Александр Кончаков
Человек без ярко выраженных недостатков

– Расскажите, какой вы?

Я смотрел на женщину перед собой и молчал. Думал. Какой я? Хороший. Правильный. Положительный. Работающий. Не жадный. Заботливый.

И никому, блядь, со всей этой хорошестью, правильностью, положительностью, заботой, работой и щедростью – не нужный.

Часть 1

1

Я смотрел из окна на свою подружку-пятиклассницу, портфель которой уже год носил после уроков, сосредоточенно перепрыгивающую лужи во дворе и не мог поверить своим глазам: я ждал ее возвращения от бабушки всё лето! Мы письма друг другу писали! И вот она, с хвостиком, в куртке, полосатых колготках и резиновых сапожках, гуляет – а за мной не зашла. В смятении, я быстро собрался, спустился, подбежал к ней, напряженно-радостный, надеясь на что-то, легко все объясняющее: привет! И столкнулся с абсолютным равнодушием в ответ: ага, привет.

Потом я, как водится, очень страдал. В подъезде и на крыше, где мы часто с ней гуляли, исписал стены огромными «Почему?», надеясь, что она увидит.

Тогда я понял, что женщины – существа коварные и непонятные, а Жюль Верн куда интереснее. И стал читать. Читал я очень много и с удовольствием. Благодаря фонарику ночами под одеялом, узнал массу увлекательных и захватывающих историй, правда взамен обзавелся чудовищными очками. Спасало только то, что в те времена они были чудовищные у всех.

Через пару лет, зимним вечером, сидел я дома – разочаровавшийся в любви очкарик, с книгой. Вдруг в дверь позвонили, что вызвало у всех домашних недоумение: мы никого не ждали. Открываю я тяжелую металлическую дверь, отгораживающую наш этаж от прочих, и ошарашенно смотрю на стайку улыбающихся девчонок из моего и параллельного класса.

– Сашка, пойдем гулять?

Зима у нас всегда была холодной и снежной. И когда я, весь в снегу, с красной довольной физиономией вернулся с прогулки, я решил, что Жуля Верна, пожалуй, можно почитать и ближе к старости. Лет в двадцать. А сейчас есть занятия и поинтереснее.

2

Воспитывала меня мама. Отчим иногда пытался, исходя из своих понятий воспитания, но получалось у него плохо: я его не слушал, я его боялся. Воспоминания о жизни с ним у меня яркие, звучные, хлесткие. И страшные.

– У тебя ж уже есть краля? (та самая пятиклассница)

– Кто?

– Краля. Подружка.

– А. Есть.

Протягивая мне шестнадцатикилограммовую гирю:

– Занимайся, она ж мужика наверное хочет.

Не могу сказать, что он в данном случае был неправ, но от такой подачи жизненного материала я всегда внутренне съеживался, как тот самый друг крали в свете фар.

Бил он меня нечасто и за это я, как ни странно, обиды не держу, если уж получал от него, то косяк был серьезный.

И он был алкоголиком. Агрессивным, злым алкоголиком.

Однажды мы стояли на улице: я, мама, отчим. Мама была красивой, как в советских фильмах: красное пальто с широким поясом, темные локоны и шляпка. А может шляпки не было, и я ее себе придумал… Мама испугана, просит меня сбегать через несколько дворов, где жила ее сестра с мужем и привести дядю Валеру. Отчим, сжимая в кулаке конец пояса от пальто, цедит: «Давай, веди. Сейчас здесь будет море крови». На меня наваливается оцепенение: мне очень страшно за маму, но еще больше я боюсь "моря крови".

Мама у меня очень добрая и мягкая. Увы, она не всегда была такой и воспоминаний из раннего детства у меня очень мало: почти все они про темноту тесного санузла, ужас и боль от ремня. Я почти уверен, что было и много хорошего в моей той жизни, но я этого не помню. Помню темноту, ужас и боль. Она много раз уже просила у меня прощения за это. Я простил. Если ты когда-нибудь это прочтешь – правда простил, мам. Но других воспоминаний о моем детсадовском возрасте у меня нет и с этим я ничего поделать не могу.

