# Умрёшь, когда умрёшь

Энгус Уотсон

Мир, где викинги десятилетия жили рядом с племенами нового света, рушится в одночасье из-за пророчества. Теперь горстке выживших предстоит бегство на край света – в земли чудовищ, где за ними по пятам идут оусла, убийцы, наделённые магией самой империей.

Когда-то давно викинги приплыли в новый мир и вот уже много лет живут на землях племени гоачика, которое считает, что их гости отмечены богами. Так продолжалось десятилетиями, пока правительнице местной Кальнианской империи, объединяющей сразу несколько больших племен, не явилось видение о том, что бледные люди из-за моря уничтожат все вокруг. Существовавший годами мир разрушается в один миг. Но у викингов тоже оказывается провидец, и он говорит, что скоро все они умрут, если не отправятся на запад от запада в таинственные Луга. И теперь группа выживших идет в последний поход навстречу неизвестности, в земли, населенные странными животными и настоящими монстрами. За ними гонятся оусла, лучшие убийцы Кальнианской империи, измененные магией, а потому наделенные невероятными способностями. Вот только ни беглецы, ни преследователи еще не знают, что впереди их ждет нечто страшное и оно не пощадит никого.

Angus Watson

You Die When You Die


Copyright © 2017 by Angus Watson

© Елена Королева, перевод, 2026

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

> Посвящаю Николе, Чарли и Отти


## Часть первая. Труды, селение у озера Кальния, город на реке

### Глава первая. Влюбленный Финнбоги

За две недели до того, как все умерли и мир переменился навсегда, Финнбоги Хлюпик мечтал о Тайри Древоног.

Перешагивая через бревна с облезлой от влаги корой, он нес на плече обломок древесного ствола, направляясь в сторону своего дома вдоль берега Несоленого Моря Олафа. Никаких сомнений, рассуждал он, что Тайри влюбится в него, как только он подарит ей чудесную фигуру, которую вырежет из этой деревяшки. Вот только что бы такое вырезать? Наверное, енота. Вопрос, как это лучше сделать…

Его размышления были прерваны осой размером с бурундука, прилетевшей с галечного берега и нацелившейся прямо ему в лицо.

Молодой трудяга взвизгнул, дернулся в сторону, выронил свою ношу и развернулся навстречу врагу. Человек и насекомое закружили на месте, двигаясь по-крабьи, бочком. Здоровенная оса непостижимым образом зависла в воздухе. Финнбоги нащупал в ножнах свой сакс. Он замахал коротким мечом, однако оса ловко уходила от его неумелых выпадов, подбираясь ближе и гудя громче. Финнбоги отшвырнул клинок в сторону, присел на корточки и замолотил руками по воздуху над головой. Несмотря на испуг, он отметил, что сейчас в точности воспроизводит сценку «Кролик, угодивший в торнадо», которой обычно чуть не до колик смешит приемышей, брата и сестру. А затем понял, что больше не слышит гудения осы.

Он поднялся. Громадное озеро, Несоленое Море Олафа, мерцало, широко и величаво раскинувшись на восток. Деревья в рощице на западе перешептывались, словно сплетничая о том, как он только что спасовал перед насекомым. За деревьями, над землями, которых Финнбоги никогда не видел, проплывали равнодушные облака. А эта скотина – слова «оса» явно недостаточно, чтобы описать подробную тварь, – устремилась вдоль берега на юг, в сторону Трудов, напоминая запущенную по воздуху деревянную игрушку.

Он смотрел ей вслед, пока она окончательно не скрылась из виду, а потом двинулся в ту же сторону.

Накануне Финнбоги подслушал, как Тайри Древоног говорила, что тренируется этим утром в лесу севернее Трудов, и потому он надел лучшую свою голубую рубаху и полосатые штаны, когда отправился туда, чтобы случайно с ней столкнуться. Однако нашел в итоге только обломок бревна, из которого можно вырезать для Тайри что-нибудь прекрасное, ну и заодно осу такого размера, что Тор запросто сразился бы с ней в какой-нибудь саге. Никогда в жизни Хлюпик не видел подобного насекомого и подозревал, что его принесло на север теплым ветром с юга, последним и самым приятным из странных проявлений сошедшей с ума погоды.

Если бы кто-то – Толстый Волк, Гарт Наковальня или, хуже того, сама Тайри – увидел, как он отшвырнул свой сакс и съежился, словно Локи перед разгневанным Одином, его безжалостно высмеяли бы.

Может, подумал он, стоит рассказать Тайри, что он убил осу? Только она ни в жизнь не поверит, какая та была громадная. Что ему действительно стоит сделать, так это убить животное, которое славится своими размерами и свирепостью… Вот оно! Вот как он завоюет ее любовь! Он вырвется за пределы, обозначенные скрелингами [1], рискнет отправиться на запад и изловит одну из тех страшных кинжалозубых кошек, о которых все время болтают скрелинги. Это будет как испытание Тора и Локи в землях великанов, только Финнбоги будет и могучим Тором, и башковитым Локи, слившимися в одном неукротимом герое.

По сути, скрелинги были их поработителями, хотя ни один трудяга, за исключением разве что Финнбоги, не признался бы в этом.

Открыватель Миров Олаф и остальные предки трудяг прибыли сюда из старого мира пять поколений назад, в начале зимы. А уже через неделю озеро замерзло и снег, сыпавший без устали, намел сугробы выше мачты драккара. Трудяги не смогли найти пищу, но идти дальше ни пешком, ни под парусом по замерзшему озеру было невозможно, так что они зарылись в сугробы и ждали смерти.

Им предложило помощь местное племя скрелингов, гоачика, но только при соблюдении двух важных условий. Первое: трудяги учатся говорить на общем наречии скрелингов и отказываются от собственного языка. И второе: никто из трудяг или их потомков не уходит от места высадки дальше, чем на десять миль в любую сторону.

Подразумевалось, что это временное соглашение, однако какой-то из богов скрелингов приказал гоачика и дальше почитать и кормить трудяг, а трудяги с радостью отказались от необходимости собирать и выращивать пищу и посвятили свои дни охоте, военному делу, рыбалке, танцам, искусствам и всему остальному, что только приходило им в голову.

Сменилось пять поколений, а гоачика по-прежнему давали им все, в чем они нуждались, и по-прежнему трудяги оставались на месте своей высадки, не удаляясь от него более чем на десять миль. Да и зачем бы? Десять миль вверх и вниз по берегу, а еще в глубь земли от Несоленого Моря Олафа – пространства более чем достаточно, чтобы заниматься всем тем, чем они хотели заниматься. Некоторые вообще не отходили от селения дальше, чем на милю.

Но Финнбоги – герой и искатель приключений, он отправится путешествовать. Если ему предстоит вырваться за установленные пределы и изловить кинжалозубую кошку… Он будет первым трудягой, который увидит ее, не говоря уже о том, что будет первым, кто ее убьет, и если он притащит чудовище домой и сделает Тайри ожерелье из громадных клыков, неужели она не поймет, что он мужчина, созданный для нее? На самом деле она бы предпочла хороший нож, а не ожерелье. И достать его было бы проще.

Спустя несколько минут у Финнбоги возникло ощущение, будто за ним кто-то идет. Он замедлил шаг и обернулся. На берегу никого не было, зато далеко на севере висело темное облачко. В какой-то пугающий миг он подумал, уж не приближается ли очередной могучий шторм – недавно произошло даже несколько землетрясений, из-за которых смыло рыбачьи сети, и народ заговорил о Рагнареке, означающем конец мира, – но затем он понял, что это не облако, а стая голубей. Одна из безумных огромных стай, которые уже пролетали над трудягами раньше, миллионы, мириады птиц, летевших по несколько дней, покрывая все на земле слоем голубиного помета. Финнбоги ускорил шаг – ему вовсе не улыбалось вернуться к трудягам заляпанным птичьим дерьмом – и снова принялся грезить о Тайри.

Он перелез через бревно с ободранной корой, которое преграждало путь на узкий песчаный мыс, и услышал впереди голоса и смех. Финнбоги понял, кто это, еще до того, как поднялся на выступ над берегом и увидел их. Компания друзей, все на несколько лет старше него.

Толстый Волк с громкими воплями бросился в озеро голышом и нырнул, подняв огромное облако брызг. Сасса Губожуйка улыбнулась выходке своего мужа, Бодил Гусыня взвизгнула. Бьярни Дурень засмеялся. А Гарт Наковальня принялся брызгать в Бодил водой, и она завизжала еще громче.

Киф Берсеркер стоял в волнах, отойдя от берега Несоленого Моря. Светлые намокшие волосы до пояса длиной облепили торс, словно рубаха без рукавов. Он размахивал топором на длинном древке, Рассекателем Задниц, нарубая волны, блокируя воображаемые удары и поражая воображаемых врагов.

Финнбоги скривил физиономию, изображая дружелюбную улыбку на тот случай, если они заметят, что он смотрит. Дальше на гальке валялись их одежда и оружие. Украшенные вышивкой платья Бодил и Сассы висели на шестах. Оба платья были работы Сассы Губожуйки: долгими часами она кропотливо шила, вязала и ткала, создавая самую красивую одежду в Трудах. Голубая рубаха и полосатые штаны на Финнбоги тоже, к примеру, были ее творением, и очень даже симпатичным.

Одежда четырех парней, по-мужски небрежно разбросанная на гальке, была сплошь из кожи, за исключением промасленной кольчуги Гарта Наковальни. Металлическая рубаха Гарта весила, как хорошо упитанный ребенок, однако Гарт таскал ее с утра до ночи, изо дня в день. Он говорил, что кольчуга начнет ржаветь, если колечки не будут регулярно тереться друг о друга, и потому он вынужден ее носить, к тому же, если привыкнуть, ему будет сподручнее в битве.

В битве! Ха! Единственные битвы, в каких сражается хирд [2],– учебные поединки друг с другом. Вероятность того, что они окажутся в настоящем сражении, равняется вероятности того, что Финнбоги отправится на запад и поймает кинжалозубую кошку. Он знал, что настоящая причина, по какой Гарт все время ходит в кольчуге, иная. Просто он придурок.

Несмотря на всю бессмысленность этого, многие из примерно сотни трудяг тратили уйму времени, учась обращению с оружием, которое привезли с собой из старого мира. Все четверо из плескавшихся в воде парней состояли в хирде, элитной боевой дружине, куда входили десять самых лучших бойцов трудяг.

Финнбоги ждал, что его попросят присоединиться к хирду еще прошлым летом, когда один из воинов совсем состарился и ушел, однако ярл Бродир выбрал Тайри Древоног. И это, между прочим, досадно, если учесть, что она девчонка, вдобавок на два года младше него. На тот момент ей было всего шестнадцать. Правда, Тайри чуть ли не двухлетней крошкой начала делать оружие, отрабатывать приемы и заниматься воинской подготовкой с утра до ночи, так что она точно станет не самым худшим бойцом дружины. Кроме того, подозревал Финнбоги, включить в хирд женщину не помешает.

Все дети трудяг заучили назубок, по каким причинам Открыватель Миров Олаф и другие старейшины трудяг покинули восток, преодолели соленое море, куда более широкое, чем поколение Финнбоги в силах вообразить, затем поднялись по рекам и пересекли огромные озера, чтобы основать поселение трудяг. Несправедливое отношение к женщинам было одной из причин. В общем, хорошо, что женщину наконец-то приняли в хирд, но никуда не годится, что из-за этого Финнбоги лишили места, какое он считал своим по праву. Не то чтобы он вообще хотел числиться в дурацком хирде, скакать и махать оружием дни напролет. У него есть занятия и повеселее.

Толстый Волк, отплыв от берега, нырнул – он мог оставаться под водой целую вечность, – а Гарт Наковальня заметил Финнбоги на берегу.

– Эй, Хлюпик! – проорал он. – Даже думать не смей трогать наше оружие, а не то попрошу кого-нибудь из девчонок тебя отлупить!

Финнбоги ощутил, что заливается краской, и перевел взгляд вниз, на оружие: чрезмерно украшенные резьбой боевые топоры Гарта, Кусачие Двойняшки, красивый меч Бьярни, Сокрушитель Львов, грубый молот Волка, Раскат Грома, и лук Сассы, который не был оружием из старого мира и потому имени не имел.

– Славная одежа! – выкрикнул Гарт. – Молодец, что приоделся, отправляясь подрочить в лесу. Если уж для любви у тебя только рука, надо ее уважить, верно, ты, кучерявый членосос?

Финнбоги пытался придумать достойный ответ, основанный на мысли, что если уж он чего-то там сосет, то тогда у него остается не только рука, однако ему вовсе не хотелось соглашаться и развивать эту тему.

– Отвали оттуда, Хлюпик, ты портишь вид, – прибавил Гарт. Чтоб ему провалиться прямо в Хель! – Раньше, чем Финнбоги сумел остроумно ответить.

Гарт, может, и придурок, но за словом в карман не лезет.

– Отвяжись от него, – сказала Сасса Губожуйка.

Финнбоги покраснел еще сильнее. Сасса была симпатичной.

– Вот именно, Гарт, – внезапно вмешалась Бодил. – Иди искупайся, Финнбоги!

– Да, мелкий Хлюпик! Отмойся, после того как дергл в лесу! – расхохотался Гарт.

Волк вынырнул на поверхность и тепло улыбнулся Финнбоги. Солнце играло на его широченных круглых плечах.

– Давай сюда, Финн! – позвал он.

Наконец-то кто-то назвал его тем именем, которое ему нравится.

– Иди, Финн! – вторила Бодил. – Иди, Финн! Иди, Финн! – распевала она.

Сасса с улыбкой поманила его, отчего Финнбоги залопотал что-то невнятное.

Позади них Киф, который до сих пор не подозревал о присутствии Финнбоги, продолжал рассекать задницы воображаемых врагов своим Рассекателем Задниц.

– Я сейчас купаться не могу, мне нужно… гм… – Финнбоги кивнул на кусок бревна у себя на плече.

– Конечно, дружище, занимайся тем, чем должен! Пока! – Волк взмыл над водой, словно лосось, и скрылся в волнах.

– Пока, Финн! – крикнула Бодил.

Сасса с Бьярни помахали руками. Гарт, чей мускулистый торс блестел, возвышаясь над водой, ухмыльнулся и смерил Финнбоги таким взглядом, как будто все знал про осу, знал, почему парень в своей лучшей одежде и что он собирается сделать из бревна.

– Не понимаю, почему вы вообще обращаете внимание на этого… – услышал напоследок Финнбоги слова Гарта.

А вот Финнбоги не понимал, почему остальные обращают внимание на Гарта Наковальню. Он ведь просто засранец. А все остальные ничего себе. Толстый Волк никогда никому дурного слова не сказал. Бьярни Дурень дружелюбный и веселый, Сасса Губожуйка изумительная. А Бодил Гусыня… Бодил есть Бодил, и Гусыней ее прозвали вовсе не потому что она похожа на гусыню, просто Финнбоги как-то заявил, что у нее выражение лица, как у умной гусыни, и так оно и было, и прозвище приклеилось. Финнбоги было немного стыдно, однако не его вина, что он такой наблюдательный и проницательный.

Он шел дальше, придумывая колкости в ответ на то, как его обозвали членососом. Две самых лучших были: «А не поплыть ли тебе отсюда в открытое море?» и «Это я порчу вид? Да тут хороший вид только у тебя, потому что тебя на нем нет!»

Финнбоги жалел, что не придумал это вовремя.

### Глава вторая. Город скрелингов

А в трехстах пятидесяти милях к югу от Трудов управляющий Хато промаршировал через главные западные ворота Кальнии, столицы Кальнианской империи и величайшего города в целом мире. Он отсутствовал почти год и, увидев, как бурно развивается промышленность его родного города, испытал столь радостное потрясение, что даже остановился и покачал головой. Будь он одним из неотесанных простолюдинов Кальнии, наверное, разинул бы рот и выругался.

Чтобы успокоиться, он медленно задышал носом, наполняя легкие сладостным воздухом Кальнии. Можно поклясться богом Солнца Инноваком и самой Императрицей Лебедь, что Кальния являет собой потрясающее зрелище.

Будучи послом Айянны, Императрицы Лебедь, в другие империи, управляющий Хато проехал тысячи миль. Некоторые города из увиденных им могли соперничать с Кальнией по размерам и роскоши, но последние несколько недель он тащился на собачьих упряжках и лодках по куда менее цивилизованным землям. Самое великолепное поселение, встреченное им за последнее время, было просто скоплением покосившихся хижин, навесов и прочих нищенских обиталищ. После ночевки в самом лучшем жилище этой деревни управляющий Хато весь чесался. Как эти низшие могут жить, словно звери?

– Чиппаминка, разве Кальния не возвышается над любым другим городом или селением, словно сохатый над стадом оленей пуду [3]?

Его юная носильщица магического набора и наложница взяла его за руку и прижалась своим умащенным телом к его боку.

– Город поистине изумительный, – отозвалась она, и ее сияющие глаза широко раскрылись от удовольствия.

Он отстранил от себя девушку на расстояние вытянутой руки. Чиппаминка носила набедренную повязку с лебедем, затейливо вышитым иглами дикобраза, подаренное Хато золотое лебяжье ожерелье, чтобы отражать свет и преданность богу Солнца Инноваку, а больше на ней не было ничего. Она выдержала его взгляд, кокетливо улыбаясь, а потом облизнула верхнюю губу.

Ему пришлось отвести глаза.

Он был доволен свой новой носильщицей магического набора. Очень доволен. Та женщина, которая исполняла эту обязанность раньше, исчезла еще в начале его посольства в большом портовом городе в устье Матери Вод. Они шли, он обернулся, чтобы спросить ее о чем-то, а ее не оказалось на месте. Больше он эту женщину не видел.

В тот же вечер служанка, заметившая его дурное расположение духа, заявила, что будет танцевать, чтобы развеселить его. Он велел ей убираться и всячески возражал, но она все равно начала танцевать, и все его сердитые слова затихли сами собой, потому что плавные изгибы ее тела, затаенная улыбка и сияющие глаза зачаровали его, как удав зачаровывает кролика.

Под конец этого танца он попросил Чиппаминку стать новой носильщицей его магического набора. И с того момента она была рядом с ним. Она оказалась идеальной спутницей. Она знала, когда ему нужно поесть, когда он хочет побыть наедине с собой, когда ему пора спать, когда с ним лучше поговорить, когда помолчать и, самое замечательное, когда заняться с ним любовью, чтобы он потом улыбался еще много часов.

Управляющему Хато было сорок пять. Он всегда считал, что любовь в лучшем случае – наваждение, в худшем – притворство. Но теперь он знал, что это такое на самом деле. Чиппаминка ему показала. По меньшей мере каждый час во время бодрствования и зачастую даже во сне он благодарил Инновака за то, что встретил ее.

Она сжала его руку:

– Это удивительный город. Однако чем заняты все эти люди?

Он принялся указывать на многочисленные предприятия, выстроившиеся вдоль дороги, ведущей в город от западных ворот:

– Это каменотесы, которые дробят кремень, вон там слесарня, где разогревают и куют самородную медь, свинец и окатыши с железной рудой, выкопанные из земли на севере. За ними идут кожевники, которые обрабатывают кожи костным мозгом и печенью, и самые разные ремесленники – они работают с раковинами, глиной, мрамором, перьями, кремнем, иглами дикобраза, бирюзой и всеми мыслимыми материалами, чтобы создавать инструменты, курительные трубки, корзины, резные статуэтки, бусины, глиняную посуду и все остальное. Следующий квартал занимают портные, он шьют, вяжут, крутят веревки, плетут, ткут хлопок, древесные волокна и шерсть от всех шерстистых животных, которые водятся в границах владений Императрицы Лебедь.

– Они кажутся такими усердными. Должно быть, они очень умные.

– Совсем наоборот, – улыбнулся управляющий Хато. – Это же низшие, простые люди, которые исполняют повседневную, хотя и квалифицированную работу, чтобы такие люди, как я – и ты, милая Чиппаминка, – могли возвышаться над нашими соплеменниками и соплеменницами.

Девушка кивнула.

– А чем заняты те низшие? – Она указала на группку женщин, которые в ритуальном ритме расплевывали краску на основе белой глины на кожаные щиты.

– Они колдуют, смешивая краску со слюной, чтобы создавать магические щиты.

– Магические? Ну ничего себе!

Управляющий Хато окинул взглядом все эти чудеса, многочисленные сложные производства с их кипучей деятельностью, и горделиво кивнул:

– Да, тебе все это должно быть в диковинку, напоминать какие-нибудь легенды твоего племени, я подозреваю. А ведь это всего лишь ремесленный квартал. Как ты увидишь, когда мы двинемся дальше, в Кальнии есть тысячи других людей, которые трудятся не покладая рук, и все они заняты жизненно важными делами, чтобы двадцать пять тысяч жителей города были одеты, накормлены и правили всей империей.

– Так много?

– Империя раскинулась на север и на юг от Кальнии на сотни миль вдоль восточного берега Матери Вод, так что – да, так много и нужно.

– А что это за горы, управляющий Хато?

Чиппаминка кивнула на дюжины пирамид со срезанными вершинами, которые возвышались над жилищами низших (с соломенными крышами, подпертыми жердями), словно островки роскоши в море грязи. Бока самых высоких пирамид были покрыты подкрашенной черной глиной, а вершины увенчаны строениями с золотыми крышами, ярко блестевшими под солнцем.

– Это пирамиды, сооруженные благодаря великой магии, в них в Кальнии живут самые знатные. Самая высокая – Гора Солнца, куда мы и направляемся теперь, чтобы увидеть саму Императрицу Лебедь Айянну. Видишь пирамиду позади Горы Солнца?

– Вон ту маленькую справа? Самую невзрачную?

– Да… Это моя пирамида. Пусть она не такая высокая, как Гора Солнца, но достаточно широкая, чтобы на ее вершине поместился дом с пристройкой для рабов и ритуальной парной. Именно там мы и будем жить.

– Мы?

– Если ты согласишься остаться со мной.

Он ощутил укол страха, того жуткого страха, который разрастался вместе с его любовью, как будто Инновак не мог допустить любовь без страха. От ужаса, что Чиппаминка может уйти от него, у него начинала кружиться голова и кишки сводило судорогой.

– Я с радостью останусь с тобой, – ответила она, и ему пришлось подавить желание запрыгать, хлопая в ладоши. Было бы нехорошо вести себя так на глазах у низших. Он и помыслить не мог, что способен на подобные всплески эмоций. Ему было жутко. Всего несколько слов какой-то девчонки, и он счастлив, как никогда в жизни. Интересно, человеческие существа всегда были такими сложными, или же это кальнианцы достигли пика культурного развития, которому обязательно сопутствуют столь противоречивые и напряженные переживания?

– Идем же, предстанем перед императрицей, а потом ты увидишь свой новый дом.

Управляющий Хато двинулся дальше по дороге вместе с Чиппаминкой, которая не столько шла, сколько пританцовывала, чтобы не отставать от него. Эта пританцовывающая походка была одной из тысячи черт, которые он в ней обожал.

Он сморщил нос из-за кислотной вони, доносившейся со стороны кожевенных мастерских, и развернулся к Чиппаминке. Она уже успела покопаться в магическом наборе и протягивала ему комок табака, чтобы заглушить дурной запах. Он раскрыл рот, и девушка положила туда табак, на один животрепещущий момент задержав пальцы на его губах. Он раздавил табачный шарик зубами, затем языком перекатил его за щеку. Острый вкус мгновенно перебил зловоние.

Предприятия громыхали, звенели, скрежетали вокруг них, словно оркестр, исполняющий серенаду, и радость рвалась из души управляющего Хато, сливаясь с этой упоительной мелодией.

Дети на широкой дороге впереди, игравшие с трубочками, которые стреляли сухими бобами, с глиняными фигурками животных, деревянными лодочками и прочими игрушками, убирались с их пути, глядя вслед с разинутыми ртами. И ничего удивительного. Не каждый день управляющий, вторая по важности персона в Кальнии, проходит мимо них. Более того, одной его выправки, наряда и прически хватило бы, чтобы вызвать трепет у любого, кто его видел.

Чиппаминка этим утром щипчиками из рыбьей кости выдернула все лишние волоски на его лице и затылке. Благодаря щипчикам вид получался куда свежее, чем если по-варварски соскребать волосы заостренной раковиной, как это делают простолюдины. Длинные волосы были уложены пониже затылка распущенным индюшачьим хвостом и смазаны для жесткости медвежьим жиром с подмешанной к нему красной краской. Волосы на макушке вытянуты в остроконечную корону с помощью лосиного жира и черной краски. Все сооружение украшали и укрепляли черные перья, взятые у живых птиц с великолепными раздвоенными хвостами. Он мог бы взять вороньи перья, но это для низших. А птицы с великолепными раздвоенными хвостами, создания с длинными крыльями, обитают в тропиках у южного моря. Молодые мужчины и женщины, желая доказать свое мастерство и храбрость, собирают перья взрослых птиц, не вредя им. Дело почти невозможное, потому такие перья ценятся пугающе дорого – эти шесть в прическе управляющего Хато стоили больше, чем все украшения всех низших в Кальнии вместе взятых.

