# Мы никогда не умрем

София Баюн

Виктор живёт в депрессивном регионе, где общество ожесточено и с детства каждый выживает как может. С родителями герою сильно не повезло: от пропойцы отца ему достаются только побои. Но у Виктора есть секрет: с шести лет в его голове поселился Мартин. Кто-то посчитает это психическим отклонением, но Виктора советы Мартина выручали в самых сложных и опасных ситуациях, что, собственно говоря, и позволило ему дожить до подросткового возраста и начать взрослеть. Судьба сталкивает героя с такой же одинокой душой из неблагополучной семьи – девушкой Ришей, и Виктор понимает, что им лучше держаться вместе. Но примет ли Мартина его новая подруга, и сможет ли Виктор по-прежнему стремиться к свету, если тьма накроет остатки хорошего в его жизни? В город приезжает режиссёр снимать подростковый спектакль, который мог бы стать событием для провинциальной молодежи, но становится началом истории, движущейся к драматичной развязке.

> Когда в одной душе и в одной крови сходятся два заклятых врага, жизнь никуда не годится.

> Г. Гессе

## Занавес поднимается. Темнота за сценой

Поначалу это было странно – смотреть на одно лицо, а видеть другое. Но Ника не жаловалась – в бесконечной и правильной белизне квартиры, откуда для нее не было выхода, вся власть умещалась в наборе простых карандашей и белых листах эскизника. И она рисовала лицо, которое никак не могла разглядеть. Каждый день, из раза в раз. И серые линии на белой бумаге постепенно становились правдой.

Рисовала глаза – серые. Прищуренные, широко раскрытые, смеющиеся и тоскливые, но всегда серые и всегда чуть другой формы, чем те, в которые ей приходилось смотреть каждый день.

Иногда выходили глаза Виктора, и тогда она злилась и рвала листы.

А он, человек без имени и лица, смеялся.

Он редко смеялся.

Она рисовала волосы – выходили тоже серые, но она знала, что они каштановые. Длиннее, чем у Виктора. Мягче.

Иногда Ника все же доставала акварель, и тогда картины обретали расплывчатый полупрозрачный цвет. Но она редко рисовала красками – вдруг придет Виктор. Если увидит рисунки – Ника не знала, что тогда будет.

Она никогда не видела Виктора с длинными волосами.

Сегодня на ее портрете человек без имени, которого она звала Милордом, одет в сюртук. Серый, но на самом-то деле зеленый. Мятый, его придумали сразу мятым, да видно так и не нашли времени его погладить.

Однажды она сказала об этом Виктору, и он рассмеялся. Виктор смеялся чаще. У него было больше поводов для веселья.

– Рисуешь?

Ника подняла взгляд и усмехнулась. Показала эскиз:

– Теперь похоже?

– Я не люблю свои портреты, ты же знаешь, – тихо сказал он, кончиками пальцев опуская ее блокнот.

Она медленно собрала длинные пепельные волосы в тяжелый узел на затылке и проткнула карандашом. Это правда, не любил. Не любил своих портретов, своего имени, а больше всего не любил свое отражение – еще бы, ведь оно-то никогда не было и никогда не будет похоже на портрет.

Поморщившись, выключила свет и задернула шторы.

Темнота была милосердна – всегда стирала различия между портретом и отражением.

– А что будет написано на его могиле, когда я его убью?

– Полагаю, «Виктор Редский», – он сел на край кровати и стал расстегивать рубашку. Чистую, белоснежную, надетую пару часов назад.

Рядом лежала такая же.

– Это ты его убедил, что к его белесым волосенкам и бесцветным глазкам подходят белые рубашки?

– Ну уж нет, этот пробел в воспитании точно не моя вина, – криво усмехнулся он.

Никакого контраста, монотонная белая определенность. Хорошо хоть его глаза серые, совсем не как у Виктора.

Наверняка и могильный камень ему поставят белый. Ну конечно, это же «пра-виль-ный» цвет.

– А твое имя? На камне?

– Не нужно. Виктор мне дал это имя, и я не хочу, чтобы меня так называли. И тем более, – он с отвращением стянул рубашку, – чтобы его писали на могиле.

– У него дрянной одеколон, – пожаловалась Ника, хватая сброшенную рубашку.

Скомкала и засунула под кровать. Но запах остался, амбра, кожа и табак, приторная и навязчивая смесь. Ника не верила, что когда-нибудь сможет избавиться от прилипчивых ноток. Ей казалось, что даже земля, в которой его похоронят, будет пахнуть этим проклятым одеколоном.

– С этим я тоже ничего не могу сделать, – с искренним раскаянием сказал он.

– Я могу. Убью его, засуну башку в банку с формалином, поставлю на полку и буду любоваться каждый день. И никакого одеколона, – мечтательно прошептала Ника, и он наконец-то улыбнулся.

Она подалась вперед, чувствуя, как тянет, мучительно тянет ее к этому оброненному теплу.

У него осторожный поцелуй. И теплые руки – еще одно невозможное чудо, пальцы, которые переставали быть ледяными. Из движений исчезала нервозность Виктора, а рубашка пахла только чистой тканью. Наверняка его одеколон пах бы морской солью и деревом, нагретым солнцем. У Ники был такой дома, она уже и не помнила откуда. Да и как это «дома» почти не помнила, а сейчас и не хотела помнить.

– Я буду тебя рисовать, – пообещала она, отстраняясь. – Когда убью его, нарисую сотню твоих портретов. Сошью тебе сюртук.

В темноте мало очертаний, зато есть прикосновения и запахи. Ника хотела бы уметь рисовать их, навсегда запереть в бумагу, суметь взять с собой в пустое белое будущее. Но этого никто не умел, ни она, ни та женщина в бархатных перчатках, которую Виктор ненавидел больше, чем собственную мать.

– Зачем мертвецу сюртук? – он прикоснулся к кончику ее носа, и она, не выдержав, вцепилась в его руку и заставила прижать ладонь к своей щеке.

Прикосновение, от которого не останется ничего, кроме тающей памяти, как и от этого человека. И все же Ника надеялась, что когда придет время, какое-то из краденых прикосновений оживет на коже. Принесет секундное утешение – а что еще ей останется?

– Я его похороню! Если на могиле будет написано «Виктор Редкий» – ну и ладно, у тебя будет своя могила! Даже если мне придется хоронить сюртук, твои портреты и…

Она вырвалась. Встала перед ним, глядя сверху вниз. Слезы она не вытирала – на это не было времени. В любой момент он исчезнет.

Была такая сказка, а может, и не одна – про человека, с которым можно быть только в темноте. Нельзя зажигать свечей, потому что тогда волшебство закончится, и наступит реальность. Оказывается, и в жизни иногда приходится следовать сказочным правилам.

– И все, – прошипела Ника. – Это все, что мне останется от тебя, Милорд. Все, что ты мне оставишь – то, что я сделаю, что придумаю про тебя сама! А что мне написать на камне?

– «Милорд» и напиши, если уж решила меня так звать, – устало ответил он. – Как же, «а если у него нет имени»… всегда такой был… Ника, это милосердие, понимаешь? Не только для меня, но и для него, и для… других людей.

– Я не хочу для него никакого милосердия, – процедила она, отворачиваясь. – Я не хочу для других никакого милосердия. Почему я вообще должна думать о ком-то еще?! Я полтора года не выходила из этой чертовой квартиры! И что, кто-то, кроме тебя, был ко мне милосерден?!

– Я знаю, что ты не такая. Ты не жестокая, – он сжал ее запястья. – Я жестокий. И Виктор. И наша милая сестра – может Лера даже больше, чем Виктор. А ты лучше, чем мы. Я хотел бы, чтобы было иначе, я клянусь тебе, – и в голосе плеснула искренняя, режущая боль, – но из-за меня… Из-за моих ошибок, а их много было, непростительно много… Из-за меня тебе придется его убить. Тогда ты сможешь выйти, и не получится как в прошлый раз, когда я пытался помочь тебе сбежать.

– И тебя, – хрипло сказала Ника. – Убить его и тебя.

– И меня, – кивнул он.

– Что написать на камне? Как тебя зовут? Как он тебя звал, Милорд? – настойчиво спросила она.

Откуда-то она знала, что неизбежный финал наступит совсем скоро. Может, это их последняя осень и хорошо, если удастся пережить зиму. Уже превратились в белые шрамы порезы на его спине – широкая «V», так и не ставшая «М». Летом травой поросла могила рыжего пса по имени Генри. Виктор все больше времени проводил с сестрой – будто чувствовал, что их собираются разлучить снова.

Ника не знала, почему когда-то развелись родители Виктора, да и сам Виктор этого скорее всего не знал. Не знал, почему в шесть лет его увезли в ту проклятую деревню. Ника видела его отца и их старый дом, и в других обстоятельствах, пожалуй, посочувствовала бы Виктору. Поэтому ей так понравилась шутка с коробкой из-под скотча и театральным реквизитом – в тот раз она смеялась. Ведь тот человек был виноват не только перед Виктором.

Он закрыл глаза. Ника отвернулась – если он откроет глаза, и они будут белыми – значит, краденое время кончилось. Как хорошо, что она не увидит этого в темноте.

– Мартин, – наконец сказал он. – Виктор звал меня «Мартин».

– Красивое имя, – ответила она, не оборачиваясь. – А если я буду тебя так звать?

– Не нужно, – мягко сказал он, незаметно вытаскивая карандаш из ее волос.

– Тогда расскажи, почему, – попросила она. – Мне эту историю только Виктор рассказывал, а ты знаешь, как он обращается с историями. У него были плохие учителя, – Ника криво усмехнулась. – Расскажи историю, Мартин, и я сложу ее вместе с сюртуком и портретами. Вот увидишь, я лучше обращаюсь с историями.

– Он сказал, что… – Мартин осекся, а потом, сделав глубокий вдох, словно перед прыжком в воду, продолжил: – Я сказал ему, что не нужно бояться темноты.

Ника села рядом и положила голову ему на плечо.

Он сжал ее ладонь ледяными пальцами, но это сейчас не имело значения. Она знала, что многих людей из этой истории нет в живых, а значит, тот, кто ее рассказывает, должен сам стать на шаг ближе к мертвецам.

Хоть в чем-то женщина в бархатных перчатках оказалась права.

## Акт I. Говорят, ты хороший человек

### Действие 1. Темнота на сцене

> Жил да был Маленький принц. Он жил на планете, которая была чуть побольше его самого, и ему очень не хватало друга… Те, кто понимает, что такое жизнь, сразу бы увидели, что все это чистая правда.

> Экзюпери

Ничего не было.

Ничего. Только клубящаяся обрывками темнота. Одни из обрывков были ребристыми и холодными, другие ложились на лицо снежинками. А может, хлопьями сажи.

Где-то в темноте звенели и скрежетали голоса. Он не мог разобрать ни слова.

В окружающем хаосе, кажется, нет никакого порядка, никакой логики. Вот металлически-ржавое, ложится в руки и намертво к ним пристает. Что-то тяжелое, царапающее кожу. Стряхнуть бы, избавиться, сбросить. Но он, сам не зная зачем, опускается на колени и прижимает к груди то, что держит в руках. И чувствует, как утекает сквозь пальцы вес. Как шершавое становится теплым и мягким. И вот уже широкая, шелковая полоса змеей обвивается вокруг шеи.

– Нет, – прохрипел он, смахивая с щеки черную снежинку.

Она прочертила на коже вязкий, маслянисто-черный след. Полоска превратилась в удавку, пережала горло.

«Не. Ходи», – раздаются первые слова где-то над ухом.

В этих словах никакого смысла. Он и так никуда не идет – вокруг только темнота. Вовсе нет света, только очертания, осязаемые кончиками пальцев. Нет памяти. Нет прошлого, будущего – и страха тоже нет. Он даже не знает, что должен бояться.

Он… человек? Или зверь с пастью полной раскаленных клыков и чуткими, мягкими ушами? Или он лишь часть этой темноты, которой касается незримо и неощутимо кто-то другой?

«Не ходи».

«Мне… страшно», – раздается еще один голос.

Удавка на шее сжимается сильнее.

Вот один обрывок – он прикладывает к нему ладони, и сквозь них словно проходит электрический ток. Но вместо боли прикосновение вызывает картину, ошеломляющую своим контрастом с темнотой.

Девушка в сером платье зажимает лицо ладонями и смеется, нехорошим, повизгивающим смехом. Между пальцев сочится кровь, капает, капает на воротник, а девушка продолжает смеяться.

«Мне страшно».

«Не. Ходи».

Дышать становится почти невозможно, но страх смерти так и не приходит.

Одно движение – и под пальцы ложится что-то другое. Теплое, вибрирующее, покрытое жестким, длинным мехом. Мертвое.

Он видит себя стоящим в дверях комнаты. Мир вокруг огромен. Он качается в тусклом свете керосиновой лампы, и в этот момент он чувствует себя почти счастливым.

В ладонь с хрустом врезается комок битого стекла.

Маленькая комната. Десятки картин, на полу, вдоль стен – их не хотят показывать, не дают им стать окнами в нарисованный мир. На картинах море, запертое в масляную краску. Сначала он не замечает девушку с пепельными волосами, стоящую посреди комнаты. Ее лицо залито слезами, а глаза полны отчаяния, словно в них поселилась темнота, из которой он вышел.

«Не ходи! Ты ничего не изменишь!.. Я не хочу снова стрелять…» – бессвязно шепчет она, рассыпаясь хлопьями сажи.

«Мне больно», – раздается второй голос.

Он не может понять, кому принадлежит этот голос. Но делает шаг туда, откуда, казалось, он звучит.

Что-то холодное, словно… снег. Это снег. Невидимый в темноте, черный снег.

Он стоит посреди заснеженной улицы и смотрит на беловолосого мужчину в тонком черном пальто. Он молод, но на лице его лежит глубокая, беспроглядная усталость, которую словно впечатывает в его черты каждый порыв ветра. Под ногами у него лежит не то спящий, не то мертвый рыжий пес.

«Не ходи туда. Ты ничего не можешь исправить. Сколько раз ты пытался? Останься, никто тебя не осудит. Оставь меня. Ты ведь знаешь – всем будет лучше, когда я наконец-то умру».

Оказывается, дышать вовсе не нужно. Так больнее. Удавка затягивается, и что-то трещит под ней. Но он не пытается ее сорвать.

«Ты никогда не умрешь», – отвечает он.

Будто тянет колючую проволоку, свернувшуюся комком в груди.

«Не ходи!»

Что-то бьет его по лицу – мягкое и душное. Он срывает с лица тяжелую бархатную ткань, и заснеженная улица сползает под ноги мазутно-черной лужей. Он стоит на самом краю театральной сцены перед пустым залом, только в первом ряду сидит молодая блондинка в черном платье. По ее лицу текут слезы – такие же черные и вязкие, как то, что разливается под его ногами.

«Ах, котеночек! Я хотела, хотела бы сказать тебе не ходить, но ты ведь знаешь, что должен», – шепчет она, протягивая к нему изуродованную ожогами руку. Она встает и делает единственный ломаный шаг, а потом оступается и падает в черноту пола.

И занавес падает, отрезая зал.

Нет никакого моря. И снега. И девушки. И театра.

Осознание внезапно опрокидывается на него, словно чан кипятка. Нет и не будет.

Где-то там, за гранью темноты его ждет бессилие. Он ничего не исправит, не изменит, никого не спасет и никому не отомстит.

Не заслужит покоя или забвения. Ему незачем туда ходить.

Он оборачивается.

Вот она, темнота. Образы, миллионы образов, целое море памяти. Он может касаться их всех поочередно, отталкивая те, что причиняют боль, и сохраняя те, что греют замерзшие руки и застывшее сердце.

У блондинки в театральном зале злое лицо и ломаные притворные жесты. Он не хочет ей верить. Не хочет, чтобы девушка в комнате с картинами плакала, чтобы страдал мужчина в черном пальто.

«Не ходи, не нужно, прошу тебя!..»

«Мне одиноко…»

«Не нужно больше боли, не ходи туда!»

«Они любят тебя, славный, поэтому желают добра. А я не умею любить. Только я скажу тебе правду – истории нужно рассказывать до конца. Иди. Ну же, иди!»

Впереди брезжит свет в дверном проеме. Он шагает в него, не оборачиваясь и не закрывая глаза.

Сначала есть только ломающая боль, перемешивающая память десяти тысяч людей, сделавших одинаковый выбор.

Следом приходит обжигающе-желанное видение. Это пляж на рассвете. Солнце поднимается из серого марева, и небо, и море, и прибрежный песок – единое, залитое светом пространство.

