагерь, где сидели наши солдаты. Там их потом обучили стрельбе и военному мастерству. – Я перевел дыхание, пытаясь уйти глубже в воспоминания. – И вот однажды ночью… Она не смогла больше терпеть расставания с матерью. Сговорилась с другими девушками, собрались и уже хотели незаметно свинтить. Так их заметили. Не хотели дур отпускать, это было сравнимо с самоубийством, немцы ещё сидели там да дороги топтали… – Фёдор Иванович с тоской слушал меня. – Прадед погиб на фронте, а вот моя прабабушка прожила долгую и счастливую жизнь. Она умерла дома в окружении семьи… До сих пор помню её, любимый человек…

Я прослезился. Утерев слезу, вздохнул с болью в сердце.

– Может, по сигаретке?

Фёдор Иванович молча кивнул. Достав пепельницу и две сигареты, я зажег спичку и подпалил кончик. Душистый дым приятно наполнял лёгкие, невзгоды уходили на второй план, а мне лишь оставалось думать о настоящем, о минутах мимолетного счастья, в которых я был открыт всем сердцем с собеседником. Тряхнув рукой, я затушил пламя, исходящее от спички. Мы молча сидели и курили. Голос певца убаюкивал.

Фёдор Иванович отложил дымящуюся сигарету в пепельницу и открыл бутылку коньяка. Разлив, он протянул мне стакан и с тоской в голосе сказал:

– За счастливое будущее… – Опрокинув очередной стакан, я затягивался сигаретой. – Скоро будет ужин, нужно здесь прибраться.

Магнитофон затих, оставив после себя лишь тишину.


Докурив сигарету до фильтра, я затушил её о пепельницу. После чего встал с койки. Фёдор Иванович убирал магнитофон обратно в ящик, коньяк под койку, а остатки тушенки заматывал в газету, оставляя её на потом.

Я засунул пепельницу под стол, после чего, встав с койки, сказал:

– Теперь остается молиться, чтобы командование не зашло. За запах курева нам голову с плеч… – Я провел большим пальцем по шее.

– Да нормально всё будет, не ссы! – встал он, заправляя рубаху и приводя себя в порядок. – Мне бы отлить сходить да умыться, невыносимо спать хочу…

Я набрал в лёгкие воздуха и на выдохе изрёк, протирая глаза:

– М-да, скоро ужинать да спать…


Фёдор Иванович затушил свет от масляной лампы, после мы вышли в коридор, попутно обсуждая незначительные вещи:

– Ладно, занимай наше место пока, а я буду с минуты на минуту. Возьми и за меня ужин, – произнёс он.

Я лишь кивнул в ответ и направился в столовую. Только подойдя ко входу, я увидел длиннющую очередь к месту выдачи. Солдаты негодовали. Я толкнул впереди стоящего и спросил:

– Солдат, что за очередь сегодня?

Он развернулся ко мне полностью и, отдав честь, изрёк:

– Здравия желаю, товарищ старший сержант! Сейчас всего один кашевар на службе.

– Вольно. С каких пор?

– Дроздова Алина Александровна ввиду обстоятельств, связанных с рождением ребенка, отстранена от работы на кухне.

– Вот как… – Я окинул взглядом эту огромную очередь. – Свободен.

– Так точно!


Я по-прежнему стоял в коридоре, в столовую было невозможно войти из-за скопления людей. Фёдор Иванович вышел из туалета, ругаясь матом и отряхивая руки.

Он подошел ко мне, и теперь мы вместе глядели на происходящий беспредел.

– Мать честная! То тут, то там – всё через жопу. Что за очередь такая? – спросил он.

– Наша родившая ушла с работы, сейчас только Надя пашет за всех.

– М-да, было ожидаемо, не сказать иначе… – вздохнул он.

– А что в туалете-то случилось?

– Да я Трифонова придушу вот этими руками! – Он показывал мне ладошки.

– В чем проблема-то? – удивился я.

– Проблема? Ты когда в туалет-то ходил? Эта… – Его распирало от злости. – Эта с-сволюга этакая воду не прокипятил, будто черпаком с лужи набрал!

– А с чего ты взял, что он сегодня набирал воду? – слегка улыбаясь, изрёк я.

– Так ведь я его и отправил, этот салага ни хрена не делает! Так бы и треснул гадёныша-тунеядца!

– А говорил, что паренек хороший, – уже со смехом сказал я.

– Может, и хороший, но делать он ничего не умеет, только ещё один голодный рот!

– Ладно уж, не горячись, я ему вставлю, а там к концу недели займусь его обучением. Пускай пока уборщиком поработает, полы подметать каждый горазд.

Фёдор Иванович вздохнул и снова глянул на толпу.

– Пошли. – Он начал протискиваться меж людьми.

– Постой! – побежал я за ним вслед.


Он расталкивал солдат и продвигался вперёд. Завидев впереди полный офицерский состав, он резко остановился. Я врезался в него от неожиданности.

Офицеры забирали подносы и что-то обсуждали с Надеждой Руслановной. Один из них, тот, что самый высокий, вытащил из-за пазухи кухонный нож и вонзил его в шею кашевару. Она захлебывалась собственной кровью. Офицер схватил её за макушку и со всей силы ударил об металлический стол. Алая кровь выплескивалась из шеи и заливала место выдачи. Он снова приподнял её голову: передних зубов не осталось, она прокусила себе щеку, нос был сломан. Удар. Фёдор Иванович локтем толкнул меня в живот, я протер глаза. Офицер брал поднос и уже уходил на своё положенное место. Надежда Руслановна суетилась и разливала хрючево по тарелкам.

Я глянул вниз, не понимая, что происходит. Фёдор Иванович посмотрел на меня.

– Ты меня слушал?

Я, пытаясь прийти в себя, снова протер глаза.

– Ты что-то говорил?

– Понятно… Тебе я больше не налью сегодня, вижу, что ты уже… – Он пальцами щелкнул по шее.