Его набедренная повязка была из нежнейшей кожи молодого оленя, а сандалии – из толстой кожи бизона. Накидка, такая же чудесная, как наряды императрицы Айянны, была заказана на радостях в тот день, когда он познакомился с Чиппаминкой. Шесть мастеров трудились над накидкой несколько месяцев, пока Хато ездил на юг. Ее выполнили в форме лебединых крыльев, расшитых крошечными жемчужинами, всего их было двадцать пять тысяч. И все это во славу Императрицы Лебеди, поскольку каждая жемчужная бусина символизировала одного из жителей ее столичного города. Управляющий надеялся, что это произведет впечатление на повелительницу.

Но, хотя накидка была великолепна, его самым любимым украшением было другое, совсем не красивое. Его удавка. Он надеялся, что умрет раньше императрицы Айянны. Однако если же она умрет раньше него, его удавят шнурком из кожи бизона, которую он выделал собственноручно, вырезал полоску и носит на шее с тех пор, не снимая. Пусть он любит Чиппаминку всем сердцем, однако это никак не уменьшает его преданности Айянне, Императрице Лебеди, и мировому воплощению бога Солнца Инноваку, который каждый день проплывает по небу, заливая мир теплом и светом.

– А теперь, когда мы здесь, мы будем защищены от превратностей погоды, управляющий Хато? – спросила Чиппаминка.

Их путешествие затрудняли чудовищные бури. Они видели два огромных торнадо – Хато о подобных даже не слышал – и проезжали через городок на побережье, который за пару дней до их визита был смыт чудовищной волной. Причины ошеломительных погодных катаклизмов и удалось установить управляющему Хато во время своей миссии. Он надеялся, что императрица Айянна уже знает об этом и, что гораздо важнее, придумала какой-то выход.

– Да, – сказал он. – Ты всегда будешь в безопасности со мной.

Они перешли из промышленной зоны в квартал музыкантов, где воздух вибрировал и дрожал от звуков тростниковых дудок, погремушек из оленьих копыт и черепашьих панцирей, трещоток, флейт и разнообразных барабанов. Запел хор. Певцы начали с высокой ноты, которая понемногу понижалась, перерастая в замысловатую, отлично отрепетированную мелодию, такую прекрасную, что все волоски на теле управляющего Хато, не выщипанные Чиппаминкой, встали дыбом.

Вступили еще два голоса, прозвучавшие в точности как крики ужаса. Хато поглядел вокруг, выискивая их источник, намереваясь пожурить певцов и подвергнуть наказанию, если они не принесут извинения, выказав должную степень раболепия.

Но вместо этого он разинул рот.

У нескольких человек в хоре были в руках каменные топоры, и они нападали на других певцов. И это вовсе не была перебранка музыкантов из-за неверно взятой ноты, это были полновесные, убийственные удары по голове. Брызнула кровь. Время замедлило ход, когда комок мозга, размером и цветом напоминавший сердечную ягоду, пролетел по воздуху и разлетелся о баснословно дорогую накидку Хато.

Дальше по дороге все больше мужчин и женщин выхватывали оружие и набрасывались на невооруженных музыкантов и других низших. Судя по виду нападавших, они были из народа гоачика.

Управляющий Хато догадался, что тут творится. Это восстание гоачика, о котором он предупреждал уже несколько лет. Северная провинция Гоачика была частью Кальнианской империи двести лет. Многие гоачика жили и работали в Кальнии. Непосредственная подчиненная Хато, что делало ее одной из самых высокопоставленных личностей в Кальнии, была из народа гоачика.

Пятью годами раньше несколько племен гоачика перестали платить дань. Такое в империи случалось время от времени, и разобраться с проблемой не составляло труда. Требовалось либо польстить бунтарям и убедить снова платить дань, направив к ним какое-нибудь высокопоставленное лицо, вроде него самого, либо вычислить зачинщика, или зачинщиков, и пытать до смерти на глазах у всех остальных.

Однако предыдущий император, Залтан, слишком бурно воспринял непокорность гоачика. Он отправил к ним армию с приказом убивать всех, кто задерживает уплату оброка. Дюжины гоачика не смогли уплатить дань только потому, что их вожди приказали своим сборщикам дани ее не собирать. Любому беспристрастному наблюдателю было ясно, что сами люди ни в чем не виноваты, у многих даже стояли мешки с диким рисом, готовые отправиться в Кальнию, – основной оброк гоачика.

Кальнианская армия убила тогда многих.

Бесчисленные родственники и друзья истребленных гоачика жили в Кальнии, еще больше их переехало сюда с тех пор. Хато предостерегал, что эти люди обязательно принесут им беды, и призывал либо извиниться и возместить ущерб, либо перебить их. Однако другие дела вечно оказывались важнее, особенно когда Айянна прикончила Залтана и сама стала императрицей.

Поскольку кровавая бойня была полностью делом рук Залтана и поскольку его поступки, подобные этому, стали главной причиной его устранения, все решили, что гоачика простили Кальнию. Управляющий Хато предупреждал, что этого не может быть. И вовсе не радовался тому, что, как обычно, оказался прав.

Справа от него несколько хористов отбивались от нападавших своими инструментами, умудрившись сдержать их натиск.

А впереди он, к своему облегчению, заметил трех воительниц оуслы: Малилла Прыгунья, Ситси Пустельга и их командир Софи Торнадо шли на помощь. Они быстро расправлялись с нападавшими.

Малилла Прыгунья перемахнула через одного человека, прямо в прыжке размозжив ему голову тяжелым посохом. Ситси Пустельга стояла на крыше, широко расставив ноги, ее огромные глаза высматривали цель, лук казался живым у нее в руках, когда она пускала стрелу за стрелой. Софи Торнадо приплясывала, словно лист в ураган, увертываясь от нападающих и расшибая лбы и затылки гоачика боевым топором. Поговаривали, что Софи заглядывает в будущее на секунду вперед, поэтому убить ее невозможно. Во всяком случае, никто из атакующих гоачика не осмелился приблизиться к ней настолько, чтобы нанести удар.

Управляющий Хато ощутил трепет, снова наблюдая за оуслой. Ему было стыдно, когда император Залтан создал элитный отряд исключительно из извращенного желания видеть, как красивые молодые женщины калечат и убивают людей разнообразными, зачастую жуткими способами. Однако оусла действительно оказалась пугающе эффективным отрядом убийц. Более того, неубиваемая десятка превратилась в символ успеха, силы и красоты Кальнии.

В точности так, как их верховное божество Инновак обвел вокруг пальца Вангобока и украл солнце, так и восхождение Кальнии к вершинам началось с возвышения усовершенствованных с помощью магии воинов и освобождения древних кальнианцев от имперских тиранов. Теперь Кальния правила сама, став куда больше, а оусла была ее культурным и военным апофеозом: красивые, обученные, устрашающие благодаря магии, эти воительницы поддерживали мир по всей империи. Ни один вождь племен не осмеливался противоречить Айянне, понимая, что за этим последует визит кальнианской оуслы.

Раздался рев, когда толпа воинов гоачика вырвалась из боковой улицы и набросилась на трех воительниц.

Управляющий Хато сглотнул ком в горле. Наверное, даже Софи Торнадо, Малилла Прыгунья и Ситси Пустельга спасуют перед таким количеством противников? Атака оказалась гораздо мощнее, он никогда не подумал бы, что гоачика на такое способны.

Он обернулся к Чиппаминке, твердо вознамерившись ее спасти. Им надо вернуться туда, откуда они пришли, в промышленную зону, ведь ремесленники из низших явно лучше вооружены и охотнее дерутся, чем музыканты.

Чиппаминка обольстительно улыбнулась ему. Именно так она обычно глядела перед тем, как заняться с ним любовью. Неужели она не поняла, что происходит?

Ее рука взметнулась вверх, и он ощутил, как что-то полоснуло его по шее. Густая кровь хлынула на обнаженную грудь Чиппаминки.

Что это было?

Вторая волна горячей крови плеснула на его улыбавшуюся возлюбленную. Он увидел, что она сжимает в руке окровавленное лезвие. Нет, не лезвие. Это же ее золотое лебединое ожерелье, прославляющее Инновака.

Она перерезала ему горло! Его любовь перерезала ему горло! Ожерельем, которое он сам ей подарил!

Она подмигнула и кивнула, как будто говоря ему: «Да-да, ты угадал».

Мир закружился. Хато рухнул на колени. Потянулся к Чиппаминке. Это какая-то ошибка, должно быть, сон, она бы ни за что, она не смогла бы…

Он почувствовал, как ее маленькая ручка вцепилась в его изумительно убранные волосы – убранные ею с такой любовью и тщанием.

Она запрокинула ему голову, затем с силой пригнула, вскинув навстречу твердое узкое колено. Он ощутил, как хрустнуло в носу. Кровь ослепила его.

А потом он почувствовал, как она обняла его.

– Нет! – воскликнула она. – Они убили управляющего Хато!

«Но я же еще жив», – подумал он. Вот только – ох! – как он устал. Так устал. Зато в ее объятиях ему тепло. Здесь можно поспать не хуже, чем в любом другом месте, подумал он, уносясь куда-то вдаль.

### Глава третья. Пророчество

Финнбоги Хлюпик топал через следующий невысокий мыс, все еще придумывая уничижительные ответы, способные утопить Гарта Наковальню в Несоленом Море Олафа. Длинный пляж тянулся перед ним, став гораздо шире с последнего шторма, насланного Тором, как заявила Фросса Многоумная, в наказание за какую-то чепуху, которой Финнбоги не запомнил.

На западе тянулись невысокие дюны, поросшие травой. Золотые песчаные тропки, проложенные через зеленые холмы, вели к полукольцу стены, за которой стояли хижины, длинные дома, почти не работающие кузницы и другие постройки, составлявшие основное поселение трудяг.

На дальнем мысе тетушка Финнбоги, Гуннхильд Кристолюбка, заливала святую воду в могилы предков. В Трудах одна лишь тетушка Гуннхильд до сих пор поклонялась Кристу. Ее муж, дядюшка Поппо Белозубый, тоже, предположительно, был кристолюбцем, однако он не считался, поскольку плевать хотел решительно на все. Крист, насколько понимал Финнбоги, был самым малым из богов – скучная, слабенькая сущность. Любимцем Финнбоги был умный, но недопонятый Локи, он казался куда лучше снисходительного старика Одина или этого безмозглого головореза Тора. Локи обхитрил великанов, стал отцом чудовищного волка и змея, обвившего весь мир, и сражался с дутым старым порядком. Величайшим же достижением Криста было то, что он помог с угощением на плохо организованном пиру.

Гуннхильд забила кол обратно в отверстие для святой воды, ведшее к гниющему трупу, и двинулась к следующему могильному холмику.

Финнбоги жил с тетушкой Гуннхильд и дядюшкой Поппо с тех пор, как мать умерла, рожая его, вскоре после гибели отца, которого задрал медведь. На самом деле Гуннхильд и Поппо не были его тетей и дядей, но он всегда называл их так. Он мало общался с тетушкой Гуннхильд, а она наблюдала за его развитием по большей части с молчаливым неодобрением. Дружелюбный весельчак Поппо обращался с мальчиком скорее как старший брат, чем как отец.

Финнбоги прошел еще немного и оказался на пляже. Внизу, у кромки Несоленого Моря Олафа, дети развешивали на рамах для копчения рыбу. Ближе к нему, рядом с Древом Олафа на краю пляжа, он увидел Тайри Древоног.

Она сражалась с воображаемым врагом с помощью сакса и щита, уверенно отклоняясь в стороны и подпрыгивая, со свистом рассекая воздух клинком, ударяя навершием щита прямо в физиономии несуществующих противников.

Строго говоря, ей не стоило нападать на Древо Олафа. Если все остальные деревья в радиусе двух миль были давно повалены ради дров или строительных материалов, этот крупный ясень сохранился, поскольку Открыватель Миров Олаф провозгласил, что он потомок мирового древа Иггдрасиль и, следовательно, священен. Однако, как и большинство трудяг, Тайри куда больше почитала Тора, чем Одина, а Иггдрасиль связан с Одином. В общем, никто не возражал, что она задает Иггдрасилю хорошую трепку, – уж ей-то точно не стали бы возражать.

Никто из детишек дальше на берегу пока еще не заметил Финнбоги – они были поглощены каким-то спором, – и Тайри тоже, так что он немного постоял, наблюдая за ней.

Она была босиком, как и всегда, в боевом наряде скрелингов, который сшила себе сама: короткая кожаная куртка и набедренная повязка из двух квадратов кожи, свисающих с ремня, один спереди, другой сзади. На голове красовалась подбитая войлоком шапка с рогами, которую она тоже сделала сама, скопировав железный шлем Гарта, вывезенный предками из старого мира.

Насколько мог судить Финнбоги, Тайри обладала именно тем типом фигуры, о котором мужчины слагают песни, однако ее нельзя было назвать стройняшкой. Все считали, это из-за кленового сиропа и сахара, который ей годами таскали мальчишки из скрелингов. Она не обращала особого внимания на дарителей, однако охотно поглощала их подношения.

Все еще мечась из стороны в сторону в фальшивом сражении, она отбросила в сторону свой сакс, как будто его выбили у нее из руки. Выхватив два небольших топорика из чехлов на внутренней стороне щита, Тайри отшвырнула щит, напрыгнула на Древо Олафа, вонзив топоры в кору и обхватив ствол ногами, после чего мгновенно взлетела по стволу, словно какое-то чудовищное насекомое.

Может, подумал Финнбоги, если судить совсем беспристрастно, она действительно больше него заслуживает состоять в хирде.

Она замерла почти у вершины дерева и заметила его.

– Эй, Хлюпик, привет! – выкрикнула она, повиснув на воткнутом в ствол одном топоре и размахивая вторым.

Финнбоги поморщился, сквозь стиснутые зубы буркнул: «Я Финн», – и помахал ей свободной рукой. Чтобы доказать, что вовсе не стоял там, пялясь на нее, он двинулся в сторону споривших о чем-то детей, и обломок бревна на плече неожиданно сделался тяжелее, чем был.

Дети позабыли о рыбе, с головой уйдя в перебранку. Фрейдис Докучливая, как бы сестра Финнбоги, спорила с остальными мелкими мерзавцами. В этом не было ничего удивительного. Спор шел из-за Оттара Нытика, старшего брата Фрейдис и как бы младшего брата Финнбоги. И в этом тоже не было ничего удивительного.

Фрейдис стояла, зарывшись ногами в гальку, упирая сжатые кулаки в бока, и орала на девчонок постарше, Раскову Вредину и Марину Пердунью, дочек-близнецов ярла Бродира Великолепного.

– Нет, Оттар не умеет говорить, – заявила Фрейдис высоким певучим голосом, – но ему и не нужно, он все равно куда умнее, чем вы обе вместе взятые. Вы обе говорить умеете, только ни одна не сказала ничего интересного или полезного, ни разу. И от вас воняет. Особенно от тебя, Марина Пердунья.

Финнбоги улыбнулся. Пусть сестренке всего шесть, ее лучше не задевать.

– Мы дочери ярла, а твои папа с мамой умерли, и ты не смеешь разговаривать с нами вот так! – огрызнулась Раскова, ткнув Фрейдис в грудь. – Оттар наговорил глупостей и напугал народ, и мы его накажем, бросив в озеро.

– И будем держать его под водой, пока он не извинится! – пропищала Марина.

Оттар за спиной у сестры поднял камень, зашвырнул его в воздух, понаблюдал, как тот поднимается и падает, после чего повторил.

Фрейдис засмеялась:

– Что сделает Оттар, Раскова Вредина? Он же не умеет говорить, ты только что сама это утверждала, енотоголовая тупица!

– Мы имели в виду, ты сказала, что он сказал! – Раскова попыталась ткнуть ее еще раз, но Фрейдис увернулась.

– Что именно из того, что я сказала, он сказал? Я бы сказала, он много всего говорит.

– Ты сказала, что он сказал, будто всех нас скоро убьют! Скрелинги! А это глупо, потому что скрелинги заботятся о нас. Так им велят их боги. Они никогда нас не убьют. Мой папа сказал, то, что сказал Оттар, – в смысле, что, ты сказала, Оттар сказал, – опасно, и его необходимо наказать.

– Не нужно его наказывать. Нам всем нужно бежать отсюда. Если он говорит, что скрелинги собираются нас убить, значит, они собираются нас убить. Он прав. Он всегда прав.

– Он всегда глупый мальчишка, который не умеет разговаривать, и ты просто выдумываешь все, что он говорит, и ты дурочка. – Раскова сделала шаг вперед, возвышаясь над маленькой Фрейдис. Та сверкала на нее глазами снизу вверх.

Оттар положил руку на плечо сестры и жестом отозвал ее в сторону.

– И что он говорит теперь? Что вам пора удирать, как цыплятам, и рыдать по покойной мамочке?

– Нет! – ухмыльнулась Фрейдис. – Он сказал, что ты похожа на рыбью задницу, а твой папочка ходит в лес и умоляет медведей сунуть пипку ему в задницу, только они не хотят, потому что он не умеет подтираться и задница у него вся в засохшем дерьме!

– Ах так! – Глаза у Расковы выпучились, словно готовы были выскочить из глазниц. – Марина, держи Фрейдис! Я затащу мерзавку в озеро!

– Ладно, ладно, – произнес Финнбоги, – хватит уже.

– Заткнись, Хлюпик! – взвизгнула Марина.

– Вот именно, Хлюпик, – эхом отозвалась Раскова. – Не смей так с нами разговаривать. Мы дети ярла Бродира, а ты, и твоя тупая сестра, и твой тупой брат все сироты и…

– Он же сказал: хватит. Идите по домам, все.

Это была Тайри Древоног. Она прошла мимо Финнбоги с войлочным шлемом в одной руке и со щитом в другой, убранный в ножны сакс хлопал ее по ноге при каждом шаге. Ее черные волосы на лбу лоснились от пота. Они были заплетены в косу, спускавшуюся по спине до самого пояса. Финнбоги уловил аромат ее терпкого, напоенного запахом кленового сиропа дыхания.

Тайри нависла над Мариной и Расковой:

– Пошли прочь, сейчас же, обе!

– Но мы же должны были коптить рыбу!

– В таком случае коптите уже. Если услышу, что вы снова цепляетесь к Оттару или Фрейдис, закопчу вас самих.

– Но ведь Оттар говорит, что скрелинги собираются всех нас убить.

Тайри удивленно подняла бровь:

– Это еще что такое, Фрейдис?

Фрейдис театрально вздохнула:

– Оттар говорит, что множество скрелингов придут и убьют нас.

– Гоачика?

– Нет. Другие скрелинги.

– Вот видишь! – выкрикнула Раскова.

– Рыба. – Тайри указала на дымящиеся решетки. Сестры отошли. – Продолжай, Фрейдис.

– Он говорит, нам надо уходить прямо сейчас, двигаться на запад, на запад от запада и дойти до Лугов. Там мы найдем дом.

– Лугов? – Тайри сморщила нос.

Финнбоги поглядел на нее, затем перевел взгляд на широкое озеро. Его трясло. Трудяг не так много, всего-то около сотни, а неведомые земли вокруг них кажутся бескрайними. Армия в десять тысяч воинов может надвигаться на них прямо сейчас со ста разных сторон, и они ни о чем не догадаются, пока не увидят.

Хуже того, Фрейдис часто передавала пророчества Оттара – что приближается медведь, что послезавтра будет шторм и прочие безобидные вещи, – и, насколько знал Финнбоги, мальчик никогда не ошибался. Он как-то предсказал, что все они покроются дерьмом – какашками, как выразилась Фрейдис от его имени, – за день до того, как над ними начала кружить громадная стая голубей.

– Да, мы должны идти на запад от запада до Лугов. Именно так он сказал.

– А где эти Луга? – спросил Финнбоги.

– На запад от запада, это все, что он говорит. Я не знаю, что это значит, но знаю, что нам надо уходить. Останемся здесь – умрем.

### Глава четвертая. Софи

Софи Торнадо увернулась и ударила одного из нападавших по колену обухом каменного боевого топора. Продолжая разворот, она вонзила заточенный край оружия в висок человека, набросившегося на нее сзади и успевшего удивиться, как же она догадалась, что надо увернуться.

Она услышала, что на нее бежит еще один воин, и прыгнула ему навстречу. Стрела со свистом впилась ему в шею, и он пошатнулся. Софи сверкнула глазами на Ситси Пустельгу, стоявшую на крыше со своим луком.

– Извини! – крикнула Ситси, самая младшая и миниатюрная из оуслы, и ее неестественно огромные глаза сделались еще шире от, вполне вероятно, искреннего раскаяния.

Софи Торнадо, командовавшая оуслой, училась воевать каждый день, начиная с самого раннего детства. Как все воительницы оуслы, она обладала собственными привитыми магическим путем способностями, дававшими ей преимущество в бою. Если Ситси Пустельга видела не хуже той птицы, от которой получила свое прозвище, и могла отстрелить лапки осе с сотни шагов, то Софи обладала сверхъестественным слухом и умела предчувствовать движения двух десятков нападающих по шарканью их ног по земле, по шороху рукавов, по задержанному дыханию и по тысяче других признаков. Все говорили, что она заглядывает в будущее на секунду вперед. Это было не так. Но подобные слухи играли Софи на руку.

Сраженный стрелой противник упал. Других поблизости не оказалось, все были либо мертвы, либо почти мертвы, кроме тех двоих, от которых Малилла Прыгунья отбивалась боевым посохом. Это были два здоровенных дядьки, судя по внешности – братья, с тяжелыми дубинками, вырезанными в форме птичьих крыльев. Малилла могла бы покончить с обоими за секунды, однако она развлекалась. Несмотря на свой рост – выше, чем у большинства мужчин, – она прыгала, словно кошка на раскаленной крыше, блокируя все удары и нанося болезненные тычки при каждой открывавшейся возможности.

Софи хотела, чтобы эти двое умерли, и побыстрее. Она выдернула из ножен обсидиановый нож. Отодвинув Малиллу в сторону на удивление тяжелым тычком локтя, Торнадо перерезала горло одному мужчине и вонзила лезвие под челюсть второму.

Когда оба мужчины упали, она услышала, как Малилла готовится нанести удар в прыжке – ей. Софи шагнула в сторону, и Малилла пролетела над ней. Тяжелый боевой посох полоснул по воздуху в том месте, где мигом раньше находилась ее голова. Прыгунья приземлилась и ощерилась на командира оуслы, боевой посох подергивался, готовый к действию. Темные глаза выпучились, высокие скулы заострились сильнее обычного. Лицо у Малиллы было жестким и в самые умиротворенные моменты. А в ярости она казалась вырезанной из того же обсидиана, что и нож Софи.

Торнадо улыбнулась:

– Ну, тогда продолжай.

Прыгунья улыбнулась в ответ и опустила посох.

– Я пошутила.

Но она не шутила. Малилла собиралась свалить ее тем ударом, это было ясно. Неясно было, из-за бессознательного желания отомстить, потому что у нее отобрали ее законную добычу, – это Софи могла понять, – или из-за четкого намерения убить.

В любом случае сейчас было не до этого, потому что Торнадо услышала, как человек тридцать гоачика решительно подходят с юга. Она подпрыгнула, разворачиваясь им навстречу и вполуха прислушиваясь к Малилле.

### Глава пятая. Эрик Сердитый

На землях лакчан, в трехстах пятидесяти милях к северу от Софи Торнадо и Кальнии и в двадцати милях на запад от Финнбоги Хлюпика и Трудов, по лесной тропинке шагал Эрик Сердитый.

Воздух, пронизанный солнечным светом, дрожал от птичьих трелей, утро выдалось теплое, и Эрик шел голый, если не считать небольшого кожаного мешка, в котором лежали кое-какие инструменты. Он спрячется, если услышит, как приближается кто-нибудь из местного племени лакчан. Лакчане считали голое тело наивысшим оскорблением, и это до сих пор удивляло Эрика, если учесть, какие они сквернословы. Неприязнь к наготе была как-то связана с их верховным божеством Девой Крольчихой. Или с ее противницей, Матерью Паучихой? Так или иначе какая-то из двух богинь ненавидела наготу, так что и лакчане тоже. Им же хуже. Они многое потеряли, лишив себя возможности испытать освежающий трепет утреннего бриза на мошонке – или вагине. Он подозревал, что у жещин ощущения примерно такие же, во всяком случае, похожие. Или даже лучше? Может, утренний бриз на сосках и вовсе полный восторг? Как бы то ни было, Эрик все равно считал весьма странным, что лакчане находят голое тело оскорбительным, при том что эти поганцы матерятся через слово. Прожив двадцать лет с лакчанами, он так и не научился их понимать.

Заслышав приближение Эрика, жесткошерстные кролики зигзагами удирали от него по тропинке, затем останавливались, оглядывались, испуганно вздрагивали, словно увидев его впервые, и снова принимались петлять, не сходя при этом с тропы. «Хочешь спастись, сворачивай с тропинки и беги в заросли», – пытался он внушить им, только жесткошерстные кролики никогда не слушают. Его они не услышали ни разу. Как и все травоядные, кролики туповаты.

Эрик дошел до своей полянки на склоне холма и уселся на скамейку перед ульями, наслаждаясь сиянием солнца на коже. Он в первый раз в этом году вышел голым, для чего день явно выдался как нельзя лучше. Зима стала настоящим испытанием – с двумя такими снежными буранами, каких не помнили старейшины лакчан. Трудяги считали, что солнце – женщина с телегой. Скрелинги думали, что это лебедь Инновак, вечно удирающий от льва Вангобока, который был луной или чем-то еще в этом роде. Кто бы из них ни был прав, Эрик радовался, что лебедь или женщина с телегой наконец-то дарит тепло.

Пчелы гудели вокруг плетеных ульев. Некоторые вылетали наружу, устремляясь к цветам, другие возвращались со своих цветочных миссий, но все упорно трудились, делая для Эрика мед.

Хотя подъем сюда едва ощущался, этот холм был самой высокой точкой на много миль вокруг. Сразу за ульями виднелись широко раскинувшиеся травянистые равнины, озера с зарослями тростника, перелески, рощицы и одиночные деревья – все контуры были смягчены кисеей утреннего тумана. Дюжины белохвостых оленей пробирались по высокой траве. Те, что постарше, постоянно останавливались, напрягая уши и поднимая головы на вытянутых шеях, – высматривали опасность. Ни один, несмотря на очевидное колыхание травы, не замечал, как с запада к ним подкрадывается лев. Олени, вероятно, не так глупы, как кролики, но все равно умом не блещут.

Эрик принялся напевать песенку, которую знал с детства. В ней говорилось о человеке, таком толстом, что он не мог сидеть на лошади. Эрик знал, что лошадь – такое животное из старого мира, на которое люди садились, чтобы ездить, куда захотят, во всяком случае, не очень толстые люди садились, и точно такое же животное везло и телегу с солнцем, – однако понятия не имел, как выглядит это животное. Он с трудом припоминал, как выглядят трудяги. Прошло уже двадцать лет с тех пор, как Эрик в последний раз видел кого-нибудь из своего прежнего племени. Он достаточно часто встречался со скрелингами и знал, что трудяги выглядят примерно так же – все те же две руки, две ноги и так далее, – но понимал, глядя на собственное отражение в озерах, что трудяги крупнее, бледнее, светлее и лохматее любого типичного скрелинга.

Пока он пел, гудение пчел билось ему в такт. Когда он дошел до припева: «И вот его прозвали Игорь-пешеход», – пчелы взмыли жужжащим облаком и полетели прочь, вниз по склону – к роще деревьев с широкими листьями, где у Эрика стояло еще несколько плетеных ульев.

Он покивал себе и поднялся, завершая песню, пока последние пчелы вылетали из ульев. Ловкий трюк. Достаточно ли ловкий, чтобы Эрику позволили вернуться в Труды? Захочет ли Тарбен Вшивобородый, или кто там теперь ярл вместо него, признать его способность управлять пчелами и позволить ему вернуться? Нет, закон Трудов ясен. Если кто-нибудь из трудяг встретит изгнанника, их долг – убить его. Эрик точно не хотел вернуться таким способом. Ему нравилось здесь, и от мысли, как усложнится его жизнь, если он попытается заявиться к трудягам, он содрогался.

Эрик вынул из мешка ножик, снял с улья крышку и вырезал два куска сочившихся медом сот. Когда он вернулся к своей скамейке, на поляну медленно вышла гигантская медведица с головой здоровенной, как у бизона. Даже стоя на всех четырех лапах, она была ростом с Эрика. Медведица вздернула короткую морду, принюхалась и заревела.

Громадное животное приблизилось к ульям, слегка припадая на переднюю левую лапу. Заметив человека, оно зарычало, показывая клыки, которые могли бы пронзить туловище Эрика с той же легкость, с какой его нож пронзал медовые соты. Он стоял неподвижно.

Медведица устремилась к нему, тяжело хлопнулась на зад, опустила передние лапы на задние и застыла, спокойно глядя на него.

– Доброе утро, Астрид, – произнес Эрик. – Что, лапа болит?

– Аргх, – подтвердила медведица Астрид, протягивая означенную лапу.

Пока Эрик осматривал огромную конечность, он снова услышал его. Голос из ниоткуда и отовсюду сразу заполнил его разум.

«Иди и найди Луга! – проникновенно втолковывал он. – Иди на запад и найди Луга!»

– Мне и здесь неплохо, спасибо.

Эрик вытряхнул голос из головы и выдернул колючку из толстой серой подушечки медвежьей лапы.

### Глава шестая. Конец мира

В своих личных покоях в центре дворца на Горе Солнца в Кальнии Императрица Лебедь Айянна приветствовала своего старшего чародея Йоки Чоппу и предложила присесть на набитую утиным пухом подушку. На последнем сроке беременности, императрица не поднялась ему навстречу, ощущая себя в чем-то сродни разжиревшему бизону, которого гнали бегом много миль, заставили перевалить через гору, и вот теперь он лежит с переломанными ногами в ожидании смерти. Некоторые женщины уверяли, что во время беременности просто светились. Айянна же чувствовала нечто совершенно противоположное, если «обессиленный, умирающий бизон» может считаться противоположностью «свечению».

Если большинство других чародеев в Кальнии одевались, в подражание белоголовым орланам, в белые и черные перья, то их вожак, Йоки Чоппа, предпочитал старую набедренную повязку из кожи – два кожаных квадрата, свисающих с ремня, один спереди, другой сзади – и ничего более, никаких украшений, кроме золотого солнечного ожерелья, никаких татуировок, никаких частей тел животных, вшитых в его собственную кожу или свисающих из проколотых отверстий. Обычно мало одежды носили те кальнианцы, которые отличались хорошим телосложением и старались это продемонстрировать. Но ведь престарелый чародей с рыхлым телом вряд ли считает, что народ мечтает любоваться его сероватой плотью? Ей это было все равно – он настолько хороший колдун, что может вовсе не одеваться или носить на голове гремучую змею, – однако же надо запомнить, на каких подушках он сидел, и приказать их сжечь.

Они были одни, если не считать громадного, покрытого золотыми пластинами лебедя, изображающего бога Солнца Инновака, гигантский кристалл на деревянном основании, который собирал солнечные лучи, чтобы зажигать ее огонь, двух чучел горбатых медведей, самых крупных из убитых на территории Кальнии, стоявших в угрожающих позах, да еще ее обычной свиты из шести безукоризненно сложенных молодых людей, обмахивавших ее опахалами из лебяжьих перьев. Вот у этих ребят с опахалами были все основания носить как можно меньше одежды.

Йоки Чоппа уселся на две подушки сразу, положив перед собой свой магический набор, поставил на колени магическую чашу и принялся ждать. Айянна старалась не думать о том, как мошонка чародея свешивается в щель между подушками.

– Мне снится сон, – начала она, – именно по этой причине я тебя и вызвала. Этот сон я вижу каждую ночь. Длится это уже месяца полтора, может быть, два. Сон всегда один и тот же.

– Что в нем происходит? – Если Йоки Чоппа и удивился, что она не желает говорить об утреннем нападении гоачика, то ничем этого не выдал.

Она сложила руки на раздувшемся животе.

– Приятного мало. Я золотая лебедь, воплощение Инновака. Хотя я лечу над миром высоко, я вижу все в мельчайших деталях. Странные люди выходят из Бурного Соленого Моря. Это не кальнианцы, они не принадлежат ни к одному знакомому мне племени. Кожа у них бледная, лица узкие, с острыми чертами, одежда какая-то бесцветная и лишенная украшений, зато у многих желтые волосы, которые сверкают на солнце, словно золото.

И эти люди – мужчины, женщины, дети – выходят на сушу, пожирая растения, деревья и животных на своем пути, останавливаясь только для того, чтобы помочиться или испражниться огромными струями. И все, на что попадает эта жижа – растения, животные, люди, – умирает. Некоторые племена дружелюбно приветствуют их, другие нападают, но результат все равно один. Племена гибнут. Бледнолицые движутся дальше, все пожирая и постоянно увеличиваясь в размерах, пока не превращаются в жирных великанов, которые башнями возвышаются над землей. От их мочи засыхают леса. Под кучами дерьма горы превращаются в порошок.

Пар от их испражнений расстилается над землей хищным туманом, убивающим все. Гнилостное облако расползается над Матерью Вод, словно зараза, пожирающая руку или ногу. Оно затапливает берега реки, улицы Кальнии и ее пирамиды. Когда зловонный туман рассеивается, почти все оказываются мертвы.

Немногие выжившие сдаются и начинают подражать захватчикам, наполняя мир своими испражнениями. Последнее растение и последнее животное гибнут, и земли больше нет.

В конце концов народ поглощают его же собственные нечистоты. Все и вся мертвы. Мир стал одним вонючим илистым морем. Вот такой у меня сон.

Йоки Чоппа кивнул. Он запустил пухлые пальцы в свой магический набор, выудил оттуда разнообразные ингредиенты и принялся крошить, сметать, ронять их в магическую чашу. Он добавил туда тлеющий кусочек угля из зажженного Инноваком огня. Помешивая содержимое чаши, он пристально вглядывался в него сощуренными глазами, сильнее обычного выпятив нижнюю губу. В какой-то момент чародей издал невнятный возглас, вероятно, удивления, но в остальном он размышлял и проделывал все молча.

Прошло, наверное, минут десять, прежде чем Йоки Чоппа отставил чашу и спросил:

– Могут нам подать трубку?

Никаких «пожалуйста». Его манеры отвратительны, но и это тоже приходилось терпеть Айянне. Она взмахнула рукой. Спустя несколько мгновений служитель поднес зажженную глиняную трубку. Она дважды втянула в себя душистый дым, затем передала трубку служителю, который двинулся к Йоки Чоппе.

Тот сделал долгую затяжку и долго не выпускал дым. Наконец он медленно выдохнул, затем произнес:

– Очевидное толкование и есть правильное. Ты видела конец мира. Мир будет уничтожен этими бледнолицыми людьми. Они убьют всё, включая нас и самих себя.

– Когда?

– Вот это неясно.

– Одно племя бледнолицых людей живет на землях гоачика, верно?

– Грибоеды.

– Мой сон как-то связан с нападением гоачика?

– Мне так не кажется. То был результат дурного обращения с ними Залтана, и я не видел никаких бледных лиц среди погибших или захваченных.

– Что тебе известно об этих грибоедах?

– Они прибыли на лодке к юго-западному берегу Озера Возвращающегося Осетра на землях гоачика примерно сто лет назад. Гоачика решили, что это духи из иного мира, возлюбленные богами. Гоачика обращаются с ними, как с детьми или, может, домашними животными, всячески их защищая, снабжая едой и дровами.

– Но ведь подобное обхождение уничтожает этих грибоедов. – Императрица дважды щелкнула пальцами, чтобы потребовать воды со льдом. – Дай кому-нибудь все, и ты отберешь у него все. Почему они допустили такое?

Йоки Чоппа пожал плечами.

– Что еще тебе о них известно?

– Всего их около сотни. Очень рослые, белокожие. У многих желтые волосы. Мужчины отращивают бороды. У них имеется оусла из десяти человек, они называют их хирдом и без всяких оснований гордятся ими. Из-за опеки гоачика они действительно обленились, разъелись и отупели, в отличие от своей оуслы, которая тренируется много и не жиреет.

– Откуда ты все это знаешь?

– Твой предшественник Залтан в какой-то момент заинтересовался ими и попросил меня узнать побольше, но дальнейшие события помешали ему лично посетить их.

– События?

– Его гибель от твоих рук.

– Ах это! Значит, мы должны истребить этих грибоедов, чтобы помешать им уничтожить мир.

Чародей как-то невнятно кивнул – и не согласие, и не отрицание. Этот кивок вселял тревогу.

– Это же очевидно, – продолжала Айянна. – И нет ничего легче. Я прямо сейчас готова отправить армию, чтобы перебить гоачика за утреннее нападение. Она может разобраться заодно и с этими грибоедами.

Йоки Чоппа поднял духовую трубку и прижал к губам, нацелив на императрицу.

Айянну окатила волна паники. Это что, убийство?! Дротик в трубке обычно макают в яд лягушки из южной империи. От него умирают мгновенно.

Ее тело оцепенело, зато разум затопил поток мыслей.

Это что, месть за убийство Залтана? Неужели Йоки Чоппа гоачика, и это часть их плана, или дело в чем-то другом? Смогут ли лекари достать ребенка из мертвого тела и спасти, или он тоже будет отравлен?

И, во имя сияющей задницы Инновака, почему Йоки Чоппа ждал до этого дня, чтобы ее убить? У него ведь была тысяча возможностей.

Она вспомнила, как играла с духовыми трубками, когда была девочкой. Уже тогда она хотела стать императрицей и представляла себе, как убивает императора отравленным дротиком. И потом она исполнила свою мечту. Немногие люди способны на такое. Она прожила хорошую, счастливую жизнь.

Она вспомнила, как Залтан заскреб ногтями по груди, а другой рукой потянулся к ней, глядя с недоверием и яростью. Он сказал: «Бульк!» – и упал замертво.

Сможет ли она умереть как-нибудь поизящнее и придумать последнее слово поинтереснее? Может, она упадет грациозно и скажет что-нибудь вроде: «Я умираю, как жила, – красиво»? Или же выбора нет? Вдруг только «бульк» и получается, когда сердце останавливается от действия яда? Тогда, наверное, ей лучше промолчать и не пытаться говорить? Какая все-таки жалость, что у нее будет в этом деле только одна попытка.

Йоки Чоппа резко выдул воздух.

Дротик просвистел над плечом Айянны.

– Бульк! – произнес кто-то.

Она обернулась и увидела, как упал один из ее юношей с опахалами. Его опахала из лебяжьих крыльев упали на пол с поразительно громким стуком. Молодой человек дернулся и замер.

– Гоачика, – пояснил старший чародей. – У него под опахалами были спрятаны боевые топоры. Увидел это в магической чаше, пока смотрел там на твой сон.

– Понятно. А еще такие есть?

– Не здесь.

– Ясно. – Айянна снова расслабленно откинулась на свои подушки. – Благодарю тебя, Йоки Чоппа.

Чародей пожал плечами.

### Глава седьмая. Страсти на тинге [4]

Вернувшись в старую церковь Криста, где он жил с семьей дядюшки Поппо и тетушки Гуннхильд, Финнбоги Хлюпик начал готовиться к тингу, собранию трудяг, проводившемуся раз в три месяца, на котором обсуждались насущные дела и все, кто старше двенадцати, обязательно напивались.

Он надел было второй свой лучший наряд, еще одно творение Сассы Губожуйки, но передумал и снова влез в голубую рубаху и полосатые штаны. Чтобы немного обновить наряд, что, впрочем, вряд ли кто-то заметил бы, он сменил башмаки с подметками из сыромятной кожи на кожаные мокасины и повязал голову красно-синим платком, надеясь прикрыть слишком широкий лоб и заодно спрятать пару прыщей, которые, по его ощущениям, сияли, словно ночные костры на берегу. Из-за головной повязки каштановые волосы Финнбоги встали торчком, напоминая шляпку гриба, однако приходится чем-то жертвовать.

Его дядя Поппо Белозубый, тетя Гуннхильд Кристолюбка (которые на самом деле не были его дядей и тетей), его как бы сестры Альвильда Надменная и Бренна Застенчивая и младшие, родные между собой Оттар Нытик и Фрейдис Докучливая ждали его перед церковью рядом с деревянным крестом Криста размером как при жизни. Гуннхильд так говорила: «Как при жизни». Финнбоги несколько раз спрашивал: если этого парня прибили к кресту, чтобы он умер, то не разумнее ли говорить «как при смерти»? Гуннхильд постоянно пропускала его вопрос мимо ушей.

– Прихорошился наконец для тинга? – спросил, сияя улыбкой, дядюшка Поппо, и все вокруг засмеялись, за исключением Оттара, который стоял на кромке леса, хлопая в ладоши и крича на бабочку.

– А, ну да, – сказал Финнбоги.

Его не злило, что дядя Поппо часто дразнится, потому что шутки всегда были благодушными и Поппо обычно радостно потешался и над самим собой. Вот только Финнбоги не понял, почему смеется Альвильда. Она-то всегда прихорашивалась перед тингом не меньше недели.

Они двинулись в сторону Трудов по тропинке, протоптанной в неряшливом зеленом массиве, где спутанные деревья душил буйный, агрессивный подлесок, явно желавший сделаться надлеском.

Поппо с Гуннхильд были добрыми, и Финнбоги был благодарен им за то, что приняли его после смерти родителей, только они никогда не относились к нему как к собственному ребенку. Дядюшке Поппо было плевать, что там у других на уме, а тетушка Гуннхильд была слишком занята поклонением своему богу Кристу и заботами о родных дочерях-двойняшках, Альвильде и Бренне, – в особенности о странноватой, застенчивой Бренне, – чтобы тратить время еще и на Финнбоги. Даже когда они узнали, что он наелся грибов Бьярни Дурня, дядя Поппо хохотал, а тетя Гуннхильд просто поглядела на него, поджав губы.

Альвильда и Бренна, на три года старше него, тоже были вполне милыми, во всяком случае, не противными. Ему не на что жаловаться.

Единственная проблема возникла, когда он по уши втрескался в Альвильду. От ее точеной талии, нахально округлой задницы, резко очерченных скул, волос, собранных в высокий игривый хвост, и ее иссушающего высокомерия у него голова кружилась от похоти, и было даже время, когда Финнбоги убегал в лес и бродил там один чуть ли не каждый раз, стоило ей с ним заговорить.

Он старался скрыть все это от Поппо и Гуннхильд, однако не сомневался, что они все знают и испытывают к нему отвращение. Альвильда не была ему сестрой или хотя бы кузиной, так что его вожделения, в общем-то, не считались преступными… Именно в этом он и пытался убедить себя, однако почти год разрывался между восторгом жить с Альвильдой под одной крышей и смертельным ужасом от своей позорной, едва ли не кровосмесительной страсти.

А потом он еще сильнее втюрился в сияющую красотой Сассу Губожуйку. Только она уже принадлежала Волку, так что и здесь ему было за что себя презирать. Пусть даже он знал, что делает все неправильно, он все равно фантазировал, как на Сассу нападает кинжалозубая кошка. Они с Волком отгоняют ее. Волк погибает, Финнбоги уничтожает зверюгу, и Сасса признается, что всегда втайне любила только его, и тут же падает на колени, чтобы выказать свою благодарность.

И это стало большим облегчением, когда в один прекрасный день он неожиданно решил, что Тайри Древоног достаточно хороша, чтобы остановить несущееся стадо испуганных бизонов, и он может сосредоточить свои вожделения на ком-то, кто никаким образом ему не сестра и не жена друга. Альвильда и Сасса до сих пор всплывали в его фантазиях, но обычно ему удавалось шугануть их прочь, или, в крайнем случае, они играли второстепенную роль при Тайри.

Другие его родственники, Оттар Нытик и Фрейдис Докучливая, попали в семью совсем маленькими, когда Финнбоги было двенадцать. Тогда разразился какой-то скандал, который не особенно заинтересовал его, и родители этих детей были казнены. Финнбоги запретили рассказывать об этом малышам, а он и не стремился, потому что ему вообще было наплевать и на странноватого мальчика, и на его сестру. Единственное его заметное участие в их жизни выразилось в том, что он дал им прозвища, которые отлично им подходили.

Всем детям трудяг давали довольно неблагозвучные прозвища, чтобы защитить от демонов. Большинство людей получали новые, становясь старше, но у некоторых, как у Толстого Волка, сохранялись детские. Финнбоги в детстве звали Говнозадым, так что его одолевали смешанные чувства, когда теперь его именовали Хлюпиком. Ему бы хотелось что-нибудь не такое противное и больше соответствующее его натуре, например Непреклонный или Тот, Кто Все Замечает.

Над тропой пролетел, грозно гудя, гигантский черно-желтый шмель. Вечер стоял жаркий и влажный. Знойный ветерок путался в широких листьях и сплетенных ветвях, упало несколько крупных капель дождя. Финнбоги в какой-то тревожный момент подумал, не будет ли тинг испорчен ливнем, однако собравшиеся тучи, похоже, решили, что слишком жарко, чтобы утруждаться, и расползлись. Небо прояснилось.

Тетушка Гуннхильд приотстала, чтобы поговорить с ним:

– Сколько животных ты видел, когда возвращался из леса, Финн?

Он указал на дюжины проворных до безумия птиц, собравшихся в ожидании комариных туч, которые вылетали на закате, а потом на упитанную коричнево-рыжую белку, которая медленно поводила хвостом и цокала на них с ближайшего дерева.

– Довольно много. – Он приставил ладонь к уху. Лес был живым от птичьего пенья. – А слышу еще больше.

– Не птиц и белок, а настоящих зверей, таких как олени или волки.

Финнбоги знал, к чему она клонит, и знал, что это будет скукота, однако подыграл ей:

– Я не видел настоящих зверей вроде оленей или волков.

– Мой прадед – тот, который входил в хирд Открывателя Миров Олафа, – рассказывал мне, что, когда они только приехали, повсюду были тысячи животных. При Олафе об их сохранности заботились, убивали умеренно, а у следующего поколения уже не было уважения к земле, стали убивать все, что попадалось на глаза, и не ради пищи, а ради забавы.

– Правда? Какой ужас!

– Да. Ваше поколение должно лучше заботиться о животных. Животные – наши друзья.

Финнбоги вспомнил об осе, которая напала на него утром, но вслух сказал:

– Мы позаботимся о них.

– И я хочу, чтобы ты приглядывал за Бренной на тинге. Глупые россказни Оттара о скрелингах, которые всех нас убьют, разволновали ее. – Гуннхильд бросила сердитый взгляд на маленького мальчика, шагавшего по тропинке впереди. – Так что, прошу тебя, проследи, чтобы с ней все было в порядке. Она же твоя сестра.

«Она не моя сестра, она твоя дочь», – подумал он. Бренна начинала тревожиться, оказываясь рядом с людьми, не принадлежавшими к их семье, а иногда и в кругу семьи тоже, так что тинг становился для нее сущим кошмаром. Эта ее проблема была полностью спровоцирована чрезмерной опекой Гуннхильд, а потому Финнбоги не видел причины отказываться от веселья, чтобы нянчиться с Бренной.

– Я за ней присмотрю, – пообещал он.

– И не забывай: «Пусть мужчина пьет умеренно, говорит разумно или вовсе молчит. Никто не укорит тебя, если ты ляжешь пораньше».

Финнбоги закатил глаза. Он всегда вел себя прилично, во всяком случае, по сравнению с парнями из хирда. На последнем тинге Гурд Кобель и Гарт Наковальня связали Бьярни Дурню руки за спиной и привязали его мошонку к белохвостому оленю. Бьярни здорово пострадал, а оленя пришлось убить. Именно подобного рода «увеселения» помогали Финнбоги примириться с мыслью, что он не состоит в хирде.

– Ладно, – кивнул он.

– И ты же помнишь: «Бизон знает, когда пора остановиться и больше не есть. А вот глупец – никогда».

– Я буду бизоном.

– Гм. «Никогда не смейся над стариками – часто мудрые слова исходят из морщинистого рта», – сказала тетушка, многозначительно воздев перст, прежде чем ускорить шаг, нагоняя мужа.

Они шли дальше. Финнбоги смутно надеялся, что они наткнутся на каких-нибудь рыщущих в поисках добычи львов, чтобы Гуннхильд поняла, как ошибается насчет нехватки крупных животных, но они не наткнулись. Подходя к кургану Открывателя Миров Олафа, разграбленному ярдом Бродиром Великолепным несколькими годами раньше, они услышали, как рожки, флейты и арфы играют вместе, но не в лад.