А потом другой свет. Белоснежный, холодный, циничный и злой наполняет его глаза. И больше нет никакой памяти.

И его тоже…

Нет.

«Не ходи…»


…


Тьма скалилась из дверного проема. Что-то таилось в этой темноте. Оно ползло по темному коридору. Тащило свое огромное, скользкое тело, медленно и громоздко. У этого существа тысячи глаз в холодном, студенистом теле, и три щупальца, покрытых редкими черными волосками.

До сих пор оно не настигло его только потому, что движется очень медленно. Своим колышущимся телом оно заняло весь коридор. И бежать некуда. В окне виднеется такая же враждебная, полная монстров тьма.

Если броситься туда, попытаться ухватиться за холодную оконную ручку. Перелезть через ледяной подоконник, коснуться босыми ногами жирной, влажной земли…

Существо станет ползти быстрее, почуяв уходящую жертву. Издаст визгливый, булькающий звук, и в темноте вокруг зажгутся сотни красных глаз…

«Ничего не будет», – раздался голос.

Голос не страшный. Так монстр не стал бы говорить. Говорит, кажется, мальчик, такой же, как он сам… нет, старше. Точно, старше. Наверное, он смог бы помочь ему. И говорит спокойно – значит, не боится.

Только откуда кому-то взяться в доме с запертыми дверями и окнами? Это монстры вездесущи, они живут в любой темноте. А ничего хорошего там отродясь не обитало.

«Неправда. В темноте живут светлячки. Смотри», – и вокруг лампы заскользили, танцуя, несколько огоньков.

Разноцветные, будто слетели с новогодней гирлянды. Они не освещали даже небольшого пространства, только светились сами. И все же в их хаотичном кружении было что-то успокаивающее.

Разве монстры живут рядом с волшебными огоньками?

«А еще в темноте живут совы. У них мягкие перья и золотые глаза», – продолжил голос.

– И острые когти, – на всякий случай шепотом возразил мальчик.

«Они нужны им, чтобы охотиться на мышей. Ты что, мышонок?»

– Нет…

«Тогда зачем тебе бояться сов? Они носят темноту в клювах, а утром укрывают кусочек в теплых перьях, чтобы сберечь от солнца».

– Зачем? Зачем чтобы наступала ночь?

«Потому что без темноты не бывает света. Не бойся темноты. Там нет никого, кто желал бы тебе зла».

Хотелось бы верить. А это, скользкое, страшное?.. И еще…

– А ты сам-то кто? И откуда взялся? Папа не разрешает водить гостей. Говорит, они непременно что-нибудь сопрут. – Мальчика осенила догадка. – Ты вор, да?

Он даже вспомнил слово «форточник». Так шепотом называли одного тощего мальчишку, который иногда появлялся во дворе его бывшего дома.

«Я не вор. Я не знаю, кто я».

– А как тебя зовут?

«У меня нет имени. Если хочешь – придумай его».

Ух ты. Придумать кому-то имя! Это же так… почти как дать кому-то жизнь. Вот не было у человека имени, а теперь – будет. Его будут звать, и он будет отзываться. Всю жизнь.

– Я же тебя совсем не знаю. Вот если подружимся – я смогу понять, как тебя зовут. А ты добрый?

«Что значит „добрый“?», – с легким недоумением спросил голос.

– Ну добрый это тот, кто никого не обижает. И… не хочет обижать.

«Я не стану тебя обижать. И не хочу. Тебя зовут Виктор, верно?»

– Верно. Только меня так никто пока не называет. Я еще не взрослый.

«И не нужно торопиться, – вздохнул голос. – Тебе все еще страшно?»

– Нет, – с удивлением произнес мальчик. – Это как у тебя получилось?

Голос не отвечал.

Темнота и правда опустела. Никто больше не крался к нему, никто не смотрел тысячей глаз.

Он закрыл глаза. Огоньки все еще танцевали у лампы – он откуда-то точно это знал. Зная, что они там есть, а еще этот, странный, но вроде бы хороший, мальчик заснул.

Ему снилась маленькая, пестрая сова, укрывающая под крылом маленький кусочек темноты.

…

Спустя несколько минут он снова открыл глаза. Подошел к шкафу, открыл дверцу. Поморщился.

Аккуратно подняв табуретку, чтобы никого не разбудить, перенес ее к шкафу, и, наконец, заглянул в зеркало, висящее на дверце.

На него смотрело чужое лицо.

Мальчик совсем маленький, ему около шести. Длинный нос и большие, серые глаза делали лицо печальным и бледные губы только усиливали впечатление. Он смотрел на свои руки, с тонкими, длинными пальцами и проступающими под кожей ниточками вен.

И чувствовал подкатывающий к горлу ужас. Хотелось кричать, но он, сделав над собой усилие, проглотил этот крик, шершавый и сухой.

Это не его лицо.

Он точно знал, как выглядит. Пусть он не помнит своего прошлого, только кружащиеся, гаснущие обрывки – морские волны, город с черепичными крышами, а впрочем, нет никакого города и моря.

Пусть он не может вспомнить ни одного момента, когда был собой. Но есть вещи, которые он помнит о себе совершенно точно.

Мальчик в зеркале – блондин. У него почти белые, давно не стриженные волосы. Он – шатен.

У отражения темно-серые глаза. Он откуда-то знает, что, когда Вик проснется, глаза у него будут намного светлее. Потому что это у него, не у Вика темно-серые глаза.

А главное – мальчику в зеркале не больше шести лет. Ему – двенадцать. Это он откуда-то точно знал, да, двенадцать полных лет. Ему не пришлось бы вставать на табуретку, чтобы заглянуть в зеркало.

Он медленно слез с табуретки, отнес ее на место. Закрыл дверцу шкафа – тихо, чтобы не хлопнула. Лег в кровать, завернулся в одеяло.

И почувствовал, как задавленный крик рвется наружу. Пришлось закусить край одеяла, чтобы превратить его в тихий, отчаянный стон.

Что это? Безумие? И кто из двоих безумен?

По всей видимости, Вик. Все, что он может вспомнить – его, Вика, память.

Его отец – алкоголик, избивал его мать.

У него двое сестер. Одну, Леру, Вик очень любит. Младшую, Оксану, почти не помнит. Он не понял ее, и она для него будто не существует – слишком маленькая. Слишком крикливая. Всем слишком плевать на нее.

Вик, кажется, не очень любит мать.

Он вспоминает худую женщину, тихим голосом рассказывающую сказки о море. От обрывков этих воспоминаний почему-то веет тоской и тянет в груди.

Зато Вик любит отца.

Он пытается выловить хоть одно счастливое воспоминание об отце, но ему не удается. Нет совместных прогулок, сказок, игр, поездки на рыбалку или вырезания картинок для аппликации в детский сад. Ничего, что, по его мнению, могло бы сблизить маленького мальчика с папой.

И в детский сад Вик, кажется, тоже не ходил.

А вот важное воспоминание. Ответ на все вопросы.


…

В холодном воздухе золотилась пыль.

– Я скоро научусь писать, – сказала Вику девочка, сидящая на диване.

Она куталась в грязное одеяло, и ее длинные темные волосы рассыпались по одеялу, словно блестящие змейки.

Раньше он сел бы рядом. Вдвоем всегда удавалось согреться быстрее. Но теперь от чего-то не решался. Словно чувствовал, что он, хоть и сидит на ледяном полу, привалившись спиной к дивану, все же уже где-то в недосягаемом «далеко».

– Вик, мне страшно, – сказала девочка, подползая к краю дивана, и беспомощно пытаясь заглянуть ему в глаза.

Он только тяжело вздохнул. Ему тоже было страшно. Но он – взрослый. А значит, должен защищать младшую сестру, а не пугать ее еще больше. А еще он – мальчик. Мальчики не плачут, не показывают своего страха и поддерживают тех, кто слабее.

Его так дедушка научил. Дедушки очень не хватает. Пока он был жив, все было проще. Он пах табаком и тканью. Рассказывал сказки, в которых все было правильно. Рисовал простой и понятный мир. А потом умер. И мир… мир перестал быть понятным.

Вик, украдкой вытерев все-таки подступившие слезы, забирался на диван.

– Трусиха, – беззлобно сказал он, и лег рядом с сестрой, обнимая ее.

Лера плакала. Он гладил ее по голове, кусая губы, чтобы самому не расплакаться.

Там, в деревне, куда они утром едут с отцом, кажется, нет телефона. Только почта. Вик умеет писать, немного. Пока с ошибками, и предложения у него короткие, и буквы все пляшут – но он научится, непременно. А Лера не успела научиться, они вдвоем только недавно выучили азбуку и научились читать простые предложения по слогам.

Ничего, научится. А завтра он скажет ей, что написал ей двенадцать писем, оставив их стопкой в ящике стола. На каждом листе написано большими, неуклюжими буквами – «июль», «август», «сентябрь»… двенадцать листов. Он хотел сделать конверты, но не успел. Отец только неделю назад сказал, что они уезжают.

Двенадцать писем. На год, что она будет учиться писать. Он писал, старательно выводя каждую букву, чтобы сестра не запуталась.

Каждое письмо заканчивалось словами: «Я люблю тебя, сестренка. И буду ждать».

Сес-тр-ен-ка. С пробелами. Ей так проще. Она еще совсем плохо читает.

Лера уснула, положив голову ему на плечо. Он аккуратно убирал ее волосы с подушки. Прижал ее к себе. И тихо, отчаянно разрыдался, уткнувшись лицом ей в макушку.

Он не хотел ехать с отцом ни в какую деревню. Хотел остаться с сестрой. Она маленькая, беззащитная, и боится темноты. Он тоже боится, но готов защищать ее, отважно заглядывая под кровать и выглядывая в темный коридор: «Смотри, тут никого нет. Не бойся, я же с тобой».

Почему отец не может любить маму.

Это же так просто. Она же совсем не сопротивляется.

…

Он смотрел пустыми глазами в темноту.

Отец увез Вика в деревню. Не просто в деревню. На хутор, на отшиб.

Вику нужен друг. Нужна поддержка.

А отец уделяет время свиньям, которые сыто хрюкают в сарае, да бутылке, которая регулярно наполняется в подвале, где стоит безостановочно работающий самогонный аппарат.

Свиньи в сарае – розовые, с тугими боками и чистыми глазами. Свиньи – это деньги. Отец научился заботиться о свиньях и любить деньги.

О детях его заботиться не научили.

Вик голодал второй день. Слонялся по дому и по двору, не зная, чем себя занять. Как-то он пробовал исследовать окрестности, но потерялся и не нашел дорогу домой. Пришлось ночевать в лесу, под разлапистой елью, похожей на зеленый шатер. Только вот там была холодная земля и вездесущий зябкий ветер. Утром он встретил женщину, которая шла на рыбалку. Он долго ахала, жалела «дитятко», и даже что-то злое говорила об его отце. Но планов своих не изменила. Виктору пришлось идти с ней на реку и сидеть там до обеда, пока солнце не начало совсем уж невыносимо печь. Тогда женщина вывела его к деревне, откуда он еще полчаса пешком добирался до хутора по указанной дороге.

Дома его ждал подзатыльник: «Где все утро шлялся?». Вик только отупело смотрел на отца, не осмеливаясь попросить воды.

«Иди к себе, и чтоб я тебя не видел», – отмахнулся отец, возвращаясь к неразгаданному кроссворду на желтоватой бумаге в жирных пятнах и бутылке с теплой, мутно-серой жидкостью.

И он пошел. Заперся в комнате и забылся тревожным, лихорадочным сном, в котором его никак не покидала жажда. Глубокой ночью прокрался на кухню и выпил все, что оставалось в кувшине с чистой воды. Пробовал отхлебнуть из бутылки отца – воды не хватило. Но жидкость обжигала горло и отвратительно пахла. С трудом поставив бутылку на место и стянув последний кусок хлеба из пакета, он вернулся в комнату.

После этого дом из поля видимости Вик старался не терять.

Все, что он мог вспомнить о пребывании Вика на хуторе – голод. Работа, поначалу, когда они с отцом приводили дом в порядок. Палящее солнце. И отчаянная скука.

Ему нужно помочь. Неважно, по крайней мере сейчас неважно, в чем суть и в чем смысл его существования. Он точно знает две вещи.

Он не хочет умирать.

И не против – Вик нуждается в помощи.

Значит, пусть будет так.

С этими мыслями он закрыл глаза и сонная темнота наконец наступила и для него.

### Действие 2. Белый пух

> – Говорят, что он в зелёном!
> – Где ж он? – Я иду за звоном.

> Цветаева

Золото утреннего света пролилось из окна на пол. Где-то надрывались петухи, и их переливчатый крик возвещал начало нового дня.

Вик открыл глаза – и правда почти белого цвета. Совсем не похожи на те, что он разглядывал в зеркале ночью. Первым делом он осмотрел комнату.

Табуретка стояла у стола. Не там, где он поставил. Значит, смутное воспоминание о том, как он смотрел в зеркало чужими глазами – все же не сон?

– Эй, ты здесь? – спросил он у пустой комнаты, чувствуя себя до ужаса глупо.

Вчера было темно. А в темноте живут монстры. И совы. И голоса.

И еще сны. Наверно, ему все-таки приснился сон.

Одевшись и на всякий случай подвинув табурет на то место, где он и стоял, Вик вышел из комнаты и плотно закрыл за собой дверь. Вот так. Пусть призраки и волшебство остаются в ночи. Перед ним – пустой коридор, без следов присутствия монстра.

Кухня была тоже пуста. Отец редко просыпался до обеда. Он ложился глубокой ночью, и перед сном обычно успевал задать свиньям корм. Убирал хлев днем. До обеда не стоило шуметь.

На кухне остался беспорядок. На плите – сковородка в потеках жира и с комками гари на черном чугуне. На столе грязная посуда и перевернутый горшок с геранью. Скатерть вся в сальных пятнах.

Вик поморщился, поднял горшок и, как смог, выровнял цветок.

Он мало помнил бабушку, отец всего раз возил его сюда три года назад. Помнил только, что у нее были светло-голубые глаза. Добрые, в сеточке тонких морщин. И помнил, что это ее цветок, который она любила. Значит, нехорошо ему так валяться на этой замызганной тряпке.

Ржавый чайник с мятым боком обнаружился на полу. Конечно, воды там не было. Ни в чайнике, ни в кувшине, ни в ведре. Воду нужно было набрать, и это обещало стать настоящей проблемой.

Колонка стояла во дворе. Вик даже мог бы набрать воды, у него вполне хватало сил. Но было непреодолимое препятствие – около колонки располагалась пара будок.

А в будках пара цепных сторожевых псов, серых, огромных. Их шерсть свалялась комками, а пасти были полны желтых, кривых зубов.

Собаки хуже чудовищ. Чудовища-то может и не доползут, не дотянуться из своей темноты, а вот псы точно оскалят пасти, преграждая путь к воде.

Отец редко кормил собак, чтобы они всегда, даже в жару, были голодны и озлоблены. Собаки боялись отца, никогда не мешая ему подходить к колонке. Страшные, огромные чудовища ползли к нему, прижав брюхо, как провинившиеся щенки. Отец чаще бил их, чем кормил, но они продолжали надеяться.

Вика они не боялись и не признавали, глухо ворча каждый раз, когда он выходил из дома.

Можно еще пойти в деревню, но он не донесет ведро до дома. На улице уже начинал сгущаться губительный зной.

«Не нужно бояться собак», – вдруг раздался вчерашний голос.

От неожиданности Вик разжал пальцы, и чашка, которую он вертел в руках, полетела на пол. Он успел подумать, что отец, не досчитавшись посуды, будет в бешенстве. И что петухи или просьбы набрать воды его не разбудят, а вот звон взрывающейся осколками чашки очень даже может.

Мир перевернулся перед глазами. Всего на миг, плеснув в разум тягучей темнотой.

Вик стоял выпрямившись и держал на ладони целую чашку.

– Ты… чего?!

«Поймал чашку. Ты же испугался, что она разобьется», – ответил голос слегка удивленно.

– Ты что, можешь так делать, да? Ловить за меня чашки? А еще что? Жить ты за меня потом станешь?

Что-то чужое поселилось в голове. Вроде доброе, волшебное. У него есть огоньки, и темнота, которая, между прочим, приходит каждую ночь, с ним не такая страшная. И все-таки это – чужак. У него, кажется, нет своего тела. Нет своих рук, чтобы ловить чашки.

«Я не стану за тебя жить. Если я тебя пугаю – могу молчать. А если хочешь – научу, что делать с собаками», – пообещал голос, не изменяя своему вчерашнему спокойствию.

– И что ты, покажешь им огоньки и расскажешь про сов? – проворчал Вик, все еще настороженный чужим присутствием.

Впрочем, запрещать ему говорить мальчику не хотелось. Как же, наверное, этому голосу будет одиноко, если даже он не станет с ним говорить? Он ведь не может завести других друзей.

«Нет. Я не думаю, что могу показывать собакам огоньки», – со странным сожалением произнес голос.

– А что тогда? Собаки кусаются.

У него на плече и правда все еще ныл желтеющий синяк. Он понимал, что пес просто слегка прикусил, но боль донимала тяжелой пульсацией еще неделю.

«За хлевом, в мешках хлебные корки. Твой отец их привез из столовой в городе. Возьми несколько и иди к собакам».

– Они не станут есть хлеб. Папа им что-то варит…

«Они голодны, Вик. Они будут есть все, что ты им дашь», – в голосе говорящего скользило осуждение? Печаль? Или Вику только показалось?

Он, пожав плечами, вышел из дома.

На улице еще не собралась душная жара. Солнечный свет путался в пышных кронах высоких деревьев, растущих за забором.

У деревьев плотные, темно-зеленые листья. Ветви, тянущиеся к небу и шершавые, темно-серые стволы.

Вик любил смотреть на деревья. И не любил смотреть на двор.

Во дворе куча ржавого хлама, запущенный огород и редкая, вытоптанная поросль травы. Иногда то тут, то там появляются цветы. Нежные, несмелые, будто бабочки, замершие на земле. Он никогда не рвал цветов.

В хлеву что-то хрюкало и повизгивало.

Вик поморщился. Он не любил свиней. Боялся их, а еще неосознанно ревновал. Свиней отец любил. Этих розовых тугих чудовищ с человеческими глазами и зубами.

«Тебе не нужно заходить к свиньям. Но и бояться их незачем, это просто животные».

– Тебя послушать, так ничего не нужно бояться! И свиней, и собак, и темноты! Самый смелый? – голос начинал раздражать.

Может, он еще и считает его трусом, раз не желает разделять его страхов?

«Нет. Я ужасно боюсь… других вещей», – так же спокойно ответил голос.

– Каких же? Боли? Воды? Насекомых?

«Боли. Боюсь сделать кому-то больно».

– И что в этом страшного? Не тебе ведь больно, – возразил Вик, но тут же осекся.

Как-то он толкнул сестру. Не помнил, почему. Вроде даже не со зла, они просто заигрались. Она упала, ударившись спиной об угол стола. И прежде обжигающего стыда пришел морозный ужас. Он ведь точно знал, что она ничего себе не сломала, и что она не станет говорить родителям. Но страх перед причиненной им болью полоснул, как плетью. И потом пришел стыд – болезненный, но понятный.

«Я боюсь превратиться в кого-то, непохожего на себя. Я еще не понял, кто я, и что здесь делаю. И сколько это продлится. Так что можно сказать, что я еще боюсь смерти», – продолжил голос.

– Как ты станешь не похожим на себя? Вот ты есть, ты что-то хочешь и делаешь, как хочешь. Поступаешь, как думаешь, пра-виль-но поступать. У тебя же всегда есть выбор, – сказал Вик, с усилием развязывая веревку на мешке.

Слово «правильно» ему нравилось. Хорошее было слово, жаль, что вокруг все было совсем, совсем неправильно.

«К сожалению, выбор у нас есть не всегда. Эту не бери, видишь, вон на той плесень. Ищи те, которые плесенью не пахнут», – посоветовал голос.

– Ты же сказал, они все съедят?

«Мы же собираемся с ними дружить, а?»

Дружба с собаками казалась Вику чем-то абсурдным. И вообще этот ничего не понимает. С него бы сталось вчера выйти в коридор и погладить того монстра с тысячей глаз. И назвать его «Пушистиком».

«А между прочим – ты стал бы бояться кого-то, кого зовут „Пушистиком“? И откуда ты знаешь, что монстр не хочет с тобой дружить?» – беззлобно усмехнулся собеседник.

«Пушистик», ну надо же! Зачем с ними дружить, с монстрами? Уж точно не от одиночества они становятся такими страшными, полными жажды чужой боли. И нечего искать в них хорошее.

Он сложил выбранные корки в чистое, пластиковое ведро. Отец обычно пользовался другим, металлическим, оно было больше и гораздо тяжелее.

Первый пес поднялся с пыльной земли, стоило Вику выйти из-за сарая.

Пес прижал уши и глухо заворчал.

– А ты можешь… как с чашкой?

«Могу. А если я завтра исчезну – так и будешь бояться собак?»

– Да, – просто ответил Вик, делая еще один шаг к псу.

С тихим звоном цепи поднялась вторая собака. Она не рычала, только скалилась, прижав уши.

«Как зовут собак?» – внезапно спросил голос.

Вик чувствовал его ровное спокойствие. Вставшие с земли, ощерившие загривки и оскалившие клыки, псы и правда ничуть его не тревожили.

– Правого зовут Правый, а левую – Левая.

«Они отзываются?»

– Нет, они… они не знают, как их зовут. Папа с ними не разговаривает.

«Тогда придумай им имена. Только сразу, не жди, пока вы подружитесь. На кого похож кобель?»

Пес был крупный, поджарый, с широкой брыластой мордой. У розового носа топорщились жесткие, короткие усы. Он и правда похож на…

– Боцман. Его будут звать Боцманом! У меня такой в книге нарисован.

«Молодец. Теперь придумай имя суке».

Сука была злее. Тощая, с тоскливыми желтыми глазами и узкой волчьей мордой, она переступала тонкими лапами по земле, готовая сорвать в ту же секунду, как он окажется на расстоянии броска. Это вообще словно была не собака, а лишь ее…

– Тень. Ее зовут Тень.

«Вот видишь. Теперь подойди к Тени, только медленно. Ведро поставь на землю, возьми в правую руку корку, а левую вытяни открытой ладонью вперед».

Доказывать что-то было бесполезно. «Подойди к собаке», «дай ей имя», дальше что, «погладь ей уши»?!

Черный нос Тени быстро задергался. Она замерла в нерешительности, не делая движений навстречу. Только прижала острые, рваные уши и спрятала клыки.

– Бери, я… я же не буду тебя обижать, – тихо сказал Вик, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он бы никогда не стал бить собаку. Ему было противно, когда отец, намотав на кулак цепь, бил собак ногой под ребра. Собаки визжали, потом только скулили, и под конец – хрипели, придушенные ошейником. Цепь кобеля была длиннее, и отец бил всегда сначала его так, чтобы сука не дотянулась со своей цепи. В этом было что-то бесчестное. Что-то подлое и малодушное.

Собака сделала пару неуверенных шагов. Зубы щелкнули, мазнув по пальцам – она схватила корку и бросилась к забору. Вик сам, без подсказки, взял ведро и протянул еще одну корку кобелю. Он подошел, все еще щерясь, и даже слегка прикусил его пальцы, забирая хлеб. Но ни одна собака больше не рычала.

Он разделил оставшийся хлеб на две равные части, одну оставив Боцману, а вторую подвинув к Тени.

«Крошки-то вытряхни», – проворчал голос, когда Вик начал торопливо набирать воду в ведро.

Он, кивнув, вылил воду с крошками на землю. Набрал полное ведро, но не спешил уходить. Первое он вылил в сухую жестяную миску Боцмана, а затем набрал второе для Тени. И только третье он потащил к дому.

«Стой. Поставь ведро и обернись. Я не вижу, но мне кажется, там есть на что посмотреть», – остановил его голос на полпути.

Боцман подвигал к Тени свой хлеб. Пока она ела, он вылизывал ей уши.

И было в этой сцене что-то от мира, где все правильно.

…

Еды не было. Совсем. Была крупа в жестяной банке, но Вик понятия не имел, как ее варить. Вроде мама когда-то учила, но он начисто забыл.

Придется обходиться чаем, пока отец не проснется. Если он вспомнит – покормит его.

«А если нет – голодать будешь? Он может и не покормить?!» – почему-то в голосе звенела злость.

Словно ему, глупому, невдомек – взрослые живут в своем, взрослом мире. Им до детей дела нет.

«Поставь чайник на одну конфорку, а кастрюлю – на другую», – не комментируя его мысль предложил голос.

Почему бы его не послушаться? Про собак он ведь правда хорошо подсказал.

Старая газовая плита была покрыта слоем желто-серого заскорузлого жира. Вик как-то пытался отмыть, но ему не хватило сил.

Окружающие разруха и убожество его угнетали. Трогать плиту было противно, но он старался скрыть отвращение, чтобы голос не решил, что он не только трус, но еще и капризный и неблагодарный.

«Набери крупу в чашку. Там гречка? Возьми чашку гречки и залей двумя стаканами воды. Хочешь, помогу убрать?»

– Да… только ты не станешь меня там… бросать?

«Не стану, обещаю. Посиди тихо».

И мир, вздрогнув, перестал существовать.

Глаза медленно наполнились цветом, а лицо сменило выражение с растерянно-мечтательного на серьезно-сосредоточенное.

Все-таки там, в темноте, откуда он говорил с Виком – не жизнь. Казалось, он стоит в дверном проеме, и за его спиной – только рвущаяся тьма. А смотрел он на мир вместе с этим мальчиком. Но смотреть на мир самому, без проема, во много раз приятнее.

Он чувствует холод стеклянной банки и шершавое тепло стола. Запахи еды, земли, сигарет и травы.

Он живет.

Интересно, мог бы он, если бы захотел, захлопнуть дверь, заперев Вика в темноте, и правда украсть его жизнь?

Мысль была липкой, холодной и вызывала омерзение.

Он ни за что не станет так поступать.

Он приподнял крышку кастрюли, чтобы закипевшая вода не полилась на плиту.

И раздраженно поморщился. Его движения – плавные и четкие, а Вик привык двигаться отрывисто и резко. Пальцы плохо слушались, а маленький рост мешал доставать то, что казалось близким.

Он-то точно знал, какого он роста. И какие движения совершает. И что может совершить усилие, необходимое, чтобы оттереть это пятно или открыть эту банку. Рассчитывал на свои движения, длину своих рук и свой рост. Но ничего не выходило. Тело жало ему, не слушалось, словно напоминая, что он здесь чужой.

Отмывая стол, он пытался вспомнить свое имя. Хоть кусочек прошлого. Но в ушах упрямо стучали только чужие образы и мысли.

Ему хотелось бы иметь имя. Имя сделало бы его чуть больше человеком, чем сейчас, позволив убедиться в собственном существовании.

Серая мыльная пена растекалась по столу. Всю посуду он уже перемыл и оставил стопкой сушиться на сложенном вдвое полотенце, показавшимся чище остальных. На кухне было темно – не мешало бы отмыть окна и постирать занавески. Но он решил не делать большего, чем можно требовать от ребенка. Его отец, оставшийся без заботы жены, совершенно пренебрегал домашней работой. Однако среди воспоминаний Вика было такое, где его отец ударил мать по лицу за крошки на столе. Если он покажет, что может – работа по дому целиком ляжет на Вика. Поэтому он ограничился тем, что раздвинул грязные занавески и с трудом открыл окна, впуская свет с запахом земли и травы. На кухне теперь пахло мылом, едой и немного сыростью. Серый запах, зеленый запах – так стало намного лучше.

Он закрыл глаза.

И с сожалением позволил миру опрокинуться.

На столе стояла тарелка с кашей и кружка чая. Вик только восторженно смотрел по сторонам.

А вовсе он не глупый, этот странный голос.

– Спасибо!

«Ешь», – и в голосе он расслышал улыбку.

Теплую и совсем не угрожающую. Только грустную от чего-то.

…

А темнота вернулась, как возвращается каждую ночь. Ворвалась в открытое окно, облепила стены и, ухмыляясь, уставилась на него тысячей черных глаз.

– Эй, ты здесь?

«Да. Опять боишься?»

– Нет…я хочу на тебя посмотреть, – нашелся Вик чтобы не признаваться в очевидном.

«Я пока не знаю, как это сделать. И о себе могу очень мало рассказать. Но я похож на тебя – лет через шесть».

– Так мне нужно только подождать, и я тебя увижу, – улыбнулся Вик, проводя ладонью по лицу.

«Когда тебе будет двенадцать, мне уже будет восемнадцать. Если, конечно, я не исчезну», – ответил голос.

– Слушай, а как же… ты ведь, наверное, не захочешь… тебе скучно со мной будет. Ты же будешь взрослым, – прошептал Вик.

Этот голос он слышит всего второй день, а уже сколько полезного он сделал! Подружил его с собаками, убрать помог, показал, как готовить, и еще сейчас с ним разговаривает, чтобы в темноте не было страшно. Было бы жаль его потерять.

С ним спокойно. Вику редко бывало спокойно в этом нелогичном, странном мире, в котором все не как надо.

«Я тебя не брошу. И не стану винить за то, что я такой, как есть – без собственного тела. Не ты ведь так решил», – тяжело вздохнул собеседник.

– А я… я непременно для тебя что-нибудь хорошее сделаю. И имя тебе дам. Знаешь сказку… сказку про мальчика, который путешествовал с гусями? У него был друг, гусь Мартин. Мартин о нем заботился, лечил, и помогал – просто так. Потому что он хороший был. Хочешь – будешь Мартин?

На самом деле, когда Вик читал эту сказку сильнее всего ему представлялось чувство тепла и защищенности, когда гусь брал Нильса под крыло. Теплый пух обволакивал, затмевая собой все остальное, целый мир. Целый белоснежный, теплый мир, мерно качающийся в такт чужому дыханию.

Такое же чувство возникало, когда этот голос с ним говорил. Когда он так спокойно, так уверенно указывал, что делать, и мир становился понятным. Но в этом признаться было стыдно.

И конец у сказки был какой-то неправильный, злой. Вик его забыл и вспоминать не хотел.

«Хочу. Спасибо тебе», – с искренней радостью отозвался голос, который теперь звался Мартин.

– Мартин… а у тебя больше нет… огоньков?

«У меня лучше есть. Смотри», – усмехнулся Мартин.

И из-под запястья Вика выплыла рыбка. Светящаяся золотисто-розовым светом, пятнистая, похожая на китайского карпа, которого он видел на картинке в детской энциклопедии.

Плеснула по темноте хвостом и взвилась куда-то к потолку.

«Смотри. Темнота – это море. Много теплого, черного, накатывающего волнами», – тихо говорил Мартин.

И его голос был словно накатывающие волны. Словно шорох прибоя, пеной гладящего песок. Глядя, как рыбка неторопливо кружит вокруг лампы, Вик закрыл глаза. Всего на минутку. Просто веки вдруг стали слишком тяжелыми. Сейчас он откроет глаза и…

Мартин открыл глаза. Вик спал, и не видел, как он улыбается, катая на языке имя. Свое настоящее, человеческое имя.

Мартин. Как месяц март. Как обещание чего-то хорошего. Мар-тин.

Но спустя минуту радость утихла, уступив тоске. Это вторая ночь, которую он помнит на этом свете. И он отчаянно ясно осознает его логику. И еще – безвыходность своего положения.

Этот мальчик брошен. Его отец не просто равнодушен, он жесток. Он преступник, калечащий ребенка своим уродливым восприятием мира. Бить и морить голодом собак? Что говорить о человеке, за которым он сегодня перемыл кучу грязной посуды, чтобы накормить ребенка пустой кашей на воде из чистой тарелки?

И главное – ему весь день пришлось есть эту гречку, потому что отец уехал в обед и вернулся поздно ночью, пьяный, зато с пакетом продуктов. В пакете – булка хлеба, пакет молока и лоток яиц. Ни одного целого яйца не было. Мартин, чертыхаясь, переливал отдающие картоном яйца в миску и вылавливал осколки скорлупы.

Ему самому на гастрономические предпочтения отца Вика было плевать. Он вообще не испытывал потребности в еде и не понимал, какое в ней удовольствие. Но даже его опыта хватало, чтобы знать, что ребенку нужно нормально есть.

Мартин вытаскивал из закоулков памяти все, что Вик когда-то забыл. Что слышал украдкой. Осмыслял прочитанное им, увиденное, услышанное – он учился. Учился все то время, что был в сознании, безостановочно анализируя бессвязные потоки памяти и обрывки знаний. Нужно помочь вырасти этому ребенку. Мысли о том, что будет с ним самим, Мартин гнал от себя. Что будет? А ничего не будет. Он никогда не сможет любить. Не получит профессию. Не заведет собаку. Не женится. У него не будет собственных детей. Не будет.

Никогда.

И, может быть, он скоро умрет. Может он вообще воображаемый друг Вика, а через год тот пойдет в школу, заведет настоящего. И тогда он, Мартин, станет не нужен и будет забыт. Навеки заперт в темноте.

Но к чему тревожиться об этом сейчас.

Об этом он будет тревожиться когда-нибудь потом. А Вик вырастет. Выучится, женится и заведет детей. И собаку.

И, проведя ладонью по лицу, Мартин закрыл глаза, отпуская сознание. Он не станет говорить Вику, что слышал мысли про гусиный пух.

### Действие 3. В воде, в небе и в темноте

> Нет никого. Воображенье. – Нет никого?

> А разве воображенье – никто?

> Хименес

Над озером кто-то разлил ледяное, пахнущее травами молоко. Светло-серая вода казалась густой и почти неподвижной. Берег сторожили призраки деревьев. И ни звука не доносилось в этот час над поверхностью воды.

Где-то плеснула хвостом рыба, и снова наступила тишина.

Мартин, сидевший на берегу, сосредоточенно вырезал птицу из сухого березового поленца. Движения были по-детски неловкими, но он смог ни разу не порезаться. На самом деле ему было, в сущности, наплевать, что получится в итоге. Поделка останется на берегу или вечером отправится в печь.

Ему нужно было научиться управлять этими руками. Неуклюжие, негнущиеся пальцы, тонкие запястья, белая кожа. Вчик, выросший в городе и не покидавший пределов своего двора, был слаб и совершенно неприспособлен к жизни.

Мартин несколько дней наблюдал за деревенскими детьми. Не как Вик – с недоумением и легкой завистью. Мартин замечал, что дети здесь больше похожи на зверят. Ловкие, сильные, обожженные солнцем, с выгоревшими, сухими волосами. У этих детей были цепкие взгляды. Перевитые ниточками жил запястья. Они быстро бегали. Хорошо лазали по деревьям, не боялись боли, умели ходить по лесу. Их цинизм мог показаться городскому жителю жестокостью – Мартин слышал историю о кролике, которого девочка вырастила, как питомца. Родители зарезали его, как и остальных. Девочка хвасталась рукавичкой с особым пятнышком в виде сердечка – за него крольчонок ей и приглянулся.

Как и всякие дети, эти дети любили сказки. Рассказчика они слушали, будто в трансе, целиком отдаваясь сюжету. А еще у них было особенное воображение, коллективное. Если мальчик бежал через поле с палкой, даже у тех, кто не участвовал в игре, не возникало вопросов, что он делает. Всем откуда-то было известно, что это солдат. С автоматом.

Шанс стать, как эти дети Вик безнадежно упустил, но он и не особо стремился. Ему претили шумные компании и развлечения вроде «бросить в костер пустой газовый баллон и отбежать не дальше всех». Да и дети его пугали, хоть он бы и ни за что не признался в этом Мартину, а Мартин не стал бы говорить, что знает. Это были совсем другие дети, никогда не знавшие дома с серыми стенами. И у них не было шанса понять друг друга. Но Вику придется с ними договариваться, скоро он пойдет в школу.

Мартин отложил нож и скептически оглядел результат своего труда. Птица в результате угадывалась весьма смутно, зато, даже когда нож срывался, он ни разу не порезал руку. Не хватало еще чтобы Вик увидел свежий порез и испугался.

Мартин давно понял, что Вик не отличается смелостью. Мальчик, словно дикий крысенок, выросший в неволе, был осторожен, недоверчив и замкнут. И все же верил в волшебство. И в то, что люди хорошие. И даже деревня ему нравилась, несмотря на испытания, что ему приходилось переживать. Он мог часами сидеть в пыли у забора, наблюдая за лесом. Или за полем. Все, чего ему не хватало, дорисовывало воображение. И это… восхищало. Мартин помнил, как однажды солнце заслонили черные драконьи крылья.

Дракон был огромен. Так огромен, что, казалось, вытянув голову, он разорвет пополам солнце, ухватив махрящийся лучами бок. Его красные глаза были полны какой-то усталой, нездешней мудрости, а черная чешуя поглощала всякий свет.

И он не казался страшным. Это была понятная часть безумного окружающего мира. Правильная.

Тяжело вздохнув, дракон оттолкнулся от земли, и тяжело поднялся в воздух. Ветер, взметнувшийся от взмахов его крыльев, гнул к земле деревья, поднимал тучи пыли и трещал чужими окнами. В деревне залаяли собаки. За забором молчали, наученные не подавать лишний раз голос, Боцман и Тень.

И только Вик смотрел, открыто и серьезно. Дракон набирал высоту и в душном, летнем зное полз холодный, словно речной ил, запах змеиной кожи.

Первый выстрел прозвучал как раз когда змей развернул крылья и завис высоко в небе, закрыв крыльями половину небосвода. Затем раздался еще один, оглушительный и страшный. Но Вик не боялся, ему только от чего-то было отчаянно тоскливо. Дракон раскрыл пасть, полную жидкого сиреневого пламени. Раздался протяжный гул, и третий выстрел. Выплюнув сгусток пламени, дракон стал падать, извиваясь в воздухе кольцами. Тяжелая голова и длинный, шипастый хвост, потерявшие свою уверенную грацию, тянули его к земле, а раскрытые крылья замедляли полет, с хрустом ломаясь, сминаясь, как листы черной бумаги. Кровь текла на землю частыми, горячими каплями. В лапах дракон уносил солнце.

Капли стучали по пыли совсем рядом. Несколько упали на лицо, стекли по щекам, будто слезы.

– Ты что расселся здесь, паршивец! – рявкнуло что-то над ухом.

Отец, рывком подняв его за воротник, перетащил Вика через невысокий забор, передавив тканью рубашки горло. Не глядя, шлепнул ладонью по лицу, и толкнул в спину по направлению к дому.

А Вик тогда будто и вовсе не заметил затрещины. У него на глазах только что умерло нечто древнее. Страшное. И прекрасное. Драконья кровь на земле перемешивалась с дождем, становясь сначала розоватой, а потом и вовсе пропадая в воде. Будто небо плакало. Будто и не было ничего. Но он-то… видел.

И Мартин видел, только он затрещину запомнил.

Он со вздохом собрал с песка опилки, воткнул в песок нож так, чтобы было видно ярко-красную рукоятку. И сделал то, зачем он пришел сюда – подошел к воде. Он оттягивал этот момент, сам не зная почему, хотя именно это желание, родившееся в синих предрассветных сумерках, его и привело на берег.

Вода притягивала. Реки, озера, даже ручьи. Вода живая, бьющаяся о берег, завораживала его, заставляя забыть обо всем на свете. А где-то на картинках немногочисленных книг, которые Вику удалось увезти с собой, спрятав в вещах, жило нечто непостижимое.

Там, с бумажных листов рвалось на лицо солью и небом море. О море он старался не думать. Эти мысли почему-то причиняли боль, обжигая сердце и выводя из равновесия. Что-то недостижимое. Что-то, ради чего стоит жить на свете, и чего он, Мартин, точно никогда не увидит. Откуда была эта уверенность, так жестоко въевшаяся в сознание, он не знал.

Что плеснуло секундным испугом. Мартин убрал руку от воды и прикрыл глаза, почувствовал, как пальцы привычно сжимают дверной косяк.

– Ты… сюда сам пришел? – прошептал Вик, испуганно оглядываясь.

«Я… да, но я знаю дорогу обратно. Мы не заблудимся», – виновато ответил Мартин.

Он не хотел пугать Вика. Но сидеть взаперти и слушать, как наверху храпит отец, было почти невыносимо. Анатолий вызывал у Мартина глухое омерзение. Он понимал, почему Вик так отчаянно хочет его любви, и жалел мальчика. Разве это существо, эта масса, принявшая обличие человека, вообще способна любить?

Но Вик не испугался. Он внимательно разглядывал деревянную птицу, гладя грубые, заусенчатые крылья.

– Это ты сделал?

«Да. Я… быстро научусь лучше. Только привыкну… к тебе».

– А ты откуда знаешь, что так умеешь?

«Я… не знаю, откуда. Просто хочу что-то сделать и знаю, могу я или нет».

– А плавать ты умеешь? Ты же сюда за этим пришел?

«Да», – не стал отпираться Мартин.

К чему ему врать?

– А я не умею. Хочешь – давай, только не утопи нас. Ты же вроде тоже боишься умирать.

«Тебя-то утопить я боюсь», – признался Мартин, разжимая пальцы.

Туман не рассеивался. Серая вода была на ощупь теплой и почему-то казалась… мягкой. Оставив одежду на берегу, Мартин по пояс зашел в воду, и проведя рукой по поверхности воды, словно погладив ее, нырнул. Без шума, без всплеска, оставив только лениво расходящиеся круги. Он точно знал, что сможет. Это давалось ему гораздо легче, чем вырезать птицу из дерева.

«А можешь открыть глаза?..» – раздался голос Вика.

«Интересно, он тоже видит дверной проем? Нужно будет спросить», – подумал Мартин.

Он открыл глаза, касаясь кончиками пальцев холодного дна.

Мир вокруг колышется зеленым маревом. Зеленые скользкие водоросли, стелющиеся по дну, и другие, высокие, как подводные деревья. Черные камни в зеленых водорослях кажутся глянцевыми застывшими черепахами. Мимо его лица проносится серебристая рыбка.

Легкие начало жечь. Оттолкнувшись от дна, он легко всплыл в туманную привычную реальность.

– Понравилось? – улыбаясь, спрашивает он, ложась на спину.

Уши заливала вода, но это не помешало ему услышать восторженное: «Да!».

«Давай подальше заплывем?»

– Нет, позже, когда привыкнем. Тут дно близко, я нас обязательно вытащу. А там… не стану рисковать.

«Давай тогда еще раз нырнем? Я там штуку видел… тебе понравится», – загадочно пообещал Вик.

Раскинув руки, Мартин медленно погрузился на дно. Дальше и дальше становилась поверхность воды и смутный, дрожащий волнами свет.

«Смотри туда… нет, налево!»

Там, слева он увидел что-то вроде пня, раскинувшего облепленные зеленью корни.

«Что это?..»

«Ну смотри же!» – чуть обиженно сказал Вик.

И Мартин увидел.

Никакой это не пень. Это остов утонувшего корабля. Вот ребра его каркаса, а вот сломанная мачта. И это не водоросли, это обрывок полуистлевшего паруса тоскует о ветре в зеленом штиле.

«Нравится? Ты же любишь… корабли», – отчаянно стесняясь, сказал Вик.

«Спасибо», – искренне поблагодарил Мартин, всплывая на поверхность.

Доплыв до берега, он скинул с плеча ниточку водоросли, и с легким сожалением прикрыл глаза.

«Ну нет, ты обещал нас вывести – вот и иди сам», – говорит ему Вик.

Мартин с легким удивлением понял, что мальчик просто дал ему возможность побыть собой.

– А тебе там не страшно? В темноте?

«В какой темноте? Тут светло. Огромное окно, я в него смотрю, а позади – пустая комната с белыми стенами», – удивился он.

Мартин улыбнулся. Он не любил темноту и искренне обрадовался, что Вик видит ее не видит. Клубящееся бесконечное пространство за спиной – фон не из приятных.

Рубашка обнимала мокрые плечи. Ветер с запахом каких-то лесных цветов гладил лицо и путался в мокрых волосах. А впереди – дорога. Идти недалеко, но это его собственная дорога.

Он не желал занять место Вика и не мог представить, чтобы когда-нибудь пожелал. Но в этих коротких моментах настоящей жизни он находил столько удовольствия, сколько может находить человек, осознающий, что он всего этого лишен.

…

Холодильник опять был пуст. На решетчатых полках одиноко лежал начавший гнить с одного бока помидор.

«Почему твой отец покупает яйца в магазине? Куры не несутся?» – спросил Мартин.

– Они несутся, но я не успеваю собирать яйца, куры их… расклевывают.

«У нас даже птицы голодают. Кажется, в этом доме везет только свиньям», – вздохнул Мартин, впрочем, без особых эмоций.

В грибах и ягодах он не разбирался. И во всем, что связано с огородничеством и птицеводством. Он понятия не имел, как добывать еду. Мысль о том, чтобы поговорить с отцом ему даже не приходила – она была абсурдна и противоестественна.

О чем с ним можно говорить? Мартин вспоминал его толстые губы, бесформенные, розовые, будто кто-то их неумело нарисовал. Красное, испитое лицо и крошечные, водянистые глаза. От него пахло перегаром, потом и нестиранным бельем. У него были теплые, липкие руки. Каждый раз, когда Анатолий дотрагивался до Вика, Мартин отворачивался. Ему было мерзко. И мерзко от того, что Вик словно не замечал уродства этого существа, беспомощно ожидая от него ласки и тепла, на которые тот был просто неспособен.

Мартин вздрогнул, словно стряхивая с себя что-то липкое.

«В деревне есть библиотека?»

– Наверное.

«А есть в деревне женщина, у которой красивый сад или большой огород?»

– Я не знаю, Мартин, я совсем там ни с кем не общаюсь. Не хочу, они странные… мне и дома хорошо.

«Вик, это деревня. Тут ты или дружишь с людьми, или ты чужой. А чужих, что-то мне подсказывает, здесь не любят».

– И что мне, тащить с собой ведро корок в деревню?! – огрызнулся Вик, замыкаясь.

«Вик? Вик, ты меня слушаешь?» – настойчиво спросил Мартин.

– Ну…

«Я не хочу тебя заставлять. Я сам не испытываю… мне не страшно голодать. Или болеть. Но я не хочу, чтобы ты голодал. Тебе… тебе нельзя, понимаешь?» – в голосе Мартина послышалась растерянность.

Он никак не мог уместить в правильные слова все, что испытывал, когда Вик меланхолично смотрел в потолок, лежа на скрипучей кровати, и представлял облака. Не мог объяснить, что ребенок должен читать книги. Гулять, общаться с другими детьми. И главное есть вовремя, а не ждать по полтора дня, пока отец сунет ему ломоть хлеба с растаявшим белесым маслом и стакан молока.

Отец будто пытался заботиться о мальчике. Только Мартин видел, что это фальшивая забота. Когда отец выдавливал из себя очередное: «Ты это…не шляйся долго», это вовсе не означало, что можно не пропадать на улице хоть до следующего дня. Однажды Анатолий привез из города какие-то семена и дешевую пластмассовую машинку. И Вик, и Мартин с одинаковым изумлением уставились на подарок, искренне недоумевая, что с ним делать-то нужно?

Но Мартина после удивления словно плетью стегнула ненависть. Ему хотелось взять игрушку и заколотить Анатолию к глотку. Жестокое, осмысленное, не детское желание заставило его повернуться лицом к темноте и отойти от проема. Чтобы Вик не узнал, как он представляет себе острые края пластиковой кабинки, застрявшие в брыластом горле его отца. У Мартина было много причин ненавидеть его, но Вику он не об этом ни за что не скажет. Не сейчас.

А Вик, приняв подарок полоснул сознание светлой, детской надеждой. И не замутненной ничем радостью – это папа. Подарил ЕМУ.

Машинка стояла на полке, и Вик каждый день вытирал с нее пыль.

И сейчас Мартину нужно было сказать мальчику, что его отец неправ. Что он его не защитит. Не вырастит. И не воспитает. Что придет осень, и Вик, голодавший все лето, начнет болеть. Что Мартин трижды проверил, какие щели в оконных рамах он заклеит, а какие – не сможет. Что по дому ходят сквозняки и что…

Все слова были не те.

«Я хочу сделать так, чтобы всестало хорошо», – сократил тираду до конечной цели Мартин.

– Ладно. Зачем мне тетка с садом? – примирительно сказал Вик.

Он почувствовал, что друг волнуется. Это было необычно. Мартин ведь, наверное, его любит. Правда Вику было бы достаточно той любви, которая становилась светящейся рыбкой в темноте. Другой он не понимал. Была, правда, еще мать. Но ее любовь была какой-то животной, на грани одержимости, и этим отталкивала. А Мартин… заботился. И мир правда становился лучше. Вик твердо решил, что сегодня ночью он Мартину все расскажет. И он поймет его. И не станет сердиться. Или расстраиваться, как сейчас.

«Мы попросим у нее помощи. И посмотрим, как там все устроено», – туманно ответил Мартин.

– Пойдем завтра. Мартин?.. Там в ведре три картошки видел, ты с ними умеешь что-то делать?

«Разберемся», – вздохнул он.

Мартин тоскливо думал о том, что ему хотелось бы дать Вику то, что он не получал от отца. Что он плохо умеет умещать тепло в слова, но научится. Обязательно. А пока он сделает так, чтобы мальчик нормально питался.

А Вик думал, как же это несправедливо, что Мартин не любит отца. Что в этом мире все неправильно, отец почему-то не хочет любить мать, Мартин отца, а мать не любила Леру. Лера любила только его. А он любил их всех. Но почему-то они никак не хотели мириться.

«Вик? Тебе легче, когда ты плачешь?» – осторожно спросил Мартин.

– Нет, – прошептал он, вытирая предательские слезы.

«Врешь. Не надо плакать. Прости, я… я хорошо отношусь к твоему папе. Правда. И ты, я уверен, скоро увидишься с сестрой. И когда-нибудь у тебя будет хорошая, дружная и любящая семья», – через силу соврал Мартин, впрочем, не выдав себя.

– Но не сейчас, да?..

«Наверное… но не из-за меня. Правда. Ты мне веришь?»

– Верю.

Мартину нельзя было не верить.

Даже когда он врал.

…

– Мартин? Мартин, ты меня слышишь?

«Да. Что случилось?»

– Ты видел мою сестру?

«Я… тоже ее помню. Она красивая и добрая девочка. Я уверен, она скоро тебе напишет», – ответил Мартин.

На самом деле воспоминания о Лере горчили и тянули тоской. Но не потому, что Мартин чувствовал к ней хоть тень любви Вика и от этого скучал по незнакомому ребенку.

Он вспоминал ее похожей на мокрого воробья. Она была маленькая. Худая, лохматая, большеглазая и действительно красивая. Но в памяти Вика она осталась с неподходящей, слишком взрослой, печатью обреченности на лице. Такой Вик запомнил ее, уезжая.

– Я… я по ней скучаю. Мне ничего не хочется. Все… противно. И неправильно. Ты не думай, что я трус. Я там, дома, темноты тоже боялся. Но я был старший, должен был ее защищать. А теперь мы оба боимся, она там, я здесь и… все неправильно.

Вик подавился тирадой, уткнулся носом в острые колени и заплакал.

Мартин медленно досчитал до десяти, давая себе время подобрать слова. Что он, значит, повел себя, как все окружающие мальчика взрослые? Отец ведь тоже думает, что заботится о нем на свой манер.

«Послушай. Послушай меня. Я про этот мир еще мало знаю. Но понял, что он несправедлив. Но это не значит, что он жестокий и плохой. Он очень красивый, только… не всегда правильный. Но я правда стараюсь сделать его для тебя лучше. Не могу вернуть тебе сестру. Но я верю, что вы друг друга не забудете. И будете очень-очень любить. И встретитесь скоро… Вот, смотри».

На этот раз Мартин не был уверен, что у него получится. Но у Вика хорошее воображение. Он видел дракона в небе, а значит…

Лера сидела на краешке кровати, кутаясь в плед. Ее лицо светилось тысячей синих огоньков. Они смотрели друг на друга, и монстр с тысячей глаз, притаившийся в коридоре, лопнул, как мыльный пузырь, не оставив темного, липкого следа на стенах и полу.

Мартин чувствовал нарастающую, морозную дрожь, но упрямо заставлял себя вспоминать этот чужой образ, заставив его двигаться, протянуть руку и коснуться кончиками пальцев протянутой ладони Вика.

В ту же секунду образ погас.

– Мартин?

«Прости, я не смог дольше».

– Спасибо, – серьезно сказал Вик, закрывая глаза.

### Действие 4. Катастрофа

> Подойди. Говорят,
> Ты хороший человек.
> Ты неподкупен. Впрочем,
> Молния, ударившая в дом, —
> Тоже.

> Б. Брехт

Дни потянулись бесконечной чередой. Хорошие были дни, золотые от солнца, песка и пшеничных полей.

Зеленые от леса и травы.

Пронзительно-голубые от неба и воды.

В тот день Мартин влез в окно поздним вечером. Отец спал на кухне, лицом вниз. Мартин не рискнул идти к себе в комнату, и они с Виком заночевали на чердаке.

Вик написал письмо Лере, и они с Мартином отнесли его на почту. Пусть у нее будут те письма – он будет писать еще.

Спустя пару недель пришел ответ. Несколько листов, исписанных округлым, размашистым почерком Полины. Там было и для Вика. Лист, начинавшееся со слов «Сыночек мой любимый». Анатолий сжег письмо в пепельнице. Другой лист, где письмо начиналось с «Братик!..» подумав, отдал сыну. Вик разбирал почерк до вечера. Лера диктовала маме свои простые детские переживания и любовь. Любовь была видна в каждом ее слове, она звенела в каждом предложении, согревая кончики пальцев при прикосновении к листу. Мартин молча наблюдал и радовался тому, что у Вика наконец-то заблестели глаза.

Он научился собирать в лесу ягоды и искать грибы. Ему даже удавалось что-то сушить на зиму. У той же женщины он взял удочку, и смог не только напроситься с местными мальчишками на рыбалку, но еще и заставить научить его ловить рыбу.

Рыбу Мартин потрошил сам, живую, серебристую и пахнущую тиной.

Наконец-то Мартин смог обратить внимание на что-то, кроме того, как не дать другу умереть от голода.

Отец продолжал демонстрировать потрясающее равнодушие к судьбе Вика, а поняв, что он научился готовить, казалось, вовсе о нем позабыл. Мартин, чертыхаясь и вытаскивая зубами занозы из ладоней, оторвал в курятнике несколько досок над потолком. Куры и правда начали нестись лучше, и все меньше разбитых яиц в осколках хрупкой скорлупы находилось утром на дощатом полу курятника.

Ночью, когда темнота бросала синий бархат на деревню, а в разбитое окно врывался теплый ветер, несущий запахи трав и воды, Мартин, улыбаясь, зажигал для Вика огоньки. Он выдумал столько сказок, что хватило бы на целую библиотеку. Монстр с тысячей глаз все реже сторожил темноту коридора. Мартин думал об этом с облегчением.

Это стоило всех выпотрошенных рыбок и всех рассказанных сказок.

Ведь Вик не помнил, но Мартин-то точно знал, что это за чудовище.

Вик не мог помнить своего дедушку по отцу. Ему было всего три года, когда Анатолий привез его показать своему отцу. А Мартин помнил все так ясно, будто это он стоял на крыльце под высоким серым небом, с которого все сыпался, зачем-то сухой, белый снег. И по этому снегу дедушка тащил огромный, заляпанный кровью мешок с потрохами только что забитых свиней. От мешка пахло смертью и навозом, а в воздух поднимался белый курящийся пар. Из нескольких дырочек в ткани вырывалась толчками черная слизь.

Мартин не хотел, чтобы Вик вспоминал этот мешок.

Осень приходила медленно. Не было синей северной стыли, ранних сумерек и злого, холодного ветра, врывающегося внезапно в почти летнюю жару. Все больше золотого и красного мелькало в зелени деревьев.

«Смотри, Мартин, деревья седеют!» – с восторгом сказал Вик, показывая особо пышную расцвеченную золотом крону.

Мартин все реже думал о смерти. Ему казалось, жизнь налаживается, что мир, рассыпанный вокруг миллионами разноцветных осколков, наконец-то стал принимать какую-то форму. Что эти осколки становятся на места. И может, еще получится витраж, через который будет падать разноцветный свет.

– Мартин, а ты сам что, совсем не боишься темноты? – спросил его как-то Вик, наблюдая, как огромная золотистая бабочка вьется вокруг погасшей лампы.

Эти видения, которые создавал Мартин, ничего не освещали. Это был какой-то ненастоящий, фальшивый свет. Но Вик не обижался и не разочаровывался в друге – это ничего, что его огоньки никому не светят. Зато они есть. И Мартин есть. И как здорово, что они есть, фальшивые или настоящие – не так важно.

«Я… не боюсь этой темноты», – ответил Мартин.

И сказал правду. Темнота Вика была обычной, сухой и теплой. Ничего общего не имеющая с той стихией, что клубилась за его спиной. Той темноты он боялся, но не хотел говорить об этом мальчику. Он все равно не объяснит ему, в чем разница. А если объяснит – будет еще хуже. Вику и так страшно жить на свете, не хватало еще больше его пугать.

Но страх оставался. И темнота тоже. Можно было попробовать не замечать ее. Смотреть только в проем. А потом погружаться в свое холодное, липкое забытье, похожее на сон и на маленькую смерть. Правда, иногда ему снились сны.

Но находясь в этой темноте Мартин чувствовал себя потерянным. И очень несчастным. Словно безрадостное и черное предрекала ему эта темнота. Но ведь это неправда. Его будущее не будет черным – Вик вырастет достойным человеком. И ему, Мартину, может, найдется место в его жизни. А если нет – разве темнота будет страшной, если он сумеет кого-то спасти?

Глубокой ночью, когда Вик давно спал, Мартин впервые обернулся к темноте не затем, чтобы принять ее клубящуюся черноту.

Мало что в этой темноте ему было подвластно. Мало было подвластно по ту сторону дверного проема. И все же в его силах было попытаться.

В первую ночь он отпустил плавать в темноту светящуюся рыбку, розово-золотого китайского карпа. Она долго кружила вокруг него, задевая протянутые ладони хвостом. И Мартин чувствовал холодное касание гладкой рыбьей чешуи. Рыбка была реальна в его мире. Она была настоящей. Когда она скользила над запястьями, свет падал на манжеты, оставляя на белой ткани разноцветные пятна.

Наконец, рыбка, беззвучно плеснув по темноте хвостом, стала отдаляться, вскоре скрывшись в черной мути.

Мартин ждал ее весь день и всю ночь. Он не знал, может ли она погибнуть, но ему было важно знать, что она не растворилась.

Что у него есть власть над темнотой. Что созданное им сохраняется. И ночью, когда Вик уснул, рыбка вернулась, ткнулась в плечо. И больше не уплывала в темноту, оставаясь где-то поблизости.

В ту же ночь он очертил кусочком мела границы будущей комнаты.

Простого мела, такого же, какой он добавлял курам в корм каждый день.

Такого же, как тот, которым он нарисовал по просьбе Вика чайку на стенке шкафа.

Над проемом выросли грани углов будущей комнаты. Он начертил их мелом прямо на темноте, как на грифельной доске, вставая на небольшую стремянку, чтобы нарисовать потолок.

Почему линии выходили ровными?

Откуда взялась стремянка?

Мартин не давал себе ответов на эти вопросы, пока не закончил работу.

Дорисовав последнюю линию, он сел, привычно привалившись к косяку и спрятал лицо в ладонях, ожидая, когда стихнет бьющая его крупная дрожь. Он почти не удивился, почувствовав на руках что-то горячее и мокрое.

Можно сколько угодно лгать себе. Звать себя Мартином, видеть на себе одежду, думать, говорить, делать что-то руками Вика и смотреть его глазами. Бояться когда-нибудь полюбить кого-то еще его сердцем.

Это не делает его человеком.

Он остается безумием одинокого мальчика, напуганного темнотой.

Он сам – одинокий мальчик, напуганный темнотой.

Хорошо, что Вик не видел его слез.

Начерченное никуда не делось. И рыбка огибала белоснежные линии, встречая в них препятствия. Рыбку Мартин назвал Орестом. Не в честь героя, а в честь корабля. Это было неправильно, но никто не мог ему запретить.

На третью ночь линии соединились широкими полосами красного дерева. В комнате не было настоящих окон, только бутафорские, из золотистого, непрозрачного стекла. Мартин старался не допускать лишних деталей. Ему было тяжело воплощать эти доски. Когда первая стена еще не была закончена, мир качнулся. Мартин успел подумать, что Вик проснулся, но в глаза хлынула ледяная темнота и сознание щелчком погасло.

Он пришел в себя, лежа лицом вниз. Вик спал. Значит, ночь продолжается. Значит, он закончит со стенами.

Мартин просто стоял и смотрел, как медленно обрастает контуром дерева темнота. Ему казалось, что от него к стенам тянутся тонкие нити. Всем телом он связывал себя с будущим домом, позволяя ниточкам тянуть из него тепло.

Нарастали, обволакивали и лишали сил холод и острая, царапающая боль. Он терпел. Так надо. Нельзя что-то создать, не отдав ничего взамен. Даже если у тебя совсем ничего нет.

Напротив проема он, сам не зная зачем, оставил еще один – ведущий туда, в темноту. В эти дни ему тяжело давалось говорить с Виком, несколько раз тот даже не смог расслышать, что говорит ему друг. Но Мартину нужно было это пространство. Иначе он бы просто сошел с ума. Что он за человек, даже с именем, если вся его реальность – темнота?

Пусть будет еще и дом. Пусть у него будет еще один сладкий самообман.

Четвертой ночью комната обрела потолок, невысокий, из тех же досок, что и стены, с несколькими балками. Мартин давно понял, на что похожа комната – это была каюта корабля.

На следующую ночь в комнате появился стол, несколько пустых полок и мягкое лиловое кресло с высокой спинкой. Кровати не было, и он не собирался занимать ею место. Он боялся сна. Кровать будет казаться ему гробом.

Больше он делать ничего не собирался, хотя и чувствовал, что комнате чего-то не хватает. Шестую ночь он просто просидел в кресле, ожидая, пока наступит утро и радуясь, что не нужно больше, надрываясь, воплощать себе стены, отгораживающие от темноты.

Но следующей ночью он понял, что еще нужно.

Огоньки, которые он зажигал в темноте противостояли ей. А здесь единственным светом был открытый проем.

Седьмой ночью напротив кресла зажегся камин. Орест не пожелал остаться снаружи. Он кружил в границах стен, но никогда не приближался ни к одному из проемов.

У Мартина появился дом.

Вик стал спокойнее, начал есть каждый день и чаще смеяться. Он больше не напоминал угрюмого, забитого зверька.

Обычный ребенок. Немного стеснительный, но доверчивый и добрый.

Мягкая золотистая осень за окном не казалась обещанием зимы.

И все рухнуло в один день.

…

В тот день Анатолий проснулся в непривычно для себя ранние семь утра.

Мартин, истощенный строительством, бессильно лежал в кресле, с трудом балансируя на границе сна и яви.

Вик спал, и ему снились белые облака, которые почему-то были теплыми, сухими и мягкими, как вата. Мартин рассказывал, что облака – это капельки воды. Но во сне действовали другие законы.

– Просыпайся! Подъем! – раздался раздраженный голос за секунду до грохота. – И не одевайся в то, что потом выкинуть нельзя!

Мартин услышал удаляющиеся шаги. В голове тяжелой пульсацией нарастал панический ужас.

«Вик, нужно бежать. Пересидеть где-нибудь, пока он не напьется и не забудет. Вик, правда, будет хуже…» – отчаянно попросил он, впрочем, не пытаясь занять место насильно.

– Ты что, папа же позвал, – искренне недоумевая, весело ответил ему Вик, застегивая рваную голубую рубашку.

«Черт…» – обреченно подумал Мартин, больным взглядом наблюдая за снующей по комнате рыбкой.

Он сам не знал, чего так испугался. Предчувствие беды, липкое и тяжелое давило на него, становясь все осязаемей с каждым шагом.

Вик шел за отцом и не ждал подвоха.

Они вышли во двор. Солнце светло ярко, трава была пронзительно-зеленой и даже собаки при появлении Анатолия не стали прятаться в будки, а лишь подняли тяжелые головы с лап, проводив их взглядами.

Мартину это казалось абсурдным. Не должно быть никакого солнца. И травы. И собаки не должны лежать так спокойно, неужели он один чувствует надвигающуюся беду?!

Рядом с сараем лежала связанная свинья. Небольшая, больше похожая на тех, что рисуют на картинках, чем на тех, кого боялся Вик.

«Мартин, зачем он ее связал?..»

«Отойди…» – хрипло попросил его Мартин, хорошо понявший, зачем.

В ладонь мальчика легло что-то гладкое и теплое. Он несколько секунд ошарашенно разглядывал длинный нож с блестящим серым лезвием, прежде чем осмелился задать вопрос:

– Зачем?

Анатолий стоял рядом и просто смотрел тяжелым взглядом.

Вик начал догадываться. Сначала он с ужасом отверг эту мысль, но она становилась все очевиднее. И Мартин что-то говорил.

Но Мартин ошибается. И он, Вик, ошибается тоже. Отец не может хотеть такого. Это… абсурдно.

В этот момент отец вытаскивает нож из плотно сжатых пальцев. Вик с облегчением вздыхает:

«Видишь, Мартин, он вовсе не…»

– Не закрывай глаза, когда будешь резать – весь двор кровью зальешь. Смотри, нож нужно воткнуть сюда и вести с нажимом отсюда сюда, – отец начертил лезвием ножа невидимый узор на горле свиньи.

«Я не могу. Она смотрит на меня… она живая. Ей будет больно», – Вик с отчаянием попытался донести до Мартина трагизм ситуации.

Он чувствовал себя потерянным. Сжимал нож и думал, что честный и добрый Мартин ничем ему сейчас не поможет. Или скажет: «А если я завтра умру, ты так и будешь бояться резать свиней?»

«Вик, пожалуйста, прошу тебя. Отойди, я все сделаю сам», – с отчаянием попросил Мартин.

«Ну вот…» – успел обреченно подумать Вик, прежде чем до него дошел смысл сказанного.

– Это всего лишь свинья! Кусок мяса, который пока что еще дышит и гадит! Твоя мать окончательно сделала из тебя тряпку?!

Отца явно начинала раздражать нерешительность мальчика. Он смотрел на сына, и в его глазах начинает блестеть что-то незнакомое. Страшное.

Угроза.

«Ты правда ее убьешь? Ты говорил нельзя делать никому больно».

«Иногда мы попадаем в безвыходные ситуации. Отвернись».

Оказавшись в своей белоснежной комнате, Вик отошел от окна, зажмурился и закрыл ладонями уши.

Может, это было неправильно. Может, это было подло. И надо было смотреть вместе с Мартином, а не позволять ему приносить жертвы в одиночестве – или это значило бы сделать жертвы бессмысленными?

Мартин в это время сжимал рукоять ножа и до крови закусил губу.

Он не хотел этого делать. Ему была отвратительна мысль об убийстве. Даже свиньи. Даже обреченной свиньи.

Он даже рыбу потрошить не хотел, но тогда это было необходимостью, а не чужой прихотью, не демонстрацией власти.

Но он не успел сбежать, и стоит здесь с этим ножом. И если он даст сейчас волю своему протесту – не только подведет Вика, но и заставит мучиться животное.

Когда отец подошел к нему и взял за руку, помогая совершить непосильное для ребенка движение, Мартин почувствовал, как отвращение и ненависть, всколыхнувшиеся от прикосновения в душе вытесняют остальные чувства.

А потом раздался визг. Он ввинтился в уши, наполнил голову вибрирующе-захлебывающимся звуком, и Мартин почувствовал, как становится скользкой рукоять ножа, как липкая раскаленная паника передается ему через такую же липкую и раскаленную кровь, как сознание ускользает, делая мир серым и сужая его до алеющего разреза.

Разрез получился ровным. Мартин вел нож, не задумываясь, что делает. Если задумается – движение сломается, и животному будет больно. Если задумается – бросит рукоять, отшатнется и не сможет закончить.

Если задумается – может, развернется и всадит окровавленное лезвие отцу Вика в мутный покрасневший глаз.

Спустя десять минут, отмывая дрожащие руки в ледяной воде Мартин не мог понять, что же не так. Что-то было неправильно. Что-то было еще неправильнее, чем произошедшее только что убийство. Силы окончательно покинули его.

Мир качался перед глазами, а отвращение от совершенного убийства першило в горле слезами, которым было бы легче дать выход. Но что-то все еще было не так.

Осознание заставило Мартина замереть, погрузив руки в розовую от крови воду.

Предчувствие беды никуда не делось.


…

Отец вернулся из города поздно вечером. Он отвозил на рынок мясо. Обычно он возвращался со звякающим черным пакетом, приводящим его в исключительно благодушное настроение. Иногда с ним приходил Мит – его приятель. Мит был щуплым, со слезящимися глазами и просительными интонациями. Их связывали любовь к выпивке, готовность Мита унижаться и потребность Анатолия в том, чтобы перед ним унижались.

Но сегодня Анатолий приехал один и без пакета. На кухне было совсем тихо. Будто не было никого.

Мартин смотрел в огонь. Каждое движение давалось ему с трудом, как будто он был где-то глубоко под водой. Ему впервые хотелось этого мутного, зябкого забытья, заменяющего ему сон. Но он не позволял себе закрыть глаза.

«Ты трус. Все плохое позади – ты зарезал это несчастное животное», – говорил он себе.

Соглашался. И оставался сидеть.

«Анатолий просто пьян. Он ввалился на кухню и там спит», – продолжает утешать себя Мартин.

Соглашался. И оставался сидеть.

Орест тревожно вился вокруг его руки. Он рассеянно гладил рыбку кончиками пальцев, отмечая, как дрожат руки.

Вик сидел, завернувшись в одеяло и уставившись в стену. Он не обращался к Мартину, чувствуя, что ему плохо.

Перед глазами у Вика была другая стена – та, белая. Сегодня с потолка к полу стекла тонкая струйка черной крови, прочертив неровную линию. Красное – на белом.

Мартин все-таки его спас. Белый, гусиный пух, теплый и безопасный окутал в нужный момент, не дав запачкать руки. Он чувствовал благодарность – тяжелую и теплую. Ему очень хотелось выразить ее хотя бы словами, поделиться с Мартином. Но ему плохо, очень плохо после убийства этой несчастной свиньи. И лучшая благодарность сейчас – не мешать.

Есть еще одно чувство – гадкое, царапающее, мешающее дышать. Это – тревога.

Отец сидит на кухне слишком тихо. Не ругается, не звенит посудой, не храпит. Нужно спуститься и посмотреть.

Мартин, потерявший сознание в кресле, не мог его остановить.

Вик, зажмурившись, пересек темный коридор, прокрался к двери и в нерешительности замер. Но одернул себя. Мартин, смелый и добрый Мартин не боялся, если кому-то нужна помощь. Вдруг нужно бежать, звать на помощь взрослых? Вдруг отцу сейчас грустно, и ему тоже нужна поддержка? Чтобы ему сказали, что любят, тронули за руку, налили чай в потемневшую мятую алюминиевую кружку?

И Вик, набрав в грудь темного воздуха, толкнул дверь.


…

У Анатолия были все причины вести себя тихо. Сегодня ему не на что было купить выпивку. Сегодня он потерял день времени на жаре и тушу одной из лучших свиней.

Его попросту ограбили на выходе с рынка. Когда он подходил к машине, охрипнув от почти часового торга с улыбчивым перекупщиком, кто-то опустил на его затылок что-то холодное и тяжелое. Теряя сознание, он успел почувствовать разливающуюся обжигающую боль, от затылка к вискам, будто кто-то плеснул раскаленным свинцом. А еще успел почувствовать, как чьи-то сильные руки торопливо рвут карман с выручкой.

Все это заняло несколько секунд, темнеющих головной болью и беспомощной яростью.

В себя он пришел через полчаса. Он лежал рядом с машиной, и, кажется, падая, помял крыло. Голова гудела, как после тяжелого похмелья, во рту пересохло, а в кармане не осталось ни копейки. А главное – чувство беспомощности и унижения, давившее сильнее боли и жадности. Анатолий с трудом сел за руль. И медленно, очень медленно поехал к дому.

…

– Папа, тебе плохо? – тихо спросил Вик, сжимая пальцами косяк.

Его мутило от страха. Воротник рубашки отца был залит кровью. Волосы на затылке словно присохли к черепу, перепачканные бурым.

В сердце обжигающим комком разгоралось сочувствие.

Если еще утром он был готов затаить обиду на отца за то, что Мартину пришлось зарезать свинью и теперь ему плохо.

Но теперь это все неважно.

Анатолий обернулся к сыну. В его глазах за несколько секунд успевает смениться множество чувств.

Удивление.

Горечь.

Разочарование.

Презрение.

Ярость.

Ненависть.

– Ты, гаденыш, во всем виноват! – взревел он, обличительно выставив палец в сторону проема. – Ты ничтожество, слышишь?! Тряпка, ломался сегодня у этой свиньи как девка перед тем, как ноги раздвинуть! Ты удачу мне спугнул!

Молниеносным движением, неожиданным для такого грузного неповоротливого человека, он бросился к сыну, схватив за воротник.

Вик не боялся. Только чувствовал, как слезы, поднявшись по сдавленному горлу, частыми, горячими каплями стекают по щекам на шею.

Отец швырнул его на стол, заломив ему руки за спину. Оба тонких запястья целиком скрылись в кулаке. Вик через равнодушное отупение, захлестнувшее его вместе с болью, почувствовал удивление. Мелькнула глупая мысль, что отец сейчас возьмет нож и перережет ему горло, как свинье утром. А что с Мартином будет?

Происходит что-то, чего не должно происходить. Даже в этом странном мире, где все неправильно.

Вик слышал, как звенит пряжка ремня. Почувствовал, как обожгло холодом спину, когда отец задирал рубашку.

А страха совсем не было.

Потому что это все – не по-настоящему.

А потом странная сила рывком опрокинула мир, полоснув на прощание тяжелой, мутной яростью и глаза залил белоснежный свет.

…

Мартин, тяжело дыша, прижался щекой к гладкой поверхности стола. Стоило ему отвернуться – произошла беда.

«Ты сейчас отвернешься. Закроешь уши. И будешь вслух, очень громко читать стихи. Понял меня?» – спокойно, с нажимом спросил он Вика.

Что-то свистнуло за спиной.

Свистит все ближе, а когда свист замолкает – резкой, полосующей болью обжигает спину.

Вик судорожно вспоминал хоть одно стихотворение, но строчки путались, разбегались и никак не хотят складываться во что-то осмысленное. Снаружи был слышен какой-то странный, часто щелкающий свист.

Мартин тяжело дышал, прижимаясь к столу. Он не закрывал глаза и не кричал, только тихо, малодушно надеялся потерять сознание.

– Я сказал – СЧИТАЙ! – донесся до него разъяренный рык.

Мир качался в красной пелене боли, взрывающейся белоснежными вспышками. Тяжелое презрение тисками сдавило горло.

Он не просто избивает. Он хочет, чтобы Мартин унижался.

«Крошка сын
к отцу пришел,
и спросила кроха:
– Что такое
Хорошо?!» – донесся до него тонкий, отчаянный голос.

Мартин подумал, что лучше бы его до смерти забили этим ремнем. И, пополам с кровью из прокушенной губы выдохнул слово, раздирающее комком иголок горло:

– Раз.

«И что такое плохо?!»

– Два.

«У меня секретов нет!»

– Пять.

«Слушайте, детишки, – папы этого ответ!»

– Семь.

«Помещаю в книжке!»

– Десять.

А сознание никак не желает его покинуть. Оказавшись на полу и получив пинок под ребра, Мартин не сразу понял, что все закончилось. Он пытался понять, где пол, а где потолок, но не получалось. Все затянуло багровым туманом.

«Дождь покапал и прошел. Солнце в целом свете…»

Хотелось ползти. Скулить от боли, царапая ногтями пол, чтобы хоть чуть-чуть почувствовать его реальность.

Но сейчас, когда его гордость больше не угрожает Вику, Мартин не должен унижаться. Ему удалось встать и, шатаясь, выйти с кухни.

«Вик, слышишь меня? Сиди… где сидишь», – попросил он.

Мартин не рискнул вернуться в комнату. Вместо этого он тихо пробрался на чердак. Там лежала та самая сумка, с водой, с одеялом. Там много воздуха и тонкие доски, легко выдерживающие ребенка, но опасно скрипящие под взрослым мужчиной.

«Мартин?!» – услышал он голос, в котором явственно звенела паника.

Вик попытался сунуться на свое место, но с ужасом отшатнулся – ему показалось, он упал в полную ванну кипятка.

«Мартин, Мартин… пожалуйста…» – беспомощно зашептал он, чувствуя, как ужас бессилия перед чужой болью накрывает его, заставляя свет в окне поблекнуть.

Он сам не знал о чем просит.

О том, чтобы Мартину не было больно.

О том, чтобы Мартин простил его.

О том, чтобы не было этого ужасного дня и этого ужасного мира.

Мартин лежал, прижимаясь спиной к прохладным доскам, и тупым остервенением считал про себя.

«Двести. Тридцать. Три».

Словно свист еще не смолк.

«Мартин?..»

– Все хорошо, Вик. Не надо плакать, никто… никто не умер. К утру больно не будет… – неуклюже соврал он.

«Мартин, прости меня…»

– Это не ты виноват. Постарайся уснуть, хорошо?..

«А ты?..»

– А я… еще посижу.

Ему ужасно хотелось спать. Забыться. Перестать чувствовать. Но сначала уснуть должен Анатолий.

«Триста. Двадцать. Девять», – считал Мартин про себя, глядя в багровую, качающуюся тьму, которую при каждом движении прорезают белоснежные вспышки молний.

Где-то в лесу просыпались птицы.

Они ничего не знали о том, что произошла катастрофа.

### Действие 5. Мир-Где-Все-Правильно

> Что значит «Я»? «Я» бывают разные!

> Алан Милн

Утро наступило такое же, как всегда. Позвали солнце горластые петухи – и оно пришло. Какие-то мальчишки с утра отправились в лес – Вик слышал их голоса. Спал отец в своей комнате. В лесу не повернула вспять река, и сам лес не сбросил листву за эту кошмарную ночь.

Но для него, Вика, все изменилось.

Он принял Мартина легко. В его мире, где грозовые облака превращались в драконов, появление какой-то доброй, взрослой силы, дающей ему советы, появление в его жизни белой комнаты со светлым окном – все это не выглядело странным. Все было понятно и правильно. И даже огоньки, которые зажигал Мартин не казались чем-то странным.

Они добрые были, эти огоньки. И Мартин был добрым. Зачем его бояться?

Но вчера все изменилось. Мартин не просто был добрым. Он не просто лег на этот стол – он бросился на него не думая, выдернув Вика из-под удара. И просил читать стихи. Вик хорошо понял, зачем.

Чтобы он не услышал, что происходит снаружи.

Ночью, когда Мартин, наконец, забылся лихорадочным сном, Вик все же попытался занять свое место. Ему очень хотелось сделать хоть что-то хорошее для Мартина, а он спал, подломив под себя руку и судорожно кутаясь в одеяло, которое никак не унимало озноба.

Боль навалилась, тяжелая и злая. И какая-то… утомленная. У него мелькнула странная мысль, что ей, боли, самой не хочется быть в этом маленьком, тщедушном теле. Что он ей не интересен и не нужен, но приходится ядовитой тяжестью пульсировать на полосах покрасневшей кожи, растекаясь намечающимися синяками.

Вик боялся этой боли. Вернее, не самой боли. Она была такая сильная, такая беспощадная, что, казалось, была отдельна от него. И бояться ее по-настоящему никак не выходило.

Но того, что это Мартин лежал вчера, прижатый к этим доскам, и хрипло считал удары, с ненавистью выдыхая слова. Того, что это Мартин забрал всю эту боль себе, загородив собой друга. Этого Вик почему-то испугался.

Вик все же смог перевернуться и даже доползти до угла, где лежала старая куртка. Он вытряхнул из нее пару уснувших мышат и накинул поверх одеяла.

Мартин спал тревожно. Вик слышал, как он бормотал что-то. Кажется, он говорил что-то про реку и цветы.

Вик зажмурился. Отчаянно хотелось облегчить его страдания, загладить вину. Он даже поклялся себе, что они обязательно поедут когда-нибудь к морю. И пусть Мартин там любуется на свои корабли. Только вот сейчас не было никакого моря.

Вик ничем не заслужил порку. Он ничего не сделал. И тем более ничего не сделал отцу Мартин.

Столько чувств, обладающих весом. Они лежали в ладонях, как гладкие, горячие от солнца камни.

Самым тяжелым и горячим была боль. Она сейчас занимала все пространство, поддергивая пеленой взгляд и мешая дышать. Но это был ненастоящий камень. Вик знал, что скоро он утечет сквозь пальцы песком.

И останутся остальные.

Благодарность.

Ответственность.

И маленький, прожигающий камешек, единственный не бывший гладким – Вина.

А ведь Вик знал то, что пытался скрыть от него Мартин. У него не получалось прятать сильные чувства.

Мартин ненавидел отца, только Вик раньше не мог понять, за что. Он мог бы сказать себе, что Мартин вчера поплатился за свою ненависть, но отец-то ничего не знал. Он бил Вика. И это Вик вчера «ломался» перед свиньей, не слушая, что говорил ему Мартин, просивший дать ему сделать все самому.

Вик смотрел в свое окно, и думал о том, что он бы предпочел сам вчера лечь на этот стол, но не слышать, как Мартин хрипло считает удары.

Вику не нравилось это чувство. Если бы его можно было накрыть плотной, черной тряпкой, как звонкую канарейку в клетке и навсегда заглушить, он бы сделал это.

Не задумавшись о птичке, оставшейся в темноте.

…

А Мартину было не до птиц и не до камешков в ладонях. Его душила ненависть и совсем тривиальная жажда.

Он проснулся под грязной серой курткой, в углу чердака, хотя засыпал у стены. Губы обметало коркой, перед глазами то и дело вспыхивали яркие круги, а тело отказывалось подчиняться, словно его ржавыми гвоздями прибили к доскам пола.

С трудом, придерживаясь за стену, он добрался до бутылки. Сделав несколько глотков и смыв с лица разводы крови, сел на пол, тяжело привалившись к стене.

На полу лежал пыльный осколок зеркала. Он осторожно положил его на колени и заглянул в серую глубину.

Мартин совсем не удивился, увидев там собственное лицо. Это его тонкий нос, острые скулы, волевой подбородок и тяжелый серый взгляд. Его каштановые волосы рассыпаются по плечам.

Капелька воды сорвалась с подбородка, расплескавшись розовой точкой на зеркале. И словно рябь прошла по воде.

Детскому лицу Вика не шел этот тяжелый взгляд и хмурое, взрослое выражение.

Мартин чувствовал, как вчерашнее унижение колючей проволокой сдавило ребра. Как оно разливается в горле тошнотой и колет морозом кончики пальцев.

Ненависть, липкая, раскаленная, как сахарный сироп толчками пробивалась по венам.

Он забрал у мальчика сестру. Он забыл о его существовании. Не замечал его любви. Избил его.

И его, Мартина, заставил унижаться.

«Мартин?.. Тебе очень… плохо?..» – раздался осторожный голос Вика.

– Нет, я… Все в порядке, – соврал Мартин.

«Ты ненавидишь его, да?»

– Да, – ответил Мартин, не пытаясь больше скрывать очевидное.

«И… и меня тоже?» – беспомощно спросил Вик.

– Глупый… тебя за что ненавидеть?

«Я… я его сын, Мартин», – со взрослой обреченностью ответил он.

– Дети не всегда похожи на родителей. Ты хороший человек и у тебя светлое будущее, я в это верю, – сказал Мартин.

«Мартин… посмотри еще раз в зеркало?..» – неожиданно попросил Вик.

Он, пожав плечами, поднял зеркало с колен.

«Я… я тебя вижу!» – с восторгом прошептал он.

Он и правда видел Мартина. Таким же, как он сам видел себя несколько минут назад. Только он сидел за его спиной.

«Мартин, почему у тебя такое уставшее лицо?..» – прошептал Вик, откладывая зеркало.

– Я не знаю. Наверное, это просто бледность. Я живу в темноте, здесь нет солнца.

«Я тебе дам солнце. Правда, Мартин, обещаю… я придумаю, как сделать, чтобы у тебя было светло. Мы поедем к морю, там много солнца. Там корабли… и волны. Так будет… правильно», – неловко закончил он.

Будто извиняясь за то, что это произойдет нескоро.

«Спасибо», – улыбнулся Мартин.

Он и правда почувствовал, как на душе немного посветлело. Но не от обещания. Просто он почувствовал, что любовь, которую он испытывает к другу на самом деле гораздо сильнее, чем он сам от себя ожидал. И она сильнее ненависти. И боли. И это чувство ему тоже не удается скрыть от Вика.

Боль – это не так уж и страшно. Он ведь уберег от нее мальчика. Зато Вик увидел, каков его отец на самом деле.

Мартин завернулся в одеяло и прикрыл глаза. Он почему-то чувствовал себя очень уставшим. В этот же момент он забылся липким, тревожным сном. А Вик не стал ему мешать.

Пусть он спит, добрый и смелый Мартин, ничего не знающий о канарейке.

…

Мартин спустился с чердака вечером. Вода в бутылке давно кончилась, а на улице, хотя дневная жара спала, царила тяжелая, будто предгрозовая духота.

К тому же Мартин не хотел лишать Вика возможности поесть или заставлять мучиться от жажды. Но позволять ему идти самому Мартин тоже не стал – кроме стреляющей боли тело было наполнено странной усталостью. Как после тяжелой работы. На надрыв.

Он мог бы отойти в сторону. Эта боль была терпимой. Она, может, была бы полезна Вику – первая в жизни тяжесть, первый настоящий груз. Но он так и не смог себя заставить.

Отца не было дома. Кухня не сохранила следов вчерашнего.

На столе не было посуды. Вообще ничего не было, только длинная, свежая царапина. Мартин рассеяно провел по ней рукой. Она была шершавая, с тонкими белыми лучиками-щепками.

«Мартин тебе… страшно?» – тихо спросил его Вик.

– Нет, – честно ответил он. – Только тошно.

«А мне – страшно», – еще тише признался Вик.

Мартин отвернулся от стола и молча начал собирать в сумку какую-то еду. Наполнил бутылку остатками воды из ведра.

«Мартин, тебе очень больно?..»

– Нет. Правда, все…все в порядке. Скоро боль совсем пройдет, и ты сможешь… все будет, как раньше.

«Не будет», – грустно сказал ему Вик.

И, не дав возразить, продолжил:

«Пойдем к озеру. Ты ведь хочешь. Давай… не возвращаться сегодня. Останемся в лесу. Я не буду бояться темноты, правда».

А ведь он и правда хотел. Он собирался смыть кровь в душе на улице, под слабым напором холодной воды, пахнущей железом и вернуться на чердак. Там лежать ничком на одеяле и ждать, пока боль утихнет. И рассказывать Вику очередную сказку, чтобы ему не было страшно. Но куда спрятаться от собственного страха?

– Хорошо, я только… соберу сумку.

…

Костер был совсем маленьким. Мартин смотрел в него, и думал о том, сколько разного есть на свете огня.

Есть тот, что гудит, разрывая небо, беспощадный лесной пожар.

Есть тот, что трещит в его камине.

Тот, что спит, заключенный в хрупкую металлическую оболочку. Тот, что однажды уничтожит Землю.

И есть этот костер. Несколько ласковых язычков, которые обиженно куснут руку, если задержать ладонь над ними дольше, чем на секунду: «Эй, я все-таки огонь. Хоть и маленький».

«В пурге не бывает огня», – вдруг сказал ему Вик.

– В пурге?

«Да. Ты еще не видел… настоящего снега».

– Я помню, какой снег, – осторожно сказал Мартин.

Его пугало настроение друга. Но он не мог понять, что это. Разочарование в отце? Озлобленность? Страх? Или просто меланхолия, потому что никак не выходит убедить себя, что вокруг – Мир-Где-Все-Правильно?

«Ты помнишь, а я… я видел, Мартин. Пурга. В январе. Это когда снега – целая стена. Она воет, и снежинки, которыми она кружит, похожи на битое стекло. И в ней нет света, никакого. Светят окна, фонари, но она все забирает, перемешивает и превращает в темноту. Я… хотел бы так».

– Как? Превращать все в темноту?

«Чтобы все было… Правильно. Там все правильно, Мартин. Ничего… не болит».

– Вик, ты говоришь о существовании без сердца. Без чувств. Неужели тебе кажется, что так лучше? Так становятся жестокими. Так… делают больно другим.

«Мартин, это же из-за меня вчера…»

Слова должны были вызвать другое чувство. Но Мартин почувствовал облегчение. Вот что его тревожит на самом деле.

– Вик, ты вчера меня бил?

«Нет…»

– Может быть, ты хотел, чтобы это вчера произошло? Ты желаешь мне зла?

«Нет, я… не желаю».

– Тогда почему ты чувствуешь себя виноватым? Не обязательно переставать чувствовать. Нужно просто… знать, кто виноват на самом деле.

«А ты бы смог? Если бы ты меня вчера не спас. Сказать – это же не я тебя, Вик, бил. Я не виноват, потерпи немного, посмотри вот огоньки?» – с неожиданной злостью спросил он.

Мартин прикрыл глаза. Он не знал, что ответить. Нет, не смог бы. Да, это Анатолий был бы садистом, избившим ребенка. А он, Мартин, чувствовал бы себя подонком, который это позволил. Значит, был бы не меньше виноват. Только он не об этом думал вчера.

– Вик, нет ничего плохого в том, что кто-то тебе помог. Я не героем хотел себя почувствовать, а тебя защитить. Ты ведь укрыл меня курткой ночью. И тебе было больно. Потому что в хорошем мире люди помогают друг другу. И мир становится лучше, когда люди живут так, как будто он уже хороший. Это все, что мы можем друг для друга сделать – сделать свой мир Правильным, и помочь кому-то еще.

«Ты меня любишь, и тебе из-за этого было больно. Разве это правильно?!»

– Какой он, Мир-Где-Все-Правильно, Вик? – неожиданно для себя самого спросил Мартин.

«Там никому не больно и все друг друга любят. Там все… честно».

– Так не бывает, Вик. Честность у всех разная, одну на всех пока не придумали. А боль… от нее никуда не спрячешься. Однажды все мы с ней встречаемся, и делаем выбор, бояться ее или встретить лицом к лицу.

«Я боюсь».

– Я тоже. Но это не значит, что мы не можем встретить ее достойно. Не значит, что она может заставить нас перестать быть людьми.

«А кто может?»

– Только ты сам. Ты делаешь выбор.

«И ты… выбираешь?»

– В этом я свободен, как любой человек, – печально ответил Мартин, вставая с земли.

Он не стал тушить костер. Оставил одежду, сложенную аккуратной стопкой на холодном песке, и медленно зашел в черную теплую воду.

Они уже искупались днем, смыв с кожи разводы крови. Но сейчас темное тепло обещало смыть что-то другое.

Вода растворяла боль. Она лишала тело веса, лишала веса боль. Если лечь на спину, раскинув руки – это почти полет.

А там, в черноте неба, разметавшегося над лесом, горели звезды. Их нельзя было сосчитать, их нельзя было сложить в созвездия. Они были словно мука, рассыпанная по столу.

Живая темнота, полная огоньков.

### Действие 6. Созвездие Пса

> И страшно мне не только мое непониманье – страшен голос.

> Набоков

Вик стоял перед зеркалом, с тоской разглядывая отражение. Он казался себе сделанным из бумаги человечком. Бледным, с голубыми тенями под глазами, острым подбородком и просвечивающими у губ венами. Все какое-то тонкое, ненастоящее, белое. И глаза – огромные, бесцветные. Словно кто-то нарисовал их человечку, очертив белое угольным контуром ресниц и подчеркнув их провалом зрачка.

«А это, Вик, от того, что ты сидишь в своей комнате без света целыми днями и придумываешь себе какие-то картины. И я тебе потакаю. Сходи погуляй, правда что ли – синяки хоть под глазами от свежего воздуха пройдут», – посоветовал Мартин, заставший Вика за нетипичным занятием.

– Ну и что на улице делать? – проворчал Вик, отходя от зеркала.

Мартина он тоже в зеркале разглядел. Он-то света вообще никогда не видел, и лицо у него было совсем бледным. Наверное, стоило попробовать последовать его советам. Может, тогда и сам Мартин перестанет быть похож на привидение?

«Не знаю. Погуляем. Может познакомишься с кем-нибудь, белок в лесу покормишь. А нет – замерзнешь и вернешься с чистой совестью домой».

– Может быть ты, Мартин, умеешь шить? – спросил Вик, скептически разглядывая полуоторванный воротник свитера.

«Не умею. Но мы научимся. Не ходить же тебе… нет, не заправляй, тебе нужно горло закрывать!»

– Слушай, Мартин, я тебе говорил, что ты бываешь сказочным занудой? – проворчал Вик, закрывая все же горло воротником.

«Что поделать, Вик. Прояви снисхождение к своему старому, занудному другу, надень еще шарф», – с деланым смирением ответил Мартин.

На улице было светло. Пронзительно-голубое небо отражалось в белизне каждой снежинки. И стояла необычная тишина, будто разом не стало кур, петуха, свиней, собак. И деревни не стало, и отца. Словно он один в опустевшем мире, но с Мартином. А что, его бы устроило.

Вик, поправив шарф, сделал шаг от порога, и недовольно скривился. Снег, хрустевший под ботинком нарушал тишину и вносил дисгармонию в белый мир.

Но никакой гармонии не было на самом деле. В лесу пели птицы, где-то играли дети.

Детские голоса доносились с той стороны, где находилась та самая «Гора». Вик пошел в противоположную сторону.

Тропинка тянулась вдоль опушки леса. С тропинок он не сворачивал, опасаясь провалиться в снег. В глубине души он надеялся просто немного пройтись и, сославшись на скуку, вернуться домой. Но все сложилось иначе.

Из леса донесся пронзительный крик.

– Мартин?..

Вик не знал слова, которое сказал Мартин, но догадывался, что ему пока и не положено его знать.

«Дай мне!..»

Крик сменился горьким плачем. Кажется, плакала девочка. В ее рыданиях различались какие-то слова и, кажется, она повторяла чье-то имя.

Кричали неподалеку, но он бежал медленнее из-за глубокого, рыхлого снега, сквозь который приходилось прорываться. Мартин на чем свет стоит клял моральные дилеммы, с которыми ему приходилось сталкиваться. Но оставить кого-то в беде, да еще и показать Вику, что так можно делать, было совершенно неприемлемым.

Девочка нашлась быстро. Мартин, увидев, что опасность ей не угрожает, сбавил шаг. Она стояла около заснеженного куста на коленях и плакала, спрятав лицо в красных перчатках.

«М-м-м…Вик?..»

«Давай ты?»

Мартин подошел к девочке и тронул ее за плечо.

– Что с тобой?

Она подняла на него залитое слезами лицо. На Мартина смотрели самые голубые глаза из всех, что он когда-либо видел.

– Он… он… – всхлипывала девочка, протягивая ему что-то серое.

Мартин, с трудом оторвав взгляд от ее лица, посмотрел на то, что она показывала.

У девочки на руках лежала собака. Серая, лохматая, с седой мордой со смешными, жесткими бакенбардами и маленькими, тряпичными ушами. Пожилая дворняга, несуразная и, наверное, веселая. Раньше.

Собака была мертва. Закоченевший трупик был присыпан нетающим снегом.

– Его Влас звали. Он убежал вчера ночью, меня отец не отпустил его искать… теперь вот…

Мартин опустился на колени рядом с девочкой и протянул руку к собаке.

– Можно?..

Он бережно взял труп на руки. Он был твердый и холодный. Это была какая-то особенная, смертельная твердость. Мартин чувствовал смерть лежащей на своих ладонях, и ему отчего-то было отчаянно тоскливо. Даже солнце будто стало светить слабее.

Влас умер, сжавшись в комок. Наверное, пытался согреться. С задней лапы свисал обрывок врезавшейся проволоки. На серой шерстке замерзли капельки крови.

«Мартин, ты зачем трогаешь эту дохлятину?»

Вик тоже был немного напуган близким присутствием смерти, но старался этого не показать.

«Потому что нужно ее спрятать», – ответил Мартин.

– Как тебя зовут? – спросил он у девочки, незаметно положив собаку на снег.

– Риша.

– Как?.. – ему показалось, он ослышался.

– Риша. Ирина, Ириша – Риша. А тебя?

– Виктор. Вик, – не моргнув глазом, соврал Мартин.

Девочка выглядела чуть старше Вика. Худая, невысокая, в серой куртке и мятой зеленой юбке, она стояла перед ним и вытирала слезы рукавом.

– Слушай, мне кажется, я не смогу ее похоронить. Земля твердая совсем… – расстроенно сказала Риша, глядя на мертвого пса.

– Мы можем развести костер, когда земля прогреется, легче будет вырыть могилу. Или, если согласишься, мы можем его сжечь.

«Вик, давай ты, а? Тебе нужны друзья».

«У меня есть ты, мне больше не нужно».

– Вик, ты меня слышишь?

Кажется, Риша обратилась к нему не в первый раз.

– Прости, я задумался. Что ты сказала?

– Я сказала спасибо. Если ты не против, давай вечером его похороним? Мне нужно домой, папа рассердится.

– Хорошо. Встретимся здесь? Когда?

– В семь.

Мартин кивнул. Подошел к растущей неподалеку ели и отломил две нижние ветки, широкие и пушистые. Положил одну на землю, на нее – собаку. Вторую ветку он положил сверху.

– Спасибо тебе, – слабо улыбнулась она. – До вечера!

Она развернулась и бросилась бежать так, будто за ней гнались. Только ярко-красный шарф сполохами мелькал на фоне белого снега. Скоро она совсем скрылась из вида.

«Вик, тебе неприятна эта девочка?» – спросил Мартин, привычно устаиваясь в проеме.

– Нет, она вроде хорошая…

«Давай тогда ты придешь сюда вечером и поможешь ей похоронить этого несчастного пса?»

– Нет, не пойду. Ты… ты иди. Друзей тебе можно заводить.

«А тебе?..»

Вик почувствовал тревогу Мартина, и пожалел, что сболтнул лишнего. Нужно было сказать, что девочка ему неприятна, и он не хочет ее больше никогда видеть.

– А мне нельзя, ты что, не понимаешь?! Нельзя! Ты тогда… умрешь.

«Кто тебе сказал такую глупость? Я тут надолго, Вик. Я уже построил дом, постелил коврик и завел рыбку».

Мартин, прикрыв глаза, представил, как тянется в проем. Через свет, через темноту, через все законы и пространства, чтобы провести ладонью по щеке Вика. Он не сможет вытереть слезы, ну и пусть.

– Это ты? – спросил Вик, касаясь щеки кончиками пальцев там, где только что почувствовал прикосновение.

«Да. Видишь… я никуда не денусь, правда. Не заставляй меня чувствовать себя виноватым, Вик, это страшно, особенно если никак не исправить. Не хочу заставлять тебя от всего отказываться…»

– Я все равно боюсь с ней дружить.

«А хочешь?»

– Наверное… наверное хочу.

«Хорошо, давай оба с ней подружимся. Не будем говорить, что нас двое, но будем оба с ней общаться. Если это будет твой и мой друг, она меня не заменит».

Мартин очень надеялся, что Вик не заметит очевидных нестыковок в его предложении. Но он очень хотел, чтобы Вик подружился с кем-то еще. Чтобы не сидел целыми днями дома, рисуя фантастические картины или разговаривая с голосом у себя в голове. О том, что дружить он сам ни с кем, особенно с девочками не хотел и боялся, Мартин заикаться не стал. Хотя мысль о посторонних привязанностях вызывала у него панику.

– Давай! – кажется, Вик правда обрадовался.

«Вот и хорошо. Идем домой, думаю до вечера прогулок достаточно», – улыбнулся ему Мартин.

…

– Мартин, а как мы в темноте куст-то найдем?

«Я помню дорогу, иди налево», – ответил он.

Мартин запомнил дорогу, когда бежал. Потому, что он помнил забытое Виком. А еще потому, что боялся, что ему придется звать на помощь взрослых.

– А Риша нас как найдет?

«А ведь и правда. Давай костер разведем?»

Куст они нашли быстро. По прикидкам Мартина они пришли минут на десять раньше назначенного времени. В рюкзаке у него лежали несколько кусков сухих досок, березовое полено, тряпка и перелитый в маленькую бутылку керосин. Все это он еще днем нашел в сарае и сложил в освободившуюся с лета сумку.

– Слушай, Мартин, я до земли снег не расчищу. Как мы будем…

«Нужно два бревна. Вон одно валяется, тащи его сюда. Второе за елкой видел днем».

Вик положил два бревна рядом и уступил Мартину, который быстро соорудил какую-то конструкцию из жердей, уложил обломки досок, под них засунул смоченную керосином тряпку.

– Придется жечь собаку. Я не подумал днем, прости. В любом случае вы вдвоем не выкопали бы могилу достаточной глубины.

Язычки пламени весело заплясали по доскам. Их не обидело соседство с промерзшими бревнами, кое-как очищенными от снега.

Костер еще не успел разгореться как следует, когда из-за кустов вышла Риша. Она тащила что-то завернутое в тряпку.

– Спасибо, я бы без тебя не нашла! – улыбнулась она, садясь к костру и протягивая к огню руки.

Оказалось, она принесла с собой еще дров.

– Риша, я думаю, нам лучше… сжечь, – впервые обратился к ней Вик, которому уступил Мартин.

– Я согласна. Сегодня попробовала копать, и поняла, что не смогу. Летом-то я огород копаю, но сейчас земля совсем промерзла… И ты, наверное, не сможешь… Кстати, сколько тебе лет?

– Семь. И у нас нет огорода.

– Мне девять, и у нас он есть, к сожалению… все лето там копаюсь, а зачем? Все равно всю зиму мы каши едим! Полный погреб каких-то солений, варенья… кому копят – непонятно… – тихо говорила она под нос, растирая руки.

– У тебя… большая семья?

– К сожалению, – поморщившись, повторила она. – Мама, папа, брат есть младший и старший…

– Здорово! Тебе, наверное, не бывает одиноко.

– Да нет, Вик, знаешь, у меня никого не было, кроме Власа. Все работают. С Нисом, ну который младший, мы не ладим, а Женя, старший, меня бьет.

Вик не знал, что ей сказать. Риша говорила задумчиво, и часто будто обращалась сама к себе. Но Вику казалось, что это еще страшнее, чем слезы. Так буднично. «Бьет». Как будто так и надо.

– Давай… давай разожжем посильнее, и…

Риша молча переложила дрова себе на колени и протянула Вику тряпку. Он встал, подошел к еловым веткам, завернул собаку в ткань и понес обратно.

«Мартин, давай…ты, а?» – беспомощно попросил он, представив, что ему сейчас придется в уютный костерок складывать собачий труп.

Мартин, кивнув, шагнул в проем.

– Расскажи мне про Власа, – попросил он, укладывая собачку.

– Он веселый был. Хороший такой… Зимой к нам прибился, ну мама и разрешила его взять. Замерзал… я его всему научила! Он мне палку приносил и ключи искал, и мелочи всякие, а один раз сережку нашел. Меня когда спрашивают, откуда, я всегда отвечаю, что Влас подарил.

Риша стянула шапку и повернулась к Мартину левым боком. Волосы у нее оказались такими же серыми, как собачья шерсть, только очень пушистыми и мягкими даже на вид.

В ухе у нее поблескивала сережка – серебряная капелька с синим камнем.

– Красивая, – улыбнулся он Рише.

Она, улыбнувшись в ответ, подошла и, не стесняясь, взяла его за руку. У нее были очень теплые пальцы.

– Мы очень с ним дружили, с Власом. Он у меня в ногах спал. И мышей ловил. Я знаешь, как мышей боюсь?! А теперь вот… его нет…

Всхлипнув, она прижалась лицом к его плечу. Мартин сжал ее руку и слегка обнял за плечи.

– Он есть. Смотри, видишь… Сегодня пасмурно, но ты поверь мне, я тебя не обманываю. Там есть такое созвездие, называется Большой Пес.

Мартин протянул руку к небу и начертил контур созвездия прямо на тучах. Вику он показал бы огоньками, но с Ришей пришлось по-простому.

– Я верю, что там, в этом созвездии – собачий рай. Им там никогда не бывает холодно. И больно. У них много-много чистой воды, еды и игрушек. Большие там не обижают маленьких, щенки навсегда остаются щенками, никто не болеет и не умирает. Только они скучают по хозяевам. Когда приходит время, они чувствуют это, и бегут. Бегут по звездной тропинке, чтобы броситься в объятия своему человеку.

– Я хотела бы тогда быть собакой… я была бы маленькой, рыжей дворнягой. И я там бы и осталась – не хочу ни к кому бросаться в объятия.

– Я был бы большим, черным псом. И я знаю, что однажды я пришел бы к своему человеку. Наверное, везде лежал бы снег, – улыбнулся ей Мартин.

В костре почти ничего не трещало. Мартин держал у лица Риши ее шарф, чтобы она не чувствовала запаха паленного, но сам не очень верил, что это помогает. В высоту уносились танцующие искры и гасли где-то в темноте. Вик молча смотрел, радуясь, что ему не пришлось неловко обнимать плачущую девочку и сочинять историю про Созвездие Пса. А еще он радуется, что есть Мартин, который может отвлечь ее от грустных мыслей.

Риша молчала, глядя в огонь и сжимая его ладонь.

Наверное, Мартин ей помог. И, наверное, они подружатся.

И все будет хорошо.

И все будет правильно.

### Действие 7. Настоящая новогодняя ель

> На всех путях – вы встретите только самого себя.

> Метерлинк

На следующий после погребения день Риша уже с утра стояла у забора Вика и стучала по калитке. Тень надрывалась захлебывающимся лаем, Боцман глухо рычал. Лай разбудил Мартина, который, опасаясь, что собаки потревожат отца, выбежал на улицу, накинув куртку и замотав горло шарфом.

Заметив Вика, собаки замолкли и приветливо завиляли хвостами – они знали, что мальчик если не покормит, то, по крайней мере погладит их. Но сейчас ему было не до собак.

Риша стояла у калитки и улыбалась ему. Сегодня, когда было светло, и когда она не плакала, Мартин заметил, что у нее приятное лицо, острый вздернутый нос и открытый взгляд.

– Привет! Я так и поняла, что ты сын мужчины со свиньями, я бы тебя давно в деревне увидела. Пустишь?

Мартин вспомнил, что отец запретил Вику водить гостей, опасаясь кражи. Хотя скорее он просто не хотел, чтобы его сон тревожили голоса.

– Прости, папа против гостей, – с сожалением сказал он.

Его голос не дрогнул на слове «папа». Мартин хорошо научился лгать.

Ему очень не хотелось заставлять Ришу ждать на холоде у забора, но подвергать Вика опасности очередной порки хотелось еще меньше.

– Не страшно, у меня папа тоже строгий. Вот, это за то, что я Власа хоронила – сказал надо было оставить, где валялся и не шататься в темноте по лесу…

С этими словами девочка расстегнула куртку и две пуговицы на вязанной кофте. Оттянула ворот зеленого платья.

Мартину показалось, что ему на голову вылили ведро ледяной воды. От ключицы, к плечу и груди тянулись знакомые бордовые полоски. Только эти были тонкими и частыми.

Он молча подошел к ней, убрал ее пальцы от ворота. Застегнул кофту и куртку.

– Простудишься, Риш. Мне очень жаль…

– Да ладно, большое дело. Пройдет скоро, главное ничем его не злить, пока старое не заживет. Эй, да ты сам замерз – смотри, белый весь. Иди, оденься, я подожду. Я тебе показать хочу кое-что.

«Ну доброе утро, Мартин, почему ты стоишь тут полуодетый и скрипишь зубами от злости?»

«Я… хотел успокоить собак».

– Да, я быстро, – ответил он вслух.

Он зашел в дом, подавив желание что-нибудь разбить, и начал одеваться.

– Прости, я думаю нам нужно сходить с ней куда она хочет. Я… не смог ей отказать. Мы скоро вернемся, я приготовлю завтрак, идет?

«Конечно. Я помню, ты боишься чужой боли».

– Отлично. Поменяемся?

Вик, подумав, кивнул.

Мартин приветствовал взмахом руки Ореста, встречающего его в проеме. Огонь в камине горел ярко, и комнату заливал уютный полумрак, отражающийся в золотых стеклах. Ему вдруг показалось, что там, за окнами, стало чуть светлее. Впрочем, времени приглядываться не было – Вик вышел из дома. И даже надел шарф.

Риша, перегнувшись через забор, гладила Боцмана, вставшего на задние лапы. Тень лежала, положив голову на передние лапы и тихо ворчала.

– У тебя хорошие собаки! Наши цепные совсем злые, хоть папа их и кормит каждый день.

– Моему лень каждый день, – проворчал Вик, вспомнив, как с непониманием смотрел, как отец бьет собак.

У него тогда еще были вопросы, как это бывает.

Риша улыбнулась и взяла его за руку. Несмотря на то, что девочки ее возраста обычно были гораздо выше, она была с Виком почти одного роста. Прикасаться у нее получалось так естественно, будто они выросли вместе, тогда как Вик испытывал безотчетное смущение.

Она вела его куда-то вдоль опушки, в сторону деревни.

– Расскажи про себя! Ты давно приехал?

– Летом…

– А почему я тебя не видела до сих пор? Вик, ну Новый год скоро, ты что, серьезно?! – в ее голосе слышалась обида, будто они условились встретиться, а он обманул.

– Я сидел дома. Я не очень люблю… гулять.

– А что ты делаешь дома?

– Я читаю книги.

– И…все? – удивилась она.

– А что не так? – Вик тоже был удивлен.

В книгах оживало то, что отвергал настоящий мир. Там как раз все было правильно. Как можно менять иллюзии с книжных страниц, на сомнительное удовольствие носиться и орать дурным голосом, как это делали другие дети?

– Но это же скучно…

Вик остановился и отпустил руку Риши. Внимательно на нее посмотрел, отошел к краю дороги и зачерпнул ладонями снег. Она сделала движение, чтобы отбежать, думая, что он бросит в нее снежком. Но он подбросил снег над головой, позволив ему падать, кружась и сверкая в лучах чистого зимнего солнца.

– Что видишь?

– Снег…

– Да нет же! Иди сюда, – он потянул ее за рукав и подбросил еще одну горсть снега.

– Это пыльца. Она волшебная, видишь, как она искриться? Если волшебство подействует, мы с тобой сможем летать! Как Питер Пен и Венди, никогда не повзрослеем! Никогда не умрем! Ну, ты чувствуешь? А хочешь…

Он снова подбросил снег так высоко, как только смог.

– А хочешь, это будут лепестки яблонь?! Забудь, что это маленькие снежинки, посмотри, как они опускаются на землю! Они розовые, мягкие, сквозь них светит солнце! Ну же, ты видишь?..

Он остановился, с легкой тревогой заглядывая в ее лицо. Вик прекрасно понял, что, если Риша не проникнется настроением – он будет выглядеть дураком.

– Я вижу, – с восторгом прошептала Риша, ловя на руку в красной перчатке одну, запоздавшую снежинку. – И ты всегда… так? Ты так видишь, да? Будто все время играешь?..

– Я не играю. Я правда так вижу.

Он отряхнул перчатки от снега и засунул руки в кармане. Мартин пришил-таки воротник к свитеру, на улице было тепло, но все равно его пробирал странный, зябкий озноб.

– У тебя есть братья или сестры? – сменила между тем тему Риша.

– У меня есть две младшие сестры. И… и старший брат, – подумав ответил Вик.

И подумал, что он бы стучал во все двери, каждого дома в их деревне, а потом поехал бы в город, и стучал бы в двери там, повторяя раз за разом эти слова. Только бы его каждый раз обжигало таким чувством благодарности.

– Вик, ты опять задумался?

– Прости, что ты говорила?

– Я спрашиваю, где они? Почему вы не вместе?

– Мои сестры остались на Севере… Младшая, Оксана, совсем маленькая. А Лера… Лера на два года меня младше. Я очень ее люблю. И очень скучаю, – грустно закончил он и подумал, что непременно напишет Лере письмо.

Даже мелькнула мысль написать про Мартина. Но он побоялся. Письмо могли найти взрослые, несправедливые взрослые, ничего понимающие. И не прощающие.

– А брат?..

– Брат он… всегда со мной, – неопределенно прошептал Вик, вкладывая как можно больше двусмысленности в свои слова.

– Вы хорошо ладили? Дрались, наверное? – сочувственно спросила Риша.

Она или не заметила намека, или предпочла не заметить. А может, просто относилась к смерти с детским цинизмом.

– Нет, ты что, он… хороший. И сестру я никогда не стал бы обижать. Она девочка, младшая, я ее люблю, и она меня тоже – зачем мне делать ей больно? – перевел он тему.

– У тебя, кажется, правда хорошая семья, – вздохнула Риша. – Вот, погляди. Мы пришли.

Ель была огромной. Темно-зеленая, высеребренная снегом, словно нарисованная поверх лесного пейзажа. Снизу, как оборки широкую юбку, ее охватывали разноцветные искорки.

– Что это? – спросил Вик, подходя ближе.

– Это игрушки, – улыбнулась Риша, приподнимая ветку.

Игрушки были простые. Какие-то деревянные фигурки, обклеенные фольгой орехи и замерзшие фрукты, дешевые бусы. Кое-где виднелись мутные флаконы из-под духов, плотно прикрученные проволокой к ветвям.

Нижние ветки были украшены целиком. Но чем выше, тем меньше становилось игрушек.

– Вот, смотри, видишь… там… – Риша, задыхаясь от восторга, показывала ему на фигурку птички, оклеенную чем-то вроде осколков елочных шаров.

Птичка была прикручена к ветке почти посередине дерева. Она победно сияла на солнце, будто бросая вызов всем остальным игрушкам и заодно искрящемуся снегу вокруг.

– Это Рас. Он залез туда, посадил птичку и спустился обратно!

– Надо же, – вежливо удивился Вик, нисколько не впечатленный самоубийственным подвигом какого-то мальчишки.

Риша, впрочем, не заметила его равнодушия.

– Хочешь, я тебе еще что-то покажу? Это тайна. