# Как хотела меня мать

Игорь Игоревич Жаров

"Если можете не писать – не пишите", – говорил наше всё хорошего рассказа, от которого улыбается душа, А.П.Чехов. Автор представленного произведения не писать не может. И предложенная Вашему вниманию вещь очень в духе Антона Павловича.

Игорь Игоревич Жаров – строитель из Карабаново, пронзительным взглядом подмечающий суть и детали портретов, взаимоотношений и описывающий события жизни своих героев (практически всех имеющих своих настоящих прототипов) с нежной любовью к русской классике. Человек и автор Жаров – разноплановый, как фокусник из рукава достающий неожиданные и порой контрастные темы и жанры. Разве не в этом жизнь?

Прошу любить и жаловать автора Жарова, Любовь Коростелкина, главный редактор ТФИ-ЦДС г.Ярославль

## Глава 1

КАК ХОТЕЛА МЕНЯ МАТЬ

(по мотивам русской народной песни)

Глава первая

СЮРТУК АРИСТОКРАТА


Аристарх Афанасьевич Перепёлкин преданно и добросовестно служил счетоводом в нотариальной конторе вот уже без малого четверть века.

Жалованье в размере восемнадцати рублей семьдесят четыре копейки ежемесячно его полностью устраивало, и перемен на лучшую жизнь он не ждал.

Но после смерти родной тётки Аполлинарии Тимофеевны Перепёлкину в наследство досталась деревенька Берендюкино, дававшая доходу в сто двадцать шесть рублёв с полтиною ежегодно, и Аристарх Афанасьич возжелал пересмотреть свои взгляды на качество той самой жизни, которую ещё совсем недавно он улучшать не собирался.


Заказав в «Ателье у Абрама» двубортный сюртук из аглицкого сукна, добросовестный счетовод по дороге заглянул в лавку со скромным названием «Красиво жить не запретишь», где приобрёл себе трость красного дерева и карманные часы на цепочке.

Испытав пятиминутный восторг от душевной щедрости, потом проохав до вечера о потраченных трёх рублях с пятнадцатью копейками впридачу, Перепёлкин взял себе за правило, что впредь он непременнейше будет совершать каждодневный променад перед ужином, нагуливая аппетит при помощи трости и карманных часов на цепочке.

Аристарх Афанасьич носил бакенбарды на манер дедушки Крылова, которые по пышности уступали разве что только самому Крылову. Достав из глубин секретера отцовский монокль, Перепёлкин весь вечер перед зеркалом потратил на то, чтобы научиться хоть как-то им пользоваться, но всё впустую, поэтому было принято решение положить монокль в карман сюртука, который должны были принести уже послезавтра, ближе к обеду.


Весть о несметных богатствах, которые ни за что ни про что обрушились на голову Аристарха Афанасьича, мгновенно облетела небольшой провинциальный городок с высокомерным названием Кривогрязово.


А? Слышите?!

Кривогрязово! Звучит почти как Санкт-Петербург!

Неужели не слышите?

Это потому, что у тебя, дорогой мой читатель, слух гордости и патриотизма отсутствует.

То ли от безденежья, то ли от бездуховности, я уж и не знаю, но уверяю вас, что Кривогрязово звучит так же величественно, как Санкт-Петербург!

И хватит об этом.


Спустя пару дней посыльный доставил долгожданный свёрток из ателье, за что и был вознаграждён щедрой рукой Перепёлкина. Монета в полкопейки – достойная плата за предоставленную радость.

Сюртук тёмно-зелёного цвета с чёрным воротником и обшлагами сидел как влитой.

Аристарх Афанасьич, стоя перед зеркалом, поглаживал блестящие, в два ряда, пуговицы, на которых красовался герб Российской Империи.

– Ладно пошито! В таком не то что на променад, и в гроб лечь не стыдно будет.

Ради такого события можно сегодня за ужином и рюмочку чёрносмородиновой себе позволить, так сказать, обмыть обнову.


Надев привычным движением форменную фуражку и взяв трость, Аристарх Афанасьич Перепёлкин вышел на люди с целью прогулки.

Погода в середине апреля стояла солнечная. Зима, уже окончательно сдав позиции, покинула Кривогрязово, оставив после себя небольшие островки грязного снега, которые вот-вот должны были растаять.


Центральная улица в городе представляла собой булыжную мостовую, вдоль которой по обе стороны стояли не только жилые дома, но и различные лавки, магазины и даже цирюльня.

Улица была просторная и носила название Холуёвская.

По широте своей напоминавшая русскую душу, Холуёвка славилась тем, что была на полтора вершка шире, чем Невский проспект. Об этом когда-то давно опрокинул в разговоре какой-то проходивший мимо странствующий божий человек, и жители Кривогрязово очень гордились этим важным бесспорным фактом.

Такая радостная весть мгновенно облетела весь город, и хозяева домов, окна которых смотрели на саму улицу, спешно кинулись в красильную лавку, чтобы с помощью краски обновить фасады своих жилых дворов.

Причудливо-витиеватые и резные наличники на окнах, а также подветренницы по краю крыши сияли белоснежным цветом и красились ежегодно, а то и дважды – к Пасхе и на Хлебный Спас.


Жизнь в провинциальных городах всегда протекала неспешно и размеренно. Лететь сломя голову куда бы то ни было здесь считалось дурным тоном, поэтому на проезжей части улицы редко можно было встретить какой-нибудь экипаж, карету или даже повозку.

Местные жители ходили туда-сюда по своей надобности прямо посередь Холуёвки, не опасаясь городового, который стоял здесь больше по служебной надобности. Так сказать, для порядку.


Пройдя метров двадцать по центру мостовой, счетовод Перепёлкин остановился.

Положив обе руки на верхушку трости, он, оглядываясь вокруг, с досадой наблюдал почти пустынную улицу.

– Скажите на милость, – еле слышно пробурчал себе под нос Аристарх Афанасьевич, – и ведь ни одного знакомого за версту не видать! Ну что ты будешь делать!


Мимо равнодушно прошла ватага гусей, которые, видимо, о чём-то спорили между собой, и ни один не бросил на Перепёлкина даже косой, даже случайный взгляд.

Чуть поодаль в полудрёме стояла лошадь, запряжённая в телегу, на которой лежала железная бочка с надписью «Керосин».

Рядом с лошадью на перевёрнутом старом ведре, запрокинув ногу на ногу, сидел дед, видимо, возничий, и дымил самосадом, скрученным в «козью ногу».

Заметив человека с блестящими пуговицами на сюртуке, он сделал вид, что будто бы собирается встать и поклониться, но ограничил себя лишь тем, что слегка приподнял шапку на голове, и то – на всякий случай, мало ли что…


Аристарх Афанасьич догадался, что его приняли за более высокий чин, нежели тот, в котором он служил.

Удовлетворённо потрогав цепочку карманных часов, Перепёлкин зашагал далее.

Вообще-то, часы следовало бы положить в карман пиджака, но тогда их не было бы видно – ни их, ни цепочки, поэтому новоиспечённый аристократ и положил их в карман сюртука, а цепочку пристегнул к пуговице второго ряда, аккурат напротив кармана.


Дойдя до конца Холуёвки, так никого и не встретив, Аристарх Афанасьич собирался было возвращаться назад, убедив себя в том, что аппетит, несомненно, уже нагулян, но остановился, окликнутый женщиной, бежавшей к нему из дома напротив.

Женщина эта была Перепёлкину вовсе незнакома, но то, что она окликнула его по имени-отчеству, приятно удивило нового представителя аристократической прослойки.

Всенародно-мировая известность медленно опускалась на голову счетовода из нотариальной конторы.

Правда, пока только в пределах конца Холуёвки, но лиха беда начало.


– Аристарх Афанасьевич!

Здравьичка вам, Аристарх Афанасьевич!

– Чем могу?

– Барыня наша, Авдотья Дмитриевна, просит вас к себе. Не откажите, будьте так любезны!

– Даа, но чем я обязан?

Я не имею чести быть знаком'с…

– Зато они вас знают!

Вы такая уважаемая персона в нашем городе! Не откажите, а заодно и познакомитесь.


Звание «уважаемая персона» мысленно сократило расстояние от Перепёлкина до приближённого ко двору самого государя императора примерно раз в пять, а то и в пять с половиной!

Заложив левую руку за спину, чтобы лучше была видна цепочка от часов, а правую вытянув вперёд, при этом держа трость, Аристарх Афанасьич весь выпрямился, пытаясь вытянуться, и даже слегка приподнялся для этого на носках.

– Право, не знаю, удобно ли будет'с?

– Да удобно, чего ж тут неудобного-то, раз они сами приглашают, то и удобно!

– А вы, я извиняюсь, кто будете?

– Я-то? Я – Нюрка, служанка ихняя, на службе у них состою, значит.

Пойдёмте, Аристарх Афанасьич!

– Прошу!


Перепёлкин вынул из-за спины левую руку и протянул вперёд открытую ладонь, предлагая Нюрке пройти первой, а сам направился следом, чтобы не конфузиться.

У аристократов, наверное, и походка должна быть какая-то особенная, манерная.

Манерно ходить Перепёлкин пока не умел.

Но не всё сразу!


Глава вторая


СОРОКИНЫ


Дом, стоящий на краю Холуёвки, принадлежал купцу Илье Григорьевичу Сорокину и ни в чём не уступал домам, стоящим в начале или, скажем, в центре улицы.


Первый этаж был выложен из красного кирпича, который по цвету более напоминал спелую вишню.


Арочные радужные своды оконных проёмов были также кирпичные, с выступом, что говорило не только о мастерстве каменщика, но и о душе, часть которой мастер вложил в свой труд.


Второй этаж дома представлял собой деревянный сруб с тремя окнами по фасаду.


На окнах красовались наличники с мудрёной и замысловатой резьбой.


– Пусть знают! Сорокины не хужее остальных будут!


Наделённый фамильной гордостью, Илья Григорьич наперёд остальных никогда не лез, но и своего уступать тоже был не намерен.


Постепенно повышая тон, упёртый купец начинал выходить из себя, когда ему предложили более дешёвый кирпич для постройки дома, на замен именного.


– Позвольте! Уж коли так, то за Сорокиным не станет!


Уж, коли так, то и мы свой хлеб потом солим, а не воруем!


В результате, выложив кругленькую сумму царскими ассигнациями, Сорокин приобрёл кирпич, на каждом из которых стоял именной штамп «КЗ. Гадюкинъ».


Каждые выходные, а уж тем более в праздничные дни, Илья Григорьевич вместе со своей женой Авдотьей Дмитриевной и единственной дочерью Натальей Сорокиной – более детей Сорокиным Бог не дал – шли в церковь.


Отстояв всю службу непременно целиком, Илья Григорьевич при выходе щедро одаривал копеечкой каждого нищего, юродивого и убогого, превеликое множество которых сидело прямо на ступеньках храма, и даже ряженый и бессовестный люд, который только притворялся калеками, получал свою копейку.


– Да что же это Вы, Илья Григорьич?! За что вы ентому-то милость отдали? Ведь с затылка видать, что проходимец!


– За артистизм! А мне – зачтётся! – отвечал Сорокин, приглаживая окладистую бороду, даже не взглянув на воспрошавшего, и шёл домой.


Занимался купец Сорокин тем, что торговал на рынке гусями, и ежели кто в разговоре с его женой спрашивал, то Авдотья Дмитриевна так и отвечала:


– Они у нас – по гусям!


Сама Авдотья Дмитриевна в дела мужа не вмешивалась – она занималась воспитанием дочери и мечтала, чтобы та стала образованной барышней и завидной невестой.


Когда-то очень давно, когда сваха выдавала саму её, Авдотью, замуж за Илью Григорьевича, то приговаривала:


– Соглашайся, дурёха!


Жить будешь, как у Христа за пазухой!


Бед за таким мужем знавать не станешь, да и годков-то, чай, тебе уже немало, аж девятнадцать с кисточкой!


Что люди скажут?


Не обманула тогда сваха.


Жизнь за таким мужем и вправду оказалась спокойной, даже скучноватой.


Поэтому для дочки своей Авдотья Дмитриевна искала партию из высшего общества.


И, хотя Наталье Ильиничне стукнуло уже шастнадцать, маменька не теряла надежды и тратила деньги мужа на образование дочери.


Пачками покупаемые книги перекочёвывали в шкаф, так ни разу и не открывшись.


К грамоте у Натальи Ильиничны душа не лежала. Она больше любила слушать разные истории про заморских султанов и царей, которые рассказывали прохожие странники, заходившие к ним на двор за милостыней.


А когда появилась мода на пение среди молодых незамужних девиц, Авдотья Дмитриевна в спешном порядке наняла для Натальи учителя по вокалу.


Молодой педагог, промучившись чуть больше трёх дней, объявил матушке, что у её дочери очень редкое бельканто, и потребовал двойной гонорар за сложность. А ещё через пару дней и вовсе уволился.


Петь, кстати, Наталье Ильиничне очень нравилось поначалу.


Но редкое бельканто больше напоминало пение выпи на болоте, в брачный период на Страстной неделе, в среду.


Вы слышали, как поёт выпь?


Давайте я вам, дорогой читатель, попробую объяснить для сравнения.


Вот, к примеру, решили Фёдор Иванович Шаляпин и, скажем, Энрико Карузо после совместного триумфального концерта отметить свой аншлаг.


– А что, уважаемый Фёдор Иваныч, а не грех и шампанского ведь!


– А я предлагаю, разлюбезнейший Энрико Марселинович, пойти в распоследний трактиришко, где нам подадут пресквернейший обедишко, и то-то нам будет весело!


Спустя пару часов, когда бокал шампанского был уже разбавлен тремя графинами царской водки, разлитой из общей четверти по фильдеперсовым бутылкам тут же, на кухне, Фёдор Иванович, упившись в лоскуты, падает возле трактирного стола.


А Энрико, мать его, Марселинович Карузо, не случайно, нет, а скорее из любопытства, возьми да встань каблуком концертного ботинка на мошонку Шаляпина.


Так вот, всё то, что вырвалось на свободу в этот момент из глотки великого обладателя баса, а возможно, и бас-баритона – это точь-в-точь напоминает то, как выпь кокетничает со своими женихами.


Во время таких уроков коты, мирно сидевшие под окном, выгибали вздыбленные спины и с визгом ныряли в лопухи!


Цветы вяли.


Деревья сбрасывали плоды свои вместе с листвой.


Свинья, гревшаяся на солнце и щурившаяся от удовольствия, падала на пузо, закрывая уши передними копытами.


В такие дни местная коза Матрёна давала молоко с привкусом касторки и рыбьего жира, так что дворовая девка Нюрка вынуждена была писать на бидоне «молоко Сорокинское фирменное» и скидывать цену аж на две с половиной копейки за литр.


После урока пения раскрасневшаяся и довольная Наталья Ильинична, которая, надо заметить, к своим шастнадцати годам весила чуть больше шести пудов, садилась у окна и кушала черешню, сплёвывая косточки прямо в огород так, что со стороны казалось, будто бы Они желают сбить воробья.


А вообще, Наталья Ильинична была барышня незлобная, даже немного с простинкой и, как все её сверстницы, мечтала выйти замуж непременно за военного, лучше за морского офицера.


У тех форма была белоснежная, да и на корабле она ни разу не каталась.


Но два года тому назад Илья Григорьевич ни с того ни с сего взял да и преставился.


И, главное ведь, не хворал ничем! А в тот вечер, как обычно, выпив самовар чая, лёг спать, да так и не проснулся.


Приехавший врач сказал, что сердце.


Отпевали Илью Григорьевича в храме, куда пришло множество народа проводить усопшего в последний путь. И многие втайне завидовали такой лёгкой и безболезной смерти.


Убогие и юродивые плакали навзрыд у дверей храма, и всем стало ясно, что место в раю Илье Григорьевичу уготовано.


И, хотя после себя купец Сорокин оставил достаточно приличный капитал, хозяйство потихоньку начало приходить в упадок.


Подветренницы и наличники после смерти Ильи Григорьевича не красились ни разу.


Авдотья Дмитриевна, не умевшая управляться с хозяйством, поначалу допускала просчёты и чуть было не пустила по миру всю семью.


Кабы не Нюрка, кто знает, чем бы всё закончилось.


Что их спасло?


Не иначе, как милость Божья.


Спустя год вдовая барыня окончательно свыклась со своей судьбой и начала подумывать над тем, как бы ей повыгоднее выдать свою дочку замуж.


Обязанности свахи Авдотья Дмитриевна решила взять на себя, мотивируя это фразой «мать дурного не пожелает».


Новость о наследстве, доставшемся Аристарху Афанасьевичу Перепёлкину, докатилась и до дома Сорокиных, и Авдотья Дмитриевна положила глаз на такой лакомый вариант.


– И то правда! То ли приедет военный морской офицер в своём белом кителе, а то ли и не приедет вовсе, а даже если и приедет, то как он на своём корабле через Холуёвку до нас доберётся?…


Авдотья Дмитриевна отмахнулась от своих рассуждений и, громко вздохнув, потянулась к столу, где стояла табакерка.


Ухватив привычным движением понюшку табаку, она подошла к окну и увидела элегантного мужчину с тростью в руке, стоявшего посередь Холуёвки.


– Нюрка, Нюрка, слышь, что ли?! Сбегай-ка за ворота да пригласи к нам в гости вон того господина с палкой. Их Аристархом Афанасьичем зовут.


Да пошевелись!


Не ровён час, уйдёт!


И самовар поставь!


Скинув обратно в табакерку некстати прихваченный табак, Авдотья Дмитриевна села поджидать важного гостя.


Глава третья

НЮРКА


Шестнадцать лет назад, когда Авдотья Дмитриевна родила дочь, Илья Григорьевич в тот же день пошел в церковь и, пожертвовав ажно цельных пятнадцать рублёв на богоугодные дела, поставил большую свечу во здравие новорожденной.

И хотя он втайне надеялся, что жена подарит ему наследника, новость принял с радостью и покорно.

– На всё воля Божия!


В помощь Авдотье в дом были определены по наёму няньки и сиделки. Но ненадолго.

Заметив, что супружница его неохотно выполняет материнские обязанности, Илья Григорьевич, недолго думая, взял да и рассчитал всю прислугу, оставив одну, наиболее расторопную из всех.

А Авдотье высказал всё напрямки, строго, но без всяких там излишеств.

Урок был усвоен, и жизнь пошла своим чередом.


Как-то на Пасху в ворота дома Сорокиных постучали – по виду похожая на странницу женщина, укутанная в шерстяной платок и в истёртом до дыр тулупе.

