# Прах и пурпур

Джек Хан

В далёкой северной пограничной крепости Хэцзин умирает императорский гонец. Его личное письмо к наместнику превращено в кашу, но при нём запечатанный футляр с императорской печатью, предназначенный не наместнику. С этого момента провинциальный чиновник Вэй Линь против воли становится носителем государственной тайны.

## Глава 1

Вэй Линь шёл по коридору Императорского дворца.

Красное дерево по обе стороны блестело лаком, резьба драконов тянулась вдоль стен, как застывшая волна. У драконов не было глаз — в мордах зияли пустые, тщательно выскобленные глазницы, будто кто-то когда-то терпеливо делал это ногтями и не спешил.

Под ногами лежала мозаика из нефрита и яшмы: облака, спирали, волны. Только волны были не зелёными и не синими, а чёрными, густыми, как дёготь. Они казались нарисованными — и всё же Вэй Линь ловил себя на странной мысли: если наступить чуть не туда, узор может сжаться вокруг подошвы, как вода, решившая стать живой.

Тишина в коридоре была неправильной. Не та тишина, что бывает ночью, когда мир просто спит — а та, где будто вычеркнули сам звук.

Перед тем как сделать ещё один шаг, Вэй Линь непроизвольно коснулся пояса — там, где должен был висеть меч. Пальцы нащупали пустоту.

Меча не было.

Он забыл его. Или… ему не разрешили взять.

И от этой пустоты у него на миг стянуло горло, словно он проглотил сухую рисовую шелуху.

В конце коридора были двое.

Юная девушка в шёлковом халате цвета кровавой камелии склонилась над мужчиной в доспехах. Её пальцы впивались ему в плечи так, будто в ней сидела сила, не подходящая хрупкому телу — не женская, не человеческая.

Она была красивой холодно и безупречно, как вещь, сделанная не для тепла, а для восхищения. Чёрные волосы, тяжёлые, словно отлитые из лака, собраны в простой узел; одна прядь сорвалась и лежала на шее тёмным извивом — будто змея, забытая на тёплом камне. Губы без помады оставались влажными и тёмно-алыми, как если бы она только что оторвалась от граната.

Но в лице жила пустота. Не усталость и не печаль — именно пустота, как в комнате, откуда вынесли всё, включая воздух.

На спине её халата тонкие золотые нити складывались в узор лоз — и все линии обрывались в девяти точках между лопаток. Там, под шёлком, едва заметно шевелилось что-то чужое: слабое движение, как дыхание под кожей.

Мужчина под нею стонал, запрокинув голову, отдаваясь блаженству так беспомощно, что это было почти унизительно.

Когда их губы слились в поцелуе, он оказался слишком глубоким, слишком жадным — больше похожим на попытку вдохнуть душу, чем на знак страсти. Из уголка их сомкнутых ртов потекла тёмная вязкая субстанция, густая, как рисовое вино, смешанное с чёрной тушью.

Капли падали на чёрные волны мозаики — и те на миг сжимались, будто глотая. Одна волна даже чуть приподнялась, образовав крошечную, почти черепную линию — и тут же снова стала узором, делая вид, что ничего не было.

Они улыбались. Он — тупо, расслабленно, как человек, который лёг под тёплый дождь и решил не вставать никогда. Она — иначе: шире, чем нужно, слишком ровно, так, будто кожа на щеках вот-вот лопнет, а под ней окажется другая улыбка.

Вэй Линь подошёл ближе. Сапоги не стучали о камень. Он двигался так бесшумно, будто по воде — и от этого внутри поднималось глухое раздражение: почему он не слышит себя?

Девушка оторвалась от мужчины.

Её губы блестели чёрным. По подбородку тянулась тонкая струйка той же жижи.

Она подняла взгляд.

Глаза у неё были янтарные, тёплого мёдового цвета — и оттого страшнее. В каждом глазу было по три зрачка: один чуть выше, другой ниже, третий — точно по центру. Они двигались несинхронно: один смотрел на Вэй Линя, другой — куда-то за его плечо, третий — словно внутрь, туда, где под рёбрами отзывалось сердце.

— Ты пришёл за своим именем? — прошептала она.

Голос был двойным: тонкий, почти детский шёпот и проржавленный хрип старой женщины, точащей нож, звучали одновременно, накладываясь так, что слух отказывался выбирать один.

— Оно уже здесь.

Она повернулась к лежащему мужчине и спокойно просунула руку ему в рот — легко, без сопротивления, как в воду. Пальцы исчезли до запястья. Вэй Линь почувствовал, как у него сами собой напряглись плечи, а язык прилип к нёбу.

Девушка вынула не язык и не кровь.

Она вынула свиток — сырой, блестящий, будто сделанный из живой плоти. На нём пульсировала свежая императорская печать — яркая, тяжёлая, как кровь на снегу.

Поверх печати проступали и застывали черты иероглифов. Вэй Линь увидел своё имя — и увидел, как оно шевелится, дрожит, будто пытается расползтись, исчезнуть, стать ничем. Но красный круг печати держал его, не давая уйти.

Мужчина в доспехах всё ещё улыбался.

Рот его был пуст, как высохший колодец: ни языка, ни зубов — только гладкая чёрная глубина.

Девушка встала и шагнула к Вэй Линю.