– Не-не, всё в порядке, я задумался.

– Не считай ворон, скоро наша очередь. – Он опять смотрел на пункт выдачи.


Подступила наша очередь. Фёдор Иванович что-то обсуждал с кашеваром, а я в этот момент поглядывал в пол.

– Михаил Алексеевич, вам, как обычно, кофе? – спросила она, но я не успел среагировать.

– А что, кофе ещё остался? – удивленно отреагировал товарищ.

– Тсс… Это же я вам только предлагаю, на всех не упасешься, – прошептала Надя.

– Виноват. Да, нам тогда кофе. Михаил Алексеевич сегодня очень устал, не обращай внимания.

Она с тоской глянула на меня. Я, не поворачивая голову, направил взор ей в глаза. Она всё поставила на подносы и пододвинула их к нам. Фёдор Иванович врезал мне по пояснице и указал пальцем на еду. Мы уселись за стол.

– Да что с тобой не так сегодня? Ты целый день как овощ. Тебе, может, в санчасти что-то кололи?

Я смотрел на еду. Моргнул – и она вдруг превратилась в черную слизь и уже постепенно сбегала с тарелки. Я моргнул ещё раз, и всё снова было в норме.

– Я… Я…

– Головка от… – притворно откашлялся он. – Ты понял.

– Я не знаю, что-то мне нехорошо… – пробубнил я.

– Ты хоть притворись при офицерах, а то ведь глаз у них наметан, увидят, что ты нетрезвый, – прошептал Фёдор Иванович.

– Я трезв, просто целый день голова кругом.

– То-то и оно, ведь только недавно слез с койки. Ладно, через пару дней будешь здоров!


Я взял столовые приборы и приступил к трапезе. Во время ужина была полнейшая тишина, никто не разговаривал, порой лишь перешёптывались. Офицеры сидели с серьезным лицом, поедая хрючево. В воздухе веяло напряжением. Наевшись сполна, мы отнесли подносы и направились к выходу.

Фёдор Иванович остановил меня и, положив руку на плечо, проговорил:

– Сходи сейчас к Маргарите Владимировне, пока она в санчасти.

– Хорошо, схожу…

– Молодцом! Давай, буду ждать в каморке. – Он слегка ударил кулаком по моей груди и отпустил меня.

Все расходились. Фёдор Иванович поплелся в нашу комнату.


Постояв секунду, я направился в санчасть. Постучал в дверь, и изнутри послышался старческий голос:

– Подождите-подождите, вас позовут.

Через пару минут вышел Трифонов, мы обменялись взглядами, и он уже хотел пройти мимо меня.

– Солдат, где воинское приветствие?! – строго проговорил я.

Он, словно напыщенный ребёнок, закатил глаза.

– Здравия желаю, товарищ старший сержант, – неискреннее проговорил Трифонов.

– Ты охренел? Что за закатывания глаз, что за интонация?! – уже кричал я. – Салага, ты хоть понимаешь, где находишься и с кем общаешься?

– Знаю! В бункере с психопатами, которые выдумали себе нелепые законы. Мужик, всё давно пропало, уже нет ваших уставов, они ещё сверху превратились в пепел…

Договорить он не успел – я со всей силы ударил его в солнечное сплетение, он сполз, держа меня за штанину. Задыхаясь, Трифонов смотрел на меня испуганными глазами. Я откинул его тушу ногой.

– Сегодня ты проебался с водой, значит, пойдёшь на улицу и будешь по новой её набирать, а главное, кипятить. Утром я всё проверю, если найдется хоть одна соринка, то будешь снова и снова ночевать на улице! Понял, солдат?! – кричал я, надрывая глотку. – Я к тебе подставлю людей, посмотрим, сколько твоё наглое рыло продержится!


Я взял его за шкирку и потащил во второй комплекс, Трифонов поднимался и сразу же падал. Протащив по коридору к лестнице, я его наконец отпустил.

– Вставай! – Тот продолжал лежать. – Тебе неясно сказано, салага?! Вставать велено!

Он поднялся и пошагал вверх по лестнице. Пройдя в холл, я увидел трех дежурных.

– Здравия желаю, товарищ старший сержант! – отрапортовал один из них, другие отдали честь. Они осмотрели Трифонова с ног до головы.

– Вольно! Вот вам помощник. Сегодня он поднагадил всем нам, поэтому заставьте его набирать баки с водой, чтобы все они были полны к завтраку. А также проследите, чтобы вода была кристально чистой!

– Так точно!

Я уже отходил, но обернулся и изрёк:

– Не забудь, что потом будешь у меня учить устав от корки до корки!

– Товарищ старший сержант, разрешите обратиться! – вмешался один из дежурных.

– Разрешаю.

– На улице же сейчас монстры шастают, может, стоит под утро заполнять баки?

– Меня это не должно волновать! – рявкнул я, после чего потер брови и выдохнул. – Сказано же, чтобы он до завтрака всё сделал, у него два часа в запасе, этого времени хватит сполна. А ещё не позволяйте ему спать!

– Так точно! – Они снова отдали честь.

– Отставить.


Я пошёл обратно, спустившись по лестнице, и уже проходил мимо санчасти, когда на мгновение задумался, но всё-таки решил не тратить личное время на пустяковую усталость. Вернувшись в каморку, я увидел там лежащего Фёдора Ивановича.

– Уже отдыхаешь, как я погляжу, – изрёк я.

– Ага. Что врач сказал? – продолжая лежать на спине, проговорил он.

– Ничего такого, усталость и не более.

– Вот и славно! – Фёдор Иванович достал тушенку с бутылкой. – Продолжим? А то ведь жалко добру пропадать! – радостно произнёс он.