Потом она стала очень хорошей мамой.

И иногда моя добрая мягкая мама оказывалась за дверью квартиры в домашнем халате, плачущая. От пинка отчима. А иногда наспех одевшаяся и обхватившая нас с сестрой – не дожидаясь пинка. Порой на лестничную клетку выскакивали соседи, пытаясь ей, нам, как-то помочь. От этого было невыносимо стыдно. Я даже благодарности не испытывал, таким жгучим был этот стыд. Пару раз была милиция. Но за рукоприкладство в семье у нас, по традиции, разве что пожурят, несильно. Часто мы по несколько дней жили у родственников, ожидая, пока отчим закончит очередной запой. Иногда мама прятала синяки от его рук.

И мама всегда, даже с какой-то необъяснимой извращенной гордостью, подчеркивала: но он меня никогда не бил! когда я был моложе и, наверное, безжалостнее, возражал ей: а синяки твои?! а она отвечала: ну схватить мог, толкнуть, но – не бил!

А я жил с раскаленной, выжигающей все внутри мыслью: никогда не быть похожим на него. И мне это удалось. И этот ориентир – единственное, за что я ему искренне благодарен.

И воспитывала меня мама в абсолютном уважении и поклонении женскому полу. Понятно почему. Это не та авторитарная мама, которая задавила сына. Нет, моя мама очень добрая и мягкая. Уступить место, подать одежду, помочь с сумкой, открыть дверь, угостить, подарить, поделиться – я это делаю всю жизнь, просто на автомате. И мне нравится, в частности этим, выделяться среди других мужчин. Да мне вообще всю жизнь нравилось выделяться, чего уж там.

3

Однажды в школе девочки не поздравили нас с 23 февраля. Незадолго до 8 марта я спросил пацанов: будем девчонок поздравлять? Пацаны единогласно решили, что раз не поздравили нас – то и они обойдутся.

А я не мог. Как это – не поздравить девочек? И поздравить один всех – тоже не мог, откуда ж у меня столько денег.

В параллельном классе учился мой друг. В классе у них было два парня и больше двадцати одноклассниц. Пошел я к нему за советом: как бы так, не воруя из дома драгоценности, суметь поздравить целый класс девчонок. Идея была великолепна: он решил испечь торт! Было решено печь три торта: два Сереге на его немалое количество женского пола в классе, и один мне. Печь мы, разумеется, не умели, поэтому сгоняли купили коржи, сделали крем масло со сгущенкой, перемазали коржи, посыпали тертым шоколадом: peace of cake, буквально!

На следующее утро, довольный и гордый собой, я вышел перед классом с тортом и поздравил всех девчонок с праздником. Я был красавчиком, а парни были раздавлены стыдом. Высказали мне, конечно, потом в том духе, что мог бы и их в долю взять. Ну так я предлагал, вы решили обижаться.

Я отлично писал сочинения, содержательно и с юмором. Учительница литературы, которая была и остается моей любимой учительницей, нередко просила меня прочитать сочинение вслух, перед классом. Все ржали, я кайфовал. Однажды я додумался начинать сочинение с «орфография и пунктуация авторские», от чего учительница заливисто хохотала, возмущаясь при этом: мне как тебе за грамотность оценку-то ставить?!

На уроках труда мы работали с металлом. Кому особенно везло, те работали на токарных станках или на фрезерном. А вот штрафникам – тем, кто опоздал, нарушал дисциплину, сломал резец токарного станка – тем доставалась рельса. Кусок самой обыкновенной натуральной рельсы. И ножовка. И ты стоял и два часа пилил рельсу. Вся мучительность такого наказания была не столько в монотонности, сколько в бессмысленности и бесполезности занятия. Бессмысленно, потому что эта рельса нахуй была никому не нужна, а если бы и была – распилить ее можно было куда проще и быстрее. А бесполезно, потому что за два урока по 45 минут полотно ножовки не углублялось в рельсу ни на миллиметр! Технически, конечно, углублялось, не могло не углубляться, но визуально ты не видел абсолютно никакого результата своих усилий. И однажды мне надоело пилить рельсу. Решил ли я не быть более штрафником? История успеха, но не моя. Я вспомнил, как сладко пахнет печеньем у девчонок на трудах, куда мы, чумазые, бегали с пацанами на перемене. И попросился ходить на труды к девчонкам! Согласовав этот вопрос со слегка ошарашенными классной, с обоими трудовиками и директором школы, я кардинально сменил род деятельности. Это было великолепно. Я больше не пилил рельсу, был окружен женским вниманием и первым пробовал все печенье. И, как ни странно, это я сейчас уже удивляюсь, такой выверт не нанес никакого ущерба моей школьной пацанской репутации.