За её спиной проступили тени хвостов — девять прозрачных полос дыма, тяжёлых, как мокрый шёлк. На каждом хвосте, от основания до кончика, медленно раскрывались и закрывались силуэты человеческих глаз. Одни спали. Другие смотрели прямо на него. Третьи косились в сторону, будто чего-то ждали.

Девушка замолчала.

В коридоре не было ни сквозняка, ни эха — и всё же где-то в стене раздался тихий мокрый щелчок, будто лопнул пузырь.

— Твоя печень пахнет страхом перед долгом, — прошелестела она, и слова прошли по коже холодным лезвием. — Я сделаю тебя свободным. Свободным от этого.

Она не прыгнула и не рванулась.

Просто вдруг оказалась вплотную, как будто между ними и не было расстояния.

Тонкий палец коснулся его груди, чуть левее солнечного сплетения.

Кожа под ногтем сначала побелела, потом пошла жёлтым и почернела, как обожжённая. Боли не было — было другое: чувство, будто изнутри кто-то вытягивает тепло, вытаскивает его по ниточке, и Вэй Линь вдруг осознал, что не может вспомнить, когда в последний раз был так близок с девушкой.

Холодные губы коснулись его шеи — мороз прошил до костей, до позвоночника. Грудь стала пустой, как выскобленная чаша, где ветер хранит лишь эхо.

Вэй Линь вдохнул — и вместе с вдохом провалился.

Имя его, на свитке...

***

Он проснулся.

Лежал на своей жёсткой постели, в знакомой, низкой, чуть сырой комнате. Потолок — закопчённые балки. В щель в ставне сочился мутный предрассветный свет. Пахло холодной золой и старым чаем.

В груди ныло, тупо и тянуще. Под ладонью, когда он машинально коснулся себя, кожа была прохладной. Под пальцами он нащупал пятно — грубое, чуть припухшее, будто синяк, вытянутый в форму звериной лисьей лапы.

Снаружи раздался протяжный, громкий, медный вой.

Трубы на башне у ворот завыли.

Вэй Линь рывком сел, сердце колотилось уже по-настоящему. Тревога. Война? Набег кочевников? Байху решили напасть?

Труба завыла во второй раз, на этот раз срываясь на жалобный свист. В ответ послышались крики, ругань, чей-то сдавленный визг.

Он приподнялся, глядя на дверь, почему снова никто не сообщает, что происходит.

В окно врезалось что-то тяжёлое — не стрела, не камень, а мягко-упругое, с визгом и фырканьем. Рама дрогнула, ставни распахнулись, как у пьяного рот — и в проёме мелькнула розовая задница, облепленная грязью и соломой.

— Хрррю?! — возмутилась она, фыркнула дозорному, что бежал к ней.

За ней, как шторм по грязи, ворвались во двор ещё три — одна с клочком верёвки на ухе, другая — с обломком жерди в зубах, третья… третья несла на спине глиняный горшок, и тот, вопреки всем законам, пока держался.

По двору — топот, скрежет, визг:

— Стоять, свиньи чумазые!

— Яо, опять ворота нараспашку оставил?!

— Не я! Это Ли Цзянь велел “проветрить двор”!

И тут, перекрывая всё, — хриплый, будто наждаком по меди, голос старшего дозорного Яна:

— Эй, сонная тварь! Не глазеть — беги за петлёй! — рявкнул он на ближайшего помощника. — А то отвечать мне, как всегда!

Он поймал первую за ухо. Свинья взвизгнула, как девка на свадьбе, и попыталась укусить его за запястье.

— Умная, — буркнул Ян, привязывая её к кольцу. — Видать, в столице жила. Там всех учат — как только что-то не так, сразу в окошко.

Где-то дальше, у входа, мычала корова — глухо, обиженно, как старуха, у которой отобрали корзину с травой. Собаки налетели и начали лаять, люди ругались, кто-то хохотнул, получив бодком под рёбра.

Тревожный вой трубы превратился в рваную, фальшивую мелодию: трубач явно ругался и играл одновременно, задыхаясь от смеха.

Обычное утро всеми забытой провинции.

Обычная глупость, которые за годы стали уже привычными.

Обычные чужие животные, снова забравшиеся на крепостной двор.

Вэй Линь уже было выдохнул, чувствуя, как реальность возвращает вес телу, когда взгляд его упал на подушку.

Рядом, на белёной ткани, аккуратной крошечной кучкой лежала шерсть. Не пыль, не мусор, не солома.

Белая шерсть.

Не одна нитка — девять тонких пучков, каждый завязан в узел-петлю, как маленький оберег. Или как отметина.

Он медленно протянул руку, не решаясь коснуться.

Снаружи кто-то заорал:

— Наместник! Наместник! Простите, это опять с пастбищ… они… ну…

А Вэй Линь смотрел на девять мягких, тёплых на вид пучков белой шерсти и понимал, что только свиньями и коровами всё это утро уже не объяснить.

***

Вэй Линь встал перед медным тазом с водой.

Вода была мутноватой — уже остывшей до комнатной температуры, от рук ещё сонного слуги, который тащил её слишком медленно.

Он зачерпнул пригоршню, плеснул на лицо. Лёгкий запах золы всё ещё витал в воздухе, на одежде после застолья.

Ночью, как велит устав крепости, что в Хэцзине давно стал лишь тенью закона, жгли сухие ветки. И кидали три пучка белого корня со словами: "Духи границы, примите дым. Не тревожьте сон тех, кто держит ворота". А после все бойко праздновали.