Ночь выдалась веселой до поры до времени, пока бутылка коньяка не опустела. Наши разговоры носило из одного русла в другое: вот мы сидели и хихикали, словно малые дети, а вот уже с тоской вспоминали прежние времена. За ликами взрослых мужчин, что пережили немалое горе, оставались те слабые нотки наивных юношей, что поддавались нелепым, несбывшимся грёзам. Мы могли долго мусолить одну и ту же тему, обсуждая детство, которое у нас отобрали…


Легли мы поздно, но сон мой был спокоен, кошмары, что наведывались ко мне ежедневно, решили сегодня обойти меня стороной. Повернувшись набок, я быстро задремал. Я неспешно брел по парку небольшого городка, мимо проходили люди разных возрастов: кто-то шёл в компании, они общались, заливаясь искренним смехом, а кто-то – в одиночестве, как я. Солнце окрашивало листву деревьев в яркий, теплый оранжевый оттенок, ветви нежно покачивались под легким дуновением ветерка, издавая тихое шуршание. Я вышел на набережную, где пошёл вдоль широкой реки. Усевшись на поребрик, я достал блокнот, листы которого были украшены моими небрежными рисунками.

Обводя взором местности, что легли передо мною, я легкими взмахами руки чертил линии, и они постепенно складывались в общую картину. Вот река, что сверкала, точно бриллиант под ярким светом, а вот тут домики небольшие, двухэтажные, а если глянешь в небо, то увидишь мерзких кричащих чаек, что своим воем пугают кошек, проходящих мимо. Они лишь шикнут да убегут куда-то в подворотню, смех да только.


Теплые лучи солнца согревали меня, и если бы не товарищ ветерок, что легкими касаниями поглаживал мое лицо, то я давно бы упрел. Жарень!.. Я вздохнул и вытер испарину со лба. Послышались шаги, так, будто каблучки стучат. Повернув голову на звук, я увидел девушку, лица её я разглядеть не смог, но точно знал, что она прекрасна. Она словно говорила со мной, но голоса я разобрать, увы, не был способен. Раздосадованный, я старался напрячь все свои органы чувств, но всё было тщетно, ведь её давно не было со мной рядом, лик, что был мне родным, оказался позабыт, лишь размытый образ остался где-то в глубине моего сердца. Ох, товарищ Память, за что же ты меня так наказываешь? Дал бы ты мне хоть минуту побыть с ней снова…

## Глава IV. Безмолвие внешнего мира

3 марта

– Эхо. Это база. Прием…

В ответ были лишь помехи от переносной военной радиостанции. Уже третий день они не выходили на связь. Врач советовал пока отставить службу на неделю, но случай был экстренным. Мы ждали слишком долго. Я пододвинулся на стуле и снова повторил:

– Эхо. Прием! – Я откашлялся и оперся локтем на стол. – Прием! Это база! Эхо, ответьте!

Снова молчание в белом шуме. Я откинулся на стуле и глянул на Фёдора Ивановича, который стоял позади меня, держа спинку стула рукой. Он посмотрел мне в глаза. Мы сидели в холле, дежурные уносили наверх канистры с бензином. Было ранее утро, остальные в это время видели десятый сон. Фёдор Иванович наклонился и перепроверил частоту.


Рядом со столом лежали наши вещмешки со всем необходимым: набор первой помощи, пачка патронов 5.45, сухой спирт, коробок спичек, две банки консервированной фасоли и советская открывашка. Сбоку рюкзака лежала старая фляга с водой и пачка сигарет. На самом же вещмешке был прикреплен чехол с саперной лопаткой.

Я уже сидел полностью одетый и готовый выходить на вылазку. На мне были камуфляжные штаны, военный бушлат, зимняя шапка и кальсоны. А на ногах – кирзовые сапоги. Поверх всего был пристегнут ремень, револьвер пришлось вернуть, посему в кобуре не было нужды.

К ремню же были прицеплены подсумок с противогазом и ножны со штык-ножом. А также на мне была разгрузка, на которой висело три магазина по тридцать патронов для автомата и три противопехотные зажигательные гранаты. Недавно группа, что чинила автомобиль, принесла пару активных наушников для стрельбы, что не могло не радовать из-за недавнего происшествия. Активные наушники имели встроенный микрофон и процессор, первый улавливает внешний шум, а процессор обрабатывает его и создаёт антишум, иными словами противоположную звуковую волну, тем самым защищая слух. Для закрытых помещений самое то. В карманах лежали трехпалые армейские рукавицы.

Одеты мы были с иголочки, операция была слишком важна для выживания всего убежища. Припасы закончились, люди питались крошками, нам отдали последнее, что оставалось. Наши животы урчали, словно стая диких волков.


Фёдор Иванович пробовал очередной раз связаться с лагерем, что основали на заводе. В ответ снова тишина. Он выключил радиостанцию. Взяв свой вещмешок, он махнул мне и направился к выходу. Я повесил на себя рюкзак и закрепил его, отправившись по следу напарника. Он уже поднимался по бетонным ступенькам, что старательно зацементировали рабочие, по пути он вытащил магазин и проверил наличие патрона в патроннике.

Ослепительно яркий свет заставил меня на время прикрыть глаза рукой, чтобы привыкнуть. Тусклые лампы в бункере не шли ни в какое сравнение с яркостью белого дня. Лёгкие снежинки падали мне на плечи. Дежурные заправили бак машины и оставили одну канистру в багажнике. Перебирая ногами, я шел по снегу к авто. Заглянув в багажник, я увидел лежащий внутри набор для вскрытия того бункера, что находился недалеко от завода.


Вход в наше убежище был расположен внутри небольшого обрывистого холма, фасад был выполнен из бетона, а та побитая жизнью дверь находилась на уровне с землёй и была углублена на полтора метра, дабы на голову ничего этакое не свалилось.


Фёдор Иванович открыл дверь и сел за руль автомобиля. Дежурные отдавали честь. Сев на пассажирское место, я почувствовал задницей заледеневшее кресло. Глянув на напарника, я увидел, что он даже не поежился; сегодня он был неразговорчивым, если и говорил, то кратко и серьезно.

Захлопнув дверь, я уселся поудобнее, ибо путь был долгим. Авто загудело, но не завелось. Прокрутка ключа и легкое прижимание педали сцепления с подгазовкой заставило старенький внедорожник тронуться с места, однако он вмиг заглох. Фёдор Иванович проматерился и снова начал заводить машину. Мотор загудел, мы сдвинулись. Я взялся за ручку над дверью. Машина скакала по кочкам, пытаясь выехать из сугроба. Дежурные подбежали и начали толкать её сзади. Спустя пару минут мы всё-таки выбрались на проезжую часть.

Фёдор Иванович постепенно газовал, переключая передачи. Дворники начали смахивать снежинки, падающие на лобовое стекло.

– Может, печку включим? – проговорил я. – Ехать долго, жопа отмерзнет.

– Топливо следует экономить, – немногословно ответил он.

– Там расход-то, блин, никакой от неё, да и к тому же нам дали ещё в запас.

Он молча нажал на кнопку, и из печки пошёл теплый поток воздуха. Откинув кресло слегка назад, я улегся. Было сильное желание немного вздремнуть. Существовала договоренность, что полпути едет он, а остаток – я.

Уставший, задремал я очень быстро. Сугробы и кочки на дороге слегка укачивали машину, я лежал, словно в колыбели, засунув руки в карманы. Перчатки хоть и грели, но недостаточно. Трифонова мы с собой брать не стали, слишком он был зелен для такого серьезного дела.


Во сне я видел светловолосую девушку, что вела меня куда-то за руку. её ладони были нежными, а улыбка заразительной. Я, не сопротивляясь, следовал за ней. Вот мы идем по главной площади города, а теперь заходим в какую-то кафешку… Название было смазано серыми пятнами, я оглядывался, а она лишь меня поторапливала. Сквозь сон я улыбался. Уходить отсюда не хотелось, почему я не мог остаться здесь насовсем? Я пил приятный на вкус черный кофе, а она его не любила, не могла пить без молока и сахара. Взглянув за окно, я увидел, как неторопливо кружатся в воздухе и мягко приземляются на землю белоснежные снежинки. Она приложила свою ладонь к моему лицу и повернула голову так, чтобы я смотрел только на неё. Она улыбалась. Такая счастливая… Я нежно поглаживал её предплечье. Резкий выстрел оглушил меня. Она смотрела такими напуганными глазами. Крича, она обхватила ребенка и прижимала его к себе. Он был давно мертв…


Толчок от Фёдора Ивановича заставил меня пробудиться. Состояние было тягостное, омраченное. Я приподнялся и осмотрелся по сторонам. Мы стояли посередине дороги, напарник уже открывал дверь и выходил из машины. Я протер глаза, было мерзкое ощущение, словно я не спал пару ночей, сейчас бы кофе… Я перелез через коробку передач и уселся за руль, машина не была заглушена. Фёдор Иванович прилег на место, где до этого был я.

Я прожал педаль сцепления и перевел машину на первую, после чего начал ускоряться. Дорога была прямая, не зря говорят, что она самая трудная, ведь вокруг тянулись лишь сплошные еловые леса, глазу не за что зацепиться. Дремать было нельзя, я притормозил и достал из вещмешка пачку сигарет. В рубахе лежала золотистая газовая зажигалка. её было сложно достать из-под всего обмундирования, поэтому пришлось пользоваться спичками. Достав сигаретку из пачки, я убрал остальное обратно в вещмешок. После чего чиркнув спичкой об коробок, я поджег сигарету и выкинул сгоревшее древко в окно. Затем тронулся с места, и вот мы уже снова в пути. Медленно затягиваясь, я наслаждался табаком, это было единственным счастьем, что в такое время можно сыскать.

Мы ехали уже час, скоро должны уже быть на месте. Человек, подвергающийся ежедневной опасности, постепенно перестает чувствовать страх, остается лишь безмолвное равнодушие, что тяготит, но заставляет двигаться дальше.


Я проезжал какое-то поселение, вдоль широкой дороги стояли неопрятные избушки. Глянув на часы, я понял, что времени у нас полно, вряд ли поселение было обчищено нашими ребятами, ибо те шли пешком, поэтому не смогли бы вынести всё.

Свернув с дороги направо, я въехал в саму деревню. Затормозить решил здесь, ибо впереди меня ожидали непроходимые сугробы; машина, может, и проехала бы, но рисковать не хотелось, если мы здесь застрянем, то подпишем себе смертный приговор. Толкнув Фёдора Ивановича, я промолвил:

– Я выйду ненадолго, жди здесь и гляди в оба.

Он посмотрел на меня уставшими глазами и лишь молча кивнул. Я заглушил мотор и, открыв дверь, вступил в глубокий снег. Схватив и нацепив свой вещмешок, я захлопнул дверцу и направился вперёд.

Там виднелось белое кирпичное заштукатуренное здание с решётками на окнах, его было легко заметить, поскольку оно сильно выделялось из общего плана. Шаг за шагом я проваливался в пушистый снег, приближаясь к цели. Холодный ветер поддувал мне в спину. Я подошел ко входу и попытался открыть дверь, покрытую облупившейся от времени краской. Она была заперта, это хороший знак. Обойдя всё здание, я так и не узрел ни единого лаза, ведущего внутрь. Пролезая через сухую желтую траву, я снова двигался к двери. Надо мной свисали сосульки. Опасаясь того, что они пробьют мне голову, я осторожно обходил их стороной. Подергав ещё раз железную дверь, я подумал, что лучшим решением будет срезать решетку на окнах: нужно лишь немного подпилить, а там дело за малым, она уже давно заржавела и буквально отсыпалась от кирпича, как, впрочем, и сама штукатурка, местами раскрывая своё кирпичное нутро.