Вместе с женщиной была девочка лет четырёх или пяти, не иначе как дочка.

Илья Григорьевич смотрел на них в окно второго этажа, грея руки о стакан свежезаваренного чая – Авдотья только что принесла самовар.


Ещё и часу не прошло, как Сорокины пришли из церкви, где слушали Пасхальное богослужение.

Освятили куличи, яйца, ставили свечи, слушали колокольный перезвон и пение монашеского хора.

В храме было много знакомых, которых Сорокины приветствовали и христосовались по старому русскому обычаю.


– За милостыней, видать. Выйди, дай людям на бедность.

– Эдак скоро весь дом раздадим и сами за ними следом отправимся!

– Пасха. Большой праздник! Мне Господь после таких дел богоугодных более воздаёт, я примечал.

Дай, говорю!

– Да сколько ж дать-то, Илья Григорьич?

– Дай алтын, пятака-то и впрямь слишком будет.


Накинув платок, Авдотья Дмитриевна вышла к воротам.

День был солнечный, светлый.

Колокольный звон разносился по всему Кривогрязово и, хотя служба в храме давно закончилась, колокола в такой день будут трезвонить до самой Пасхальной вечерни.

Говорят, в этот день ангелы спускаются на землю, чтобы насладиться звоном русских колоколов.


Пока женщины у ворот о чём-то зацепились языками, девочка прошла на двор и подошла к громадному псу, сидевшему неподалёку, чтобы погладить.

Лохматый сторож приветливо завилял хвостом.

– Ишь ты, какая бойкая, – заметил купец.

Пёс, хоть и беспородный, всегда службу нёс справно, без нареканий, а тут – на тебе! Не иначе, и впрямь ангел с небес спустился.


На чутьё своё Илья Григорьич всегда полагался прочно и без сомнений.

Он и на базаре легко мог определить с первого взгляда – кому уступить цену, а кому и накинуть за того или иного гуся.

Вот и сейчас, спешно накинув на плечи меховую безрукавку и надев картуз, купец Сорокин, держа в руках бронзовый подстаканник, вышел на крыльцо.


– Авдотья, ступай в дом! Простынешь, чего доброго.

А ты пройди во двор, неча в дверях стоять. В такой день любой гость – дар Божий, да подойди ближе, разговор у меня к тебе будет.


– Здравьичка Вам, барин! С праздничком Вас! Христос Воскресе!

Женщина поклонилась, но подойти ближе всё ж не решилась – робела.

– И тебя с праздником!

Откуда вы такие будете?

– А мы странницы, барин!

Идём в поиске лучшей жизни да на Бога уповаем!

– Издалече?

– От Карельских земель идём, барин.

Вот хотела у Вас службы сыскать, чтобы на хлеб заработать.

– Трудно, поди, с дитём-то путешествовать?

– Ой, трудно, барин, трудно!

С ней и не берут нигде, и хлопот не оберёшься, а как бросить, дитё ведь!

– Дочь твоя, значит?

– Да нет, барин! Прибилась в дороге, бродяжила, вот я и пожалела. Так что, найдётся у вас служба-то, аль нет, барин?

– Ты вот что. Я человек серьёзный, вокруг да около ходить не стану.

Службы у меня для тебя нет, а вот девочку твою могу у себя в доме оставить навовсе.

Я, сама видишь, человек небедный, сыта будет, одета, обута, к делу её приучу и грамоту какую-никакую дать сумею.

На том тебе слово даю и крест целовать готов перед иконой.

Ну, что скажешь?

– Ой, ну коли так… Да захочет ли она?

– Так вот ты пойди да спроси, а я тебе пока в дорогу соберу, чем Бог послал.


Илья Григорьич вошёл в дом, слегка взволнованный – уж больно приглянулась ему девочка.


– Авдотья, собери в узел баранок да калачей, хлеба положи да подай мне!


Взяв узел, собранный наспех Авдотьей, Илья Григорьевич снова вышел на крыльцо.

– Ну, что решили?

– Согласная она, барин! И то правда Ваша! Чего по свету мыкаться, коли хороший человек кров предлагает?

– Ну, вот и славно!

На-ка, держи, вот тебе в дорогу. А вот ещё возьми денег – на тебе три рубля ассигнациями, пригодится!

– Ой, барин! Век за Вас Бога молить стану!

– Ну ладно, ладно, будет!

Поглядим, кто кому больше добра-то сделал нонче.

А теперь ступай. Да обожди, девочку звать-то как?

– Нюркой кличут, барин, Нюркой!

– Ну, ступай с Богом!


Женщина ещё раз поклонилась у ворот и вышла.


– Так, значит, ты Анна из Карельских земель будешь? Анна Карелина, значит.

Девочка смотрела добрыми и большими карими глазами.

– Ну что, Нюрка, это как же ты моего главного сторожа-то не испужалась?

– Так он сам меня позвал, дядечка!

– Вот как! Ну, значит, и я не обшибся! А зовут меня Ильёй Григорьичем.

Пойдём в дом – накормить тебя надо.


Так Нюрка и осталась в доме Сорокиных навсегда.

Девочка оказалась смышлёная и к работе охочая – где подать, где поднести, а когда дочка Наталья Ильинична подросла, то и в последней няньке, Дарье, надобность отпала. Женщину определили на кухню, а обязанности её полностью легли на Нюркины плечи.


Время шло. Девочки подрастали.

Когда Нюрке исполнилось четырнадцать, решил Илья Григорьевич попробовать её в торговом деле и взял с собой на базар.


– Вот тебе верёвочки, да привяжи одну лапу каждого гуся к ящику, чтоб не раскрали, ясно, что ли?

– Сделаю, Илья Григорьич, не беспокойтесь.


Привязав всех гусей, оставшимися концами верёвки Нюрка связала меж собой ещё и ящики, в каждом из которых сидело по три гуся – проявила, так сказать, инициативу.

Начали торговать.


Илья Григорьевич мужчина был статный, видный, он бойко завлекал к себе покупателей, расхваливая свой товар, а проходящим мимо женщинам отпускал комплименты.

Женщинам это нравилось, и многие, желая получить для себя приятное слово, подходили за покупкой – и цена вроде сходная, и гусь в хозяйстве всегда сгодится.


Нюрка, наблюдая за своим благодетелем, не заметила, как одного гусака всё-таки скрали, видать, Нюрка слабо верёвочку-то затянула – побоялась, что гусю больно будет.

– Ладно, потом переговорю с тобой, – кинул в сторону Илья Григорьевич.


Какой-то цыган, коих полно бродит по всем базарам, схватил ажно цельный ящик, да не знал, что Нюрка их связала.

Гуси подняли крик, вор бросился наутёк, да в спешке наткнулся на лотошника, торговавшего пирогами.

Тот ходил по рынку и предлагал всем свой товар.

Пироги посыпались на землю, как горох, а лотошник – крупный молодой детина – схватил цыгана за шкирку да в сердцах так вдарил, что тот упал и долго не мог подняться.

Нюрка подошла к цыгану и подняла огромный кошелёк, который выпал у того из кармана.


– Нате, Илья Григорьич !

Откуда у цыган кошельки? Не иначе, как скрал.

Сорокин промолчал, но кошелёк принял и убрал в карман за пазухой.


После того как купец Сорокин и Нюрка расторговались на базаре, Илья Григорьевич решил проверить содержимое, добытое Нюркой в честном бою.

В кошельке оказалось аж сто сорок три рубля ассигнациями, икона святого Николая Угодника и визитная карточка на имя статского советника, князя Нехлёбова Дмитрия Николаевича.

– И адрес имеется, – сказал Илья Григорьич, – вернуть бы надо.


Добравшись до дома, где проживал статский советник, купец Сорокин велел доложить о прибытии через камердинера, объяснив причину визита.

Через пару минут Илья Григорьевич был приглашён в дом, а Нюрка осталась дожидаться у ворот.


Спустя полчаса князь Нехлёбов лично вышел на крыльцо, чтобы проводить гостя.

– Предлагаю Вам, Илья Григорьевич, свою личную дружбу и буду рад принять Вас у себя вместе с супругой вашей. Но вынужден предупредить, что вопросы и просьбы, касаемые моей должности, мы затрагивать не станем.

Сорокин учтиво откланялся и молча ушёл.


– Ну что, Илья Григорьич?

– Ничего. Домой едем.

Вольный купец лучшее будет, чем служивый князь.

По дороге они заехали в ювелирную лавку, где Илья Григорьевич купил Нюрке красные бусы – круглые шарики, размером примерно как Нежинская рябина. И цвет в аккурат такой же.

Восторгу Нюркиному не было предела.

С той поры она никогда не снимала их и всегда старалась надевать так, чтобы все видали.


Вот и сейчас, после смерти Ильи Григорьевича, Нюрка присела в углу своей комнаты и задумалась о чём-то, теребя бусы, пока голос барыни Авдотьи Дмитриевны не окликнул её.


– Нюрка! Нюрка, слышь, что ли! Сбегай-ка за ворота и пригласи к нам в гости вон того господина с палкой – их Аристарх Афанасьич звать, да пошевелись, не ровён час, уйдёт!

И самовар поставь!


Глава четвёртая

ЗНАКОМСТВО


– Барыня, барыня, они идут!

– О Господи, – произнесла Авдотья Дмитриевна и, встав из-за стола, пошла встречать гостя.

В дверях на неё чуть не налетела переполошённая Нюрка.

– Да что вы барыня, нечёсанная, как лахудра! Хоть бы платок накинули!

– Чего несёшь, дура!

– Да знамо чего! В зеркало-то гляньте. Вот что – я его в залу отведу, а Вы пока скирду свою на голове в порядок приведите и Кёльнской водой облейтесь непременно, господин уж больно важно себя ведёт и все слова на «сы» заканчивает. Видать, шибко умный. Не чета Вам-то!

– Нюрка, высеку! Да, обожди… Так, может, и платье тогда поменять надо бы?

– Ещё чего?! Кто Вам помогать-то станет? Сами-то Вы либо наизнанку, либо задом наперёд оденете, знаю я Вас. И так сойдёт, чай, не барыня… Ой, тьфу на меня… барыня, конечно, барыня!

– Вот дура! Напрасно супруг мой покойный сечь-то тебя не велел!


Аристарх Афанасьич вошёл в дом и тут же наткнулся на лестницу, ведущую на второй этаж.

– Ступайте сюда, наверх, Аристарх Афанасьич!

С тростью по лестнице подниматься было не то чтобы неудобно, а, скорее, непривычно.

Поднявшись на второй этаж, Перепёлкин оказался в огромном светлом помещении. В углу стояла печь, по-видимому, совсем недавно белёная. Большой круглый стол стоял по центру, на окнах занавески и тюли.

Нюрка ждала в противоположном от печки углу.

– Давайте я Вам, Аристарх Афанасьич, пальто Ваше снять помогу да на вешалку повешу.

Проходите в зал пока. Барыня сейчас будут, у них серёжка на ухе расстегнулась, вот они и запаздывают.

– А как, позвольте узнать'с, барыню вашу по имени-отчеству величают'с ?

– Барыню-то? Авдотья Дмитриевна. Сорокины они.

Вы проходите, присаживайтесь, а я сейчас самовар раздую.


Нюрка выбежала из залы, а Перепёлкин тем временем посмотрел ей вслед и, убедившись, что никто не идёт, поспешил отцепить часы от сюртука да перевесить на пиджак.

В другой карман почти что наследник голубой крови, в самом первом колене, засунул отцовский монокль. Пристроив трость в углу под вешалкой, Аристарх Перепёлкин, заложив обе руки за спину, прошёл в зал.


Авдотья уже выглядывала из-за двери своей комнаты, поджидая Нюрку.

– Нюрка, ну что, как он собой-то?

– Ой, важный. Почти как персидский царь. Бакенбарды – во!

Нюрка раскинула по сторонам руки с растопыренными пальцами.

– Как крылья у птицы! Вот только ни усов, ни бороды нет.

Мож, сбрил, мож, уже не модно?

– Ну да… ну да… Ты вот что: беги на кухню, вели Дарье раздуть самовар и дочке моей, Наталье Ильиничне, помоги собраться.

– Да уж не дурнее Вашего! Сделала уже.

Вы лучше, барыня, скажите, чего Вам к столу подать-то – рыбу али гуся?

– Ух ты… Царица Мать Небесная! А что он больше любит-то?

– А мне откуда знать? Он что, ко мне пришёл или к Вам?

– Можно подумать, он ко мне сюда кажный божий день приходит. Может, Дарья знает?

– Ага, а дура после этого, как всегда – Нюрка! Так, что ли? Откуда Дарье-то знать? Она последний раз мужика живого видела перед тем, как к Вам устроиться. Илья Григорьич не в счёт, упокой Господь его душу!

– Ты вот что! Возьми в серванте два графина, те, что покойный Илья Григорьич с ярмарки привёз. Ага, заморские – синий и зелёный.

В зелёный нальёшь облепиховую настойку, а в синий – вишнёвую.

Но в синий сперва влей водки царской – грамм двести пятьдесят-триста, поняла, что ли?

– Ага, сделаю. А просто водку подавать?

– Не, обожди! Приготовь, но обожди.

– Ясно.

– Ну, беги, а я, пожалуй, пойду. Да, обожди, Нюрка!

Как от меня, Кёльнской водой-то пахнет?

– Селёдкой от Вас, барыня, пахнет. Вам ведра два надо Кёльнской воды-то. В аптеке столько нету.

Нюрка, ехидно хихикая, побежала на кухню.

– Дура, знамо, как есть, дура!


Привыкшая к вольностям Нюрки, Авдотья Дмитриевна направилась в зал.

Понимала ли Авдотья, что после смерти мужа всем своим беззаботным существованием они вместе с дочкой обязаны именно Нюрке?

Конечно же, понимала, поэтому и спускала ей все те вольности, которые Нюрка позволяла себе.

Илья Григорьич, отправляясь по торговым делам, всегда брал с собой только Нюрку, и только она после его смерти смогла удержать от распада и хозяйство Сорокинское, и торговое дело.

Хотя, надо признать, не без потерь.

Купец Сорокин, когда был жив, ездил в дальнюю деревню, одному ему ведомую, и скупал там у деловых крестьян гусей по оптовой цене, а после на рынке продавал их, накручивая свой интерес на розничной торговле.

Когда же на секретную деревню приехала одна Нюрка, скупые и рачительные крестьяне запросили цену свыше договорной, накинув до двадцати пяти копеек на каждого гуся.

Нюрке еле удалось выторговать пятак с каждой головы, но вместо восьмидесяти копеек пришлось выложить цельный рубль за каждого гусака или гусыню.

На рынке же за одну птицу давали не более чем один рубль двадцать копеек, но делать было нечего.

Завидную невесту с редким бельканто да её маменьку надо было как-то содержать, пока не приплывут военный морской офицер в белом кителе.


– Здравствуйте Вам, Аристарх Афанасьевич!

Спасибо Вам, что оказали честь и посетили наш дом.

Для нас это большая радость-сы!

На кой черт эта «сы», – подумала Авдотья, – но раз он так говорит, то и я тоже не отстану.

– Премного благодарен'с Вашим приглашением, Авдотья Дмитриевна. Для меня, признаться, большой сюрприз бывать в вашем доме.

– Да полно, Аристарх Афанасьевич, мы – люди простые, у нас всё по-скромному. Прошу Вас к столу, разлюбезный Аристарх Афанасьич! Черти дери, – подумала Авдотья, – забыла «сы» сказать, может, не заметит?

– Не дай Бог, сейчас к столу пригласят, – подумал Перепёлкин, – да приборов понакладут всяких, вот конфуз-то получится!


Нюрка с Дарьей тем временем спешно накрывали круглый стол, в середине которого красовались два заморских графина – зелёный и синий. На кухне уже ждала приготовленная рыба.

Дарья уверила всех, что все господа непременно любят рыбу, потому что она уже готова, а за гусем ещё нужно иттить аж к чёрту на кулички, да и лишних рупь двадцать в Сорокинском бюджете нет.


Когда из приборов на столе Перепёлкин обнаружил только вилки и ложки, он облегчённо вздохнул – честь аристократа, самой известной личности в Кривогрязово, была пока спасена.

Тут в зал вошла Наталья Ильинична.

Она специально надела длинное платье, подол которого почти касался пола, чтобы все подумали, что она, Наталья, не идёт, а плывёт как лебедь.

Вплывала, правда, Наталья Ильинична как ледокол, и эффект был оценён лишь благодаря просторности зала, в котором, к счастью, не было лишней мебели.


– Позвольте представить Вам, Аристарх Афанасьевич, дочь мою Наталью.

Платье на Наталье и вправду было роскошное, сшитое из белого в жёлтых лилиях шёлка, с откровенным декольте, обрамлённым изящным рюшем.

В «Ателье у Абрама» работали только лучшие портные Кривогрязово.

Перепёлкин встал по стойке «смирно».


– Перепёлкин Аристарх Афанасьевич, к вашим услугам!

– Наталья, – Наталья Ильинична протянула Перепёлкину свою руку, слегка опустив вниз кисть.

Аристарх Афанасьевич, как и положено в светском обществе, приложившись губами, чмокнул со звуком на весь зал.

Наталью Ильиничну кинуло в краску, то ли от удовольствия, то ли от смущения, а Нюрка, которая, как и полагается, уселась на скамью возле печки, хихикнула, теребя в руках рябиновые бусы.

Церемония знакомства была окончена, и все трое уселись за стол.


Глава пятая

ЗАСТОЛЬНАЯ


На столе, помимо графинов с настойкой, стояли:

– Тарелка с солёными молодыми маслятами, сверху посыпанная мелко нарезанным зелёным луком. В такое время Дарья выращивала его прямо на подоконнике в кухне, немного, для пользы дела.

– Домашнее сало с чесноком, натёртая свёкла под сметаной, украшенная веточкой петрушки, ноздрястый сыр, нарезанный треугольниками, маринованные помидоры с огурчиками и хрустящая квашеная капуста, нарубленная вместе с морковью.

– Перламутровая селёдка, укрытая кольцами репчатого лука и политая постным маслом. И хлеб.


Всё, что Нюрке и Дарье удалось сообразить на скорую руку.

Сами же они уже вносили горячую варёную картошку и рыбу.

Большую фарфоровую супницу и тарель для жареной форели Нюрка тоже взяла в серванте.


– А что, Аристах Афанасьич, надо бы отметить нам наше знакомство? По маленькой, а?

– Право… Не знаю…

Я, видите ли, человек совершенно не пьющий, ну разве что по большим праздникам да великим событиям, и то так, чуть-чуть.

– Так и мы немного. Уж как Вы нас уважили своим визитом! Уж как нам приятно-то. Вот, отведайте вишнёвой – Дарья у нас сама готовит. Нюра, налей! Обслужи дорогого гостя.

– Ишь ты… Нюра! Видать, где-то медведь переобулся. Не иначе, как розовый снег сейчас пойдёт. Так, глядишь, чего доброго, и до Анны Аркадьевны доживу.

Нюрка подошла к столу и взяла синий графин.

– Мне, Нюра, самую капельку. Только так, чтобы Авдотью Дмитриевну и дочку ихнюю не обидеть.

– Да не обидите, барин, не обидите. Не беспокойтесь. Полстопки для аппетиту ещё никому вреда не делали.

– А нам с Натальей – облепиховой, пожалуйста, Нюра – тоже чуть-чуть.

– Поаккуратней бы Вы, барыня, с любезностями-то ко мне, а то от чувств таких как бы графин не выронить.

– Вольная она у нас на слово-то, Аристарх Афанасьич. Вы внимания не обращайте.

Разлив настойку по рюмкам, Нюрка уселась на лавку поодаль, возле печки.


– Ну, здравы будем! За знакомство!

Авдотья протянула свою рюмку к Перепёлкину.

– Крепка, однако, настойка у Вас, Авдотья Дмитриевна!

– Да где ж крепка-то?

Это Вы, видать, с непривычки… Вишня-то, она сама по себе ягода пьяная – всем про то ведомо. Да Вы её вон – маслятами, маслятами. Кушайте, Аристарх Афанасьич, не стесняйтесь.


Закусив первую рюмку, Перепёлкин достал из кармана часы и взглянул на время.

Циферблат показывал половину десятого. Ровно столько же, как и во время покупки. Запустить завод часов начинающий аристократ так и не удосужился.

– Нештоль торопитесь куда?

– Нет, что вы! Это я так, по привычке больше.

– Кабы заранее знать, уж мы бы стол-то для Вас побогаче накрыли. А Вы вот что, Аристарх Афанасьич! Заходите-ка Вы к нам на ближайших праздниках, скажем…

Тут Авдотья сделала паузу, разгребая вилкой луковые кольца, под которыми пряталась селёдка.

…Скажем – на Майские!

– Помилуйте, Господь с Вами, Авдотья Дмитриевна, какие Майские?

Девятнадцатый век на дворе!

Нам до ближайших Майских, почитай, годков семьдесят пешком топать, а то и поболее.

Этот автор, который про нас тут с Вами всякие небылицы выдумывает, совсем, видать, умом-то с борозды своротил, версты аж на две в сторону-то.

– И то Ваша правда! Ох, и чего это я вдруг?..


– А кто Ваша супружница, Аристарх Афанасьевич?

Авдотья Дмитриевна намеревалась выжать из этого первого знакомства максимальную пользу.

– Да я, помилуйте, и не женат'с вовсе.

– Вот как! А что так?

– Да я как-то и не думал об этом, всё, знаете ли, работа – то отчёты, то подсчёты, а то и вовсе комиссия, да с проверкой!

– Ах! Как Вы интересно изъясняетесь!


Авдотья потянулась вперёд и насадила на вилку пару кусков сала.

Наталья Ильинична тоже решила поучаствовать в разговоре.


– А правду говорят, что будто бы Вы, Аристарх Афанасьевич, мильёнщик? И в скором времени планируете выехать в Париж, по приказу самого генерал-губернатора, по государственному делу?


Перепёлкин застыл за столом.


Маслёнок, который только что был отправлен им в рот, не стал дожидаться, когда его разжуют, и проскользнул сам куда следовало.

Пьяная вишня и мировая известность в пределах Кривогрязово начали кружить аристократическую голову.


– Я, признаться, ожидаю повышения по службе своей, а от приказов свыше уклоняться не привык'с! Нда'с!

– А я слышала – люди сказывали, что будто бы в Париже павлины ходят прямо по улицам и людей не пужаются. Правда, аль нет?

– Да что Вы, маменька! Это не в Париже, а в Индии!

– Да? А я слышала, что будто бы в Париже.

– Да точно вам говорю. Мне, с месяц назад, божья странница сказывала. Уж она-то точно знает.

– Так и что, что в Индии? Она же рядом с Парижем-то? Так ведь, Аристарх Афанасьевич?

Перепёлкин гонял вилкой по тарелке скользкий гриб.

– Ну… почти!


– А давайте ещё по одной? За ваше продвижение по службе!

– Нда'с, от такого отказываться грех, – подумал Перепёлкин.

Под форель с картошкой вторая и третья рюмки легли как должное.


– А вы знаете, Аристарх Афанасьич, Наталья наша великолепно умеет петь, ею все учителя завсегда восхищались. Жаль только, что аккомпанемента нет, а то бы она исполнила нам какой-нибудь любовный романс. Уж очень я люблю любовные романсы-то слушать. Особенно жалостные.


Нюрка держалась, как могла, – видит Бог!


– Так, а чё! Вон дед Ермолай живёт по соседству! Хотите, я сбегаю? Правда, он больше на ложках горазд, ну да ничего – под вашу бАлькантУ самый аккурат будет!

– Маменька, а где у нас утюг-то? Уж больно у кого-то язык неугомонный! Прижечь бы малость…

– Нюра, шла бы ты к Дарье? Пособила бы чем.

– А я чё? Я ничё! Я так, для пользы дела.


– Чтой-то Вы и не кушаете совсем? Может, сказать Дарье, чтоб самовар принесла?

Чаю желаете?

– Повременю! Разнежило меня чтой-то.


Под упорным натиском вишнёвой настойки из Перепёлкина была изгнана вся манерность, и потерявший над собой контроль счетовод расстегнул пиджак и откинулся на спинку стула.

Никогда доселе не употреблявший спиртного в таком количестве, Аристарх Афанасьич оставил всю свою важность – ему было хорошо.


– А что, деревенька-то, которая в наследство Вам досталась, добрая, али худа будет?

– Да я, признаться, там и не был ни разу! Я даже и понятия не имею, где оно и есть-то – это самое Берендюкино. Мне ежемесячно доставляют полагающийся доход, а в подробности я, признаться, и не вникал вовсе.


Нюрка, сидевшая на лавке возле печи, от услышанного чуть не подпрыгнула, но вовремя закрыла рот обеими руками.

Берендюкино! Да ведь это и была та самая секретная деревня, в которой они с покойным Ильёй Григорьичем гусей у крестьян скупали.

Это про неё купец Сорокин не велел никому сказывать.

А за то время, что Нюрка уже одна продолжала торговое дело, начатое купцом, ей и вовсе стало известно про ту деревню такого, что постороннему человеку знать совершенно незачем.

И вот теперь за одним столом с её барыней сидел единственный законный владелец той самой деревни Берендюкино.


– Ты чего, Нюра?

– Я-то? Я так, я – ничего! Пойду к Дарье – проведать надо, не поспел ли самовар-то?


Нюрка, взволнованная от услышанного, поспешила выйти из зала.

Надо было обдумать такой поворот.

Закрыв за собой дверь, Нюрка, прижавшись спиной к стене, от волнения засунула в рот край рябиновых бус.

– Может, с Дарьей поделиться?

Может, она что и насоветует?

Пойду-ка я и впрямь на кухню…


Глава шестая

БЕРЕНДЮКИНО


Деревня Берендюкино стояла в семнадцати верстах от Кривогрязово, да ещё полверсты в сторону от столбовой дороги, за перелеском, невидимая случайному и любопытному глазу.

А ежели кто и смог разглядеть, то сразу бы понял, что смотреть там особо не на что.

С виду худая деревня, с перекошенными, а кое-где даже и с повалившимися заборами, наводила уныние и тоску на заблудившегося путника.

Примерно с дюжину дворов, которые насчитывала забытая Богом деревня, населяли в основном старики да старухи. Крепких молодых крестьян можно было сосчитать при помощи пальцев одной руки.

Да и сам Сорокин, когда ещё был жив да неженат, свернул в деревню не из-за любопытства, а скорее по нужде – лошадь надо было напоить, и колесо у телеги что-то начало болтать.

Дорога, сплошь поросшая бурьяном, проходила через всю деревню и уходила далеко в лес.


– А что, отец, где у вас тут кобылу-то мою напоить можно? – спросил Илья Григорьевич у старика, который сидел на лавке возле крайнего дома, положив обе руки и подбородок на деревянную палку, по-видимому, служившую клюкой. – Да и есть ли кузнец в деревне?

– Так напоить-то можно. Вон, аккурат посередь деревни колодец стоит, там рядом с ним и поильня для скотины найдётся. А кузнец тебе на кой, барин?

– Да вон, колесо одно с заду слушаться скоро совсем перестанет.

– Нууу, это пособим, барин, чай, дело нехитрое.

– А ты сам-то кто таков будешь, местный, что ли?

– Так все мы на этой земле местные, все под Богом ходим. А сам я – из тех же ворот, откель и весь народ. Ильёй меня окрестили при рождении, как святого Илью-пророка.

– Тёзка, значит. Меня тоже Ильёй кличут. Сорокин я – купец местный из города. А фамилия твоя как, Илья из ворот?

– Задворкины мы – и я, и старуха моя, и сын. Сейчас кликну – он враз Вашу, барин, телегу-то и починит.


Старик лишь слегка приподнял свою клюшку вверх, и на пороге дома появился крепкий молодой мужик, не меньше, чем сам Илья Сорокин.


– Это сын мой, Кирилл, – не оглядываясь назад, сказал старик Задворкин, лукаво поглядев на купца. – Кирилл, глянь-ка колесо на телеге да кобылу напои. А уж барин-то в долгу не останется, чай, не обидит. Да Вы присаживайтесь, барин, ведь у нас в ногах правды-то нет.


Илья Григорьевич присел на лавку рядом с дедом.

– А что, отец, куда ведёт эта дорога?

– А никуда не ведёт – болото там. Мы в ту сторону разве что за мхом да за клюквой ходим.

– Деревня-то у вас уж больно худая, чьи вы будете-то?

– Деревня принадлежит анженеру Амурову, ну и мы, значит, тоже.

– Что ж он за вами так плохо смотрит-то?

– Да он, поди, и не помнит о нас, ну да мы не в обиде. На всё воля Божия! Живём огородом, да лес кормит дарами своими.

– А что, дед Илья, коли я вам дело предложу – согласитесь аль нет?

– Так это смотря что предложить хотишь, барин.

Задворкин отвечал сухо, без интересу.


– Я гусей на рынке продаю, дело своё имею. Хочу вот сам их выращивать, а после – продавать. Вот место подыскиваю. Что, если я на ваши дворы гусят поставлю, а вы бы их растили, пасли да приглядывали. А я бы опосля взрослую птицу у вас бы и покупал?

Коли в цене сойдёмся – глядишь, с Божьей помощью жизнь-то в деревне вашей и наладилась бы. И при деле, вроде бы как. А? Что скажешь?

– Хе! Подумать надо! А платить-то много станешь?

– Платить буду справно – по совести. На том тебе крест даю и икону целовать готов.


Илья Задворкин впервые поднял взгляд и посмотрел в глаза Ильи Григорьевича.

Купец Сорокин встал с лавки и протянул руку старику.

– Ну что, по рукам? Я смотрю – ты мужик серьёзный, в годах, баловать не станешь, да и в Бога веруешь – я это люблю.

– Ты вот что, барин! Ты приезжай-ка сюда дня через три – я с народом потолкую. Думаю, что мы с тобой сговоримся. А как наш ответ получишь – вот тогда и завезёшь гусят-то своих.

Ну, а сейчас пора тебе, барин. Вон Кирилл назад твою кобылу уже в упряжи ведёт, знать, и телегу тоже отладил.

На том и порешили.


Расплатившись с сыном Задворкина, Илья Григорьевич отправился в обратный путь, а через три дня, как условились, приехал в Берендюкино, где и договорился с крестьянами о совместном деле.

Оформили, как и положено, бумагу, которую Сорокин подписал собственноручно, да и старик Илья Задворкин тоже свой крестик на ней поставил.

Так и пошло.


В назначенное время Илья Григорьевич Сорокин наведывался в деревню Берендюкино, привозил деньги по договору и забирал взрослую птицу для рыночной торговли.

Когда Илья Задворкин помер по старости, его место, как главного ответчика по договорному делу, занял его наследный сын – Кирилл Ильич. Он же считался старшим в деревне, за которой тоже должен был быть пригляд. Хотя они и были всеми позабыты, а порядок есть порядок.

А когда и самого Ильи Григорьевича не стало, а в Берендюкино приехала одна Нюрка, вот тут-то крестьяне и решили увеличить свой интерес, сославшись на то, что старая бумага устарела и надо договор держать по новой.

Ободрав как липку Нюрку, которая в торговом деле понимала откель-посель, а в придачу заодно и всю оставшуюся семью Сорокиных, берендюкинцы продолжили выращивать гусей для вдовы, Авдотьи Дмитриевны.

Само же Берендюкино за долгое время, проведённое в сотрудничестве с Ильёй Григорьичем, надо заметить, почему-то краше не стало.

Дворы оставались такими же неухоженными, а заборы – повалившимися и перекошенными. Ну, разве что гуси гуляли по всей деревне, раскрашивая своим видом это мрачное, убогое место.


Как-то по весне, когда Нюрка в очередной раз приехала за птицей, начал ей оказывать внимание старший сын Кирилла Задворкина – Алексей.

Поначалу парень, который был аж на три года моложе самой Нюрки, постоянно вился вокруг телеги, не сводя глаз с девицы, которой тогда стукнуло аж цельных двадцать годков.

А после и вовсе стал приставать со всякими расспросами. То букет полевых цветов на телеге разложит, а то и вовсе проводить вздумает, идя за гружёной телегой аж до самой столбовой дороги.

Нюрке такое ухаживание очень даже нравилось.

Алексей был парень видный – широк в плечах и собою приятен. Густые волосы, зачёсанные назад, голубые глаза и белоснежная улыбка, которая никогда не сходила с лица, как только Нюрка приезжала в деревню.

Та, в свою очередь, смеялась и строила Алексею глазки, за что и получала бесплатного грузчика при транспортировке гусей.


– А что, Нюрочка, что, если ты возьмёшь меня с собой, на рынок? Я тебе и разгрузиться бы там помог, да и присмотрел бы за тобой, нежели кто тебя обидеть вздумает.

– Это кто ж меня, Алёшка, на рынке вздумает обидеть? Нет, я, конечно, слышала, что где-то такой человек родился, да вот только встречать не довелось!

Алексей улыбался и молчал.

– А отец-то отпустит или он мне за тебя дополнительную цену накинуть надумал?

– Да что ты! Что ты! Это я сам. А с отцом поговорю – вот увидишь, взаправду поговорю! Возьми, Нюр! А?

– Ну, поговори, тогда посмотрим.


Доезжая до столбовой дороги, Алексей возвращался назад, а Нюрка, подъезжая к дому, останавливалась и скармливала лошади букет полевых цветов, при этом сама тоже всегда улыбалась.

Уж больно нравился ей Алёшка!


Как-то в лето, когда Нюрка снова приехала, Алексей предложил ей погулять за деревней.

– Я, Нюрочка, договорился, что тебе и птиц отборных погрузят, и телегу осмотрят, и кобылу твою расчешут. А ты – соглашайся, а? Я без всяких там… я – просто…

– А может, я не хочу «без всяких там»! На кой чёрт мне обувку рвать о ваши буераки, да ещё «без всяких там!»


Алексей покраснел и потупил взгляд в землю, теребя в руках какую-то тряпицу.

– Да ладно, пошутила я. Пойдём, показывай мне своё царство-государство.

– А это – тебе!

Алексей протянул Нюрке смятый кусок тряпки.

– Это платок! Его мамка моя сама вышила, а я его у неё выпросил – для тебя!

– Вот дурной! Так что ж ты его весь смял-то? Дай сюда! Нельзя хорошую вещь в руки дать – тебе только подковы в руках и держать. Дома поглажу. Ну, пошли, что ли…

## Глава 2

Глава седьмая

НИКЧЁМНАЯ


Аристарх Афанасьевич Перепёлкин спал.

Человек спал так же безмятежно, как спят все блаженные, твёрдо уверенные в том, что за минувший день не сделали ничего плохого или дурного, никому не принесли вреда, не причинили ни страданья, ни боли, не совершили никакого греха.

Так спят дети, которые, заигравшись прямо на полу, засыпают, зажав в руке любимую игрушку.

На лицах таких людей царит полнейшая умиротворённость и вселенская добродетель.

И любовь.

Да. И любовь.

Перепёлкин спал вольготно, расплывшись по всему стулу, зажав в одной руке вилку с насаженным на неё маринованным огурчиком, в другой – надкушенный кусок хлеба.


Наталья Ильинична, осознав, что потеряла интереснейшего собеседника как минимум до завтрашнего полудня, с аппетитом доела свою картошку, квашеную капусту и рыбу.

И, закусив всё это маринованной помидоркой и громко икнув, встала из-за стола.


– Ну, слава тебе Господи, накушалась.

(реплика автора к тексту никак не относится).


– К себе пойду. Чаю не буду.

Поддёрнув подол платья обеими руками с двух сторон, чтобы не мешал отплывать, шесть пудов красоты направились к выходу, переваливаясь с ноги на ногу.

Отчаливали Наталья Ильинична, как подбитый крейсер.

– Нюрка, приди ко мне позже – платье снять поможешь.

– Зайду, будьте спокойны, барышня.


Три женщины с недоумением в глазах предстали перед эталоном аристократической святости, почивавшем на стуле. У Н. В. Гоголя это называлось Немой Сценой.


Вы можете себе представить, как три матёрые львицы, загонявшие добрых полдня по саванне поджарую антилопу, вдруг обнаруживают, что в итогеих добычей стала мышь?

Да, да – мышь!

Вы можете себе представить их глаза?

Вот именно такая сцена и предстала перед вами на втором этаже в зале Сорокиных.


Авдотья Дмитриевна, уперев руки в боки, смотрела прямо на Аристарха. Справа от неё, сплетя руки на груди, стояла Нюрка, слева, почёсывая затылок прямо через косынку, разместилась Дарья в кухонном фартуке поверх тёмного платья в мелкий цветочек.

Пауза затягивалась, и Авдотья, на правах барыни, решила подвести итог сегодняшней охоты на живца.

– Ну что, бабоньки, кажется, немножко перестарались?

Все вокруг молчали.

– Нюрка, а всё ты! Куда ты столько водки-то напорола?!

– Опять Нюрка. Я-то причём? Мне сколько велено было – столько и влила.

– А ты и рада стараться!

– Между прочим, это Вы сами, барыня, во всём виноваты! Они Вам сразу сказали, что непьющие. Куда вы его так по службе-то продвигать начали? Видели же, что человек на должностя падкий! Докуда дошли-то хоть?

– До губернатора.

– Ээээ… Получается, что до царя-батюшки рюмки две-три не дотянул, соколик наш.

– Да и я тоже хороша, – Дарья не переставала чесать затылок. – И на кой я в рыбу вино плеснула?

– Какое вино?

– Белое. Да там и было-то на донышке – чего, думаю, посуду занимает?

– Делать-то что теперь?

Авдотья окинула взглядом своих помощниц.

– Так знамо чего – не за ворота же выставлять? Тута его уложить надобно!

– Где – тута?

– Ну, понятно, что не в зале! В доме оставлять его нужно.

– Так у нас и комнат для гостей никогда не было. Куда же его пристроить-то?

– Нууу… Я потесниться могу, у меня можно! – опрокинула Дарья как бы между прочим, слабо веря в успех своего предложения.

– Ага! Ещё чего! Для тебя, что ли, этого карася прикармливали полдня? Хватит с тебя и Семёна!

– Какого Семёна? – Дарья перестала чесать затылок и сделала такое удивлённое лицо, как будто только что узнала, что Земля, оказывается, круглая!

– Известно какого! Конюха нашего! Думаешь, никто не знает, зачем он кажную пятницу в конюшне на ночь спать остаётся? Молчи уж лучше!


Дарья, закусив нижнюю губу, решила, что и вправду сейчас лучше помолчать.

Они вот уже скоро как год с Семёном тайно встречались на конюшне, к тому же конюх обещал Дарье, что скоро будет просить у барыни, Авдотьи Дмитриевны, благословения на их совместную жизнь.


– А я не знаю! – Нюрка подалась вперёд, чтобы лукаво посмотреть на Дарью через Авдотью Дмитриевну, – а чего они там?

– А тебе и незачем знать – молода ещё!

– Вот что, девки, давайте-ка его в комнату покойного Ильи Григорьевича отнесём. Чай, столько времени прошло – Бог даст, не рассердится, не осудит. Ты, Нюрка, давай бери его под левую руку, а ты, Дарья, – под правую. А я взади за талию его поддерживать стану.

– Вы только, барыня, не перепутайте, где у него талия-то. А то Вы у нас женщина заскучавшая, не дай Бог, нащупаете чего-нибудь эдакое, да после от впечатлений заснуть-то и не сможете.

Нюрка прикрыла ладонью довольную улыбку.

– Я тебе точно, Нюрка, язык-то утюгом прижгу – дождёшься!


Талия у Аристарха Афанасьича и вправду была, мягко сказать, потеряна за двадцать четыре года сидячей работы в нотариальной конторе. К тому же на аппетит Аристарх Перепёлкин никогда не жаловался и покушать любил.


Дарья подошла к спящему и, сняв у него с вилки огурец, сунула его в рот – огурец хрустнул.

– Хм! А ничего – ядрёный! Надо будет в этот год опять гвоздику в огурцы добавить.

– Солфиетту снимите с него!

– Чего?

– Слюняву, говорю, с груди уберите! А ты, Нюрка, потом ему в комнату ночной горшок принеси и таз – на всякий случай.

– Рассолу бы ещё нужно поставить, – произнесла Дарья со знанием дела.

– Огуречного?

– Какого огуречного? Там маринад – уксус один! С капусты набрать нужно!

Илья Григорьич, земля ему пухом, в таких случаях всегда капустный рассол употребляли, а после уже квасом да чаем отходили.

– Ну всё, хватит трепаться, понесли, что ли?


Перетащив Перепёлкина в комнату Ильи Григорьича и обеспечив всем необходимым, женщины вышли, аккуратно и осторожно закрыв за собой дверь.

– Ну всё, я пойду к дочке Вашей, а то, поди, заждалась совсем.

Дарья пошла в зал – убирать со стола, а Авдотья – к себе, в комнату напротив. Ей надо было сейчас побыть одной и подумать, как быть дальше.


– Ну что там, Нюрка?

– А ничего, барышня, разошлись все, да и всё.

– А гость наш тоже ушёл?

Наталья сидела за дамским столиком перед зеркалом и смотрела на Нюрку в зеркальное отражение, пока та расстёгивала ей пуговицы на платье.

– А что, приглянулся он Вам, барышня?

– Не знаю. Солидный мужчина, только старый. А он богат?

– Маменька Ваша полагает, что будто бы богат. Вот выдаст Вас за него замуж, тогда и узнаете, богат али нет.

– За него? Так он же – старый! И к тому же не капитан вовсе.

– Ну так что, что старый? Ежели он и впрямь богат, то увезёт Вас к морю – там этих капитанов как огурцов в кадушке. Вот и будете там с ними по паркам гулять да на кораблях кататься.

– А они? Они же муж мой будут, нештоль позволят?

– Так Вы не говорите, да и всё тут. Мужьям вовсе незачем знать, чем занимаются их молодые и красивые, как Вы, жёны, пока они работают.

– Нюрка, а ты целовалась когда-нибудь?

– Конечно, с Дарьей, на Пасху.

– Нет, не так! Я про другое! Я – по-настоящему! Кавалеры у тебя бывали? Ты же не барышня, как я, – значит, у вас всё по-другому должно быть, не так мудрёно.

Нюрка засмеялась.

– А что, если и целовалась, что с того?

– А расскажи, как это?

– Как, как – сладко!

– Так, может, ты и… Вот мне одна женщина рассказывала, которая к нам раньше заходила за гусями к папеньке…

– Какая-такая женщина? Не выдумывайте уж, Наталья Ильинична, я всех женщин, кто к отцу Вашему за гусями хаживал, знаю! Это, небось, ваш последний учитель музыки Вам голову-то задурил? Я вот его как на рынке встречу, так всё ему выскажу!

– Ну, так что ж, что учитель! А правда, что женщине перед мужем раздеваться надо, и до самого гола?

Нюрка опять рассмеялась.

– Правда! А что ж тут такого-то?

– Так срам-то какой!

– И ничего не срам – они же муж Ваш будут! И потом… Вы же не на рыночной площади раздеваться-то будете, а в спальне – Вас никто и не увидит.

– Так ты что? Уже… тоже раздевалась? У тебя же нет мужа-то?

– Ой, да ну вас, барышня, рано Вам ещё такие разговоры разговаривать-то!

– И ничего не рано! Маменька говорит, что я и так в девках засиделась, вон, семнадцать уже скоро. Не ровён час, состарюсь, и одна дорога мне будет – в монастырь.

– Не успеете – маменька Ваша уж за Вас побеспокоится. А про мужа Вы, кстати, у неё и спросите.

– Ну нет уж! Я лучше у Дарьи спрошу. Нюр, а он тоже перед тобой раздевался, или только ты одна?

– Всё! Снимайте платье и спать ложитесь, время уже за полночь.

Нюрка, усмехаясь, вышла из комнаты Натальи Ильиничны и вспомнила про своего Алёшку.


Авдотья Дмитриевна не спала всю ночь.

Сняв платье и накинув шёлковый красный халат с павлинами – подарок мужа – прямо на ночную сорочку, расчесав волосы и надев на голову дамский чепец, Авдотья села в кресло у стола в своей комнате.

Не зажигая свечи, а обойдясь светом луны, которая непрерывно глядела в окно через отдёрнутую занавеску, прихватывая нюхательный табак из табакерки, барыня думала. Под утро у неё созрел грандиозный план.

Когда уже рассвело, но в доме все ещё спали, Авдотья Дмитриевна в своём интимном наряде, с перепачканным от табака носом, на цыпочках пробралась в комнату, где спал Перепёлкин.

Усевшись в кресле рядом с постелью, она стала терпеливо ждать.


Глава восьмая

ГРОЗА


В минувшее лето, кажется, в июле, почти за год до того, как Авдотья Сорокина порешила задружиться со счетоводом Перепёлкиным, собралась Нюрка в Берендюкино за гусями.

Взяв с вечера у барыни деньги для того, чтобы расплатиться с крестьянами, она наказала Семёну, чтобы тот загодя запряг лошадь, да приготовил бы телегу.

На рассвете Нюрка отправилась в деревню, планируя к вечеру вернуться – потому как завтра пятница, самый что ни на есть торговый день на базаре. По субботним и воскресным дням народ шёл к службе в церковь, и на рынках торговля была не такая бойкая.

Добравшись до деревни, она первым делом зашла на двор Задворкиных, чтобы отдать должную сумму.

Дверь открыл сам Кирилл Ильич.

– Здравия тебе, Нюрка.

– И Вам здравьичка, дядька Кирилл. Я вам деньги привезла.

– Это хорошо. Ну, проходи в дом – чаем тебя угощу.

– Да время ли мне чаи-то распивать? Чай, ещё в обратный путь поспеть надобно.

– Поспеешь. Алёшка твой всё за тебя сделает. Он и птицу тебе подготовил – хошь с закрытыми глазами бери любого гуся да на царский стол ставь – не ошибёшься.

– А чёй-то он мой-то? – весело спросила Нюрка и слегка разрумянилась.

– Ну, вот мы это за чаем-то и обсудим. Сядем рядком да поговорим ладком – чей Алёшка? Твой, али мой? Ну, проходи в дом, неча на пороге-то стоять.


Изнутри изба выглядела так же невзрачно, как и снаружи.

Мрачная, закопчённая от свечей, с двумя маленькими оконцами, выходившими на переднюю часть деревни.

В воздухе витал запах ладана и воска. Лампада, горевшая меж иконами, лишь слегка освещала лики образов.

Между двух окон – большой стол, с обеих сторон – лавки.

Большая русская печь занимала большую часть избы, за печью – шторка от постороннего глазу.


– Темень-то кака!

– Так неча в доме-то сидеть, коли работы невпроворот, а ложку мимо рта не пронесёшь, да и для сна свет не нужОн. Ты присаживайся, Нюр, самовар только поспел – наливай, сколь душе угодно, сама. У нищих – слуг нету.

– Спасибочки, дядька Кирилл.

Нюрка налила полстакана из уважения, чтобы, так сказать, не обидеть.

– Я вот что тебе, Анна, сказать хотел. Как тебя по батюшке-то величают?

– Не знаю. Покойный Илья Григорьич иногда Аркадьевной называли. И с чего он это выдумал?

– Ну, раз так называл, значит, причина на то веская была. Купец Илья человек был серьёзный и словами разбрасываться не любил. Так вот, Анна Аркадьевна, скажи-ка мне – ты зачем Алёшке в голову туману напускала?

– Я? Да Господь с Вами, дядька Кирилл! И в мыслях не былО. С чего это вдруг?

– А ни с чего! Вижу я всё. И народ видит. Ты, ежели всурьёз, то я не против – девка ты ладная, работящая. А коли ты баловать вздумала, поиграться – то лучше не надо.

– Какой чай у Вас, дядька Кирилл, вот прям два глотка сделала – и уже напилась. Пойду я – пора. Спасибочки за угощение.

– Ну, я сказал, у меня – всё.

Нюрка поспешила выйти на крыльцо и закрыла за собой дверь. В избе раздался женский голос:

– Это что ж это ты, аспид проклятый, к дитям лезешь? Это я сама тот полотенец Алёшке отдала! Слышишь, сама! Сама вышила и сама отдала!

– А ну, цыц, пока вожжи не взял!

Голоса тут же смолкли, но разговор, так или иначе, состоялся.


На крыльце Нюрку уже поджидал Алексей.

Глаза у него радостно сверкали, а за пазухой Алёшка что-то прятал.

– Нюрочка, здравствуй, Нюрочка! Там тебе всё погрузят – ты не беспокойся, а мы с тобой пойдём за деревню, погуляем? А у меня для тебя что-то есть!

– Полотенец?

– Откуда знаешь? – Алексей растерялся.

– Ниоткуда. Догадалась. Пойдём.


Июльское солнце уже подходило к зениту.

Запах скошенного сена смешивался с запахом хвои от рядом растущих елей и сосен, и на небе – ни облачка. Лишь жаворонки летали, едва не касаясь крылом скошенного луга.

– Нюр, а пойдём к реке?

– С ума сошёл! Мне же ещё вертаться!

– Да мы ненадолго. Тут недалеко. Ну, пойдём!

За перелеском, спустившись оврагом меньше, чем с полверсты, Алексей и Нюрка вышли к реке.

Да и река, так, не река, а скорее большой ручей, в ширину чуть более пары саженей, поросший с обеих сторон густой сочной травой.

—А давай искупаемся! Тут мелко.

Не дожидаясь ответа, Алексей снял рубаху и в одних штанах вошёл в воду, а Нюра уселась на берегу.

Она смотрела на парня и гладила руками подаренный полотенец.

– Марит – не иначе гроза будет. Вертаться пора, вылазь!

– Отвернись!

Нюрка улыбнулась и, взяв Алёшкину рубаху, неспешно отправилась в обратный путь.


Гроза налетела внезапно, как это всегда и бывает в жаркое, знойное лето.

Небо из ярко-голубого мгновенно сделалось свинцовым, тяжёлым.

Яркие рыжие молнии стрелами вспыхивали в небе, сопровождаясь раскатами грома.

Ливень стеной обрушился сверху почти вертикально – тёплый, июльский ливень.

И, хотя до ближайшего стога было рукой подать, Алексей и Нюрка всё одно вымокли до нитки.

В стогу было тепло и даже сухо.

Душистый запах травы щекотал нос и дурманил голову.

– Нюр, а можно, я тебя поцелую?

– Нет, нельзя. Вот ты несмышлёный, Алёшка! Кто ж такое спрашивает-то?


И куда унеслось время, которое так упрямо стояло на месте?!

Казалось, что день даже ещё не успел начаться, а на небе уже горели звёзды.

На чистом небе горели яркие звёзды.

Большие и маленькие, они не стояли на месте – они кружились, вальсировали над стогом, то опускаясь, то поднимаясь высоко-высоко вверх.

Сердце то замирало, то начинало биться так часто – того и гляди, что выскочит наружу. Голова кружилась от каждого поцелуя.

Никто не заметил, когда закончился ливень, который едва смог сбить духоту.

Воздух был чистый и пьянящий.

Лёгкая утренняя прохлада разбудила ранних птиц на опушке леса.

Вот-вот должна начаться первая зорька.


Влюблённые лежали в стогу сена и смотрели на небо счастливыми глазами.

Оба не могли собраться с мыслями.

В такие моменты все мысли путаются, сбиваясь в один большой клубок.


– Нюр, а давай поженимся, а?

– Алёшка, а жить-то мы как будем?

Ты забыл, что я – служанка, а не барыня какая-то там?

Да и ты – не купец-молодец.

Оба мы с хлеба на воду перебиваемся.

– Неправда, неправда!

Есть у нас деньги – много!

Правда, есть! У отца завод свой кирпичный имеется, от покойной барыни остался.

Его ейный муж ещё закладывал вместе с нашим дедом Ильёй.

Много у нас денег!

Я отца попрошу, он даст!

Вот увидишь – непременно даст, сколь надо, столько и даст!

Жить вместе станем – соглашайся, Нюр!

– Ишь ты, каков пустобрёх… И где ж тот завод находится? Небось, в самом центре Санкт-Петербурга, али на Москве?

– Да нет, зачем же, тута и находится – вон за тем концом деревни. Две версты через пролесок, да там аккурат в овраге и стоит.

– Так там же болото? Об этом ещё покойный дед Илья сказывал, да и дядька Кирилл – отец твой – не раз говорил, что вы туда только за клюквой и ходите?


Алексей не заметил, как у Нюрки сверкали глаза – азарт уже начинал разгораться у неё внутри, и кровь приливом стучала в висках. Он забыл, что отец всегда строго-настрого наказывал никому не сказывать об этой их общей тайне. Очарованный юноша забыл обо всём на свете.


– Да нет там никакого болота. Так, только в самом начале, аршин семь или восемь, не больше, дальше твёрдо.

– И каков доход с того завода?

– Отец сказывал, что будто бы до семисот рублёв в год доходит.

– Что ж вы, такие богатеи, так бедно живёте? Берендюкино ваше – срам смотреть, на что похоже.

– Так это только для отводу глаз. Все крестьяне отстроили себе ладные дома на новой земле, которую приобрёл мой отец. И бумага на то имеется.

Нюрка, имевшая торговую жилку да опыт, переданный купцом Сорокиным, быстро начала соображать, что к чему.


И когда уже позже она узнает, что Аристарх Перепёлкин является единственным законным наследником и владельцем завода – тогда-то Анна Аркадьевна и решит, что пора бы уже ей самой разложить свой собственный пасьянс.

Но это будет после, а пока…


Пока Нюрка, овладев своими эмоциями, поцеловала Алексея в губы.

– Пойдём в деревню, что ли? Светает уже.

Что мы людям-то скажем?

Что я дома барыне-то скажу?

Вопросов было много.


Отправляясь из Берендюкино с первыми петухами, Нюрка решила только на секундочку заехать домой да показаться барыне, а затем сразу, уже гружёной, ехать на базар.

И вину свою перед Авдотьей Дмитриевной исправлять надо, да и на глазах у неё лучше сейчас лишний раз не мелькать.

Пусть спесь сойдёт, подостынет.

Бог даст, глядишь, и уляжется всё само собой. Уже подъезжая к Кривогрязово, Нюрка заметила Дарью, которая спешила, видимо, ей навстречу.

– Нюрка, вот ты бедовая!

Разве так можно?

Ты вот что…

Давай-ка езжай прямо на базар, а я за тебя перед барыней вроде как отбрехалась.

Сказала, что ты до рассвета ещё уехала, а вчерась весь вечер у меня была, поняла, что ли?

– Спасибо, Дарья.

Не забуду я тебе этого.

Бог даст, добром и отплачу.

– Ну, езжай.

Дарья перевела дух, поправила косынку и, перекрестив Нюрку в спину, неспешно пошла обратно.

А Нюрка поехала прямо на базар – ко времени, если она и опаздывала, то совсем немного.

В целом всё начинало складываться само собой.

Не зря в народе говорят: что Бог не делает…

## Глава 3

Глава девятая

ЗАВТРАК АРИСТОКРАТА


Утро.

Утро – самое неумолимое время суток: оно вероломно вламывается