Можно было бы сказать, что я нравился девочкам, но во взаимность не попадал, влюблялся сколь стремительно, столь и неудачно.

Темный зал школьной дискотеки, я, с замиранием сердца танцую с маленькой хрупкой одноклассницей с огромными темными глазами. И тут вдруг дрожащими пальцами нащупываю ее прохладную нежную кожу: ее блузка приподнялась, и я касаюсь ее талии прямо так, без ткани. Первый импульс: передвинуть руку, вернуть ее на куда менее волнующий шелк, но блин, она же не возражает. Улыбается мне. И я оставляю руку на ее коже, борясь с головокружением.

Разумеется, я моментально оказался в нее влюблен. Как парень неробкого десятка, на следующий день явился к ней домой с букетом цветов и горячим признанием в любви. А она отказала.

В 14 лет меня научили пить водку. Девушки. Я отдыхал с мамой и сестрой в санатории, а нашей соседкой оказалась развеселая студентка 18 лет, с невероятно красивой подругой на два года младше. Не очень понимаю, почему им было интересно со мной проводить время, однако ж проводили. И однажды, перед дискотекой, предложили выпить водки. Я водку никогда до этого не пил, о чем тут же, с некоторым волнением, и сообщил подругам. Меня научили, и я был поражен эффективностью этого напитка при минимальных затратах, как в плане объема, так и в плане денег.

Когда я вернулся из отпуска, я, разумеется, рассказал друзьям, какой у меня был жаркий секс с обеими собутыльницами и об эффективности водки. Про секс, естественно, наврал.

И вот, мне скоро 15. У меня дома, в ящике стола литровая бутылка водки Black Death – черная этикетка, серебристый череп и надпись. Внушительно. Тот факт, что мы вообще живы и здоровы остались после экспериментов с напитками 90-х, иначе как на колоссальное везение и не спишешь.

Была у нас в школе одна красотка… выглядела, как эталонная дорогая шлюха. Исключительно в положительном смысле, разумеется: длиннющие стройные ноги, умопомрачительная задница, мини, едва прикрывающее трусы, высоченные каблуки и каре. Мне кажется, на нее дрочили все, от трудовика до первых поспевших третьеклассников. Мы с ней учились в разных классах и только здоровались, причем каждый раз я был на грани конфузного оргазма. В этот день я решил, что у меня достаточно массивные яйца, чтобы взять, да и пригласить ее на день рождения. Пить водку Black Death.

Она стоит с подругой в школьном коридоре. У меня стучит сердце, шумит в ушах, туннельное зрение – я не вижу ничего, кроме ее фантастически вульгарного образа и, на подгибающихся ногах подхожу к ним.

И она согласилась! Легко и просто, улыбнулась, спросила, можно ли им прийти вдвоем с подругой – и согласилась. Потом мы с друзьями и девчонками тихо пили водку у меня в комнате, о чем-то разговаривали, смеялись. А в какой-то чудесный, благословенный момент красотка, сидевшая на диване, падает на спину и со смехом начинает играть ногами с воздушным шариком. Весьма условное мини исчезает совсем, я вижу ее идеальные ноги и белые трусы, и искренне считаю себя самым счастливым парнем на земле в эту минуту.

Это – кульминация моих школьно-эротических переживаний. Ни первый поцелуй, от которого у меня чуть штаны не разорвались (я даже не подозревал, что чужой язык у меня во рту способен вызвать такой эффект), ни обидно сорвавшийся оральный секс в ванной друга, в которую безо всяких промедлений понадобилось его маме, а я только и успел, что пару пуговиц на блузке одноклассницы расстегнуть, не были такими яркими и мощными, как эта игра ногами с шариком и белые трусы.

4
Красное платье

В 15 я гулял с девчонкой, которая мне нравилась и которая научила меня целоваться, но была смешливой, вечно дразнящей стервочкой, с которой мне, тогдашнему, ничего более и не светило. Однажды к нам присоединилась ее подруга – совсем другая. Симпатичная, с мягкими чертами лица, слегка пухленькая блондинка.

И началась долгая, пропитанная острым запахом подростковых гормонов и нервов бестолковая история.

Ей было 14, она училась в другой школе, что, опять же, придавало мне немного статуса: замутить с одноклассницей в то время было делом непростым, однако ж куда более реальным, чем каким-то образом познакомиться с девушкой из другой школы.

Мы гуляли, общались, ходили друг к другу в гости, слушали «Агату Кристи» и очень нравились друг другу. Целовались до одури, скромно и нескромно петтинговались. Со всем остальным она просила подождать, ну я и ждал. Причем повод для «подождать» был детским и смешным. Она рассказала мне историю про то, как встречалась с парнем, было подозрение на беременность, парень тут же слился, все обошлось, но доверие к нашему племени покосилось. Почему детским и смешным? Потому что через два года изнеможительного петтинга выяснилось, что оба мы девственники.

Сейчас я понимаю, что нас мало что связывало, кроме безудержного юношеского секса. Мы трахались везде и всегда: у нее в комнате под одеялом, у меня в комнате, у ее родственника, пока тот вышел за сигаретами, в подъезде, когда она вышла из квартиры и держала дверь, чтобы никто не вздумал выйти со мной поздороваться, у ее бабушки, в сауне, в гостях у друзей. В общем, почти в любом месте, которое может прийти вам в голову, кроме публичного экстрима (но и это мы наверстали, встретившись в другом месте, в другое время).

А в остальное время, как юные, неопытные, мы искали точки соприкосновения. Получалось плохо и мы ссорились. Много, с чувством, с наивными манипуляциями то одного, то другого, изображая чуть не сердечный приступ. Часто расставались. Так увлеченно играли во взрослых, что мне казалось – это и есть любовь, отношения.

У нее было красное платье. Простое, трикотажное, но так соблазнительно облегающее ее впечатляющие формы, что противостоять я ему никак не мог. И она это знала. Стоило нам расстаться, как через день-два она приходила рано утром ко мне домой, моя мама ее впускала, не подозревая, что мы уже «бывшие», она входила в мою комнату, садилась в своем красном платье на диван, на котором я спал – и я просыпался. От ее запаха, от ее прикосновений. И затаскивал ее в свою теплую постель. Много раз я говорил себе: все, хватит, ты только страдаешь в этих отношениях. Но потом видел это красное платье, обтягивающее ее округлости – и сдавался. Снова и снова.

Однажды она вот также пришла в своем красном платье мириться, а я решил сделать вид, что не проснулся. То ли пытался избежать очередной капитуляции, то ли – посмотреть, что будет дальше. А дальше была странная сцена. Она задрала платье, не снимая его, нашла под одеялом мой напряженный член, и села на него. Под ее ритмичные покачивания я делал вид, что медленно просыпаюсь. Однако когда подступил оргазм, я почувствовал, что она вжалась в меня изо всех сил, чтобы я остался внутри. На этом я резко «проснулся» и спихнул ее с себя. Впечатление было жутковатое. Я понял, что она хотела меня удержать. Любой ценой. Если бы я на одно мгновение поддался, расслабился – моя жизнь могла бы пойти по этому нелепому сценарию.

В это утро я действительно испугался, что наши детские игры во взрослых зашли слишком далеко. Я искренне считал, что если мы с ней расстанемся, быть мне до конца своих дней одному, поэтому глобального расставания не случилось, все шло, как шло, но внутри у меня изменилось все. Я проснулся – и она перестала быть единственной.

5

Одной из постоянных причин наших ссор было то, что ей меня самого было достаточно, а мне ее – нет. Ей хотелось всегда быть вдвоем, а мне хотелось гулять, общаться с друзьями, одноклассниками, оттягиваться на подростковых пьянках, а иногда – быть вдвоем. Она и со мной идти не хотела, и меня спокойно отпустить не могла. Поэтому я врал. Договорюсь с мамой, что если девушка позвонит – я уже сплю, и вжжжжих! – в ночь, к приключениям.

Она об этом узнавала, хотя, скорее, догадывалась, обижалась, мы снова ссорились… но теперь у меня появилось ощущение внутренней свободы. Оно поначалу еле пробивалось из-за скромности и зажатости, однако с каждым новым знаком женского внимания – раскрывалось все мощнее. Я перестал бояться ее потерять. Она была, она оставалась рядом, но как-то… фоново. Магия кончилась.

К тому времени я был студентом. В первый день занятий я увидел свою одногруппницу: длинноногую, с водопадом рыжих волос, задорно торчащей высокой грудью и дерзкой улыбкой. Не могу сказать, что влюбился, но захотел до зубовного скрежета – точно. Она была замужем. И она села рядом со мной. Мы все пять лет просидели вместе, в течение которых она меня дразнила, что-нибудь шептала мне в ухо, касаясь его губами, а я покрывался мурашками. Неловко и наивно пытался ее соблазнить. Писал стихи, делал комплименты, помогал, ухаживал… На студенческих пьянках, если случалась ночевка, она всегда ложилась со мной: иногда, смеясь, снимала лифчик и пару раз даже позволяла мне держать в ладони ее грудь. Я дурел от ее красоты, откровенности и того, что она подпускала меня к себе так близко.

Однажды она мне вдруг сообщила, что они с девчонками из группы разбирались кто с кем уже успел переспать, и из нормальных парней я один остался нецелованным. Меня это ошеломило. Во-первых, я понял, что моя рыжая мечта совершенно спокойно дает мне зеленый свет в отношении других девушек, а во-вторых, почти физически ощутил, как уходит студенческое развеселое время, а я тут волоку непонятно кому и зачем нужные отношения со своей школьной любовью и параллельно мечтаю о несбыточном.

Вынырнул я из этого марева, огляделся, понял, что если конкурировать с популярными парнями – то в интеллекте. Мне казалось, что развить его можно быстрее, чем накачать пресс. Надо сказать, что в школе я занимался пауэрлифтингом и к выпускному классу вид имел весьма внушительный. А к вузу забросил спорт и довольно быстро набрал лишнего веса. В общем, напустил я на себя задумчивый вид и начал читать серьезные сложные книги и смотреть серьезные сложные фильмы. И вести с тем же задумчивым видом интеллектуальные беседы.

Поразительно, но это довольно быстро дало свои плоды. Спустя, наверное, полгода, я так стал нравиться девчонкам, что на каждой студенческой попойке, если не было моей рыжей соблазнительницы, находил, с кем на несколько часов почувствовать острый и горячий пульс жизни.

Те самые парни, вокруг которых раньше вились все девушки, шутили:

– Ты на дискач идешь сегодня?

– Иду

– Ну, тогда можно не ходить, все равно все девчонки твои.

6

На четвертом курсе я начал преподавать в соседнем вузе и это была фантастика. Оказалось, что преподавать мне нравится. Причем в самом вузе была принята ужасающе скучная система: преподавателям выдавали видеолекции, мы должны были их ставить студентам, слушать вместе с ними монотонный бубнеж, а потом проводить контроль знаний. Я не мог слушать эти лекции. Я засыпал, буквально, боясь неподобающе распластаться на столе. Поэтому требовать от студентов вовлеченности не имел ни морального права, ни физической возможности.

И я начал рассказывать. Просто брал методичку, смотрел, какая сегодня тема – и рассказывал. Без бумажек, без видео. Эффект был мощным – студенты с удовольствием слушали, усваивали, ходили в деканат рассказать, какой крутой у них преподаватель, объявили меня лучшим преподавателем вуза. Я снова «читал свои сочинения вслух» и кайфовал от внимания.

Молодой, интересный, умный препод – я нравился студенткам. Они с разнообразными кошачьими манерами пытались со мной договориться об оценках получше, я старался не краснеть и сохранять строгость и непреклонность. Почти всегда мне это удавалось.

Однажды студентка не сдала мне экзамен. Спрашивает:

– И что теперь?

– Ну, теперь приходите осенью.

Она, испуганно:

– Ой, я же во второй вуз поступаю осенью! Меня так не возьмут… можно вам как-нибудь летом сдать?

– вуз закрывается, я летом не работаю…

– ну пожалуйста, спасите меня!

Ну и я спас. Позвоните мне, говорю, через месяц, подумаю, что можно сделать. Прошел месяц, звонит. А у меня ну совсем нет вариантов, кроме квартиры родственников, у которых я тогда временно жил.

Пришла. Открываю дверь. Ох… На пороге стоит большеглазая, загорелая брюнетка, с длинными распущенными волосами, в босоножках, белых брюках и белом топе, демонстрирующим красивый плоский живот и яркие соски под тонкой тканью. Вздохнул я, глядя на ее невинную улыбку, не стал ничего спрашивать, расписался в зачетке и проводил хитрую бестию.

Преподаватель – это, конечно, статус. А когда ты сам студент, это еще какой статус! Там, где я учился, меня перестали воспринимать студентом, я появлялся только для того, чтобы влегкую сдать очередные зачет или работу; там, где я учил, меня обожали. И везде были восхищенные молодые женщины. Я купался в этом. Я пульсировал энергией. И на этой энергии совершенно без усилий получил свой красный диплом.

Когда я закончил вуз, у нас все-таки случился секс с моим рыжим наваждением. Пять лет я мечтал об этом… и это было разочарованием. Это было похоже, как один из случайных попутчиков в купе поезда решил поужинать и достает из пакета курицу, а второй в это же время решил постелить постель – и все происходит сбивчиво, неловко, торопливо. Через время мы встретились снова и опять не смогли поймать резонанс между нами. Пять лет этих игр – это было прекрасно, без них жизнь в то время была бы намного более пресной. Но некоторым мечтам лучше оставаться мечтами.

8

Из армии пришел мой друг. Мы дружили с шести лет, казалось, это дружба на всю жизнь, но в итоге прекратили общение, криво и некрасиво.

Из армии он вернулся другим.

Начались пацанские понты – пойти в ресторан, на который, естественно, ни у него, ни у кого из нас не было денег, взять чашку кофе и сидеть нагловато рассматривать девушек. Иногда он развязно пытался с ними знакомиться, но его мгновенно отшивали. Начались еще более пацанские и нелепые понты – разливая водку и игнорируя мой останавливающий жест, цедил: «да нет, какое хватит, ты же меня уважаешь? Давай еще выпьем».

И вот, собралась у него дома большая толпа людей – родители, родственники, друзья и приятели со двора, отмечать его возвращение из армии. Как водится, стол, заваленный салатами, закусками и выпивкой.

Отец его, как и все отцы в поле зрения, был алкоголиком. Пил много, сурово, а когда у мамы друга не хватало терпения молчать, бил руками оконные стекла. Сильно резался при этом, руки в шрамах были. А у них зимой окна были частенько прикрыты фанерой.

Он взял рюмку и, глядя на сына нетрезвым блестящим взглядом, стал говорить. О том, как он им гордится, о том, что любит его и всегда поддержит – и много чего еще простого, банального, с пропитанной алкоголем откровенности.

А я опустил взгляд в тарелку, пытаясь изо всех сил сдержаться… и не сдержался. Разрыдался у всех на глазах.

9

Жизнь стремительно менялась, летела вперед, а моя школьная любовь в красном платье как будто бы уменьшалась и таяла, забытая среди альбомов с марками и нашивками «Гражданская оборона». Да, она все еще была в моей жизни, да, мы все еще были в статусе пары, но я все дальше уходил. И все чаще возвращался только из чувства вины или долга.

Я засобирался в Питер, в аспирантуру. Казалось, она не до конца верила в это, и когда у меня в руках оказался билет – это была сцена, которую играют плохо, а не играть – не могут. Каждый из нас знал, что будет дальше, но каждый боялся ставить точку и делал вид, что мы можем придумать альтернативный вариант нашей истории. Мне необходимо было быть хорошим парнем в любой ситуации. Зачем это делала она, гадать не буду.

И хотя она пару раз прилетала ко мне в Питер, где мы, соскучившись, на памяти о притяжении, отчаянно трахались, как будто бы пытаясь вернуться во время, когда ничего и никого другого не существовало – история наша закончилась тогда, когда я держал в руках билет, она смотрела на меня и мы делали вид, что договариваемся о том, что мы будем вместе и дальше. А может она закончилась тогда, когда я, сонный, скинул ее с себя за мгновение до оргазма.

10

До переезда в Питер я был здесь однажды – несколько классных солнечных дней. Мы поехали с мамой вдвоем и почти не спали, чтобы успеть впитать в себя как можно больше этих мостов, арок и площадей. Это был роскошный, парадный Питер.

В общаге, пусть и аспирантской, я жить не хотел, но сразу после приезда на пару месяцев все-таки разместился. Район метро «Рыбацкое» тогда не был похож на жужжащий современный муравейник с яркими торговыми центрами – это были мрачные пустыри, обшарпанные высотки и темные улицы с еле живыми фонарями. Этот Питер оказался совсем другим и меня это раздавило. Я был в этом неуютном сером месте совершенно один, представления как-то очень уж драматично разошлись с реальностью и недели две я просто просыпался, съедал у метро вкусную шавуху, садился в вагон, потом выходил на какой вздумается станции и ходил по городу. Вечером я съедал у метро ту же шавуху и брел в общагу спать. И, пожалуй, шавуха – это были единственные позитивные впечатления. Я никак не вписывался ни в этот огромный неуютный город, ни в эту промозглую осень, ни в это оглушающее одиночество. Еще одним размазывающим меня фактором были просто катастрофически быстро исчезающие деньги. Иногда я сидел, еле сдерживая слезы, и не имел ни малейшего понятия, куда они делись и как дальше жить.

В аспирантуру я поступил, с помощью мамы снял самую дешевую квартиру, которую только смог найти, и занялся поисками работы. Разумеется, никому вчерашний выпускник ни в качестве юриста, ни в качестве даже помощника юриста, нужен не был. Мой преподавательский опыт за реальный опыт не считался. По утрам я смотрел из окна на толпу людей, идущих в сторону метро и отчаянно им завидовал, чувствуя, что они живут совсем другой жизнью, мне недоступной.

Потом я потерял надежду найти работу по специальности и влился в эту безликую массу, спешащую по утрам по своим делам, через другую дверь. Сначала я обновлял клиентам моего работодателя программу, приходя к ним с CD. Это была достаточно приятная, но не сказать, чтобы очень легкая работа: с утра я получал диск и список клиентов, и остаток дня наматывал по центру Питера километры, от офиса к офису. Но после первого расчета выяснилось, что платить мне столько, сколько обещали, никто не собирается. Поэтому работать дальше я тоже не собрался. Потом я продавал карточки IP-телефонии и это уже было похоже на настоящую работу: я сидел в офисе, иногда даже в пиджаке. Но холодный обзвон, а это был он – тяжелая и неприятная работа. Услышать столько равнодушия, категоричных отказов или просто молчаливых «отбоев» на твоей полуфразе – очень непросто. Однако, я с ней неплохо справлялся и через несколько месяцев возглавил отдел продаж, от чего искренне кайфовал и гордился собой. Впрочем, когда я наконец нашел возможность работать по специальности, я без каких-либо раздумий и сожалений, ушел с этой работы и с тех пор больше никем, кроме юриста, разных степеней градации, не работал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.