Подойдя ещё раз к окну и глянув вверх, я подтвердил свою теорию, но хотелось попытаться отколупать эту решетку самостоятельно. Я вытащил саперную лопатку и начал отламывать кирпичи сбоку, дабы впоследствии можно было её выдрать. Решетка поддалась, я со всей силы дернул и частично смог её снять, по крайней мере с одной стороны она уже была оторвана. Оттянув её немного, я смог влезть внутрь, окно было разбито, поэтому лопаткой я откидывал стекло, чтобы не повредить ни себя, ни одежду. Спрыгнув вниз, я поднял в воздух слой пыли. Взмахнув рукой, я уже хотел чихнуть, но, прикрыв нос, смог побороть эту напасть.

Я огляделся: справа были полки, по большей части либо уже пустые, либо с испортившейся продукцией, слева от меня находилась касса, а в стороне от нее – морозилки с мороженым и в конце – выход из-за прилавка.

Я заглянул на полку под кассой, там были лишь журнал, ручка и всякая мелочевка. Из интереса я открыл записи, где слегка корявым почерком была записана информация о пополнениях. Ничего интересного. Разглядывая полку за полкой, я подошел к морозилке, на дне которой лежали два мороженых. Я достал их и изучил срок годности, он истек год назад. Я раскрыл пачку и внимательно его осмотрел. На вид оно было нормальным, это, конечно, не совсем безопасно, но мы ели и кое-что похуже. Упаковав мороженое обратно в пачку, я положил его в карман куртки, прихватив второе, незачем добру пропадать.

Между полок справа была дверь, открыв её, я вышел в складское помещение. Тут на полках стояли коробки. Открывая каждую коробку, я нашёл ту, в которой лежали крупы в пакетах. В других же либо не было ничего, либо лежала давно сгнившая еда. Найдя макароны, крупы и коробку с консервными банками, я не мог не нарадоваться. Среди консервов была та, что с мясом цыпленка.

Я кинул все припасы в одну коробку, она была мне по колено. Присев, я схватил её и потащил к выходу. Дверь, что была заперта, открывалась изнутри, но замок заржавел, поэтому, поставив коробку, я начал ковыряться с ним. Сняв перчатки и сжав голыми пальцами ледяную железную защелку, я смог её прокрутить. Дверь медленно распахнулась. Надев перчатки и подняв коробку, я вышел на улицу, ногой закрыв за собой дверь.

Я шел, радостный, по сугробам, представляя, как буду кичиться перед Фёдором Ивановичем своими успехами. Вступив по колено в снег, я упал на живот. Встав, я отряхнулся, из коробки высыпалась пара банок. Закинув их внутрь, я пошагал дальше.


Уже подходя к машине, я увидел, как Фёдор Иванович выходит из-за угла ближайшего дома. Я открыл дверь автомобиля и положил коробку на сиденья.

Стряхнув с рукавиц и автомата налипший снег, я обратился к напарнику:

– Ты только посмотри, что я нашёл! Сегодня мы шикуем, сейчас стульев наломаю, сухой травы соберу и будет костер, а там мясо цыпленка… – Я вытащил из коробки консервную банку и с улыбкой продемонстрировал её Фёдору Ивановичу. – С фасолью зажарим, м-м, вкуснятина!

Он лишь строго глянул на меня, не такой реакции я ожидал.

– Ты на чем жарить собрался? На картонке?

– Гм-м, да почему же? Тут домов – во сколько, а там я и найду посудину, сложности тоже… – фыркнул я. – А ты где был-то? Мне казалось, что ты в машине лежишь.

– Я отходил отлить, – уже более расслабленно ответил он. – В целом я бы не прочь поесть, но нужно двигать дальше да поскорее, глазом не успеешь моргнуть, а уже ночь.

– Это займет полчаса или час максимум, тут доехать немного осталось.

– Будь по-твоему. Тащи тогда стулья и сухую траву, а я гляну сковородку.

– Так точно! – улыбнулся я.


Мы разбрелись в разные стороны. Бревенчатый дом одиноко стоял вдоль дороги по правую сторону, напротив было такое же порушенное временем здание, но только в разбитой штукатурке. На окнах висели белые вязаные занавески, покрытые паутиной. Дорога слегка поднималась на холм и уходила за левый дом.

Я начал постепенно взбираться по сугробу. Подойдя, увидел, что вход в белую хибару засыпан огромной горой снега. Воспользовавшись своей лопаткой, я сумел расчистить вход и войти внутрь, дверь была не заперта.

В углах прихожей висела паутина, чья-то отсыревшая обувь стояла у выхода, а на вешалке висело старое, испорченное сыростью и морозом пальто. Пройдя по коридору, я свернул налево и увидел кресло, повернутое к окну. Перешагнув через порог, я осмотрелся, эта была кухня: слева плита с холодильником, посередине кресло, а справа печь с раковиной.

Медленно ступая, я обходил кресло; на подлокотнике висела чья-то рука, она была высохшей, синего оттенка, кожа давно облезла, демонстрируя кости человека. Схватив автомат, я снял его с предохранителя и нацелился на того, кто сидел в кресле, лишняя осторожность не помешает. Я обошел и уже стоял сбоку от него. Это был труп, высохший, костлявый труп. На черепушке оставалась пара седых волос, челюсть выпала и лежала у него в ногах. Затылка у жмурика не было, а рядом на полу лежал двуствольный дробовик с картечью 12 на 70 мм. Было ясно, что он сделал.

Отпустив автомат, я нагнулся за дробовиком, но, зацепив ногу жмурика, обрушил его на себя. От неожиданности я испугался и откинул его ногой, схватив левой рукой оружие, что лежало на полу, я встал и попятился назад. Прислонившись к плите, я решил глянуть, что на полках сверху. Там лежали лишь пустые банки, полагаю, что он сожрал всю еду, а когда всё закончилось, то, чтобы не мучиться от голода, прострелил себе башку.

Я вышел из комнаты и направился в противоположную: справа были кровать и шкаф, в углу слева стоял телевизор на тумбочке, левее была ещё одна комната. Пройдя в нее, я понял, что это детская. Меня слегка дернуло из-за этого, но не как прежде, слишком уж я многого навидался. Слева был сервиз с хрустальной посудой, справа кроватка, а в конце комнаты стояло зеркало со всякими приблудами для ухода за собой. Я подошел к кроватке и увидел труп ребенка, такого же высохшего и костлявого. Он был цел, возможно, его задушили, на это указывала подушка на полу. Хотя он мог и сам её и скинуть, поэтому браться за рассуждения не стоило. Здесь не было ничего интересного.

Вернувшись в прихожую, я пошёл вперёд, в последнюю комнату. Там стоял стол и стулья, у стены было большое раздвижное кресло. Они что-то праздновали: разбитые бутылки из-под шампанского, пустые салатницы и тарелки, всего человек так на пять. Прихватив табуретки, я посчитал, что этого достаточно для костра, и вышел на улицу.

Ветер усилился, что было довольно неприятно, нужно будет как-то закрыть от него пламя, а то затушит ведь. Спустившись с холма, я вернулся к машине. Фёдор Иванович тоже возвращался, крутя в руках широкую сковородку. Я кинул мебель и, открыв заднюю дверь авто, положил туда найденное оружие. После чего направился к ближайшей сухой траве, она была тут везде, далеко ходить не пришлось. Нарвав достаточное количество, я подошел к заготовке для костра. Фёдор Иванович уже обломал все табуретки об колено и все аккуратно сложил. Накидав травы, я достал из вещмешка коробок. Спустя пару спичек мы смогли разжечь костер. Место выбрали за домом, дабы защититься от пронизывающего ветра и сохранить пламя костра.

Фёдор Иванович выложил на сковороду мясо цыпленка и разогрел его, жира в консервной банке было достаточно, чтобы заменить масло. Я открыл банку фасоли и высыпал в общую тару, теперь оставалось ждать и слегка помешивать ложкой, что всегда была при нас в кармане штанов. Пожарив пищу, мы принялись уплетать за обе щеки, наслаждаясь невероятным вкусом такой обычной для нормального времени еды. Доев и чуть ли не облизав сковороду, мы решили её оставить.


Закидав огонь снегом, мы направились к машине. Всё по времени заняло час, как я и предполагал. Уложив сковородку на заднее сиденье, мы уселись в машину в разы довольней, чем были до этого. Процесс переваривания пищи заставил мозг проснуться, теперь и веки не налиты свинцом. Я прокрутил ключ в замке зажигания, прижимая педаль сцепления. Мотор зарычал. Переведя передачу на задний ход, я оглянулся назад и начал двигаться. Мы вновь были на главной дороге, переключив скорость, я поехал вперёд.


Проезжая одинаковые на вид избушки, я снова и снова вспоминал свой родной дом. Одинокий одноэтажный дом, что тоскливо стоял на отшибе деревни. В пути я вспоминал прекрасные закаты и рассветы, что я встречал изо дня в день, сидя у окна своей комнаты. Я притрагивался к стеклу маленькой детской ладошкой, изучая дорогу, уходящую вдаль, скрывающуюся в границах моего разума и оставляющую меня наедине со своей фантазией. Мама. Почему ты тогда уехала? Зачем? Ты обещала мне вернуться, ты пообещала приехать ко мне снова…

Лишь на утро следующего дня услышал страшную новость для любого человека, что уж говорить про маленького мальчика, жизнь которого перевернулась с ног на голову. Я помню, как тихо рыдала бабушка в соседней комнате, вспоминаю, как слез с кровати и тихо подкрался к двери. Она общалась по телефону, пытаясь подавить в себе эмоции, чтобы не разбудить ничего не знающего ещё сироту. Я всё слышал, я прекрасно понимал, что произошло. её изнасиловали и убили… Изверги, которым она, добродушная женщина, решила помочь, ублюдки, что стояли на дороге, средь лесов и полей, мрази, что посмели такое свершить над матерью маленького ребенка.

Я поклялся себе, что, когда вырасту, обязательно найду их. Уткнувшись в подушку, я всё вспоминал её. Столь добрую и любящую женщину, что готова была свернуть горы ради меня. Я рыдал, задыхаясь и глуша крик, что вырывался наружу.

Каждый день, тоскуя, я наблюдал серые пейзажи за окном: над землёй словно нарочно подвесили дождевые тучки. Осень ступила мне на грудь незаметно, пытаясь задушить остатки счастья, что где-то внутри меня таяли, словно первые снежинки, упавшие на голую ладонь. Дождливая, тоскливая, безукоризненно депрессивная, столь мрачная и серая. Я перестал реветь, я устал, слезы давно закончились, а зеницы пересохли, как пустыня в далеких южных странах.

Я отрекся от общения со сверстниками уже давно, мне было тяжело заводить друзей. Лишь запах крепкого кофе из маминой турки заставлял меня улыбнуться и бежать в соседнюю комнату, погруженного в грёзы, что она вернулась, что она снова возьмет меня на руки и обнимет, что мы опять будем вместе. Но там лишь стояла моя бабушка, тоскливо смотрящая на горящий огонь и убавляющая пламя на плите. Я возвращался в свою комнату и снова подходил к этому чертовому окну.


Годы летели, моя бабушка умерла, съехалось много родственников, которых я до этого не видел. Лживые, прогнившие нутром люди, которые даже и не плакали на похоронах. Я остался совсем один в шестнадцать лет. Меня взяла под покровительство какая-то пара, которую я терпеть не мог. Спившиеся рожи, руки у них тряслись на ежедневной основе. Они даже не помогали, их никогда не было рядом…

Я работал, как мог, пришлось бросить учебу, чтобы прожить очередной день, купить корку хлеба на ближайшем базаре. Одна бабушка – божий одуванчик всегда пыталась мне помочь, понимая моё положение дел. Подкармливала меня каждый день, и я к ней приходил из раза в раз, чтобы пообщаться и поесть. Но в один день я не нашёл её на рынке. Я не знал ничего о ней, лишь её доброту. Я расспрашивал людей, но от меня отмахивались и гнали. Впрочем, неудивительно, ведь какой-то беспризорник в оборванной одежде и с дырявыми ботинками ходил по улице и докучал обычным рабочим, которые тоже пытались хоть как-то выжить и прокормить свои семьи.


Каждый день я с трудом находил в себе силы идти домой, отпирая дряхлую деревянную дверь. Она с омерзительно скрипом распахивалась, демонстрируя мрак, что таился внутри.

Я волочил веревку, не было силы даже нагнуться и подобрать её с пыльного пола. Половники, покрытые грязью, паутина, что свисала на голову. Я ступал медленно, оттягивая каждый момент до минуты окончания всего. Каждый человек, каждое живое существо на белом свете всегда пытается оттянуть момент неизбежной смерти. Человек, приговоренный к казни, старается вкусить последние минуты жизни, животное, кое сбила машина, брыкается и старается сбежать даже в случае, когда жизнь его, словно цветок, увядает, ниточка, что связывала его тело и душу, становится тоньше и в конечном итоге обрывается. Каждая живая душа хочет прожить хотя бы ещё одну минуту, даже если она будет мучительной, – надежда всегда умирает последней.


Я сидел на полу, смотря на свисающую под потолком виселицу, что качалась из стороны в сторону. Я затягивался хабариком, что подобрал на улице, в ожидании минуты собранности, в ожидании того, как я встану и поднимусь на стул, готовясь просунуть голову в петлю. Я представлял каждый миг, полностью концентрируясь на всем процессе, что заставлял меня обдумывать каждый момент в моей жизни. До чего короткой и жалкой…

Мамина фотография висела на стене, приколоченная гвоздиком. Она улыбалась и смотрела на меня. Я глядел ей в глаза, моментами возникало ощущение, что они точно движутся, словно живые, так, будто она рядом и хотела что-то сказать.

Вечерело, на улице настали сумерки. Время прошло незаметно, а я по сей час сидел на полу, глядя куда-то в сторону пустыми омраченными глазами. Сейчас бы кофе… Подумал я про себя, но дома было шаром покати. Лишь хаос и разруха. Я оперся рукой о половник и прилег на пол, обхватив себя руками, словно эмбрион, что пытался скрыться от гнетущей реальности. Слезы покатились по лицу, я начал слегка посмеиваться. Смех над суровой действительностью, что становился всё более громким и неподконтрольным, я уже задыхался, но продолжал рыдать, лежа на холодном полу. «Почему я все ещё жив?..» Я лежал в полной темноте и, не отрывая глаз, смотрел на виселицу, что теперь была неподвижна.

Рассвет. Он наступил так незаметно, лучи солнца пробивались через покрытое грязью стекло в оконной раме. Я прикрывал лицо руками, завораживающий свет нежно обволакивал меня и утешал. Я нашёл в себе силы встать и подойти к окну, у которого провел много лет жизни. Тьма редела, уходя прочь. Дорога, леса, всё вокруг освещалось нежно оранжевым светом раннего утра. А я продолжал сидеть, глядя куда-то вдаль, погруженный в свои мысли.


Проезжая густые хвойные леса, я смотрел на густо засыпанную снегом дорогу, кою можно было разобрать лишь по расположению деревьев вдоль нее. Фёдор Иванович тихо сопел на пассажирском месте. Серая дымка застилала небо пеленой. Скоро мы будем на месте. Проехав очередной поворот, я глазел на бумажную карту, дабы свериться с маршрутом. Дорог в целом практически не осталось, а те, что были, не упрощали ситуацию, ориентироваться по ним было по-прежнему невыносимо тяжело.

Впереди я увидел небольшой шахтерский городок. Кирпичные высокие здания, фасады которых были покрыты черными пятнами расплавленного гудрона, величаво возвышались вверх; это, разумеется, были не небоскребы, но для обычного человека, что большую часть времени проводил в лесах и в маленьких каморках, даже такой постройки хватило, чтобы задрать голову, разинув рот.


Я растолкал Фёдора Ивановича.

– Просыпайся, соня. Мы на месте.

Он глянул на меня, словно на смертельного врага.

– Хорошо… – пробубнил он под нос, возвращая пассажирское кресло в исходное положение.

Он протер глаза и осмотрелся.

– Сколько времени?

– Пол-одиннадцатого, – ответил я, глядя на часы.

– Тогда следует поторопиться, – сказал он, открывая дверь машины и выходя наружу.

– Время ещё есть, куда торопиться?

В ответ я услышал лишь молчание.


Я заглушил двигатель и, вытащив ключи, положил их в карман штанов. Затем достал из вещмешка две сигаретки и спички, после чего надел его на себя.

Выйдя из машины, я пролез по сугробам к Фёдору Ивановичу, который уже открыл багажник и перепроверял инструменты. Я протянул одну сигарету ему, и он неспешно её взял. Я зажег спичку и, прикрывая её рукой от ветра, начал поджигать кончик табачного изделия, пока Фёдор Иванович слегка наклонял голову к огню. Закурив сам, я с облегчением осматривался по сторонам. Слева была будка охранника с выбитыми окнами, а рядом находился шлагбаум, что перегораживал дорогу.

Вытащив инструменты, Фёдор Иванович захлопнул багажник и направился в сторону шлагбаума. Я в свою очередь запер двери внедорожника и направился за ним следом. Мы ступали по сугробам, ветер обдувал со всех сторон. Я затягивался сигаретой и шел дальше, проваливаясь в снег.


Я окликнул напарника:

– Так и где этот наш лагерь?

– Вот видишь то здание, у которого окна заколочены? – указывал он пальцем.

Там стояла отжившая своё время постройка времен Советского Союза.

– Вход через подвал, но придется выламывать замок, – изрёк Фёдор Иванович.

– Это ещё зачем?

– Не тупи, дверь закрывается на металлический прут изнутри. Как они, по-твоему, скрывались столько времени? Никто не сможет попасть внутрь с внешней стороны, пока наши сами не откроют.

– Будем надеяться, что они все ещё там… – вздохнул я.


Уже в упор стоя к заводу, мы начали обходить его по стене, дабы не утонуть в бездонных сугробах и ямах.

Вход в подвал представлял собой двойную ржавую железную дверь, местами с остатками красной краски. Она лежала чуть ли не горизонтально к земле, лишь слегка под углом от стены, словно маленькая горка. Мы смахнули с нее снег и включили фонарики на груди. Бордовый свет от нагрудного фонаря освещал щелку между дверьми. Прута не было, что меня напрягло и взволновало.

– Глянь-ка, замка-то нет, – подметил я.

– Будь наготове, я открываю, а ты возьми на прицел.

– Так точно… – проговорил я, отступая на пару шагов назад.

Обхватив пистолетную рукоять автомата, я вскинул его, оперев приклад в плечо. Сняв предохранитель, я затаил дыхание и выжидал.

Фёдор Иванович встал сбоку от входа и, схватившись за ручку двери, распахнул её наружу. Стиснув зубы, я выпустил теплый пар изо рта.

Напарник вскинул руку вверх и начал жестами объяснять дальнейшие действия. Он указал на меня и быстро занес кулак себе над головой, после чего навел пальцем на себя и покачал рукой у пояса. Мы не раз были в перестрелках с мародерами и каннибалами, такой способ помогал скоординировать группу и отдать приказ так, чтобы противник не знал о твоих намерениях, хотя на деле всё, разумеется, было сложнее, бой в помещении происходил за какую-то долю секунды, а победу одерживал лишь тот, кто успел среагировать или знал позицию врага изначально. Жестами он приказал мне следовать позади него, прикрывая, пока он идет впереди.

Фёдор Иванович стал спускаться, освещая помещение нагрудным фонариком. Я следовал. Автоматы были наготове. Мы вошли внутрь, нашему взору открылся длинный широкий коридор, что тянулся вперёд. Я прикрыл за собой дверь.


В коридоре лежали обломки кирпичей и всякий мусор, а стены были обрисованы граффити. Впереди слева располагалась комната, двери не было. Он указал на меня, а после направил палец к тому проему. Мы постепенно шли вперёд, он целился вдаль, а я резко завернул в комнату и быстро огляделся, не опуская при этом оружия. Ничего. Лишь прогнивший мусор. Я обернулся к напарнику и жестом указал, что всё хорошо.

Мы продвигались дальше. Та комната была с двумя дверьми, одна из которых находилась дальше по коридору. Справа же был ещё один проход. Я зашел внутрь. Помещение представляло собой склад. Там уже ничего не осталось, помимо строительного мусора. Дойдя до конца, мы увидели бетонную лестницу, ведущую наверх. Напарник снова указал жестами, что делать. Мы поднимались.

Было известно, что третий этаж перекрыт кирпичной стеной, чтобы мелкотня не залезала на крышу. В городе жили семьи, большинство уехало, как только всплыли случаи похищения детей, а после – и обнаружения частей тел в разных местах города. Убийцу так и не нашли. Я это давно вычитал ещё в газете, шумиха была по всей стране, после этих случаев многие не отпускали своих отпрысков гулять без присмотра.


Мы поднялись на второй этаж. Справа были тупики, всё перекрыли, а путь вверх ограничивала кладка из кирпича бурого цвета. Единственный проход – проем слева. Мы встали друг за другом, уперевшись в стену. Фёдор Иванович дал знак, чтобы я стоял. А сам он слегка выглянул из-за угла и ладонью вниз указал по пояс. «Что? Он, может, что-то перепутал? Ребенок?» – мысли, словно пули, пронзили мне голову.

Фёдор Иванович указал на себя, а после на проход. Он вступил в помещение, а я за ним. Действительно, на бетонном полу лежал ребенок лет шести. Дураку понятно, что это монстр, а его действия – лишь приманка.

Вокруг лежали спальные мешки, впереди бочка, на которой стояла радиостанция, а рядом переносная газовая плита, к которой был прикреплен багряный баллон. Никого не было. Вступив дальше, я вмиг увидел кровавые надписи на стенах: «Я сбросил оковы восставшего. По образу и предназначению принял своё призвание…» – и рисунки высокого, неестественного вида существа.

Меня обронили на пол, над шапкой пролетело что-то темное, словно осколок или лед, я сам не понял. Повернув голову, я не увидел ребенка. Напарник спас меня, он лежал рядом и пытался отдышаться. Ему слегка задели правое плечо, мелкая ссадина, мы ещё легко обошлись. Он быстро поднялся и начал водить оружием, осматривая помещение. Я оперся о стену и тоже встал.

– Внимание! Враг ещё здесь, не расслабляйся! – отрапортовал Фёдор Иванович.

– Так точно!


Я глядел во все стороны, навострив уши в попытках понять, откуда будет следующая атака. В тени угла я услышал шорох, который я бы не распознал без активных наушников. Без промедления я открыл огонь, монстр издал инверсированные крики, словно тысяча душ пыталась выбраться наружу.

Откинув оружие, я быстрой рукой снял с разгрузки противопехотную зажигательную гранату и, выдернув чеку, метнул её в сторону того угла. Монстр загорелся, как бочка с керосином. Черная, как деготь, тварь горела и рассыпалась на куски. Крики усиливались, теперь я слышал голос ребенка, он страдал, исчезая в небытие.

Смола растекалась по бетонному полу, пытаясь доползти до нас, но пламя сжигало лужу быстрее, чем монстр пытался что-то предпринять.

Были бы у нас огнеметы, то мы бы зачистили весь мир от чудовищ, но они не настолько глупы. Пара человек погибли, когда пытались сжечь их с помощью такого оружия, монстр перекрыл поток керосина, но там было такое количество, что не удивительно, а поодиночке таким способом очень трудно убивать. Для огнемета требовалось носить специальный костюм, баллон за спиной, а также тащить в руках само оружие; порой лучше бежать, чем сражаться, поэтому гранаты – наши друзья и спасители.