Потом они ощутили запах жарившегося бизоньего мяса. Самое лучшее в тинге – момент, когда с Тором делятся щедротами земли. Это называется жертвоприношением. Поскольку бизонов, только что убитых, поставляли скрелинги, все это больше походило на всеобщее обжорство, но Финнбоги считал, что именно так Тору и нравится.

Они вышли из потемневшего леса. Над Несоленым Морем Олафа висели громадные облака, отливавшие розовым. Гигантские факелы торжественно полыхали на тех частях городской стены, которые еще не разобрали ради починки других строений. Они прошли в никогда не закрывающиеся ворота, между ровными рядами просторных домов вдоль широкой дороги, и оказались на Квадрате Олафа – обнесенной невысоким валом площади в центре селения. Поселение и площадь спроектировал сам Открыватель Миров Олаф, чтобы у всех было безопасное место, где можно собраться. Хотя расчищенная площадка была круглой, она называлась Квадратом Олафа. Если принять во внимание, что умер он примерно сотню лет назад, все как-то чересчур много, по мнению Финнбоги, носились с Открывателем Миров Олафом.

Почти все остальные трудяги были уже здесь, в нарядах, сочетавших в себе одежду старого и нового миров: шерстяные накидки и шали, сколотые серебряными брошками, меховые сапоги, мешковатые штаны и прочие подобные предметы из прежней жизни, украшенные бахромой кожаные рубахи и лоскутные платья – из нынешней. Некоторые были в красочных творениях Сассы, в которых обычно смешивались оба стиля.

Все болтали и пили вино и мед из кружек, сделанных из березовой коры или рога. У Финнбоги потекли слюнки от упоительного аромата бизоньего мяса, жарившегося над огнем в жертвенной яме, и он заозирался кругом, высматривая Тайри Древоног.

– Вернусь через минуту! – сказал он остальным.

Гуннхильд раскрыла рот, собираясь что-то сказать – наверняка о том, что надо присматривать за Бренной, – но парень уже слинял.

Он не успел отойти далеко, как его перехватил Чноб Белый, брат Тайри. Чноб был на пару лет старше Финнбоги, но мелкий и хилый, зато с самой большой бородой в селении и, наверное, еще на тысячу миль вокруг, потому что скрелинги обходились без растительности на лице. Чноб выпятил свою бородищу, нацелив на Финнбоги, словно оружие.

– Твой брат Оттар – идиот, – сообщил он. – И пророчество его – дерьмо! Скрелинги никогда не причинят нам вреда!

Чноб сплюнул – вроде бы, поскольку из-за бороды было трудно определить наверняка.

Финнбоги кивнул.

– Ты его не защищаешь?

– Ты говоришь, он идиот, и ты не веришь, что он способен предвидеть будущее?

– Именно это я и сказал! – Чноб агрессивно закивал, мотая бородой.

– Что ж, это твое мнение, и мне на него плевать. До свидания.

Финнбоги отошел. В своем остроумном ответе он перефразировал слова, слышанные им от Кифа Берсеркера, так что это было не совсем его достижение, но все равно пришел в восторг от того, как ловко осадил Чноба Занозу.

Тайри Древоног стояла на дальнем конце Квадрата Олафа в компании парней из хирда. Некоторые из них были в кожаных доспехах, укрепленных металлическими пластинами. Гарт, по своему обыкновению, явился в кольчуге и железном шлеме. Огмунд Мельник, судя по его виду, уже успел напиться, что и неудивительно: он и без того был пьян почти всегда. Все были при оружии, которое никогда не использовалось в настоящем бою, во всяком случае, его нынешними владельцами.

Несмотря на подобные излишества, Финнбоги вынужден был признать, что хирд выглядит внушительно: железо и сталь хорошо сохранившегося оружия отражали пламя костра, мышцы блестели в свете закатного солнца. Разумеется, у Финнбоги тоже были бы такие мышцы, если бы он скакал целыми днями напролет, да и любой может приодеться и взять оружие. Вот только кто из них сумеет сохранить хладнокровие в настоящем бою? Уж точно не все. Финнбоги знал, что вот он бы сохранил. И еще он считал, что победит всех их в соревнованиях по бегу.

Тайри разговаривала с одним из хирда, Гурдом Кобелем, который носил раздвоенную бороду. Она смеялась, положив руку на его мясистый бицепс. Гурд сказал ей что-то и склонился над ней, словно тролль над ланью. Тайри захохотала еще громче, не убирая ладони с его руки. Отвратительно! Гурду, должно быть, лет пятьдесят. Несмотря на преклонный возраст, он все равно считает необходимым каждое утро расчесывать бороду на две отдельные остроконечные бороды и заплетать седеющие волосы в косу на затылке.

Финнбоги с усилием отвел от них взгляд и увидел Сассу Губожуйку. Ее губы были перекошены, потому что она постоянно закусывала их. Любой другой на ее месте выглядел бы так себе, однако этот вечно перекошенный рот каким-то непостижимым образом лишь подчеркивал ее безупречную в остальном красоту. Во всяком случае, так считал Финнбоги. На ней было простенькое светлое платье с вышитыми цветами, которое, как догадался Финнбоги, она сшила специально для тинга. При виде того, как ткань облегает ее узкую талию, ему едва не сделалось дурно.

Сасса заметила Финнбоги и лучезарно улыбнулась.

Он в ответ вскинул руку. Бодил Гусыня, стоявшая рядом с ней, заулыбалась и замахала обеими руками, приглашая его подойти. Финнбоги поднял палец, давая знать, что подойдет через минуту, а потом снова уставился на Тайри. Титьки Тора, да что за мерзкий тип этот Гурд, он даже не скрывает вожделения! А Тайри попалась в сети. Ее рука уже на его груди!

Финнбоги сплюнул на утоптанную землю, поднял голову и увидел Гарта Наковальню, который стоял позади Тайри и Гурда в своей дурацкой кольчуге и ухмылялся, глядя прямо на него. Он все понял.

– Ты покойник!

Финнбоги подскочил на месте, когда кто-то жестко ткнул его в спину. Он развернулся. Перед ним стоял Киф Берсеркер, он прижимал к широкой груди свой топор на длинном черенке, Рассекатель Задниц, словно готовясь к смотру.

– Привет, Киф.

– На колени, смертный, целуй мой топор! Ты! – На последнем слове Киф выдвинул Рассекатель Задниц вперед, нацелив куда-то в живот Финнбоги.

– На колени!

– Э… – сумел промямлить Финнбоги.

Подбородок Кифа был решительно выдвинут вперед, небольшие сощуренные глазки сверкали обещанием боли. Он походил на героя из саги, пусть и со странно маленькой головой и очень длинными волосами. Если бы Финнбоги не знал Кифа, то испугался бы. Но и теперь его одолевали сомнения.

– Я сказал: на колени, собака! Это твой последний шанс!

Несколько человек подошли посмотреть, все улыбались. Финнбоги не собирался вставать на колени.

– С чего это мне стоять на коленях?

– Твой братишка сказал, на нас нападут. Ты похож на того, кто напал на нас.

– Он сказал, на нас нападут скрелинги. А я не скрелинг.

– Он не так сказал, твоя младшая сестренка прибавила это от себя, потому что так логичнее всего. Однако она не обладает умом бога войны. А вот я, Киф Берсеркер, – да. Я поразмыслил над разными вариантами, и ты больше всего похож на того, кто на нас напал. Так что на колени!

– Но я…

– НА КОЛЕНИ! – Киф прижал лезвие своего топора к голубой рубахе Финнбоги.

Рукава Локи, да он серьезно! Все-таки он свихнулся. Финнбоги медленно согнул колени.

– Ха! – Киф отскочил назад, на его физиономии расползлась безумная ухмылка. – Я же пошутил, дурак! Ха! – Он успокоился, снова став нормальным человеком, пришедшим на тинг. – Почему это у тебя в руке нет кружки? Пошли, все идем, давайте напьемся! – Киф хлопнул Финнбоги по спине широкой ладонью и повлек его в сторону выпивки.

Финнбоги выдохнул:

– Черт, нельзя же так!

– Как?

– Вот так пугать людей.

– Мне надо было проверить, ты это или демон.

– Ха-ха.

– Нет, в самом деле. На нас же вот-вот нападут.

– Ты веришь Оттару?

– Угу. Парнишка еще ни разу не ошибся. В прошлом году он сказал, что назавтра явится чудовище с алмазными боками, и самая огромная рыбина, какую я когда-либо видел, – самая огромная рыбина, какую вообще кто-либо видел, – лежала на берегу. А узор у нее на боках? Как алмазы.

– Это был осетр. Ничего необычного. Поппо поймал такого пару лет назад. Именно тогда Оттар и видел рыбу впервые.

– Может, в том, что в озере водятся осетры, нет ничего необычного, только ни разу мертвый осетр не валялся на пляже, ни до, ни после. А торнадо? То же самое. Он сказал, приближается круглый ветер, и на следующий день на озере закрутилась чертовски большая воронка. Парнишка – пророк, никаких сомнений.

– Но кто на нас нападет? Скрелинги…

– Постой-ка здесь.

Киф проскользнул между двумя группами трудяг и исчез. Только после долгой паузы до Финнбоги дошло, что он не собирается возвращаться и все это был, с точки зрения Кифа, веселый розыгрыш. Финнбоги махнул рукой на этого странного типа и двинулся к столам с выпивкой.

– Осмотрись! – велел Киф, снова возникая у его плеча. – Замечаешь, что чего-то не хватает? Что-то чуточку не так?

Финнбоги оглядел Квадрат Олафа, не удивившись новому появлению Кифа. Тот действительно развлекался, валяя дурака. Финнбоги льстило, что Киф позволяет ему повалять дурака вместе с ним.

Все вокруг них смеялись и болтали, трудяги вовсю веселились на тинге. Играло трио из рожка, арфы и флейты (с близкого расстояния они звучали более слаженно, или, может, музыканты успели выпить и обрели какую-никакую гармонию), жарились туши бизонов. Он не замечал ничего сколько-нибудь необычного.

– Не, ничего такого.

– Ты смотришь, но не видишь.

– Все я вижу. – Финнбоги гордился своей способностью все замечать.

– И ты видишь где-нибудь скрелингов?

Скрелингов поблизости не наблюдалось. Финнбоги обернулся, затем подпрыгнул, чтобы поглядеть поверх голов. Вообще ни одного скрелинга. Обычно толпа гоачика являлась на тинги трудяг, большинство из них, кажется, приходили флиртовать с Тайри. Но этим вечером не было ни одного.

– Ого, – сказал он.

– Вот именно: ого, – согласился Киф.

– Должно быть, они готовятся нападать на нас.

– Угу.

– Так что же делать?

– Мы уйдем, приятель. Пойдем на запад, как и сказал твой братишка.

– Уйдем? На запад? Но скрелинги же говорили…

– Они утратили право указывать нам, что делать, когда решили нас уничтожить.

– Но мы же не знаем…

– Я верю мальчишке. И тебе тоже стоит. Он же твой брат.

– Нет.

Киф покачал головой:

– Братья бывают не только по крови, дружище.

– Но куда же мы пойдем?

– В Луга.

– Куда?

– Туда, куда говорит Оттар. В Луга. На запад от запада. Ты вообще слушаешь своих родных?

Финнбоги не особенно слушал. Однако суть была не в этом. Это же безумие.

– Но ты ведь слышал, что там на западе: кинжалозубые кошки, звери-людоеды, по сравнению с которыми наши медведи просто бурундуки, племена каннибалов, одноногие великаны, которые будут пинать тебя до смерти, трехголовые тролли, реки, слишком широкие, чтобы переплыть их, горы, слишком высокие, чтобы их перелезть, растения, которые ловят людей, чтобы содрать плоть с костей, рои ос, убивающих с одного укуса, огненные звери с…

– Рассекатель Задниц рассечет всем им задницы.

– Рассекатель Задниц рассечет задницу осе? Или горе? А растению?

– Да запросто.

– Значит, ты пойдешь на запад и умрешь, пытаясь рассечь задницу осе, пока ее товарки жалят тебя до смерти, потому что шестилетняя девчонка сказала тебе то, что сказал ее немой братишка?

– Дело не только в пророчестве. Это место иссякло. Откуда берутся эти бизоны?

Финнбоги огляделся по сторонам. Двое парней, чьи пурпурные рубахи означали, что они добровольно помогают на тинге, сняли с огня одного бизона и теперь срезали успевшее прожариться мясо. Один из них приплясывал, чтобы показать, какой он весельчак, а другой напустил на себя самодовольное выражение: «Вы только поглядите на меня, я помогаю!» Финнбоги не нравились эти помощнички в пурпурных рубахах.

– Бизоны берутся с равнин на западе.

– В самом деле? Так говорят нам скрелинги, но мы же сами никогда там не бывали. Получается, не знаем. А мне надо знать! Мне необходимо исследовать земли! Весь Мидгард [5] и за его пределами! Скрелинги приносят нам пищу и держат нас в заточении. Мы здесь не лучше животных на ферме, а я рожден не для того, чтобы быть животным. Я герой, и я должен вести себя как герой. Я ухожу. Тебе стоит пойти со мной. Мы будем как Тор и Локи, идущие в земли великанов. Только никому не рассказывай. А теперь я вынужден оставить тебя, мне необходимо произвести впечатление на важных людей.

Финнбоги поглядел ему вслед. Как бы сильно ему ни хотелось уйти, мысль о том, чтобы действительно уйти, нагоняла ужас.


Фросса Многоумная с усилием вскарабкалась на возвышение. То ли эти проклятые Фрейром ступеньки становились выше с каждым тингом, то ли ее новый наряд и головной убор – тяжелее, чем в прошлый раз. Просторные яркие одежды были важной частью образа той Фроссы, которую любил народ, так что она не имела права никого разочаровать. Она считала своим долгом надевать на каждый новый тинг наряд тяжелее и ярче предыдущего. На этот раз Сасса Губожуйка превзошла самое себя – поразительное творение. Какая жалость, что этой девушке с, увы, перекошенным лицом, недостало сообразительности и почтения, чтобы взять ткань полегче!

Законоговоритель, Рангвальд Мудрый, или Рангвальд Репоголовый, как смешно и метко называли его все за спиной, проследовал за ней на возвышение. Он был до крайности скучно одет в черные штаны и белую рубаху, что вполне согласовывалось с его скучной ролью.

Рангвальд занял свое место, Фросса прошла к своему, по другую сторону от трона ярла Бродира. Все три стула были сделаны из досок корабля Открывателя Миров Олафа. Фросса кивнула музыканту с рожком. Он завершил заунывную мелодию какой-то сложной последовательностью нот, и все лица на Квадрате Олафа развернулись к возвышению, дожидаясь появления ярла Бродира Великолепного.

Ярл взлетел на возвышение с живостью юноши, однако приветственные возгласы прозвучали глуше обычного. Фросса понимала причину. Назревали неприятности. К тому моменту, когда ярл уселся на трон, толпа угрюмо замолкла, как ни старались развеселые пурпурные помощники подбодрить всех вокруг.

Фросса оглядела море хмурых лиц и отыскала причину. Вот он, стоит и таращится на бизона над огнем, хлопая в ладоши в каком-то безумном восторге или, может, отчаянии. Никогда не поймешь, о чем думает этот несчастный маленький полудурок. Оттар Нытик, опасный ребенок, которого следовало убить при рождении. Который и в самом деле был почти убит еще до рождения.

Фросса любила всех детей, однако жить так, как Оттар, должно быть, жутко, и чем скорее мальчишке помогут расстаться с этой жизнью, тем лучше. Очень жаль, что его родителям не удалось прикончить его еще в утробе, хотя они пытались. Народ болтал разные глупости о том, как ужасно они поступили, но любой, кому хватает мозгов отделить эмоции от практической пользы, увидит, что всем было бы проще, если бы паршивец вообще не родился.

Фрейдис Докучливая подскочила к брату и развернула его лицом к возвышению. В этой маленькой девочке что-то есть. Разумеется, странно, что она способна понимать то, что говорит ее братец, когда больше не понимает никто. Все просто принимали это, но Фроссу не просто так называли Многоумной. Кто докажет, что эта девочка не смутьянка, которая выдумывает все эти пророчества Оттара? Кроме того, предсказания мальчишки просто смехотворны по сравнению с собственными прорицаниями Фроссы. Торнадо и огромная рыба были просто удачными догадками. Фросса получала куда более впечатляющие откровения, делая подношения Фрейру. Кто предсказал холода прошлой зимой? Кто предвидел смерть Скапти Старого?

Фросса подозревала, что обладает способностями, поскольку в числе ее предков были ваны, семья богов, в которую входят Фрей и Фрейя. Она никогда не делилась с другими своими догадками, скромность в характере ванов, однако ее божественное наследие давало ей основание втайне гордиться собой, причем вполне справедливо.

– Добро пожаловать на тинг! – прокричал ярл Бродир. Послышалось несколько вялых возгласов. – Восхвалите же вместе со мной Тора, разделив с нашим богом и защитником этих двух бизонов!

Фросса поискала в толпе лицо Гуннхильд. Всегда приятно посмотреть, как реагирует последовательница Криста, когда народ восхваляет Тора. Она нашла ее. И точно, Гуннхильд выглядела так, словно только что хорошенько нюхнула из полного мешка лисьего дерьма. Фросса подавила усмешку.

– Рука Тора направила Открывателя Миров Олафа через Соленое Море и вверх по Могучей Реке, мимо Водопада Верной…

– А что с пророчеством Оттара? – прервала какая-то молодая невоспитанная дура. Бродир великодушно не обратил на нее внимания. – Мимо Водопада Верной Гибели и…

– И где скрелинги?! – воскликнул кто-то еще.

– Да! Они что, уже идут нас убивать? – спросил еще один.

И вскоре уже все выкрикивали вопросы.

Фросса благожелательно улыбалась простым людям, подавляя желание заорать на них. Они же не виноваты, что такие легковерные. Она любила их, как мать, однако, как мать, временами она сердилась на них. Время от времени их требовалось отшлепать ради их же пользы.

Ярл Бродир поднял руку. Он-то знает, что сказать, чтобы усмирить несведущих.

– Ладно, ладно, народ. Вижу, мы тут каши не сварим, пока я не развею ваши тревоги. Вы избрали меня вождем, и я веду вас к вашему благоденствию – не к своему. Я должен поговорить с вами о других делах, важных делах, но если вы желаете говорить о пророчествах Оттара, я пойду на поводу у ваших желаний, как и всегда.

Толпа успокоилась. Фросса оглядела их. Этот недоумок Оттар и его самодовольная сестричка улыбались, по обыкновению, не принимая ничего всерьез. Позади них Толстый Волк, Киф Берсеркер и несчастный сын ярла Бродира, Бьярни Дурень, о чем-то переговаривались, вместо того чтобы помогать ярлу утихомиривать народ. Ну почему все воины хирда не могут быть такими, как Гарт Наковальня? Он куда больше подходит на роль сына ярла, чем этот косматый пожиратель грибов, придурочный Бьярни.

– Первое, – начал Бродир, – вы спрашивали, где скрелинги. Тут ответ очень простой. Как всем вам известно, наши местные скрелинги, племя гоачика, входят в состав Кальнианской империи. Раз в несколько лет все племена собираются в Кальнии, это триста пятьдесят миль на юг отсюда. Вот там они и находятся.

– Они никогда еще не пропускали тинга! – послышался крик.

– Тинг никогда еще не совпадал со временем их похода на юг.

В толпе закивали и принялись пожимать плечами. Это успокоило дураков.

– А пророчество Оттара?! – выкрикнул Поппо Белозубый, приемный отец Оттара и постоянный возмутитель спокойствия.

Фросса так сильно любила народ трудяг, она была их духовной матерью, однако она любила бы их еще сильнее, если бы могла куда-нибудь подевать типов вроде Поппо Белозубого.

Бродир смерил его тяжелым взглядом:

– Давайте обойдемся без загадок. Где Фрейдис Докучливая?

– Я здесь! – крикнула та, дерзкая, как всегда.

– Юная Фрейдис, я знаю, что ты умная девочка и понимаешь, в какие неприятности можешь угодить, выдумывая разные истории, в особенности те, которые расстраивают многих чересчур доверчивых взрослых. Так что повтори нам: что именно, как ты утверждаешь, поведал твой брат?

Толпа на Квадрате Олафа отхлынула от Фрейдис, и все уставились на нее. Выставленная напоказ, маленькая девочка должна была бы испугаться, однако она стояла все так же решительно и невозмутимо. Какая наглость!

– Он говорит, что мы должны уйти отсюда и двигаться на запад от запада до Лугов. Если мы останемся здесь, всех нас убьют.

– Скрелинги? – уточнил Бродир.

– Именно.

– Понятно. Нас убьют скрелинги, наши союзники на протяжении ста с лишним лет. А это место, эти Луга, твой брат сказал, где оно?

– На запад от запада.

– И что это значит?

– Надо идти на запад, а когда дойдешь, пройти на запад еще.

Несколько человек засмеялись.

– Может, попробуешь ответить как взрослая?

– Ей же шесть! – выкрикнул Поппо.

– И она разнесла слухи, взбудоражившие тинг, – рассудительно проговорил Бродир, – значит, в состоянии ответить на мой вопрос. Итак, Фрейдис. Как далеко, в милях, находятся эти Луга?

– Я не знаю.

– Ясно. Можешь спросить Оттара?

– Это не так делается.

Ярл Бродир хмыкнул:

– «Это не так делается»… Ясно. Значит, ты понимаешь его пророчества, когда тебе это удобно?

– Не имеет значения, насколько это далеко. – Девчонка по-прежнему сохраняла возмутительное спокойствие. – Все мы будем убиты, если не пойдем, так что надо идти.

– Фрейдис, ты понимаешь, что такое ложь?

– Да.

– Ты сейчас лжешь?

– Прямо сейчас? – Девчонка склонила голову на бок, изображая притворное смущение.

Вот же негодяйка! Фросса бы выбила из нее дурь.

– Значит, нет. Лгала ли ты, когда говорила, что Оттар предсказал нашу гибель от рук скрелингов?

– Нет.

– Но ты лгала.

– Нет.

– Ладно, я знаю, что ты лгала. Пророчество Оттара – просто выдумка этой маленькой девочки! – заявил Бродир. – Уверен, Поппо должным образом накажет глупого ребенка.

«Нет, не накажет, – подумала Фросса. – Здесь-то и кроется корень проблемы – эту девчонку никогда в жизни не шлепали».

Гуннхильд, стоявшая рядом с Поппо, пробормотала что-то.

– В чем дело, Гуннхильд? – спросил Бродир. – Прошу тебя, поделись своими мыслями с остальными!

Поклонница Криста залилась краской. «А вот нечего было встревать», – подумала Фросса.

– Я сказала: «У слабого человека грубость заменяет силу духа».

– О. Спасибо за новую порцию бессмысленной чепухи из старого мира. Ну а теперь спросим истинную пророчицу, Фроссу Многоумную, есть ли какой-то смысл в предсказании Оттара.

– Фроссу Толстомясую, ты хотел сказать! – выкрикнул какой-то жестокий идиот.

Несколько человек засмеялись, однако ярл не обратил на них внимания и развернулся к ней:

– Фросса, есть ли хоть крупица правды во лжи Фрейдис?

Фросса улыбнулась, наслаждаясь ощущением, что они с ярлом заодно и против всех. Она знала, что этот вопрос последует, – они с Бродиром договорились заранее.

– Нет, ярл, ничего подобного.

– Откуда тебе известно?

– Когда я услышала, что этот милый мальчик и его чудесная заботливая сестренка разносят такие тревожные – такие опасные – слухи, я отнеслась к этому со всей серьезностью. Я искренне забочусь обо всех детях Трудов и не жалею времени, когда кто-то из них попадает в беду, а этот случай особенно растревожил меня, потому что он угрожает последствиями. Если кто-нибудь отважится уйти из-за россказней шестилетней девочки – если кто-нибудь погибнет в диких землях, задранный, скажем, стаей диких львов или сожранный ледяными великанами, – это будет просто ужасно. И потому я принесла три жертвы, Одину, Тору и моему собственному богу Фрейру, с которым я связана гораздо теснее, чем кто-то может предположить. Я погадала на кишках ворона, лисицы и краснокрылого дрозда. И не получила ни одного предостережения о надвигающейся опасности, только о десятилетиях мира со скрелингами.

– И что с того? Ты всегда ошибаешься, – сказал Поппо.

Женщина простая сбежала бы сейчас с возвышения и выцарапала бы ему глаза, что и было первым поползновением Фроссы. Однако она ответит на оскорбления Поппо в свое время. Она медленно выдохнула.

– Мои жертвы достаточно убедительно доказывают, что Фрейдис выдумывает разные глупости. Несомненно, воспитывая бедную сиротку столь чудесным, хотя и не традиционным образом, вы поощряете ее сочинять разные сказки. И это просто одна из них.

– Это пророчество Оттара, а не Фрейдис! – заявил Поппо.

Фросса улыбнулась:

– Как трогательно и очаровательно, что вы верите, будто она понимает мычание своего бедного братца! Но, даже если истории придумывает он, мои жертвоприношения подтверждают, что он неправ. И если все же требуются еще доказательства, то у меня они есть. Поскольку эта нелепая историйка угрожает основанному им поселению и ставит под удар его собственных детей, сам Открыватель Миров Олаф покинул Тора, по правую руку от которого восседает, и прошлой ночью посетил мое жилище.

– Как только не сбежал обратно от вони?! – выкрикнул кто-то.

Фросса поглядела по сторонам, но не смогла понять, кто это был. Какая несправедливость! Может, ее домик и пропитался весьма ощутимым запахом, но если бы она не подвешивала все принесенные жертвы внутри, дожидаясь полного разложения, боги рассердились бы и ей пришлось бы отбиваться от бесчисленных демонов. Почему эти ужасные деревенщины не могут понять? Она мирится с запахом гниения, потому что любит их. И не такой уж это дурной запах, сладковатый и домашний, стоит к нему привыкнуть.

– Открыватель Миров Олаф сказал мне, что никакой опасности нет, – продолжила она. – И еще он сказал, что любой, кто покинет Труды и направится на запад, погибнет самым ужасным образом.

– На этом закончим, – подытожил ярл Бродир. – И нет никакого…

Законоговоритель Рангвальд тронул его за плечо и указал на толпу, в которой Поппо Белозубый тянул руку.

– Если кто-то старше пятидесяти лет поднимает руку на тинге, ему необходимо дать слово! – нараспев сообщил Рангвальд.

– Верно, верно, – согласился Бродир. – В чем дело, Белозубый?

– Спасибо, – сказал Поппо, широко улыбаясь. – Я вот что подумал. Нам всем лучше уйти из Трудов, неважно, правдиво ли пророчество Оттара. Пока скрелингов нет дома, самое подходящее время, чтобы смыться.

– Да зачем нам это?!

Вопрос ярла Бродира прозвучал опасно отрывисто и громко. Фросса мягко коснулась его руки. Они уже говорили об этом. Прав ты или нет, но теряешь убедительность, когда выказываешь злость.

Поппо продолжал:

– Послушание в обмен на пищу было временным соглашением, которое заключил Олаф, пока мы не освоились на новых землях. Он был исследователем, первооткрывателем, следопытом. И мы должны быть такими. Олаф точно не хотел, чтобы мы жили, как скот на ферме.

– Ты что, выражаешь всем презрение? – Брови Бродира удивленно взлетели, когда он задал этот удачный вопрос.

– Именно, – согласился Поппо, – включая себя самого. Причем себя я презираю сильнее других. Мы сделались постыдно ленивыми. И в этом больше вины ушедших поколений, чем живущих ныне мужчин и женщин. Когда я был ребенком, у нас были повозки на колесах, которые с легкостью катились по хорошим дорогам. Теперь же мы таскаем свои вещи по кочкам на волокушах, как и скрелинги, потому что никто из моего поколения и поколения моего отца не удосужился узнать, как делаются колеса. Посмотрите на наши оружие и инструменты – да, они добротные, только им уже больше ста лет. А почему? Потому что знание, как их создавать, утрачено. Бродир, тот меч, который ты украл из могилы Олафа…

Терпение Фроссы лопнуло:

– Призрак самого Олафа подарил ему этот меч!

Поппо гневно улыбнулся ей и посмотрел на Рангвальда.

– Помолчи, пожалуйста, – сказал ей Рангвальд. Ей! – Поппо вправе говорить.

И жестом предложил тому продолжать. Фросса клокотала от ярости.

– Как я сказал, меч, украденный Бродиром из могилы Олафа, имеет железную сердцевину, которая покрыта металлом под названием сталь. Вероятно, это какая-то разновидность железа, я не уверен, мой прадед когда-то мне объяснял, только я так и не понял. Оба металла, и само оружие тоже, сделаны с использованием раскаленных камней.

Несколько человек засмеялись при этом абсурдном заявлении.

– Да, действительно смешно, какими невежественными мы стали, – согласился Поппо.

– Пожалуйста, подходи уже к сути! – взмолился Бродир.

– У него есть право говорить беспрепятственно, – вмешался Рангвальд.

– Я уже подхожу к сути. Мы сделались ленивыми, бесполезными людьми. Мой сын Финнбоги – прекрасный тому пример. – Он указал на парня, который залился краской. – У него нет цели в жизни, нет трудностей, чтобы их преодолевать, нет даже необходимости находить себе пищу или самому строить жилище. Члены хирда выглядят неплохо благодаря своим тренировкам, и я уверен, что они способны сражаться, только им никогда не выпадет такой возможности. И при нашей нынешней жизни они просто картинка, ничего больше. Так что нам стоит уйти. Не из-за пророчества Оттара, а чтобы стать людьми получше.

Согласный гул голосов подбодрил обычно застенчивого Поппо.

– Чтобы мы могли стать героями! – продолжал он. – Вдруг скрелинги в один прекрасный день решат, что их боги больше не любят нас и не оберегают. Тогда они захотят нас убить. Но, я надеюсь, мы уйдем отсюда гораздо раньше и будем жить так, как хотим, в том месте, которое выберем сами.

Фросса боялась, что народ встретит эту смехотворную речь ликованием, но, слава Фрейру, такого не случилось. Однако согласных голосов звучало все больше. И даже несколько не слишком решительных криков в поддержку.

– Могу теперь я сказать? – спросил Бродир. Поппо кивнул. – Прекрасно. Я тоже разговаривал со старшими, когда был ребенком, а те, в свою очередь, разговаривали с первыми переселенцами, людьми, которые покинули наш старый мир. И в этом старом мире у тебя бы не было права говорить, Поппо. Ты был бы там трэллом [6]. А трэллы были рабами, всю свою жизнь трудившимися на хозяев, которым дозволялось их бить или даже убивать, если такова была их воля. Если бы твой хозяин захотел твою дочь, он взял бы твою дочь. Тебе понравилось бы, если бы я взял Альвильду или Бренну, а, Поппо?

– Нет.

– Вот именно, а такое случалось в старом мире и, я уверен, случается до сих пор. Если бы ты стал жаловаться, у твоего хозяина было бы право тебя убить. Если в какой-то год не хватало пищи, а такое бывало часто, потому что урожаи и запасы зависели от прихоти несведущих, вероятно, вождей, детей трэллов бросали в море и топили. Когда трэлл подходил к концу своих заполненных полезным трудом дней, хозяевам позволялось убить его или ее. Да, у них были законы, как и у нас, у них было много больше законов, но все они были созданы лишь для того, чтобы горстке людей заведомо хорошо и сытно жилось, тогда как большинство прозябало. Именно по этой причине наши предки и покинули тот мир. Вы рады, что они сделали это?

Несколько голосов выразили согласие, а помощники в пурпурных рубахах радостно завопили.

– Я так и думал. У нас в Трудах трэллов нет. Все мужчины и женщины здесь равны. Мы не убиваем детей, чтобы взрослые могли поесть. Не было ни одного убийства или изнасилования в истории Трудов. Никто не погиб от голода. Мы не заставляем своих женщин убирать волосы так, чтобы сразу было ясно, замужем эта женщина или нет, как делали в старом мире. В старом мире женщина не могла быть ни свидетелем на суде, ни вождем – ладно, пусть пока у нас нет женщин-вождей, но женщины имеют право ими быть и, я уверен, однажды станут.

Фросса видела, что многие в толпе поглядели на Тайри Древоног, которая делала вид, будто ничего не замечает, и лишь серьезно кивала, соглашаясь с доводами ярла. Древоног была первой за всю историю женщиной в хирде, она живо интересовалась устройством жизни Трудов, хорошо ладила со скрелингами – благодаря всему этому из нее мог получиться неплохой ярл, и Фросса видела, что девушка жаждет власти. Однако Тайри на четверть скрелинг, а никакая полукровка не может стать ярлом, во всяком случае, пока Фросса способна дышать.

– Да, – продолжал Бродир, – у нас случаются преступления и предусмотрены наказания – двое казненных и один изгнанный, – но мы же общество людей, и подобное неизбежно. Наша жизнь здесь неизмеримо лучше, чем была у наших предков в старом мире, но только пока мы остаемся здесь.

Фросса вспомнила изгнание, случившееся лет двадцать назад, когда предыдущий ярл, Тарбен Вшивобородый, выгнал этого простофилю Эрика Сердитого за то, что он хотел уйти. Бродир слишком добрый. Ему уже следовало бы изгнать Поппо за такое же преступление.

– Да, – продолжал Бродир, – это правда, что скрелинги нас кормят. Они говорят, так пожелали их боги, и я уверен, что они искренне в это верят, но, между нами, истинная причина в том, что им это ничего не стоит. В старом мире народ выращивал пищу. Люди сеяли семена, заботились о всходах и защищали урожай от вредителей. Этот составляло жизнь большинства трэллов. Здесь скрелинги тоже выращивают урожай, но еще у них имеется дикий рис. Он растет сам по себе, о нем не нужно заботиться, и гоачика с легкостью собирают больше, чем им надо. Им нет необходимости выращивать животных на фермах, потому что дичь водится в изобилии. И это никак не меняется. Нас всегда будут кормить.

Кроме того, вспомните недавние бури, которые становятся все страшнее. Хотите оказаться посреди диких земель в разгар такой бури или уютно сидеть у очага в своем надежном, защищенном от воды домике? Уйдете отсюда – и станете покойниками, не успеет закончиться неделя.

Как видишь, Поппо, я прекрасно понимаю все трудности нашего положения. А ты – нет. Именно поэтому я ярл, а ты живешь в лесной церкви, где никто, кроме тебя, не молился богам уже много лет. И поэтому люди прислушаются ко мне, а не к бредням твоего несчастного больного ребенка.

Народ развеселился. Поппо пытался сказать что-то еще, но его окружили помощники в пурпурных рубахах, и его голос потонул в их радостном улюлюканье. Фросса улыбнулась.

Финнбоги не знал, кому верить. Дядюшка Поппо Белозубый говорил убедительно, но и Бродир Великолепный тоже. В итоге весы склонились в сторону Бродира, потому что Бродир не обвинял его перед всем селением в том, что он бесполезный лентяй.

С другой стороны, Оттар Нытик действительно ни разу до сих пор не ошибался.

Финнбоги решил разыскать Тайри Древоног и спросить, что она думает по этому поводу. Он высмотрел ее – опять она болтает с этим тупоумным, обряженным в кольчугу Гартом Наковальней! Он ускорил шаг, но кто-то ухватил его за локоть и остановил. Это оказался Толстый Волк.

Волк огляделся по сторонам, убеждаясь, что их никто не подслушает, и заговорщически придвинулся ближе.

Финнбоги охватила восторженная дрожь. Волк самый классный парень в Трудах, в тысячу раз лучше остальных. Какие у него могут быть дела с Финнбоги?

– Киф говорит, ты ужас как хочешь уйти из Трудов?

Круглая физиономия Волка, его белозубая улыбка и золотистые кудри выражали дружелюбие, а вот огромные мышцы, стеганая кожаная куртка, щит и, более всего, здоровенный молот Раскат Грома выражали нечто зловещее. Он что, хочет, чтобы Финнбоги присоединился к компании, которая уходит, или готов заложить его Бродиру? Пусть Волк отличный парень и приличный человек, но все же он командир хирда.

– Ты имеешь в виду, вернуться с тинга обратно в церковь? – провякал Финнбоги.

– Нет. Уйти из Трудов. Совсем. Нас тут несколько человек. Если хочешь уйти, встречаемся завтра на рассвете у кургана Олафа.

– Вы что, прямо завтра уходите?

– Нет-нет-нет. Никакой спешки, приятель. Твой младший братишка отличный парень, но на этот раз он неправ. Никто не собирается на нас нападать. Просто пора уже немного исследовать местность. Мы пока только собираем припасы, строим планы, ну, сам понимаешь… Так что, если хочешь уйти из Трудов, вылезай из кровати на рассвете и присоединяйся. Если не хочешь, ничего страшного. Только никому не рассказывай об этом.

Волк оскалился в усмешке, подтверждая свое прозвище. Он умудрялся выглядеть искренне дружелюбным и по-настоящему угрожающим одновременно.

Это могло оказаться ловушкой.

– Я…

– Древоног там будет, – подмигнул Волк и отошел прочь.

### Глава восьмая. Умная Чиппаминка

Императрица Лебедь Айянна стояла на вершине своей наблюдательной башни в основании Горы Солнца над площадью Инновака, широким песчаным прямоугольником, на котором устраивались состязания и увеселения. Она созерцала кровавое представление.

Под ней притиснутые к ограде площади кальнианцы из низших слоев наблюдали все то же самое, радостно мыча и фыркая, словно стадо пьяных бизонов. Большинство разглядывали воительниц оуслы и их жертв, но многие глазели и на Айянну, одиноко стоявшую на возвышении, если не считать шестерых мужчин с опахалами. Над ней и ее махальщиками возвышался на золоченых ножках великий кристалл, самый большой в мире, в котором собирались лучи Инновака для разжигания огня в поварских ямах.

Зрители были из низких сословий, но все же, по-видимому, не самые низшие, поскольку те допускались во внутренние стены Кальнии только для исполнения своих обязанностей: приносить пищу и выносить отходы. Здесь собрались высокородные и возвысившиеся низшие, так что они вели себя прилично, предпринимая зачаточные попытки держаться с достоинством, что ставило их выше обезьяноподобных людей, обитающих на окраинах Кальнии.

На мужчинах были самые разные рубашки, перетянутые ремнями, и леггины [7] в обтяжку, которые, очевидно, считались у них писком моды. Женщины в ярких платьях, блузах и юбках, некоторые с кушаками, и почти все отделаны иглами дикобразов, бусинами, ракушками и прочими пестрыми и блестящими материалами. Волосы и у мужчин, и у женщин были уложены в разнообразные сложные прически: закрученная спиралью копна здесь, многоцветный гребень, подчеркнутый заостренной бородкой, там, – и все поголовно слепили глаза многочисленными украшениями, сделанными из стекла, бирюзы, кости, рога и невесть чего еще. На многих были символы солнечного бога Инновака: золотые лебеди, лебеди из зерен кукурузы, вышитые на платьях сзади, и прочие узоры. Одна женщина со специально отращенными волосами навощила их, чтобы уложить в громадные мышиные уши.

Предшественник Айянны Залтан высказывал мысль, что, наряжаясь столь броско и замысловато, верхушка среднего класса Кальнии пытается доставить удовольствие высшим. Наверное, он был прав. Императрица подумала, что попытки простонародья подражать избранным просто смехотворны.

Сама она одевалась просто, со вкусом и оригинально: белые сандалии из мягкой оленьей кожи и белое платье из шерсти теленка белого бизона, и то и другое облегчало и подчеркивало ее беременность. Золотого лебедя из игл дикобраза на спине ее платья лучшая вышивальщица со своими помощницами раскрашивала и расшивала целый месяц. Волосы у императрицы были короткие, зачесанные набок, подкрашенные серебряной краской, но в остальном нетронутые. Из украшений на ней было только ожерелье из аспидного сланца вокруг изящной шеи, одновременно отражавшее и поглощавшее свет, словно бездонное лесное озеро.

Народ глазел на нее, разинув рот. Ничего удивительного. Она умеет одеваться. И на следующий праздник жертвоприношения многие из них попытаются скопировать ее стиль с разной степенью неумелости.

Она снова сосредоточила свое внимание на площади. Захваченные повстанцы гоачика обеспечили им богатое жертвоприношение, самое пышное со дня в начале ее правления, когда управляющему Хато пришлось насыпать курган, чтобы вместить частично съеденные тела трехсот налетчиков с юга. Айянна приносила куда меньше жертв, чем ее предшественник Залтан. Тот наслаждался, заполняя могильные курганы бесчисленным множеством юных женщин, и врагов, и союзников в равной мере, убивая их самыми разными жуткими и извращенными способами, унизительными и позорными, ко всеобщему беспокойству, в том числе богов. Айянна положила конец его безобразным жестокостям. Она приносила в жертву только тех людей, которые этого заслуживали, например – повстанцев гоачика.

Примерно две дюжины кальнианцев были убиты, прежде чем оусла подавила мятеж. Все погибшие были из низших, кроме ее управляющего Хато, второго лица в государстве. Его потеря пришлась совершенно не ко времени, и Айянна проклинала его за то, что позволил себя убить. Хато ездил с долгим посольством по южным империям, и она мечтала выслушать его доклад. В данный момент носильщица его магического набора ожидала у нее во дворце, однако служанка вряд ли много знает. Айянна вздохнула и решила немного посмотреть представление, прежде чем возвращаться на вершину Горы Солнца.

Десять женщин из оуслы рассредоточились по ближайшему к ней краю площади Инновака. Между измененными с помощью магии воительницами и толпой с подветренной стороны наблюдательной башни императрицы располагалось пять поварских ям с огнем, зажженным Инноваком. Над двумя ямами уже поджаривались люди. У третьей ямы трое низших могучего телосложения с той ловкостью, которая достигается лишь опытом, выпотрошили умерщвленного гоачика, проткнули вертелом от ануса до рта и связали конечности.

Самые лучшие куски мяса будут отправлены на Гору Солнца, чтобы их съела Айянна. Если твою плоть после смерти приготовили на огне Инновака, а потом ее съел другой человек, твоя душа умирает: никакой жизни после смерти, никакой реинкарнации. Если ты поешь чьей-нибудь плоти, приготовленной на огне Инновака, то укрепишься духовно и для следующей жизни. Императрица Айянна за свои годы съела столько человечины, сколько хватило бы на несколько больших семей, и будет есть еще. В следующем воплощении она желает обладать беспредельной силой.

Позади поварских ям девять воительниц оуслы стояли лицом к загону, где оставалось около тридцати живых гоачика. Все женщины были босоногими и носили стандартную униформу оуслы: кожаные леггины, туго зашнурованные сыромятными шнурками от бедра до колена, кожаные набедренные повязки и короткие кожаные нагрудники, затянутые ремнями под мышками. Одинаковой у них была только униформа. Каждая воительница имела свое, только ее, оружие, и каждая обладала собственными способностями.

Десятая участница оуслы, громадная Чоголиза Землетрясение, одной рукой открыла и снова захлопнула ворота загона. Другой она держала за шею молодого пленника. Он извивался и молотил кулаками по ее массивной руке. Рослый, хорошо сложенный, несомненно, отличный воин в нормальных условиях. Однако Чоголиза на голову выше, ее бицепс в обхвате – как бедро этого гоачика, а бедра – объемом с его торс. Она погнала пленника к дожидающимся подругам, не обращая внимания на удары, словно несла к колоде трепыхающуюся курицу. «Чоголиза Землетрясение поистине обладает выдающейся внешностью», – подумала Айянна. Несмотря на то что она куда выше и шире любого мужчины, у нее прекрасная кожа, сияющие глаза и блестящие волосы девочки-подростка. Но что за размеры у этой женщины! Как и Софи, Чоголиза заслужила свое прозвище тем, что оставляет после себя разорение, однако легко поверить, что, если эта мощная девушка подпрыгнет пару раз, земля действительно начнет трястись и трескаться.

Софи Торнадо, командир оуслы, двинулась навстречу великанше с ее ношей, и каждый ее шаг пружинил от живущей в ней магии. Топор и нож, висевшие в своих петлях на поясе, колотили по крепким бедрам. Она сказала что-то Чоголизе, которая повторила ее слова гулким голосом, слышным по всей Кальнии:

– Этот человек получит свободу, если сумеет добраться до южной оконечности площади Инновака. У него будет фора на счет тридцать.

Не стоило объяснять толпе, что за ним будет погоня. Все уже и так затаили дыхание в предвкушении.

Пленника выпустили. Он попытался ударить Софи, но она легко уклонилась от его кулака, схватила за руку и пнула под зад, отчего он пролетел несколько шагов, начиная свой путь на другой конец площади.

Без поддержки Софи Торнадо и, соответственно, поддержки ее отряда Айянна никогда не стала бы императрицей. Софи должна была это понимать, однако она ничего не просила взамен: ни покровительства, ни безделушек, ни собственной пирамиды, – ничего. Казалось, этой женщине нужна только простая жизнь, наполненная тренировками и смертоубийствами.

– Начали! – выкрикнула Чоголиза. – Останешься на месте – и умрешь. Беги, раз тебе выпал шанс. Тридцать. Двадцать девять. Двадцать восемь.

Человек побежал, понесся, словно олень от льва. Толпа загудела. Все взоры обратились на Палому Антилопу.

Палома считалась первой красавицей оуслы, а это кое о чем говорило, ведь были еще Утренняя Звезда, Талиса Мухоловка и сама Софи Торнадо, однако ее главное достоинство заключалось не в этом. Прозвище подходило ей как нельзя лучше. Антилопы – самые быстрые животные в мире кальнианцев, если бы нашлись быстрее, Палому назвали бы в их честь.

– Три, два, один! – досчитала Чоголиза Землетрясение.

Гоачика бежал быстро. Он успел преодолеть триста с лишним шагов, спасая свою жизнь.

Палома Антилопа поначалу не торопилась. Она сцепила руки над головой, потянулась, наклоняясь из стороны в сторону. Опустив руки, она вынула из петли на поясе набедренной повязки тонкую дубинку.

А потом сорвалась с места.

Солнечный бог, как она бежала! Она рванулась через усыпанную песком площадь со скоростью и звуком пожара, пожирающего сухой кустарник в ветреный день.

После обратного отсчета Чоголизы толпа начала новый, прямой:

– Раз, два!

«Восемь» замерло на губах, потому что Палома поравнялась с гоачика и ударила его дубинкой по затылку. Ноги у него подкосились, и он рухнул, покатился, вздымая песок, после чего замер. Самая быстрая женщина – самый быстрый человек – на свете замедлила бег и развернулась по широкой дуге. Не обращая внимания на свою мертвую добычу, она легкой трусцой двинулась обратно к ряду воительниц, двигаясь в два раза быстрее, чем только что неслась со всех ног ее несчастная жертва.

Айянна уже видела раньше подобные представления. Каждая из оуслы продемонстрирует свои умения на ком-нибудь из пленников. Ей хотелось остаться и посмотреть, как Чоголиза Землетрясение раздавит череп живого человека одной рукой, как Утренняя Звезда ударит какого-нибудь бедолагу в торс кулаком и кулак выйдет у того из спины… Однако еще больше ей хотелось узнать, что расскажет носильщица магического набора управляющего Хато о его посольстве на юг.

Она подала знак Софи Торнадо, и та отдала приказ своим женщинам. Оусла и вся толпа развернулись к своей императрице и поклонились.

Айянна двинулась вверх по длинным ступеням пирамиды, физически ощущая удары звуковых волн, когда толпа кальнианцев внизу взревела, потому что следующую жертву выпустили из загона, чтобы убить. Ее свита с опахалами вышагивала впереди, обмахивая и без того безупречно выметенные камни и расстилая только что сплетенные тростниковые циновки ей под ноги. После того как она пройдет, циновки отправят знатным гражданам в провинции, и те до конца жизни будут считать их величайшим сокровищем и станут еще более верными.

Йоки Чоппа дожидался в ее личных покоях. Он представил ей Чиппаминку. На девушке красовалась набедренная повязка с вышитым лебедем. У нее были гибкое тело, задорно торчавшие грудки и нежное личико, однако Айянна заметила светившиеся в глубоких темных глазах мудрость и непокорность и подумала, что девушка, похоже, гораздо старше, чем кажется. Глаза у нее были чуть более раскосыми, а щеки – круглее, чем обычно у кальнианцев. Если бы императрица стала строить догадки, то предположила бы, что это уроженка запада, вероятно, из Гибельных Земель.

– Присядь, Йоки Чоппа! – велела императрица и сама опустилась на подушку.

Какое блаженство после подъема на пирамиду, одна-

ко она подавила вздох облегчения. Пусть она беременна, однако это всего лишь первый ее ребенок, пока необязательно вести себя, как престарелая матрона.

– Чиппаминка, ты лучше постой. Сколько тебе лет?

– Я не знаю, императрица.

– Откуда ты?

– Я не знаю, императрица. Меня взяли в плен ребенком.

– Взяли в плен где?

– Я не знаю.

– Кто тебя воспитал?

– Чета торговцев с Матери Вод.

– Как ты оказалась в услужении у управляющего Хато?

– Он увидел меня и сам предложил.

– Ты скучаешь по своим приемным родителям?

– Нет.

Айянне уже нравилась эта девушка. Она ценила честность и презирала слабаков.

– Ты опечалена убийством управляющего Хато?

– Он был добр ко мне, и я буду по нему скучать.

– Ты видела момент его гибели?

– Я была рядом.

– Что произошло?

– Ему перерезали горло.

– Как ты осталась в живых?

– Я побежала и спряталась.

– Хорошо. Можешь рассказать мне что-нибудь о вашем путешествии по южным землям?

– Я могу повторить отчет управляющего слово в слово. Он репетировал свою речь и доводил до совершенства, выступая передо мной.

– Великолепно. – Это было гораздо лучше, чем смела надеяться Айянна. – Расскажи мне, что он собирался сообщить.

– Императрица предпочла бы узнать точные факты, сохраненные и упорядоченные, очищенные от всех словесных украшательств?

– …да.

– Управляющий Хато не обнаружил ни в одной из южных империй желания вторгнуться на земли гоачика и не увидел возможностей для Кальнии расшириться в южном направлении. Если говорить по всем империям отдельно, начиная с самой южной…

Девушка продолжила рассказ. Основной темой было то, что империи юга все сильнее беспокоятся из-за нарастающей мощи империи Гибельных Земель, расположенной к западу от Матери Вод. Ничего удивительного. Гибельные Земли беспокоили и Айянну. Кальнианцы не рискуют заходить западнее Матери Вод, а жители Гибельных Земель не двигаются на восток от реки. Соглашение действует уже несколько десятилетий. Вопрос в том, сколько еще оно продлится, если учесть, какие слухи ходят о набегах с благословения правительства и об экспериментах с темной магией, разрешенных в Гибельных Землях.

Пока Чиппаминка говорила, императрица жевала хрустящие солоноватые кусочки плоти гоачика, которые мальчики-слуги принесли ей снизу. Йоки Чоппа помешивал что-то в своей магической чаше с помощью косточки. Казалось, он вообще не слушает, однако Айянна знала, что этот маленький чародей с кислым лицом запоминает все до последнего слова.

Самыми тревожными были слухи о массовых беспорядках за Сияющими горами, в Пустыне, Откуда Не Выходят.

– Сведения скудные, – продолжала девушка, – по причине того, что до Пустыни, Откуда Не Выходят крайне трудно добраться. Но похоже, племена там объединились вокруг двух противоборствующих империй. Все слухи идут из непроверенных источников, однако говорят о войне за некую великую силу, которая неуклонно растет. Кое-кто уверяет, что недавние странности с погодой, которые, насколько я понимаю, имели место и здесь, вызваны как раз этой силой. Кто-то говорит, будто она сосредоточена в месте под названием Луга.

При этих словах Йоки Чоппа поднял голову и вскинул одну бровь: для чародея это было равнозначно тому, как если бы он вскочил с места, завизжал и замахал руками.

Айянна подняла палец, прерывая рассказ Чипаминки:

– Что это за Луга, Йоки Чоппа?

– Не знаю.

– Но ты выяснишь?

– Угу.

Остаток отчета был посвящен в основном продвинутым технологиям в строительстве и фермерском деле. Императрица слушала уже вполуха.

– Все технические подробности повторишь главе управленцев. Спроси у слуг, где его найти, и еще скажи, чтобы ко мне прямо сейчас прислали Кимамана. Когда побываешь у управленцев, возвращайся сюда. Я найду тебе занятие при моем дворе.

– Благодарю.

Чиппаминка поклонилась и вышла. Ее небольшие, но округлые ягодицы пританцовывали, а спина была такой изящной и стройной. «Судя по движениям, – решила Айянна, – она должна быть старше, чем выглядит».


Кимаман, ее старший любовник и отец еще не рожденного ребенка, пришел через несколько минут. Он был настолько ошеломительно красив и гармонично сложен, что многие считали его божеством. Но он не был им. На самом деле он уже слегка наскучил Айянне. Он ей нравился, может, она даже любила его, однако в последнее время слишком часто его видела, и, что гораздо важнее, Кимаман, похоже, уверовал, что ее беременность делает его равным императрице, а то и ставит выше. Ему необходимо напомнить, что это не так и что ребенок будет ее, а не их.

– Ты поведешь… сколько там, Йоки Чоппа, четыре сотни?

– Угу.

– Ты поведешь четыре сотни воинов в земли гоачика на берегах Озера Возвращающегося Осетра. Ты уничтожишь всех гоачика и племя, которому они благоволят, – бледнолицых грибоедов с севера. Второе особенно важно – никого из них нельзя оставлять в живых, и ты должен сровнять с землей их деревню и все окрестные постройки, чтобы и следа не осталось.

– Ты уверена, что именно мне необходимо…

– Да. В гущу сражения сам не суйся, пусть людей ведут в битву командиры. Возьми с собой землеописателей, чтобы помогли тебе разработать план нападения. Можешь отправляться.

– Мне взять с собой элитные войска? И оуслу?

– Незачем. Лучшие воины гоачика погибли, напав на нас, а племя грибоедов будет легко перебить. Четырехсот обычных воинов более чем достаточно для твоего задания.

– Но дорога займет… сколько там, недели две пути до земель гоачика?

Айянна взглянула на Йоки Чоппа, и тот кивнул.

– Значит, я могу пропустить роды.

– Разве ты повивальная бабка?

Кимаман помотал головой.

– Тогда зачем ты здесь нужен?

– Я… полагаю, что не нужен.

– Именно. Так что ступай.

– Я… я уже иду. Считай, что гоачика уже уничтожены.

– И грибоеды, – напомнила она.

– И особенно эти грибоеды. – Он подмигнул ей и быстро вышел из комнаты.

– Есть один особенный грибоед, – произнес Йоки Чоппа, – изгнанный из поселения трудяг. Он живет с лакчанами западнее земель гоачика.

– Почему ты не упомянул о нем раньше, пока я не отослала Кимамана?

– Лакчане наши союзники. Было бы крайне недальновидно отправлять армию на их земли.

– Все грибоеды должны умереть! Все до единого!

Айянна теряла контроль над собой, что она ненавидела, однако все ее существо возмутилось. Йоки Чоппа пристально поглядел на нее. «Спокойно! – приказала она себе. – Спокойно».

– Как же мне лучше поступить?

– Пусть его убьют лакчане.

– Ну разумеется. Отправь гонца, пусть передаст приказ лакчанам убить их грибоеда! – велела она чародею. – Нет, лучше отправь гонцов ко всем северным племенам, на тот случай, если какие-нибудь грибоеды спасутся от Кимамана. Любое племя, давшее пристанище грибоеду, будет… Чем их лучше припугнуть?

– Все будут убиты и съедены?

– Да, это в самый раз.

### Глава девятая. Медвежья лапа

Фросса Многоумная вернулась вместе с ярлом Бродиром Великолепным в его длинный дом. Завершившийся тинг стал самым обескураживающим за всю ее жизнь, а все из-за какой-то глупой маленькой девчонки и ее родни.

Они прошли в низкую дверь. Фросса помогла Бродиру зажечь факелы, торчащие из держателей на стене. Неровный свет оживил тысячи резных изображений, покрывающих каждый дюйм жилища. В основном это были резные фигурки животных, настоящих и выдуманных, многие из которых держали в пастях собственные хвосты, символизируя круговорот жизни и смерти. Они были повсюду, даже на изнаночной стороне стульев, где их никто никогда не увидел бы. Резьба по дереву была популярным занятием в Трудах.

Ярл и ведунья уселись на две огромные подушки, набитые шерстью бизона, рядом с незажженным очагом.

– Настал переломный момент, – сказал ярл, и тревога исказила его красивое лицо. – Если мы ничего не предпримем, это может стать концом Трудов. Значит, нам придется что-то предпринять.

– Не занимай свой светлый разум такими пустяками, – посоветовала Фросса. – У меня уже есть ответ. Мы избавимся от этих детей.

Бродир кивнул:

– Согласен. Сколько бы мы ни разоблачали их выдумки, всегда найдутся те, кто примет это всерьез, пока они продолжают сочинять. Но мы же не можем их убить, правда?

Фросса воздела палец:

– Мы не можем.

Она с трудом поднялась на ноги, добрела до сундука, открыла крышку и вынула огромную лапу белого медведя с толстыми и острыми черными когтями, набитую, как чучело, и насаженную на короткий колышек. Это было одно из сокровищ могилы Олафа, выпущенное на свободу Бродиром.

– Зато Тор может послать медведя, который накажет их за ложное пророчество.

– Недурно, – одобрил Бродир. – Только кто это сделает?

Послышался громкий стук в дверь.

– Я уже все устроила, – сказала Фросса. – Входи!

Дверь распахнулась. Под притолокой проскользнул Гарт Наковальня и замер, мускулистый и могучий. Красиво инкрустированные топоры, Кусачие Двойняшки, у него на бедрах заблестели в свете факелов. Он был без бороды, но не потому, что не мог ее отрастить, просто перенял обычай скрелингов бриться острой ракушкой. Его выпирающий подбородок, похожий на наковальню, придавал ему вид героя из саги, а может быть, даже бога. Фросса хранила девственность, иначе лишилась бы своей магической силы, но если бы ей когда-нибудь пришлось выбирать мужчину, она выбрала бы этого. Он, несомненно, почел бы за честь заняться с нею любовью.

Фросса передала Гарту медвежью лапу:

– Это для детей.

Он кивнул.

– Для обоих?

– Да.

– Нет, – возразил ярл. – Девчонку убивать необязательно. Когда мальчишки не станет, никто ей не поверит.

Фросса покачала головой:

– Уверена, она продолжит высказывать опасные мысли и народ может ей поверить. Кроме того, не забывайте, как сильно малышка любит братика. Осиротев в раннем возрасте, они остались друг у друга одни. И было бы жестоко оставлять в живых кого-то одного.

– Ну, пусть так… – вздохнул ярл. – Но используй только лапу, и ничего больше, Гарт, а потом потеряй ее там, где никогда не найдут.

– С удовольствием. Но, боюсь, подходящего момента придется дожидаться несколько дней. Если хотите побыстрее, медведь может выломать дверь церкви и перебить всю семью Поппо хоть сегодня ночью: его самого, детишек, Гуннхильд, Альвильду, Бренну и Хлюпика.

– Нет. – Фросса покачала головой. – Идея мне очень нравится, однако необходимо показать, что Тор наказывает именно детей.

– Согласен, – подтвердил ярл. – Не спеши и прими меры, чтобы не попасться. Если придется подождать сколько-то дней, значит, жди. А теперь ступай. Найди Чноба Белого и пришли его к нам.

Чноб явился спустя несколько минут. Несмотря на невероятную бороду, или как раз из-за нее, Чноб выглядел куда менее мужественным, чем Гарт. Если Гарт заполнял собой весь длинный дом, то теперь дом подавлял Чноба.

Чноб, кажется, сознавал это и выпятил свою бородищу, пытаясь взять реванш. Ничего не получилось.

– Когда и где встречаются заговорщики? – спросил Бродир.

– Завтра на заре, рядом с курганом Олафа.

– Они уже назначили время ухода?

– Нет. Они собрали кое-какие припасы, но все пока еще только на словах. У них кишка тонка, чтобы уйти.

– Это все те же?

– Я видел, как Киф Берсеркер и Толстый Волк разговаривали с Финнбоги Хлюпиком, так что, вполне вероятно, они позвали и его, но я сомневаюсь. Думаю, там те же идиоты, что и с самого начала: Толстый Волк, Киф Берсеркер, Сасса Губожуйка, Бодил Гусыня, Огмунд Мельник, моя сестра Тайри Древоног и… Прошу прощения, но Бьярни Дурень все еще с ними.

Бродир помотал головой:

– Вот же недоумок.

Фроссе было больно видеть, как ярл переживает из-за сына. Когда после смерти детей пройдет достаточно времени, придется ей подсунуть какой-нибудь ядовитый гриб в обычное волшебное месиво Бьярни.

– Как ты их накажешь? – спросила Фросса. – Волк, Киф, Огмунд, Бьярни и Тайри составляют половину хирда.

– Пока еще не знаю. – Бродир стиснул зубы. – Надеюсь, мне не придется. Мы все переживали период, когда хотели уйти. – (Фросса не переживала.) – Но все остались, где были, за исключением Эрика Сердитого, разумеется. Кроме того, никогда не угадаешь, может, страшное нападение дикого зверя их переубедит.

Он многозначительно поглядел на Фроссу, а она в ответ бросила на него непонимающий взгляд. Вести подобные речи перед Чнобом опасно.

– Что ты сделаешь, если они уйдут? – спросила она.

– Если нам не удастся их остановить, мы скажем скрелингам, и пусть сделают все за нас. Хочешь обеспечить безопасность Тайри, Чноб, в благодарность за твою помощь?

– С чего бы мне этого хотеть?

– Потому что она твоя сестра?

– Она предательница, и я не вижу причин относиться к ней иначе, чем к остальным заговорщикам. Ты изгонишь их?

«Какой дурацкий вопрос», – подумала Фросса. Когда двадцать лет назад изгнали Эрика Сердитого, была совершенно иная ситуация. Кроме того, если изгнать группу людей, которые и без того хотят уйти, это означает просто сыграть им на руку.

– Я еще не решил, – сказал ярл. – Но тебе не стоит об этом беспокоиться. Можешь идти. Расскажешь потом, что там было на их встрече.

### Глава десятая. Два отряда

Первая встреча на рассвете у могильного кургана Открывателя Миров Олафа стала самым любимым часом в жизни Финнбоги. Гуннхильд почти каждое утро заявляла: «Мужчина должен подниматься рано: ленивый волк редко находит добычу, а сонный мужчина – победу». Впервые Финнбоги уловил какой-то смысл в этом затертом высказывании.

Собрались там Толстый Волк, Сасса Губожуйка, Бодил Гусыня, Бьярни Дурень, Киф Берсеркер, Чноб Белый, Тайри Древоног и… он сам! Единственный, кто ему не нравился в этой компании, был этот ублюдок Чноб Белый. Ну и Бодил слегка больная на голову, зато остальные – лучшие люди в Трудах. И они приняли и выбрали его! Гарт Наковальня, Гурд Кобель, Фиск Рыба и остальные – их никто не выбрал. А вот его – да!

И они прислушивались к его идеям. Он знал, что земля к западу заболочена, так что, по идее, должна становиться тем более топкой, чем дальше они будут уходить от Несоленого Моря, потому что воде там некуда стекать. Все покивали и согласно замычали в ответ на его слова, и потому он предложил взять с собой в поход маленькую берестяную лодку Кифа, чтобы перевозить припасы через реки и озера. Все признали, что это отличная мысль. Волк даже хлопнул его по спине, а Киф сразу же сбегал за лодкой, чтобы спрятать ее вместе с запасенной в дорогу едой. Но лучше всего было то, что Тайри улыбнулась ему, словно жена, которая гордится тем, как хорошо поработал ее муж.

В тот день он вернулся домой, не чуя под собой ног и улыбаясь до ушей.

Через две недели Финнбоги пришел на вторую встречу тех, кого с удовольствием называл про себя Убегающим Стадом. Эта встреча была в целом такой же восхитительной, однако не настолько, как первая, потому что они как-то не приблизились к моменту настоящего ухода. Провизии заговорщики припасли достаточно и были более-менее готовы выдвигаться в путь, только никто не называл день.

Пророчеству Оттара о нападении скрелингов было теперь уже больше двух недель, и все согласились, что это просто фантазия странного мальчишки, поэтому насущной причины уходить нет. Когда Финнбоги предложил отправиться через неделю, Волк посоветовал не спешить. Он не особенно возражал: было приятно сознавать, что они все же уйдут в какой-то момент, только хотелось, чтобы они поторопились уже.

Они расходились после встречи по одному, чтобы не вызывать подозрений. Волк попросил Финнбоги остаться до самого конца, что в некотором роде обозначало его как самого неважного участника, но он не возражал. «Самый неважный за столом ярла все равно за столом ярла», – сказала бы Гуннхильд. Он потопал обратно в Труды через лесные поляны, залитые золотистым светом утреннего солнца, и улыбался, как чокнутый.

Когда Финнбоги пробирался сквозь ветки дерева, упавшего поперек тропинки, на него злобно зажужжала черно-желтая пчела. Он замахал на нее, а потом решил: «Нет! Больше вам меня не напугать, громадные черно-желтые пчелы!» Там, куда они собираются, им каждый день придется сталкиваться с пчелами, а то и чем-нибудь похуже. Он закалится, научится драться… Ведь Тайри научит его, пока они будут путешествовать по новым землям!

Он один из них, он принят, и они сбегут все вместе. Он проведет многие часы, неделю за неделей – до конца своих дней – с Тайри Древоног. Там будут еще три холостяка, но она же наверняка выберет его, а не этих чудил? Бьярни и Киф, конечно, хорошие парни, но трудно отрицать, что оба они с приветом, а Чноб Гроб – брат Тайри, и вообще он дубина. Шансы у Финнбоги неплохи.

Бьярни с Кифом недавно пошарили в заброшенном хранилище и нашли кожаные спальные мешки, привезенные из старого мира. Каждый предназначался для двух человек. Киф хотел взять по мешку на каждого, однако Сасса сказала, что вес их ноши необходимо свести к минимуму и мешком можно пользоваться вдвоем. Все согласились. Финнбоги старался не думать об этом, чтобы не сглазить, однако он надеялся, как не надеялся ни на что и никогда в жизни, что будет делить спальный мешок с Тайри.

Он остановился, чтобы отдышаться, и услышал впереди, в Трудах, крики. Это было необычно, в особенности для раннего утра. Он ускорил шаг. Жалобное блеяние разнеслось по лесу. Это был звук сигнального рога, того, который призывал в селение хирд в моменты вражеских нападений. Он подождал второго сигнала, который означал бы, что это просто учение. Его не последовало.

Финнбоги Хлюпик сорвался с места и побежал.

Он вырвался из леса на границе селения. С виду все было в порядке. Труды не горели, армии скрелингов не разбивали остатки стены и не истребляли жителей. Может, тот сигнал рога все-таки означал учения.

Двери с грохотом отворялись, пока он трусил по главной улице. Все бежали на Квадрат Олафа. Кто-то указывал на север. Финнбоги притормозил и обернулся.

Два столба дыма тянулись над лесом к светлому небосводу.

Гораздо позже Финнбоги вспоминал, что тот миг, когда зловещий дым тянулся по чистому мирному небу, изменил его жизнь навсегда. Именно тот миг, считал он, обозначал окончание детства и начало взрослой жизни.

Но тогда он этого не знал.

Он не стал бы утверждать наверняка, однако похоже было, что один столб дыма поднимается от фермы, где жила семья Сассы Губожуйки. А второй, и в этом он был совершенно уверен, тянулся от его дома, от старой церкви. Дядюшка Поппо, тетя Гуннхильд, старшие сестры, Альвильда и Бренна, и младшие дети, Оттар и Фрейдис, оставались там, когда он уходил на встречу на рассвете. Все спали. Завтрак на огне они никогда не готовили, редко занимались дома какой-нибудь работой, требовавшей огня, и уж точно не в это время года. Так откуда же дым? Один столб еще можно было как-то объяснить, но вот два сразу…

Он кинулся к ферме, но остановился. От него одного будет мало толку. Надо бежать на площадь и выяснить для начала, что происходит. Может, его родные уже там, может быть, этому дыму имеется объяснение.

– Сомневаюсь, что нам стоит идти всем вместе, – говорил Толстый Волк, когда Финнбоги влился в толпу, собравшуюся вокруг ярла Бродира и хирда. – Возможно, это военная хитрость, чтобы выманить из селения всех бойцов перед основным нападением. Я возьму рог и побегу к дому Сассы. И подам сигнал, если мне потребуется помощь.

– Ты присвоил себе право отдавать приказы?! – заорал ярл Бродир. Брызги слюны, летевшей в лицо Волку, заблестели в утреннем солнце, и парень отступил на шаг назад. Бродир шагнул следом, тыча его пальцем в грудь. – Да я командовал хирдом, когда ты еще пешком под стол ходил, а сейчас я правитель, избранный народом! Я и есть народ, а народ – это я, и мое слово не подвергается сомнению! Хирд будет делать то, что я прикажу. Львиный отряд идет на ферму, Волчий отряд – в церковь. Выясните, что происходит, разберитесь и возвращайтесь обратно!

– Я считаю, что… – начал Волк.

– Выполнять! – рявкнул Бродир, багровея от ярости.

Фросса Многоумная, или Фросса Вонючая Ведьма, как обычно называл ее Финнбоги, усмехнулась у него за спиной.

Хирд разделился на два отряда.

Финнбоги схватил за руку Бьярни Дурня:

– Кто идет к церкви?

– Другие, Волки, – ответил Бьярни. – И не переживай, дружище, я уверен, все в порядке.

– Ладно, спасибо.

Все это выводило из себя. Тайри была в Львином отряде, как и Волк, Киф и Бьярни. А Волчьим, за которым Финнбоги придется идти к церкви, командовал Гарт Наковальня, и в него входили еще четверо, которых Финнбоги недолюбливал: тощий паскудник с расчесанной надвое бородой, Гурд Кобель, мерзкий коротышка Фикс Рыба, гаденыш Хрольф Пума и скучный Фруд Молчаливый.

Львы двинулись первыми, за ними Сасса Губожуйка, которая жевала губы еще яростнее обычного, и Бодил Гусыня, которая всюду ходила за Сассой хвостом. Сначала дорога к ферме и церкви была общая, а разветвлялась уже в лесу, через пару сотен шагов, так что Финнбоги с Волками затопали следом.

Финнбоги сначала шел впереди, но Гарт схватил его за плечо, дернул, заставив остановиться, и сказал:

– Отвали, Хлюпик! Это работа для настоящих мужчин.

– Там моя семья, и я пойду. Ты меня не остановишь.

Гарт посмотрел на него сверху вниз, раздувая ноздри. Затем улыбнулся:

– Ладно, засранец, пошли. Только не путайся под ногами. И помни, что это я разрешил тебе пойти. Я могу и передумать, причем охотно.

Высказав столь дружелюбное напутствие, он трусцой побежал в лес.

Финнбоги бросило в жар, ему стало не по себе, но он гордился, что не спасовал перед Гартом. Может, он и не сумел придумать какой-нибудь остроумный ответ, но уже скоро все друзья Гарта уйдут из Трудов навсегда, и Финнбоги уйдет с ними, а Гарт останется, так что Финнбоги в любом случае победил.

Он кинулся бежать.

– Подожди меня! – окликнула его Фрейдис, когда он был уже под деревьями.

Она появилась на вершине дюны вместе с Оттаром, оба несли копченую рыбу. Дети обворовывали коптильни на берегу, пока никто не проснулся.

Финнбоги едва не зарыдал от облегчения, увидев, что они живы и здоровы, и это удивило его самого. Он явно любил малышню сильнее, чем подозревал.

Он подождал. Фрейдис бросила свою рыбу и побежала со всех ног, Оттар кинулся следом, крича что-то, пока скатывался с дюны.

Финнбоги ожидал, Фрейдис спросит, что происходит.

– Значит, – сказала она вместо того, – началось.

### Глава одиннадцатая. Красная лисица Первая и красная лисица Четвертая

Эрику Сердитому снова снился странный мир с многокрасочными холмами причудливой формы и горячим красным песком, в котором детский голосок уговаривал его идти на запад в Луга. Он обогнул похожую на фаллос башню из красного камня и увидел каменную арку, безумно длинную и тонкую, и ребенок заплакал. Нет, это какой-то другой ребенок, голос у него пронзительный и полный боли…

Плач снова раздался у него в ушах, он проснулся и понял, что это не ребенок, а красная лисица Четвертая, которая скулит где-то под холмом, рядом с тропой, ведущей из деревни лакчан. С чего это Четвертая расшумелась с утра пораньше, когда Эрик накануне так засиделся в компании свежесваренной медовухи? Изгнанный трудяга лежал на кровати у стены своего маленького дома, с силой жмурясь в попытке прогнать головную боль, и старался понять, что именно пытается сказать ему Четвертая.

Когда животные пришли к нему знакомиться – или он с ними, Эрик не мог сказать наверняка, кто это начал, – он дал им обычные для трудяг имена: Торвальд, Снорри… и Астрид. А потом он понял, что каждый раз, когда кто-то из них умирает, он скорбит, и поэтому перестал их называть. В каком-то смысле стало даже хуже. Например, заслышав крик красной лисицы Четвертой, он вспоминал предыдущую красную лисицу Четвертую, добродушную, но вздорную малышку, которую лакчане убили за то, что съела священную индейку. Он мог бы давать каждой лисице следующий номер, но тогда красная лисица Четвертая была бы уже примерно Тридцать Второй, а с каждым новым днем, проведенным Эриком в одиночестве, он все хуже помнил большие числа. Редкие предметы в его жизни исчислялись цифрами больше шести, так что ему больше не приходилось помнить ни семерку, ни того, что после нее.

Красная лисица Четвертая снова затявкала, а красная лисица Первая отозвалась где-то еще ближе. «Бизонья моча, – подумал Эрик, – да это же означает опасность!» Только какую? Здесь никогда не бывало опасностей. Хищники его не тревожили, он теперь стал более-менее своим в племени лакчан, добрым приятелем вождя Кобоша. Он выхватил из петли свою боевую дубинку, Друг Индеек, скатился с кровати, а потом закатился под нее, сдвинул засов, толкнул доску и выбрался через заднюю часть своего домишки на задворки. Сел, постанывая от усилия. Вот так кататься, словно ребенок, играющий в «хирд-скрелинги», оказалось не настолько легко, как еще несколько лет назад.

Медведица Астрид сидела на утоптанной земле во дворе с таким видом, будто дожидалась его. Он сказал огромной животине, что крикнет, если она ему понадобится, после чего подкрался к углу дома.

В переднем дворе не оказалось ничего, что сразу испугало бы его, и он уже собирался вернуться в постель, когда красная лисица Четвертая снова заныла, на этот раз куда настойчивее.

Эрик двинулся по звериной тропе, которая плелась более-менее параллельно дорожке, протоптанной от его дома к деревне лакчан. Он был крупным мужчиной – рослым, широкоплечим, с грудной клеткой, напоминающей бочонок, и даже с брюшком, – но бежал легко и почти беззвучно, как бегают волки и лисы. Это нетрудно, стоит только один раз понять как.

Уже скоро он увидел причину лисьего беспокойства.

Пятеро молодых воинов из лакчан, три женщины и двое мужчин, направлялись к его небольшому дому, вооруженные луками и каменными топорами. Эрик узнал всех – из ближайшей деревни, – только не смог вспомнить их имена, что было не очень хорошо, потому что с одной из женщин он спал предыдущим летом.

Выглядели они испуганными. И ничего удивительного, раз уж шли к нему с оружием.

Он-то думал, опасность может исходить от какого-нибудь другого племени скрелингов, вероятно, даже от трудяг, которые спустя столько лет все же решили прикончить его, однако это, несомненно, были лакчане. У них имелись два главных божества: Дева Крольчиха и ее заклятый враг, Мать Паучиха. Чаще всего Дева Крольчиха считалась доброй, а Мать Паучиха злой, однако все было не так просто. Дева Крольчиха была в некотором смысле доводящей до исступления паинькой, которая мешала тебе выпить третью кружку медовухи, и тогда ты начинал понимать, отчего Мать Паучиха ее ненавидит. Мать Паучиха была плохой, но зачастую, как ни странно, вызывала сочувствие. Она бы предложила тебе и третью кружку, и четвертую. Многие лакчане, на самом деле – большинство из тех, что постарше, были куда больше привязаны к Матери Паучихе, чем к Деве Крольчихе.

Чтобы представить своих богинь, а заодно изобразить добро и зло в целом, каждый лакчанин носил на голове меховые кроличьи уши и шесть паучих «лапок» из кожи, притороченных к ремню набедренной повязки.

Выходит, лакчане ополчились против него, как когда-то ополчились трудяги. Эрик вздохнул. Какое разочарование. И недоумение. Тремя днями раньше он делил остатки предпоследней медовухи со своим, как он считал, старинным приятелем вождем Кобошем, и они так веселились.

– Кобош, должно быть, совсем рехнулся – отправил всего пятерых за этим мудилой, – произнес один из предполагаемых злоумышленников.

– Эта его долбаная медведица…

– Даже не столько долбаная медведица, сколько гребаные львы.

– Львы-то не так дружат с мудаком, как долбаная медведица, – сказала самая старшая в отряде женщина, та, с которой он спал. Как бишь ее? – Понадеемся, что медведицы там не будет, но все равно держите стрелы наготове. Перед самцом медведя стоит хорошенько чиркнуть паршивым кремнем, и этот хер сам удерет.

– А медведица, значит, не удерет? Что, медведицы, мать их, лучше медведей? – фыркнул писклявый юноша, которого Эрик знал чуть ли не с рождения и который всю свою жизнь был отвратительным мелким засранцем.

– Медведица не побежит, если у нее рядом медвежата, ни за что. А медведи не имеют с медвежатами никаких дел, и с другими медведями тоже, так что они удирают, если захотят. Твои гребаные родители научили тебя гребаному чему-нибудь?

– Жаль, что они не научили меня, как не ходить на самоубийственные задания.

– Мудозвон вчера весь вечер пил. Он будет спать. Выпустим в него пару стрел, и готово дело. А теперь потише, хватит уже гребаных разговоров, мы почти пришли.

Какой-то великий герой лакчан во время оно страшно ругался, и потому они все сквернословили, дабы почтить его память. Эрику когда-то подобные речи казались оскорбительными, однако теперь он лишь пожимал плечами: начиная от малышей, выговаривавших свои первые слова, и заканчивая умудренными седыми старцами, пересказывавшими легенды былых времен, матерились все через слово.

Он выскользнул из кустов на тропинку и беззвучно последовал за своими ругачими предполагаемыми убийцами-сквернословами обратно к дому.

Нагнав замыкающего, он долбанул его по голове Другом Индеек, подхватил падающего человека и опустил его в подлесок.

Как он и надеялся, остальные так и бежали дальше к передней двери его домика, не заметив потери воина. Когда один из них дернул запертую на засов дверь, Эрик набросился на них сзади, широко раскинув руки, и повалил на землю всех четверых. После короткой схватки, нескольких тумаков и пары ударов дубинкой молодые лакчане повалились без сознания.

Эрик обошел дом и обнаружил под задней стеной Астрид. Она широко зевала, демонстрируя зубищи, способные вмиг выпустить кишки бизону.

– Отправляйся в свою зимнюю пещеру. Я вернусь и разыщу тебя, когда все это закончится, – пообещал он.

Медведица опустилась на все четыре лапы и неуклюже затрусила прочь.

Эрик прокрался обратно в дом через потайной люк, взял моток бечевки, закинул за плечо ножны, в которых хранил свой обсидиановый обоюдоострый нож и сдвинул засов на двери. Потребовалось некоторое усилие, чтобы открыть дверь, потому что он привалил к ней двух бесчувственных лакчан. Он несколько возгордился, расправившись со всеми сразу, однако задумался об ошибке, которую совершил, забаррикадировав собственную дверь. Какими бы исключительными подчас ни казались люди, все они регулярно совершают невообразимые глупости. Вот тебе и твоя Дева Крольчиха, и Мать Паучиха.

Спустя полчаса Эрик сидел по горло в холодной озерной воде, наблюдая, как племя лакчан завтракает.

Деревня состояла в основном из тростниковых хижин с круглыми крышами, накрытыми шкурами бизонов и украшенными резными фигурками кроликов и пауков. Большая постройка была только одна. Длинный дом из бревен, обмазанных грубой штукатуркой, где жил вождь Кобош. Этот длинный дом спланировал и почти полностью построил своими руками Эрик, применяя методы старого мира, которые и впечатляли лакчан, и заставляли их плакаться, как много древесины он расходует.

Почему, ради зеленых лугов Одина, они пытались его убить?!

Он дождался, пока почти все жители отправились в поля и леса, чтобы собирать урожай, после чего прокрался между опустевшими хижинами к задней стене длинного дома, дрожа после утреннего купания. Когда Эрик возводил этот дом, его слегка мучила совесть из-за вделанного в стену потайного люка, такого же, как в его маленьком домике, однако сейчас он был рад, что все-таки предусмотрел это.

Потребовалось какое-то мгновение, чтобы глаза привыкли к освещению внутри, так что он успел порадоваться тому, как удачно прокрался в дом, прежде чем понял, что окружен доброй дюжиной воинов, нацеливавших на него заряженные луки. Вождь Кобош сидел на Паучьем Троне, его кроличьи уши величественно торчали над головой, в руке он держал трубку с длинными черенком.

– Эк… – сказал Эрик.

Вождь Кобош глубоко затянулся и выпустил облачко дыма.

– Доброе утро, Эрик, старый ты хрен, – проговорил он сиплым, булькающим голосом, – почему ты такой мокрый?

– Шел через озеро.

– Ты, дружище, всегда был чертовски странным. До усрачки жаль, что придется тебя убить.

### Глава двенадцатая. Гусеницы

Сасса Губожуйка бежала позади Толстого Волка, Кифа Берсеркера, Бьярни Дурачка, Огмунда Мельника и Тайри Древоног. Ей было дурно от страха.

Рядом с ней бежала Бодил Гусыня, бормоча на ходу:

– Я уверена, они просто жгут собранные листья или что-то еще, и это просто совпадение, что Поппо и Гуннхильд занялись тем же самым. Что там Финнбоги говорил на днях о совпадениях? Он сказал, было бы еще более странно, если бы совпадений не происходило… Нет, погоди, это не то. Или говорил не Финнбоги? Но кто-то точно говорил, что совпадения…

Бодил болтала дальше. Сасса мысленно рисовала себе, как прибегает на ферму и видит мать, шьющую что-то во дворе, брата Вифила Одиночку, занимающегося своими делами, и отца, который и развел огонь, вызвавший такой переполох. Он уже сжигал что-то раньше. Однако не в это время года, вынужденно признала она. Но даже если позабыть пока об их собственном очаге, который они никогда не разжигали по утрам, есть еще Поппо и Гуннхильд, которые никогда не разводят костров у себя в церкви. Два необычных источника огня в одно и то же время – явно не совпадение, и Сасса даже думать не хотела о причинах. Черт побери, можно сойти с ума, когда понятия не имеешь, что происходит! Она бежала вперед.

Два краснокрылых дрозда уселись на ближайшую ветку. Может, они что-нибудь видели? Как жаль, что у них не спросишь. А вдруг там захватчики? Раньше никто не нападал на трудяг, однако все они представляли, на что это похоже… Зря Сасса не захватила свой лук на предрассветную встречу заговорщиков. Зря она вообще пошла на эту встречу.

Она в самом деле считала, что хочет уйти. Больше всего на свете она мечтала о ребенке, но сколько они с Волком ни занимались любовью – или перепихивались, как упорно называл это Волк, – удача им не улыбалась. Она подумала: если уйти – изменить все, вдохнуть иного воздуха, поесть другой еды, – Фрейя, возможно, заметит ее, отблагодарит за подношения и ответит на молитвы.

Теперь Сасса понимала, что никогда не сможет бросить родителей и брата. Потребовалось испытать такой страх, чтобы это осознать. Она молила Фрейе, чтобы все ограничилось только страхом.

Она выскочила из леса на нижнее поле фермы, сильно отставая от хирда. В ферме не было необходимости, ведь скрелинги давали им всю необходимую пищу, однако строения и поля принадлежали ее семье со времен Открывателя Миров Олафа, они всегда держали несколько животных и выращивали немного зерна. Ее брат Вифил Одиночка был слишком уж одиночка, чтобы заниматься семейным делом, и ее отец надеялся, что Сасса с Волком осядут на ферме, будут сеять и жать. Эта мысль нагоняла на нее ужас. Еще одна причина, по которой она надеялась уйти. Еще одна эгоистичная причина.

Они преодолели подъем, и она увидела источник дыма. Горел амбар рядом с их длинным домом.

– Стой! – выкрикнул Волк впереди.

Вбежав через ворота во двор фермы, Сасса первым делом увидела пятерых членов хирда, которые озирались, сжимая оружие. Затем она заметила, что небольшой амбар выгорел почти дотла.

И только потом увидела главное – наверное, размышляла она уже после, потому, что в тот миг сознание отказывалось это принимать: мать, отца и брата, лежащих мертвыми перед домом.

Раны на шеях брата и отца были такие глубокими, что головы едва держались. Мать с виду никак не пострадала, однако глаза у нее были открыты и уже начали заволакиваться белой пеленой, словно у рыбы на коптильной решетке.

Сасса бросилась к матери и опустилась на колени. Она не видела никаких ранений, но и пульса нащупать не могла. С затылка стекала тонкая струйка крови. Она пощупала, выискивая рану, и нашла ее. Весь затылок представлял собой липкое месиво. Сасса вспомнила одно утро, когда мать увидела, как она украдкой удирает из дома, но лишь поцеловала ее и велела быть осторожнее. Ее мать знала, что Сасса не хочет заниматься фермой, и она никогда не запрещала ей следовать своим желаниям, в том числе и уйти из дома неведомо куда. Сасса ощутила, как наворачиваются слезы. Сколько она себя помнила, ее мать всегда слушала, пока отец раздавал приказы, и они ни разу…

– Ага! – выкрикнул Киф Берсеркер, напугав Сассу.

На него кинулся одинокий скрелинг. Киф сбил его с ног, зацепив древком боевого топора, а затем вонзил оружие ему в грудь – Сасса тысячу раз видела, как он отрабатывает этот прием. Несмотря на весь ужас и потрясение, она невольно подумала: как хорошо, что непрерывные тренировки Кифа принесли результат!

– Передай привет своим предкам! Скажи, тебя прислал к ним Киф Берсеркер!

Он выдернул лезвие топора из груди умирающего скрелинга и обернулся к следующему врагу. Выбор у него оказался богатый. Здоровенная толпа воинов из местных ринулась на них непонятно откуда. Они были в набедренных повязках, вооружены копьями с каменными наконечниками, каменными топорами и кремневыми ножами.

Бодил подбежала и съежилась рядом с Сассой.

Вокруг них сражался хирд.

Тайри Древоног прыгала и вертелась, нанося удары щитом и полосуя врагов саксом. Она распорола горло одному противнику, а другого пнула ниже пояса с такой силой, что Сасса услышала хруст даже за грохотом битвы. Один скрелинг метнул копье, и Сасса уже решила, что Тайри конец, но она уклонилась в сторону, ловкая, как белка, отбила копье щитом, крутанулась на месте и ударила понизу, отсекая своему врагу ступню. Тайри бесконечными часами затачивала свой сакс.

Киф Берсеркер взревел и погнался за двумя скрелингами, высоко воздев свой Рассекатель Задниц.

Два человека с короткими топорами наседали на Бьярни, и он отчаянно отбивался от них своим прекрасным мечом, Сокрушителем Львов.

Огмунд Мельник, уже пьяный или еще пьяный с прошлого вечера, пошатнулся и накренился, однако каким-то образом сумел удержаться на ногах, не только отгоняя от себя скрелингов длинным копьем с крюками по бокам, Встревоженным Теленком, но и умудряясь ранить их. У одного из противников кровь хлестала потоком из раны на бедре, и ему явно оставалось недолго, а второй держался за руку.

Волк свалил третьего противника Раскатом Грома, после чего поспешил на помощь Бьярни. Двое скрелингов с кремневыми ножами устремились за Волком. Он не заметил их.

– Волк, сзади! – выкрикнула Сасса.

Он развернулся в прыжке и сшиб одного скрелинга с ног, ударив молотом назад. Второй оказался хитрее, он перетаптывался с ноги на ногу, щуря глаза. Потом начал обходить Волка по кругу, поигрывая запятнанным кровью ножом. Волк сделал выпад, скрелинг увернулся и сам ринулся в атаку.

Увидев, что ее мужчине угрожает опасность, Сасса наконец-то начала действовать. Она вскочила на ноги и побежала к дому за своим луком.


Фросса Многоумная двинулась вслед за хирдом и их единомышленниками и немного прошла по дороге от Трудов в сторону двух столбов дыма. Она забралась на верхушку дюны в тот момент, когда Оттар с Фрейдис нагнали Финнбоги и все вместе скрылись под деревьями, следуя за хирдом.

«Прекрасно!» – подумала она. До сих пор им каким-то образом удавалось избегать Гарта, но сейчас, когда все в панике разбежались по лесу, так просто будет двум маленьким деткам потерять друг друга и угодить в лапы медведю. Если вдруг Гарту не хватит ума увидеть изумительную возможность – Фросса часто разочаровывалась, переоценивая умственные способности других, – у него под кольчугой медвежья лапа в качестве напоминания, так что он наверняка воспользуется моментом.

Фросса попробовала изобразить выражение лица, которое примет, услышав о гибели детей. Если вспомнить все несправедливости, от которых она страдала, ей, возможно, даже удастся выжать из себя пару искренних слезинок. Народ видит в ней материнскую фигуру, а не только духовного лидера, так что им будет проще утешиться, если она подаст пример, как скорбеть.

Она развернулась, чтобы отправиться обратно в селение и сообщить ярлу Бродиру, что дело, считай, сделано.

И разинула рот.

На волнах Несоленого Моря Олафа покачивалась флотилия каноэ – таких больших Фросса никогда не видела прежде, – с нелепо высоко задранными носами и кормой. Они беззвучно скользили по спокойным водам, залитым светом зари, в направлении Трудов. Лодок было заметно больше дюжины, и в каждой сидело больше дюжины же воинов.

Она ощутила, как недавно съеденный завтрак провалился куда-то в недра живота. Вдруг до нее дошло, что не имеет никакого значения, кто из них, Оттар или Фрейдис, предсказал гибель Трудов. Важно то, что он или она правы. Труды с их развалинами стены и считаными защитниками, кинувшимися сейчас в лес, – попавшиеся на военную хитрость, о которой подозревал Волк и от которой отмахнулся с презрением Бродир, – ни минуты не выстоят против такой армии. Они обречены.

Фросса уговаривала себя, что, может быть, всего лишь может быть, этому имеется безобидное объяснение. Вдруг это просто торговцы? Однако, словно желая ясно заявить о своих намерениях, один из воинов поднялся в ближайшей лодке, натянул лук и выпустил в ее сторону стрелу. Стрела не долетела футов десять, но определенно предназначалась ей.

– Скрелинги! – завизжала Фросса, кое-как скатываясь с возвышения со всей быстротой, на какую были способны ее ноги. – Скрелинги!


Фрейдис с Оттаром тащились невыносимо медленно, поэтому Финнбоги вырвался вперед. Скоро он поравнялся с Волчьим отрядом хирда, который двигался вовсе не так быстро, как того требовала ситуация, и пронесся мимо них.

– Стой, Хлюпик! – прокричал Гарт.

«Отвали, – подумал Финнбоги, – нет у тебя надо мной власти!»

Он мчался дальше, петляя между деревьями. И почти добрался до церкви, когда жуткий горловой вопль заставил его в ужасе затормозить. Голос был похож на голос тетушки Гуннхильд. Да что, Локи их разрази, там творится?! Он обернулся к хирду, но они еще даже не добрались до поворота дороги, от которого Финнбоги уже удалился на сотню шагов. Что-то они совсем не торопятся, эти мерзавцы.

Он кинулся в одну сторону, затем в другую, потом подумал: «Да пошло оно все!» И, наклонив голову, со всех ног помчался к церкви.

Впереди слышались глухие удары кулаков и звонкие – оружия. Крики скрелингов звучали в воздухе. Он остановился, трясущейся рукой выдернул из ножен сакс и побежал дальше. Лежа в постели, Финнбоги часто воображал себе, как разит этим коротким мечом полчища врагов. Теперь же, когда ему, возможно, предстояло применить меч на деле, он ощутил слабость и дурноту.

И едва не рухнул, добежав до церкви. Через нее словно пронесся торнадо. Дядя Поппо, Альвильда и Бренна лежали на земле, с виду мертвые, вперемешку с восемью, кажется, воинами из скрелингов. Крест Криста, размером как при жизни или при смерти, опрокинулся, пригвоздив к земле труп скрелинга.

Со стороны церкви послышался крик, и Финнбоги устремился туда.

Два скрелинга с каменными топорами надвигались на Гуннхильд. Она была в своей хлопковой ночной рубахе и отбивалась от них тяжелым рубелем для белья. Семейная легенда утверждала, что этот рубель, украшенный с гладкой стороны каменьями, служил в старом мире скипетром колдуну. Судя по тому, что у ног Финнбоги валялся враг с пробитой головой, теперь это был рубель для скрелингов.

Один скрелинг сделал выпад. Гуннхильд отбила его топор. Никто не замечал Финнбоги. Он высоко вскинул свой сакс и на цыпочках зашел за спину нападавшему, который стоял справа. Тот замахнулся своим оружием на Гуннхильд. Она шагнула назад, наткнулась на кусок бревна, который Финнбоги притащил пару недель назад, но так ничего из него и не вырезал, и упала. Падая, она пронзительно закричала, голова ее с хрустом ударилась о камень, и она затихла.

Финнбоги зажмурился и рубанул саксом.

Клинок ударил и застрял. Он открыл глаза. Сакс глубоко засел в плече скрелинга. Финнбоги выдернул его и отступил. Противник обернулся к нему, глядя дикими глазами и пытаясь зажать жуткую рану, из которой толчками выплескивалась кровь.

– Извини… – услышал Финнбоги собственный голос.

Но слово тут же застряло в горле, когда еще один скрелинг развернулся на месте, поднимая топор. Финнбоги замахнулся саксом. Его противник был невысок, зато поджар и мускулист. Кровь была размазана у него по лицу и груди. За спиной у скрелинга неподвижно лежала Гуннхильд.

Финнбоги сделал выпад своим клинком. Скрелинг схватил его за запястье и вывернул. Трудяга взвизгнул, выронил оружие и шагнул назад. Враг улыбнулся, наклоняясь, чтобы поднять сакс. Распрямившись, он слизнул кровь с губ, наклонил голову так, словно собирался бодаться, и издал весьма тревожный звук – так могла бы закричать большая разозленная ящерица, загнанная в угол. Финнбоги догадался, что это боевой клич, который должен его напугать.

Напугал.

Он развернулся и побежал в лес. Что-то опутало его лодыжки, и он рухнул. Выдернув лицо из земли, он выплюнул полный рот лесной подстилки. Он лежал, упираясь носом в желтые, фиолетовые и белые цветочки, красота которых совершенно противоречила сложившейся ситуации.

– Спасибо за клинок, грибоед, – прозвучал голос у него за спиной, говоривший на общем наречии скрелингов с непривычным акцентом. – Ты заслужил медленную смерть труса. Казнь начнется прямо сейчас и займет какое-то время.

Финнбоги пытался встать, но скрелинг ударил его по ногам, и он опять упал лицом вниз. Он перевернулся. На тонкой ветке куста слева от него висело большое шелковистое гнездо гусениц, полное черных яиц, в котором копошились черно-бело-коричневые обитатели. Он вцепился в ветку и дернул, чтобы метнуть шевелящуюся массу в скрелинга. Тот отсек верхушку ветки, и гнездо упало на лицо Финнбоги. Он принялся отплевываться и хватать себя руками, спасаясь от тягучего шелка, яиц и волосатых гусениц.

Остановился он только тогда, когда ощутил, как ему в шею упирается клинок, его собственный клинок.

### Глава тринадцатая. Старые друзья

– Доброе утро! – произнес Эрик, по очереди оглядывая лучников и кивая каждому в знак приветствия.

Все они были его старыми друзьями. С одной из женщин – Ситтива, вот как ее звали, – он несколько раз спал и даже думал, что они могут пожениться, пока не вмешались ее родители. По каким-то причинам им не хотелось, чтобы их дочь путалась со здоровенным лохматым чужаком, в одиночку живущим в лесу. Он их понимал и, честно говоря, испытал некоторое облегчение. Ему действительно нравилась Ситтива, но одиночество нравилось больше.

Ни Ситтива, ни остальные лучники не ответили на его бодрое приветствие. Они нацеливали на него стрелы и выглядели убийственно серьезными, во всяком случае, настолько серьезными, насколько может выглядеть группа скрелингов с ушастыми повязками на головах и в юбочках с паучьими лапами. Двадцать лет он прожил с лакчанами, и все равно их кроличье-паучьи одеяния казались ему либо слегка забавными, либо до одури смешными, в зависимости от настроения. В этот раз они выглядели, скорее, слегка забавными.

– Пришел узнать, зачем ты отправил людей меня убить, – пояснил он.

– Я так и думал, что ты придешь, – сказал вождь Кобош, выдувая облачко дыма. Его слова сипло булькали в горле – результат, подозревал Эрик, постоянного курения трубки. Но если учесть постоянное сквернословие, то более подходящего голоса не найти. – Ты ведь не убил ни одного из этих ублюдков, верно?

– Найдете их связанными у моего дома. У них будет болеть голова, но никаких необратимых повреждений.

Во всяком случае, Эрик на это надеялся. Одного он в запальчивости здорово огрел, и если лев, или волк, или какие-нибудь другие животные до них доберутся, может случиться беда…

– Прекрасно. Я так и думал, что ты ничего им не сделаешь.

– Ясно. Но все равно отправил их меня убивать?

– Ага. И теперь убить тебя придется мне. Кто-нибудь, дайте мне лук.

Ситтива отдала ему свой, отчего Эрик немного расстроился, припомнив все, что у них было.

Кобош натянул тетиву и нацелил стрелу Эрику в сердце. Затем опустил лук.

– Кажется, до усрачки неправильно убивать тебя на глазах этих долбоебов, все ж таки старый друг и все такое. – Он махнул лучникам, чтобы уходили. – Пошли на фиг, я желаю сделать это в одиночестве. Идите и подберите тех бесполезных мудаков у дома Эрика.

– Итак, – сказал Кобош, когда лучники ушли, а он положил лук на пол рядом со своим Паучьим Троном. – Ты вляпался в жуткие неприятности.

– Это я понял. – Вот уж точно, одно из самых странных утр в его жизни. – Но почему?

– От кальнианцев прибежал гонец. Они хотят твоей смерти.

– А что я им сделал?

– Не сделал, а сделаешь. Ты и эти долбоебы трудяги, с которыми ты приехал, собираетесь уничтожить мир.

– Правда?

– Да. Не знаю как. Если честно, не представляю, как ты сумеешь. Только у этой сучки, императрицы Кальнии, было какое-то видение. Значит, все так. Мы должны тебя убить, иначе они пришлют долбаную армию прикончить тебя, а заодно и нас. Они неплохие верховные владыки, эти кальнианцы, по большей части нас не трогают. Однако совершенно не в восторге от открытого неповиновения.

– Ясно. Значит, тебе лучше меня убить.

– Не будь мудаком. Ты был мне хорошим другом. Чертовски странным другом, но хорошим. Значит, вот как договоримся. Ты должен свалить.

Опять изгоняют! Отчего же у него так не ладится с людьми? Все было вроде бы хорошо, а через двадцать лет ему велят убираться.

– Куда идти-то?

– Чертовски далеко. Тебе надо идти на запад, за Матерь Вод. – Сначала голос у него в голове, теперь вот Кобош – все хотят, чтобы он шел на запад. – Матерь Вод охренительно большая река, кальнианцы через нее не переправляются. Пойдешь на закатное солнце, дойдешь до реки, которую примешь за Матерь Вод. Но это будет Скалистая река. Там должны быть лодки, если сразу не увидишь – поищи. Переплывать эту заразу даже не думай. Она кишит долбаными рыбами, которые сожрут тебя на фиг. Потом дойдешь до другой реки и скажешь: «Етить-колотить, вот это охренительно большая река, а та Скалистая просто паршивая струйка мочи по сравнению с этой».

Эрик на самом деле пересекал Скалистую реку и доходил до берега Матери Вод прошлым летом, но он уяснил, что все мужчины обожают раздавать указания, поэтому не стал прерывать Кобоша.

– Переправишься через нее. Кальнианцы не будут больше тебе угрожать, когда окажешься на другом берегу Матери Вод, и не узнают, что я тебя отпустил.

– Как так?

– Я же сказал. Кальнианцы не пересекают Матерь Вод.

– Но почему?

– Все знают, что кальнианцы не пересекают Матерь Вод. Я не знаю причины, просто, мать их, не пересекают. Может, из-за гребаных обитателей Гибельных Земель. На другом берегу Матери Вод кальнианцы тебе не страшны, однако до спасения тебе охренительно далеко. Так что нечего терять сраное время попусту. Иди как можно быстрее – на запад, на запад, а потом еще западнее, пока не пересечешь Гибельные Земли. Западнее их, в Черных горах, безопасно. Думаю, тебе лучше осесть там. Только ни при каких, мать их, условиях не ходи дальше Черных гор в Сияющие горы.

Вот там будет опасно. До усрачки опасно. И путь через Гибельные Земли охренительно долгий, чуть не в тысячу миль, а попадаться на глаза гибельных тебе нельзя. Даже не пытайся заговаривать с ними. Если тебя заметят, прячься. Если не сможешь спрятаться, беги. Думаешь, кальнианцы уроды? Да по сравнению с гибельными они просто душки. Не приближайся к гибельным.

– Ладно. Есть у меня несколько дней, чтобы собраться?

– Ты должен исчезнуть до полудня.

– Завтрашнего полудня?

– Сегодняшнего, ты, тупая задница! – Кобош влажно хмыкнул. – Возвращайся тем же путем, каким пришел, и чтобы никто тебя не видел. Даже не думай двинуть на восток и предупредить сородичей. Они уже мертвы. Ты последний из своего племени, оставшийся в живых.

– Что?..

– Гонец рассказал. Гоачика, эти мудозвоны, устроили охренительно дерзкое нападение на Кальнию, так что долбаная Императрица Лебедь отправила огромную армию разобраться с гоачика, а заодно и с трудягами, чтоб два раза не ходить. Всех перебили, так он сказал.

– Вот дерьмо.

– Ага, друг, ты самый последний долбаный трудяга. Если тоже хочешь подохнуть, иди на восток. Если нет – на запад. Тебе там понравится. Ты же здесь был как медведь в клетке, тебе пойдет на пользу побегать на воле. Но береги себя. Я буду по тебе скучать. Прощай, Эрик Сердитый.

– Я тоже буду скучать по тебе, Кобош, спасибо тебе за все. Прощай.

Эрик помотал головой, все еще пытаясь примириться с идеей, что все его родное племя погибло.

– Погоди минутку, – просипел Кобош, – не могу вспомнить. Ты всегда был Сердитым?

– Угу, с того момента, как пришел сюда. Я был тогда охренительно сердитый.

### Глава четырнадцатая. Первая жертва Сассы

– Оттар, тс-с! – прошипела Фрейдис.

Она держала его за рубашку. Он пытался встать в полный рост.

Оттар хихикнул. Веселая игра: большой человек по имени Гарт гоняется за ними со звериной лапой. Было весело убегать, было весело прятаться в высокой траве. Но теперь трава колючая, ему жарко и вовсе не нравится, что Фрейдис его не пускает. Он хотел встать и посмотреть, где там большой человек. Он ударил Фрейдис по руке.

Она приблизила к нему лицо с широко раскрытыми глазами и покачала головой.

– Это не игра, – прошептала она так тихо, чтобы слышал только он. – Он хочет нас побить. Ты должен сидеть тихо.

Оттар ненавидел, когда его бьют.

– Выходите, выходите! – прокричал большой человек где-то рядом. – У меня есть кленовый сахар!

Кленовый сахар! Оттар попытался встать, но Фрейдис удержала его. Он поднял руку, чтобы ударить ее, но глаза у нее были так широко раскрыты, что он замер.

– Он врет, – сказала она едва слышно, ему пришлось читать по губам, чтобы понять. – Нет у него никакого кленового сахара. Если будешь сидеть тихо, он нас не найдет, и тогда я дам тебе кленового сахара. Но только если он нас не найдет. Прошу тебя, сиди тихо.

Сестра была очень напугана, отчего Оттар тоже перепугался. Он почувствовал, как рот у него кривится, он собирался зареветь, но Фрейдис покачала головой. Нельзя плакать. Он теперь видел Гарта сквозь траву, тот в своей железной рубахе и шлеме подходил все ближе и ближе. Оттар не хотел, чтобы его побили. Но Гарт надвигался прямо на них. Он в любой момент может их заметить.

Сасса Губожуйка выбежала из дома с заряженным луком, однако битва во дворе уже завершилась. Скрелинги лежали мертвые: головы разбиты, кишки наружу.

– У вас там какая-нибудь выпивка есть? – спросил Огмунд Мельник.

Он зажимал плечо, кровь сочилась между пальцами, а глаза сузились от боли, но Огмунд улыбался как обычно, щеки горели. Остальной хирд и Бодил Гусыня не пострадали.

– Сасса! – Волк указал на скрелинга, который мчался через большое поле, а потом – на ее лук. Он хотел, чтобы она убила его, выстрелила в спину.

Она покачала головой. Никак.

– Извини, любовь моя, но его нельзя отпускать. Дай мне лук, я сам.

Волк отвратительно стрелял. «Баклана тебе в карман!» – подумала она. Сасса подняла лук и натянула тетиву. Она прицелилась выше из-за большого расстояния. Ветер едва ощущался, так что не было необходимости делать на него поправку. Она как-то подстрелила маленького оленя с куда большего расстояния и при куда худших условиях. Но никогда не стреляла в человека, не говоря уже о том, чтобы убивать. И все-таки она целилась из своего лука в человека, у которого были родители, братья-сестры, может, жена. Может, дети.

Спустив тетиву, она уже знала, что попадет.

Человек упал. Спустя мгновение она услышала, как чиркнула стрела. Он взмахнул руками, потянувшись к небу, а потом замер. Тайри уже мчалась к нему, вскинув над головой окровавленный сакс, явно намереваясь добить скрелинга. Очень странный сегодня день.

– Исключительный выстрел! – похвалил Киф. – Ты прямо-таки…

– Хватит, Киф! – одернул Волк, опустив руку ему на плечо.

Сасса стояла, оглушенная, глядя на скорчившуюся в поле маленькую фигурку. Тайри добралась до скрелинга и рубанула саксом. Сасса вспомнила своих мертвых родителей. Убийство человека заставило ее на миг забыть. Она подошла к телу матери. Кто-то успел закрыть ей глаза.

Волк нежно взял ее за руку:

– Нам надо уходить, прямо сейчас. Больше мы ничем не можем здесь помочь и…

Рог хирда донесся из Трудов.

– Вот как, – произнес Волк. – Нам надо туда.

– Мне кажется, я не… – Огмунд Мельник едва стоял. – Я себя…

Ноги у него подкосились, и он упал.

– Бодил, помоги ему! – велел Волк. За все годы вместе Сасса никогда не видела его таким. Его обычное мальчишеское легкомыслие куда-то подевалось, и теперь перед ней был харизматичный мужчина, спокойно и уверенно отдававший приказы. – Найди в доме какую-нибудь рубаху и порви на бинты, потом прибинтуй его руку к чему-нибудь твердому.

– Какую руку?

– Раненую.

– Точно. – Бодил кивнула. – А к чему ее прибинтовать?

Волк поднял полено и положил рядом с Огмундом.

– Вот.

– Ладно!

– Прекрасно. Отведи его в Труды, если он сможет идти в ближайшее время. А если нет, мы сами за вами вернемся.

– Так мне остаться здесь?

– Да, с Огмундом. Не бросай его.

– Поняла.

– Если только он не придет в себя и почувствует, что сможет дойти до Трудов.

– Ясно.

– Хорошо. Все остальные, за мной!


Финнбоги услышал хруст, и какие-то комковатые брызги полетели ему в лицо, уже без того перемазанное шелком, гусеницами и их яйцами. Клинок больше не впивался в шею. Он приоткрыл один глаз. Скрелинг оседал на землю, голова у него была пробита.

– Пошевеливайся, парень! – сказала ему Гуннхильд с рубелем в руке. – «Храбрецами не рождаются, ими становятся, когда ведут себя храбро». Еще остались?

Финнбоги кое-как поднялся на ноги, соскребая с физиономии самые крупные куски дряни, и уставился на тетушку. Она была залита кровью, ошметки Локи знает чего прилипли к ее ночной рубахе и лицу, однако Гуннхильд явно нисколько не пострадала.

– Еще?

– Скрелинги.

– Не знаю. Мне так не кажется.

Тетя покачала головой в своей обычной манере «ну и какая польза от этого Финнбоги?» и направилась обратно к церкви. Он счистил с лица остатки запекшейся крови и гусениц – гусеничный шелк был похож на ткань, что пришлось кстати, – и последовал за ней. Гуннхильд обошла мертвых скрелингов, долбанув каждого из них по голове своим украшенным рубелем.

Финнбоги заметил краем глаза движение и резко развернулся. Его дядя Поппо Белозубый вскинул руку. Парень подбежал и опустился рядом с ним на колени.

– А, Финнбоги.

Он лежал в луже крови с посеревшим лицом.

– Дядя Поппо. Где тебя ударили? Чем тебе помочь?

Финнбоги чувствовал, как слезы наворачиваются на глаза.

– Прежде всего, ты можешь перестать горевать. Умрешь, когда умрешь, и сегодня мой день. Трудяги не скорбят по покойникам, ни минуты. Во-вторых, ты можешь послушать. Мы не очень хорошо заменили тебе настоящих родителей, и вот об этом я сожалею, Финнбоги.

– Все в порядке… – Он никак не мог унять слез.

– И в итоге ты вырос, как говорится, полудурком. Но по своей сути ты хороший малый, Финнбоги, только нетерпимый и высокомерный.

– Я не такой, я… – Он помотал головой. Его дядя обзывает его полудурком на смертном одре, чтобы ему было легче не горевать по нему.

– Цыц. Слушай. Ты не тот, кем себя считаешь. Ты лучше, чем думаешь…

– Я думаю, все со мной в порядке. Я мог бы остаться в селении, но я ведь побежал сюда, в церковь, и я даже обогнал Гарта, когда мог бы…

– Финнбоги, – прервал его Поппо, слабо покачав головой, – ты сейчас мешаешь человеку сказать последние слова в жизни.

Он был прав. Финнбоги стиснул губы и широко распахнул глаза, словно говоря: «Прости меня, продолжай».

– Ты можешь измениться, но я не это хотел тебе сказать. Я должен сообщить тебе кое-что важное о твоих родителях. Твой отец… твой отец… он…

Глаза Поппо закатились, и он скончался.

«Вот дерьмо», – подумал Финнбоги.

Гуннхильд на минуту опустилась на колени рядом со своими дочерями и мужем, шепча какие-то слова, которых Финнбоги не расслышал, а потом поднялась.

– Ладно, Финн, – сказала она, – мы с тобой пойдем в Труды за хирдом и…

Она умолкла, когда на тропе, ведущей к селению, появился Гурд Кобель, а за ним – Хрольф Пума, Фиск Рыба и Фруд Молчаливый, все с мечами и копьями наперевес.

– А вы не спешили. – Гуннхильд указала на них своей колотушкой. – Двое в эту сторону, еще двое – туда! – Она махнула в разные стороны от церкви. – Идите медленно, скрелинги могут затаиться в засаде. Если наткнетесь больше чем на двоих мерзавцев, кричите. Если сами услышите крик, бегите на помощь, но с оглядкой. Они могут подстроить ловушку. Именно так и попался Поппо. Ладно. Гурд и Хрольф, вы…

«А где же Гарт?» – недоумевал Финнбоги.

И, если на то пошло, где Оттар с Фрейдис? Он раскрыл рот, чтобы прервать Гуннхильд, отдававшую приказы, и сказать, что ее дети пропали, когда раздался какой-то свист.

Фруд Молчаливый, парень, похожий на крысу, с которым Финнбоги почти никогда не разговаривал, вскинул руку к шее и схватился за засевшую там стрелу. Он упал, издавая жуткое бульканье. Финнбоги уставился на Фруда. Его охватила слабость. Остальные заорали и кинулись на скрелинга, который выпустил стрелу.

Хрольф добежал первым. Скрелинг уклонился от его копья и рубанул трудягу по лицу топором с таким звуком, словно молот опустился на мешок, набитый сырой рыбой и сухим хворостом. Хрольф медленно развернулся. Его челюсть болталась на полоске кожи. Копье упало на землю, он обеими руками подхватил челюсть и уставился выпученными глазами на крошево из зубов и кости. Скорбный вой вырвался из залитой кровью дыры, которая парой мгновений раньше была его ртом.

Финнбоги таращится на него, разинув собственный рот.

Хрольф рухнул на землю. Гибкий маленький Фиск и громоздкий Гурд окружили скрелинга. Тот кинулся на Гурда. Фиск ткнул его копьем в бок. Скрелинг выронил топор, вцепился в древко копья обеими руками и выдернул из своего тела, все это время глядя Фиску прямо в глаза. Наконечник копья вышел наружу с чавкающим звуком, и из раны хлынула черная кровь. Скрелинг рванул копье из рук Фиска, и Финнбоги на миг показалось, что этот скрелинг какой-то бессмертный демон, готовый обратить копье против его владельца. Однако Гурд всадил ему в грудь свой железный топор, пронзив кожу, ребра и легкие, и тот упал.

– Сборище идиотов, – сказала Гуннхильд. – Хрольф, иди сюда, я посмотрю…

Финнбоги помотал головой. Он всегда представлял себе битву куда более величественной и гораздо менее омерзительной и жуткой. Он поглядел по сторонам. Где, ради титек Тора, Гарт, Оттар и Фрейдис?! Или они наткнулись на еще один отряд скрелингов?

– Фиск, может, возьмешь копье и сходишь со мной? – позвал он.

– Зачем это? – Фиск прищурился.

– Мне кажется, Гарт с детьми в опасности.

Фиск поглядел на мертвые тела родни Финнбоги и кивнул.

Финнбоги побежал обратно в лес. Фиск затопал следом.


– Скрелинги! Скрелинги идут! – надрывалась Фросса, пока на подкашивающихся ногах бежала по длинной главной улице Трудов, и огромный красочный головной убор все сильнее съезжал набекрень на липкой от пота голове.

– Ты о чем?! – выкрикнул Бродир, бежавший со стороны Квадрата Олафа, а поравнявшись с ней, прибавил: – Успокойся, ты же всех перепугаешь.

– Их и надо перепугать! Скрелинги идут, – выдохнула она, – на лодках… Будут здесь…

Ее прервал вопль с Квадрата Олафа.

– Стрелы! – прокричал кто-то.

Остальные подхватили крик.

– За мной! – Ярл Бродир кинулся обратно к площади.

Фросса поспешила за ним, потом остановилась. Если кто-нибудь выживет после сегодняшнего нападения, им потребуются забота и духовное наставление. Когда рог хирда прозвучал во второй раз за день и трудяги завопили, Фросса протиснулась в широкий просвет между двумя домами. Она знала укромное место на краю поселения.

На следующей улице было пусто, если не считать одинокого скрелинга, который надвигался на нее, вскинув каменный топор.

Ярл Бродир Великолепный увидел, что трудяги на Квадрате Олафа запаниковали, словно индейки в загоне, почуявшие льва. Им необходимо напутствие. Их требуется вести. Им нужен герой. И этот герой уже здесь. Грядет час, грядет Бродир Великолепный.

– Все берите оружие! Ко мне! – прокричал он, выхватывая Членитель Врагов, прекрасный меч с узорчатым клинком, который подарил ему призрак Открывателя Миров Олафа. Членитель Скрелингов – вот как Бродир переименует свой меч после этого славного дня!

Он пробежал мимо двух трудяг, лежавших неподвижно, и мимо еще одного, который полз к укрытию со стрелой, засевшей в спине.

– Фросса, позаботься о раненом! Остальные – за мной!

Бродир не оглядывался, он знал, что все спешат выполнить его приказы, приобщиться к его величию, его великолепию.

В нем росла уверенность и вскипала жажда битвы. Ярл часто мечтал, что скрелинги нападут и он проверит в деле свой хирд. Он сам прослужил в хирде половину своей жизни, он до сих пор кое-что умеет, а теперь обладает еще и мудростью. Да он непобедим! Он возглавит оборону от ничтожных местных племен. О чем они вообще думали? Неважно, сколько будет этих скрелингов. Как они смеют надеяться выстоять против трудяг, в жилах которых течет кровь старого мира?!

Первый атакующий скрелинг выскочил на площадь, прикрытый одной набедренной повязкой, и потряс каменным топором. Бродир поспешил приветствовать его сталью. Сталь всегда побивает камень. Он крутанул Членителем Врагов.

Скрелинг увернулся. Что-то сверкнуло перед лицом ярла и ударило в подбородок. Свет вспыхнул ярче, сузился до точки и померк.

Он открыл глаза. Он лежал на спине. Над ним нависала босая ступня поднятой ноги. Нога опустилась. Голова Бродира Великолепного с хрустом повернулась набок.

Он увидел остальных трудяг, тех, которые стояли позади, когда ярл бросился в бой. Они глазели на своего павшего вождя.

Значит, его сражение началось с неудачи, однако уже скоро он покажет своему народу, что бывает, когда скрелинг покушается на ярла.

Его руки не слушались. Он не мог подняться. Он не мог шевельнуться! Это было скверно. Что-то с глухим стуком ударило его по уху, сильно. Эта нога! Что за нога? Все как в тумане. Почему же все смотрят на него? Ах да, нога скрелинга. Он хотел сразить скрелинга, чтобы показать своим людям, насколько это просто. Но что за коварный боец топчется по его уху? Вот он ему покажет, как только сумеет подняться.

Нога снова с грохотом опустилась. «Да, я ему покажу!» – подумал ярл Бродир Великолепный.

Нога топнула еще раз, и ярл Бродир Великолепный ощутил, как треснул его череп.


– Добро пожаловать, – сказала Фросса одинокому скрелингу. – Я великая колдунья, значит, не участвую в сражении. Если ты пойдешь в ту сторону, – она махнула в сторону площади, – то найдешь обычных людей, тех, которых ищешь. Если собираешься убить их всех, то кто-то из ваших точно будет ранен. Я смогу исцелить их раны.

– Извини, – сказал скрелинг.

Он был в набедренной повязке и выглядел ошеломительно хорошо – даже восхитительно. Строен и мускулист, прекрасно очерченные мышцы бугрятся на груди, широченные мощные плечи. Подбородок и щеки словно вырезаны из лучшего мрамора самим Хеймдаллем. Нос крупный, но красивой формы и крепкий, будто клюв белоголового орлана.

Незнакомец щурил глаза, в которых отражалась сбивавшая с ног смесь мужской силы и мальчишеского озорства. «Очень недурен для скрелинга», – сказала бы Фросса раньше, но этот человек был какого-то иного уровня, красивее всех мужчин и женщин, каких ей доводилось видеть, неважно, скрелингов или трудяг. Может быть, он бог?

Фросса собралась с силами. Может, он и бог, но у нее в жилах течет кровь ванов, значит, она тоже.

– Ты извиняешься? Но зачем вы делаете это?

Она стиснула пальцы на костяной рукоятке жертвенного ножа. Нет, его красота не затуманит разум такой мудрой женщине, как Фросса.

– Это ваша вина. Императрица Лебедь Айянна сама видела, как грибоеды уничтожают мир, и чародей Йоки Чоппа согласился с пророчеством, поэтому все вы должны умереть до того, как убьете всех нас. Я привел армию, чтобы исполнить это скорбное, но необходимое деяние. Все это из-за вас, боюсь. Мы не имеем права делать исключения. В особенности я, поскольку несу ответственность. Подаю пример и все такое.

«Мужчины!» – подумала Фросса. Этот парень, пусть и такой прекрасный, не смог удержаться, чтобы не упомянуть, насколько он важная персона, трижды. Он говорил на общем наречии скрелингов с певучим акцентом, которого она никогда не слышала раньше.

– Как тебя зовут? – спросила она, когда он шагнул к ней.

– Кимаман.

– Что ж, Кимаман, я Фросса Многоумная. Я несколько раз встречалась с Императрицей Уткой, мы с ней близкие подруги. Возьми меня с собой в Кальнию, и она сама решит, умереть ли мне со всеми остальными. Если согласишься, я покажу тебе укромные места, где могут прятаться некоторые из них, тогда ты будешь уверен, что убил всех – кроме меня. И ты сможешь убить меня позже, если Императрица Утка прикажет.

Он засмеялся. Почему он смеется? Все это вовсе не смешно.

– Нет, извини. – Он стоял справа от нее. – Постой, что это за запах? Ого, клянусь лучами Инновака, ну и смрад! Это от тебя?

– Нет.

Это было от нее. Запах гниющих подношений богам, которые она держала у себя в доме. В иные дни запах от нее ощущался сильнее, чем в другие. Она обернулась через плечо.

– Это от нашего медведя. Вот он идет. – Она махнула рукой, указывая на нечто за его спиной.

# Примечания

1

Скрелинги – этим словом скандинавы называли народы Гренландии и Северной Америки. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Боевая дружина у викингов, сражавшаяся разными группами, от большого клина до пар воинов.

3

Высота оленей пуду около 35 см.

4

Тинг – в древнегерманских обществах собрание свободных мужчин, на котором решались самые важные вопросы и проходили выборы вождей. У викингов тинги возглавлялись законоговорителями, оглашавшими новые законы, судебные решения и традиционные нормы права, не подвергавшегося записи до конца XII века.

5

Буквально «срединная земля», в скандинавской мифологии – мир, населенный людьми.

6

Трэлл – раб у скандинавов. Он считался не личностью, а лишь имуществом своего господина. Но Поппо был бы трэллом только в том случае, если бы сам продался в рабство от голода или в счет долга, или же был бы захвачен в плен, или родился бы в семье раба.

7

Традиционные штаны индейцев, которые представляли собой отдельные штанины, крепившиеся к поясу. Обычно делались из перегнутой вдоль шкуры, зашнурованной по внешней стороне бедра.