# Том Сойер – сыщик

Марк Твен

Через год после событий романа о Томе и Геке, они вновь направляются в Арканзас – их пригласила в гости тетя Салли. Одной поездки было бы достаточно чтобы привести их в полный восторг, а тут еще по приезду они оказываются втянуты в настоящее детективное расследование!

© Оформление ООО «Либри пэр бамбини», 2017

## Глава первая


Ну-с, это было весной, на другой год после того, как мы с Томом Сойером освободили старого негра Джима, когда он, как беглый невольник, был закован в цепи и заключён на ферме дяди Сайласа в Арканзасе.

Мороз покинул землю, а также и воздух, и время подвигалось всё ближе и ближе к босоногому периоду; наступил сезон игр в шарики, в волчки, обручи и летучие змеи, а там скоро и лето, и купанье. Ожидание лета – самое трудное время для мальчика. Дом становится ему противен, он принимается вздыхать и грустить, и с ним происходит что-то, а что – он и сам не знает. Но он начинает уединяться, мечтать и задумываться; он отыскивает уединённые места где-нибудь на высоком холме, на опушке большого леса, садится там и смотрит вниз на величественную Миссисипи, широко разлившуюся на многие мили кругом и сливающуюся на горизонте с дымчатой полоской строевого леса, и кругом него всё так тихо и торжественно, и кажется ему, что кто-то близкий и любимый ушёл далеко или умер, и его самого так страстно манит уйти куда-то или умереть.

Знаете ли вы, что это такое? Это весенняя лихорадка.

Вот как это называется, и раз вы её схватили, вы желаете, – о, вы сами не знаете, чего вы желаете, – но вы так страстно хотите этого, что ваше сердце и болит и ноет. Вам кажется, что больше всего вам хочется куда-нибудь уйти, уйти от всех этих скучных предметов, которые вам так уже приелись, увидать что-нибудь новенькое. Вас преследует мысль сделаться путешественником, вас тянет уйти далеко, в чужие страны, где всё чудесно, удивительно и романтично. И если вы не можете сделать этого, то вы довольствуетесь хоть малым, – вы идёте, куда бы то ни было, лишь бы только уйти, и довольны и признательны хотя бы самой маленькой перемене.

Ну, мы с Томом Сойером страдали весенней лихорадкой, и даже очень сильно страдали, но не было никакой надежды удрать, ибо, как сказал Том, тётя Полли не хотела, чтобы он пропускал свои школьные занятия, и поэтому мы были ужасно злы и надуты. Однажды мы с ним сидели на крылечке, рассуждая о том, как хорошо было бы куда-нибудь удрать, как вдруг перед нами предстала тётя Полли с письмом в руках и сказала:

– Том, собирай свои вещи и отправляйся в Арканзас, – твоя тётя Сайлас приглашает тебя приехать.

Я чуть не подпрыгнул от радости. Я ожидал, что Том вскочит и задушит тётю Полли в объятиях, но, можете себе представить, он не двинулся с места и сидел, как скала, не произнося ни одного слова. Я чуть не плакал от досады, так безрассудно казалось мне его поведение – пропустить столь удобный случай! Конечно, мы могли потерять его, если он не выкажет благодарности и признательности. Но он всё сидел неподвижно и зубрил и зубрил, между тем как я был в отчаянии и не знал, что делать. Наконец он заговорил, но таким равнодушным тоном, что я готов был убить его.

– Ну, – сказал он, – я очень сожалею, тётя Полли, но я думаю, они меня извинят, так как я не могу сейчас поехать.

Тётя Полли была так поражена, так взбешена этим хладнокровием и нахальством, что в продолжение полминуты не могла сказать ни слова; это дало мне время толкнуть Тома под локоть и прошептать:

– Никак, Том, ты сошёл с ума! Упускать такой удобный случай!

Но мои слова ни капельки его не взволновали. Он так же тихо ответил мне:

– Гек Финн, не желаешь ли ты, чтобы я ей показал, что я страшно доволен? Ну, тогда она сейчас же начала бы сомневаться, хорошо ли это будет, и придумывать тысячи всевозможных опасностей и болезней, и наверняка, взяла бы назад своё предложение. Оставь меня в покое, – я, думаю, и сам знаю, как надо с ней обращаться.

Право, мне это совсем не приходило в голову. Том Сойер всегда был прав – умнейшая голова на свете, и такое самообладание!

Между тем тётя Полли пришла в себя и налетела на Тома со словами:

– Тебя извинять? Извинять? Ну, я ещё ничего подобного не слыхивала во всю свою жизнь! Да как ты смеешь так говорить со мной! Живо! Марш! Отправляйся и собирай свои пожитки! И если ты ещё раз заикнёшься об этом, я тебя тогда извиню, извиню, сколько хочешь – да, клянусь, я тебя извиню – прутом!

И когда мы проходили мимо неё, она щёлкнула Тома напёрстком по голове, и всё время, пока мы подымались по лестнице, он имел огорчённый вид и хныкал. Но когда мы очутились в его комнате, он бросился ко мне и от восторга, что мы отправляемся путешествовать, стал душить меня в объятиях. Затем он сказал:

– Она наверно не пустила бы меня, но теперь ей будет трудненько это сделать. После того что она сказала, гордость не позволит ей взять свои слова назад.

Том в десять минут уложил всё, исключая то, что тётя и Мэри должны были приготовить ему на дорогу, потом он подождал ещё десять минут, пока тётя придёт в себя и опять станет милой и любезной, так как, говорил Том, когда она рассердится так себе, не очень сильно, то надо ждать десять минут, чтобы улеглись её перья, а когда она разойдётся вовсю, то для этого понадобится уже не меньше двадцати минут.

Потом мы спустились вниз, горя нетерпением узнать, что такое сказано в письме.

Тётя Полли сидела, держа письмо на коленях, и была погружена в глубокую задумчивость. Мы уселись, и она заговорила:

– У них там большие неприятности, и они думают, что ты и Гек Финн можете быть им полезны, – устроите их, как они говорят. Воображаю себе, как это ты, Том, с Геком их устроите! У них есть сосед, Брэс Данлеп, который три месяца тому назад сделал предложение их Бенни, а она отказала ему; Данлеп обиделся, и это их ужасно волнует. Мне так думается, что это человек, с которым им хотелось бы быть в ладах; чтобы хоть чем-нибудь угодить ему, они взяли к себе в работники его безалаберного брата, хотя он им вовсе не нужен и у них нет лишних денег, чтобы держать его. Что это за Данлепы?

– Они, тётя Полли, живут в миле от дяди Сайласа, – там все фермеры живут друг от друга в миле расстояния, – и Брэс Данлеп самый зажиточный из них: у него масса негров. Он тридцатишестилетний вдовец, детей у него нет, страшно гордится своим богатством, кулак, и все соседи его побаиваются. Мне так кажется, он воображал, что всякая девушка должна пойти за него с радостью, и отказ Бенни, наверно, ужасно разозлил его. Ещё бы – Бенни как раз вдвое моложе его и такая хорошенькая и милая, ну да ведь вы её видели. Бедный дядя Сайлас! Бедный старик, как мне его жаль! Такой трудолюбивый и небогатый и должен, чтобы угодить, держать у себя этого никуда не годного Юпитера Данлепа!

– Что это за имя такое – Юпитер? Откуда он его взял?

– Это прозвище. Я думаю, что все уже давно забыли его настоящее имя. Теперь ему двадцать семь лет, а он получил это прозвище, когда в первый раз в своей жизни купался. Школьный учитель, увидев над его коленом, на левой ноге, круглую тёмную бородавку, окружённую четырьмя маленькими бородавочками, сказал, что это ему напоминает Юпитер и его спутники; детям это показалось очень забавным, и с тех пор его прозвали Юпитером. Это высокий парень, ленивый, вороватый, подлиза, трус, но, в сущности, добрый малый; у него длинные каштановые волосы, бороды нет, за душой никогда нет ни цента, так что Брэс даёт ему пенсию ни за что ни про что, а также и платье со своего плеча и презирает его. Юпитер близнец.

– Кто же другой близнец?

– Как раз такой, как Юпитер, как говорят… но вот уже семь лет, как его никто не видел. Он был пойман в воровстве, когда ему было девятнадцать или двадцать лет, и его засадили в тюрьму, но он оттуда сбежал куда-то на север. Время от времени доходили слухи о производимых им кражах и грабежах, но уже теперь несколько лет об нём нет ни слуху ни духу. Он умер – по крайней мере так думают.

– А как его звали?

– Джэк.

На этом разговор прекратился. Старая леди задумалась.

– Что больше всего сокрушает твою тётю Салли, – снова заговорила она, – это то, что этот Юпитер страшно раздражает дядю.

Том был поражён, я тоже.

– Раздражает дядю Сайласа? Беру Бога в свидетели, я не знал, что дядя раздражителен!

– Приводит его прямо в бешенство. Тётя Салли сама это пишет; пишет, что иногда ему прямо трудно удержаться, чтобы не побить этого человека.

– Тётя Полли, но это совсем что-то необычайное! Ведь он такой кроткий, как овечка!

– Ну, она так пишет. Пишет, что после этой ссоры характер дяди Сайласа совсем изменился. И соседи пересуживают это, и все осуждают дядю; ведь ему, как проповеднику, не подобает затевать какие бы то ни было ссоры. Тётя Салли пишет также, что теперь он избегает ходить в общество, что ему стыдно и что теперь все стали относиться к нему уже не с тем уважением, как прежде.

– Ну не странно ли всё это, тётя Полли? Ведь дядя всегда такой добрый и хороший, такой незлобивый, весёлый, такой милый – да он настоящий ангел! Что бы это такое могло с ним случиться, как вы думаете?

## Глава вторая

Нам повезло, так как удалось попасть на один из самых больших пароходов, которые приходят с севера, доходят до Луизианы и таким образом проходят всю Миссисипи с верховья до низу, и мы могли плыть на нём до самой фермы в Арканзас, не меняя его в Сен-Луи; таким образом, мы делали тысячу миль без пересадки.


Это был довольно скучный пароход; пассажиров было немного – всё больше пожилые люди, державшиеся особняком, молчаливо сидя на своих местах, а большинство ещё и дремало.

Нам предстояло ехать четыре дня, так как река была очень извилиста. Но для мальчиков, которые любят путешествовать, это совсем не утомительно и не скучно.

С самого начала нашего пребывания на пароходе мы заметили, что рядом с нашей каютой ехал, очевидно, больной пассажир, так как слуга постоянно носил туда кушанья.

Вскоре Том спросил об этом, и слуга ответил, что там действительно есть какой-то пассажир, но он не выглядит больным.

– Ну, наверняка он болен!

– Не знаю, может быть, он и болен, но скорее всего, что притворяется.

– Почему вы так думаете?

– Потому что если бы он был болен, то, наверное, иногда раздевался бы; как вы думаете, раздевался бы он? Ну, а я вам скажу, что этот никогда не раздевается. И, наконец, он никогда не снимает своих сапог.

– О, тут что-нибудь да не ладно. И никогда не ложится в постель?

– Никогда.

Ну, это было настоящее лакомство для Тома – это было что-то таинственное!

Если бы вы положили передо мной и перед Томом что-нибудь таинственное и кусок сладкого пирога, то вам не пришлось бы просить нас сделать выбор, – это произошло бы само собою, так как я, по своей натуре, сейчас же бросился бы к пирогу, а Том к таинственному. Люди созданы различно. И это, конечно, самое лучшее.

– Как зовут этого пассажира? – спросил слугу Том.

– Филипс.

– Где он сел на пароход?

– Кажется, в Александрии, с Равской линии.

– Как вы думаете, кто это такой?

– У меня насчёт этого нет ровно никакого мнения: я никогда об этом не думал.

«Ну, этот, наверное, тоже из тех, которые бросаются к сладкому пирогу», – подумал я про себя.

– Есть ли что-нибудь в нём необыкновенное – в его поступках, в его словах?

– Нет, ничего; разве только то, что у него такой вид, как будто он чего-то боится: он держит дверь на замке день и ночь, и когда к нему постучатся, то раньше, чем отворить, он посмотрит в маленькую щёлочку и только тогда уже впустит.

– Чёрт возьми, это интересно! Мне ужасно хочется взглянуть на него! Послушайте, когда вы в следующий раз пойдёте к нему, не можете ли вы попридержать дверь и…

– Ну нет, едва ли! Он всегда стоит у двери и наверно заметит эту проделку.

Том поразмыслил насчёт всего этого и потом сказал:

– Послушайте, одолжите мне свой передник, и утром я вместо вас отнесу ему завтрак. Я вам дам четверть доллара.

Слуга остался очень доволен такой комбинацией, но только боялся неудовольствия со стороны метрдотеля.

Том нашёл это справедливым и взялся уладить дело с метрдотелем, что и сделал.

Он условился с ним, что мы оба наденем передники и понесём завтрак.

Том не мог спать почти всю ночь, так как горел нетерпением узнать что-нибудь таинственное относительно Филипса и всю ночь делал всевозможные предположения по этому поводу, что, по-моему, было совершенно бесполезно, так как всё равно утром мы должны были всё узнать: к чему же было себя напрасно беспокоить? Я таки совсем не беспокоился, спал отлично, и мне думалось, что лично я сам не дал бы и медного гроша, чтобы узнать что-нибудь о Филипсе.

Ну, хорошо, утром мы с Томом облеклись в передники, взяли по подносу, и Том постучал в дверь.

Пассажир щёлкнул замком, еле-еле приотворил дверь, потом впустил нас и быстро захлопнул её снова. Святые угодники! Как только мы взглянули на него, то чуть не выронили из рук подносы. А Том крикнул:

– Как, Юпитер Данлеп! Откуда вас Бог несёт?

Ну, человек этот был поражён, конечно, и в первые минуты не знал, что ему предпринять: испугаться, или обрадоваться, или и то и другое, или что-нибудь одно из двух, и кончил тем, что обрадовался; и тогда краска снова вернулась ему на лицо, которое перед этим было порядочно-таки бледно. И пока он завтракал, мы тихонько переговаривались с Томом.

Потом он сказал:

– Но я не Юпитер Данлеп. Я вам скажу, кто я такой, если вы только поклянётесь мне хранить это в тайне, так как я тоже и не Филипс.

– Мы сохраним это в тайне, – ответил Том, – хотя вы можете нам и не говорить, кто вы такой, раз вы не Юпитер Данлеп.

– Почему?

– Потому что, если вы не он, то другой близнец – Джэк. Вы как две капли воды похожи на Юпитера.

– Правда, я Джэк. Но, постойте, каким образом вы знаете Данлепов?

Тогда Том рассказал ему о наших приключениях прошлым летом на ферме дяди Сайласа, и когда он узнал, что здесь были ни при чём ни его родные, ни он сам, он стал с нами говорить откровеннее и сердечнее.

Он говорил, что у него всегда выходило это ненамеренно, что жизнь его была тяжела, что она тяжела и теперь и будет такою, как он думает, до конца его дней. Он прибавил, что это, конечно, жизнь, полная опасностей и… – Тут он тяжело вздохнул и повернул голову, как бы к чему-то прислушиваясь. Мы молчали, и в продолжение нескольких секунд стояла мёртвая тишина, прерываемая только стуком пароходной машины. Тогда мы постарались развлечь его, начав рассказывать о его родных, о том, что жена Брэса умерла три года тому назад, и что Брэс хотел жениться на Бенни, но она отказала ему, и что Юпитер работает на ферме дяди Сайласа, и что они постоянно ссорятся, – всё это его развеселило, и он стал смеяться.

– Боже мой! Как эта болтовня напоминает мне доброе старое время и как мне хорошо стало от неё. Вот уже больше семи лет я не слышал ничего такого. А что говорят там обо мне?

– Кто?

– Фермер и мои родные.

– Да о вас они совсем ничего не говорят. Так, поминают вас иногда.

– Ну! – удивлённо сказал он. – Почему же так?

– Потому что все думают, что вы уже давно умерли.

– Не может быть! Вы говорите правду? Можете дать честное слово? – И он привскочил от радости.

– Честное слово! Никто не предполагает, что вы живы.

– Ну, так я спасён, спасён наверняка! Они спрячут меня и спасут мне жизнь. Вы будете молчать? Поклянитесь, что вы будете молчать, поклянитесь, что вы никогда не скажете обо мне. Ребята, будьте милосердны к несчастному скитальцу, который должен прятаться день и ночь и не смеет никуда показать своего носа! Я вам никогда не сделал ничего дурного! И не сделаю, это так же верно, как есть Бог на небесах! Поклянитесь, что вы будете милосердны ко мне и сохраните мне жизнь!

Мы поклялись бы, если бы он был даже собакой. Ну, мы и поклялись. Ну и как же он был нам за это признателен, бедняга! Как он нас благодарил! Он чуть не обнимал нас от радости.

Мы продолжали болтать. Потом он вытащил маленький саквояжик, стал открывать его и попросил нас отвернуться. Мы отвернулись, и когда он сказал нам, что теперь мы можем снова смотреть, мы увидели, что он совсем преобразился. На нём были синие очки, длинные каштановые усы и бакенбарды. Он был неузнаваем – его не узнала бы родная мать. Тогда он нас спросил, похож ли он теперь на своего брата Юпитера?

– Нет, – сказал Том, – нет никакого сходства, за исключением длинных волос.

– Совершенно верно, я их обстригу к тому времени; тогда Юпитер и Брэс будут хранить мою тайну, и я буду у них под видом чужого, и соседи никогда меня не признают. Что вы об этом думаете?

Том подумал немного и сказал:

– Прекрасно, мы с Геком будем молчать, но если вы сами не будете молчать, то представляется некоторый риск, хотя, может быть, и небольшой, но всё-таки риск. Я думаю, если вы будете говорить, то многие заметят, что ваш голос точь-в-точь такой же, как у Юпитера, и это их может навести на мысль, что близнец, которого они считали умершим, нашёлся и прячется под чужим именем.

– Создатель, – вскричал он, – какой вы проницательный! Вы совершенно правы. Конечно, при соседях я должен разыгрывать глухонемого. Было бы очень скверно, если бы, собираясь отправиться домой, я забыл эту маленькую подробность. Но я раньше вовсе и не думал ехать домой. Я просто бежал куда глаза глядят, спасаясь от своих преследователей, надеясь обмануть их гримировкой и переодеванием, и…

Тут он вдруг вскочил и, бросившись к двери, приложил к ней ухо и стал слушать, весь дрожащий и бледный.

– Мне послышалось, будто заряжают ружьё. Боже! Что за жизнь! – прошептал он.

Потом он в изнеможении, с болезненным, усталым видом опустился на стул, вытирая с лица пот.

## Глава третья

С этих пор бо́льшую часть времени мы проводили с ним и по очереди спали в его каюте. Он говорил, что до сих пор был так одинок и что для него теперь это чистая роскошь быть в компании и говорить с кем-нибудь о своих невзгодах.

Мы горели нетерпением узнать его тайну; но Том сказал, что самое лучшее не показывать ему нашего любопытства и ждать, пока он сам не выскажется, а если мы будем его расспрашивать, он может нас заподозрить и спрячется в свою скорлупу.

Как раз так и вышло. Мы несколько раз замечали, что ему самому очень хотелось рассказать нам всё, но каждый раз, когда он подходил к этому предмету, он вдруг круто сворачивал на какой-нибудь другой разговор.

Вот каким образом это наконец случилось. Он с самым равнодушным и безразличным видом стал расспрашивать нас о пассажирах парохода. Мы рассказали ему о них. Но он не был удовлетворён нашими описаниями, так как находил, что мы описываем недостаточно подробно, и просил сделать это как можно подробнее, что Том и исполнил. И когда он описал ему одного из самых оборванных, подозрительных пассажиров, он вздрогнул и, задыхаясь, воскликнул:

– О Боже, это один из них! Нет сомнения, они на пароходе, я так и знал. А я-то надеялся, что скрылся от них, хотя, впрочем, никогда не думал, что это возможно. Продолжайте.


Затем, когда Том описал ему другого оборванца, он снова вздрогнул и сказал:

– Это он! Это другой! Ах, если б только наступила тёмная грозовая ночь и я мог бы сбежать на берег! Будьте уверены, что они шпионят за мной. Они имеют возможность ходить в буфет и покупать там разные спиртные напитки. Они споят и подкупят всех служащих и, конечно, за мною теперь следят, и мне нельзя сделать и шагу, чтобы это им не было известно. Если бы мне даже и удалось как-нибудь незаметно улизнуть, то не больше как через час они наверно узнают об этом.

Таким образом он продолжал говорить на эту тему и вскоре рассказал всё. Сначала он вилял, но затем стал говорить прямо.

Он сказал:

– Это была игра на доверии. Мы разыграли её в ювелирном магазине в Сен-Луи. Мы давно присмотрели два огромных бриллианта, каждый величиною в орех, таких великолепных, что все ходили смотреть на них. Одеты мы были изысканно и проделали всю эту штуку среди белого дня. Мы приказали прислать нам эти бриллианты в отель, чтобы рассмотреть их хорошенько, как бы желая их купить, и, пока рассматривали, ловко подменили их фальшивыми и затем отослали обратно в магазин, сказав, что вода в них недостаточно чиста для двенадцати тысяч долларов.

– Двенадцать тысяч долларов! – вскричал Том. – Неужели они стоили действительно этих денег, вы в этом уверены?

– Ни цента меньше.

– И вы взяли их?

– Как ни в чём не бывало. Я думаю, ювелир и до сих пор не заметил, что они украдены. Но, конечно, не было никакого смысла оставаться после всего этого в Сен-Луи, и мы решили куда-нибудь удрать.

Один хотел отправиться в одну сторону, другой в другую, так что мы решили бросить жребий, и жребий пал на верховье Миссисипи. Мы завернули бриллианты в бумажку, надписали на ней свои имена и отдали их на хранение портье отеля, сказав ему при этом, чтобы он не отдавал этого свёртка кому-нибудь одному из нас, а непременно всем троим вместе. Затем мы отправились бродить по городу, каждый по своему личному делу, и, как мне кажется, у каждого из нас была одна и та же цель. Я не знаю этого наверно, но мне кажется, что это было так.

– Какая же цель? – спросил Том.

– Обокрасть других.

– Как, забрать одному то, что было добыто всеми? – возмутился Том.

– Конечно.

Это страшно возмутило Тома, и он сказал, что в жизни своей не слышал ничего более низкого и бесчестного.

Но Джэк Данлеп возразил ему, что для их профессии в этом не было ничего необыкновенного; если человек находится в затруднительном положении, то отстаивает свои интересы, так как знает, что никто другой, кроме его самого, о нём не позаботится. Затем он продолжал:

– Видите ли, было ещё одно большое затруднение: надо было два бриллианта разделить между троими. Если бы их было три, – но к чему же такие предположения, раз не было трёх. Я пробирался закоулками, всё время наблюдая и наблюдая. Я решил при первом же удобном случае стащить эти бриллианты, затем загримироваться и убежать от них, и раз я буду загримирован, они не будут в состоянии меня разыскивать. И таким образом я приобрёл себе фальшивые бакенбарды и синие очки и эту пару платья и спрятал всё это в ручной мешок. Когда я проходил мимо магазина, где продавались всевозможные вещи, я заглянул в него через окно. Там был Бэд Диксон. Можете себе представить, как я обрадовался!

«Непременно посмотрю, что он там покупает», – подумал я и, притаившись, стал караулить. Ну, как вы думаете, что он покупал?

– Бакенбарды? – сказал я.

– Нет.

– Синие очки?

– Нет.

– Да замолчи, Гек Финн, разве не можешь помолчать? Ты только мешаешь. Ну, что же он покупал, Джэк?

– Ни за что на свете вы этого не отгадали бы. Это была отвёртка, просто маленькая отвёртка!

– Ну! Что вы! Для чего же она ему понадобилась?

– Я и сам не знал. Это было ужасно любопытно. Это совершенно поставило меня в тупик. Я спрашивал себя, для чего бы могла ему понадобиться эта вещица? Ну, хорошо, когда он вышел из магазина, я всё время издали следил за ним и видел, как он вошёл к старьёвщику и купил себе там красную фланелевую рубашку и старое, истрёпанное платье, как раз то самое, которое на нём теперь, судя по вашим описаниям. Тогда я отправился на пристань, чтобы снести на пароход, на котором мы решили ехать, свои пожитки, и тут счастливый случай натолкнул меня на другого. Он как раз выходил из лавки старьёвщика. Затем мы взяли свои бриллианты и отправились на пароход.

Но там мы очутились совсем в критическом положении, так как не могли лечь спать. Нам приходилось караулить друг друга.

Это было ужасно неприятно, но мы не доверяли друг другу и в продолжение последних двух недель были врагами, так как друзьями мы бываем только во время общей работы. С другой стороны, было очень трудно поделить два бриллианта на троих.

Сначала мы поужинали, потом до самой полуночи прогуливались по палубе все вместе и курили, потом спустились вниз, в мою каюту, осмотрели двери, а также освидетельствовали, на месте ли бриллианты, потом положили их на кушетку, на самом виду, затем уселись и сидели, сидели, с трудом борясь с одолевавшим нас сном. Но, наконец, Бэд Диксон не выдержал и свалился. Когда послышалось его ровное дыхание и было ясно, что он крепко заснул, Гель Клейтон сначала качнул головой на бриллианты, затем на входную дверь – и я понял.

Я потянулся, осторожно взял бумажку, и затем мы некоторое время сидели, затаив дыхание, и ждали; Бэд не шевелился. Я тихо и без малейшего шума повернул в дверях ключ, так же тихо нажал ручку, и мы на цыпочках вышли из комнаты, осторожно приперев за собою дверь.

На пароходе не слышно было никакого шума, все спали, и он величественно и спокойно рассекал глубокую реку при полном свете луны.

Мы, не проронив ни слова, направились прямо к штурмовому мостику и, взобравшись на него, уселись на край западного люка. Каждый из нас знал, что это значит, хотя мы и не объясняли этого друг другу. Если Бэд Диксон проснётся, то, конечно, он взбесится и, разыскивая нас, придёт прямо сюда, так как этот человек не боится никого и ничего. Если он придёт, мы выбросим его за борт или убьём. Эта мысль бросила меня в дрожь, так как я не обладаю такой смелостью, как многие другие, но я не смел показать трусости, так как знал, что это значило бы погубить себя.

Я утешал себя надеждой, что пароход остановится где-нибудь и это даст нам возможность сойти на берег и избежать риска суматохи, но судно плыло так ровно и спокойно, что не было никакой надежды на остановку.

Ну, хорошо, время шло и шло, а молодец всё не появлялся. Наконец стало уже рассветать, а он всё не шёл.

– Чёртов палец! – сказал я. – Что ты об этом думаешь? Разве это не подозрительно?

– Дьявол! – ответил Гель. – Не намекаешь ли ты на то, что он нас одурачил? Разверни бумагу!

Я исполнил это, и – о милостивый Боже – там оказались только два маленьких кусочка сахару.

Так вот причина тому, что он оставался там и храпел так комфортабельно всю ночь. Молодец! Хорошо устроился!

У него была приготовлена бумажка заранее, и он перед самым нашим носом положил её вместо другой.

Мы почувствовали себя довольно скверно. Но надо было составить какой-нибудь план, что мы и сделали. Мы решили завернуть бумажку, как она была раньше, как можно осторожнее спуститься вниз, положить её на прежнее место и сделать вид, что мы ничего не знали о его проделке и не имели никакого понятия о том, что он одурачил нас, прикидываясь спящим; но мы решили хорошенько его караулить и в первую же ночь, когда сойдём на берег, напоить его, обыскать и взять бриллианты; а в крайнем случае даже покончить с ним. Если мы найдём у него бриллианты, покончить с ним являлось прямо необходимостью, так как в противном случае он стал бы нас преследовать и покончил бы с нами. Но у меня была что-то очень плохая надежда на удачу этого плана. Я не сомневался, что нам удастся напоить его, так как он всегда охотно готов был на это; но что толку в этом? Можно было обыскивать его целый год и всё-таки ничего не найти.

Но вдруг у меня в голове, как молния, блеснула одна мысль, так что я чуть не задохнулся, и, Боже мой, я вдруг сразу стал весёлым и довольным. Видите ли, перед этим я снял свои сапоги, чтобы дать роздых ногам – они совсем было затекли, – и как раз, взяв один из них в руки, чтобы надеть, взглянул на каблук, и от вида-то его у меня захватило так дух. Вы не забыли о таинственной маленькой отвёртке?

– О нет, как можно! – сказал Том, сильно возбуждённый.

– Ну, так вот, когда мой взгляд случайно упал на каблук, в голове сейчас же пронеслась мысль, что теперь я знаю, куда он спрятал бриллианты! Взгляните на каблук; видите, на нём набита стальная пластинка, которая прикреплена к нему маленькими винтиками. Ну, для чего же могла ему понадобиться отвёртка, как не для отвинчивания этих винтиков?

– Гек, это несомненно, – сказал Том.

– Ну, я надел свои сапоги, мы спустились вниз, прокрались в каюту, осторожно положили бумажку с сахаром на прежнее место и тихо и робко уселись по своим местам, прислушиваясь к храпу Бэда Диксона. Гель Клейтон вскоре задремал, но я не спал. Во всю мою жизнь я никогда не чувствовал себя бодрее. Я зорко оглядывал пол из-под полей моей шляпы. Но мой осмотр долгое время не приводил ни к каким результатам, и я уже готов был думать, что, может быть, я ошибся, как вдруг нашёл то, что искал. Она лежала перевёрнутой и была почти одного цвета с полом. Это была маленькая кругленькая затычка, толщиною с кончик мизинца, и я сказал себе: «В гнёздышке, откуда ты вышла, покоится теперь бриллиант». Вскоре я нашёл и другого товарища затычки.

Подумайте только о хладнокровии такого поступка! Он нарочно представился спящим, предвидя, как мы поступим, и мы попались на удочку и проделали всё в точности, точно пара шалопаев. А он в это время отвинтил пластинку на своём каблуке и, высверлив оттуда кусочки кожи, спрятал в отверстие бриллианты и потом снова привинтил. Он предвидел, что мы будем сидеть смирно на люке и ждать его появления, с тем чтобы его утопить, и, клянусь Богом, именно всё это мы и проделали! Я нахожу, что всё это было ужасно хитро!

– Можно прозакладывать свою голову, что хитрее ничего не придумаешь, – сказал Том в полном восхищении.

## Глава четвёртая

– Ну, весь день мы провели самым глупым образом, карауля друг друга, и это было довольно неприятное дело для двоих из нас, а также и тяжёлое, я вам скажу. К ночи мы высадились в одном из маленьких городов в верховьях Миссури, недалеко от Иавы, поужинали в таверне и взяли себе комнату наверху с одной маленькой и другой двухспальной кроватью; когда мы проходили тёмную прихожую, я незаметно засунул свой мешок под стол; мы шли гуськом, причём я шёл последним, а впереди всех со свечой в руках шёл хозяин таверны, провожавший нас в нашу комнату. Мы приказали принести нам огромное количество виски и принялись играть в карты по десять центов за ставку, и как только заметили, что виски начало оказывать своё действие на Бэда, перестали пить сами, но не забывали подливать ему. Мы накачивали его до тех пор, пока он наконец, потеряв сознание, не свалился со стула и не захрапел. Теперь мы могли приняться за дело. Я сказал, что для удобства нам лучше всего самим снять сапоги, а также снять их с Бэда, чтобы не шуметь, и тогда нам будет легко переворачивать его с боку на бок и обыскивать, как нам заблагорассудится. Мы так и сделали. Я поставил свои сапоги рядом с сапогами Бэда, чтобы они были под руками. Потом мы его раздели, обыскали его карманы, носки, швы на платье, внутренность сапог, его узел, одним словом, искали везде, где только возможно. Бриллианты не находились. Мы нашли отвёртку, причём Гель спросил: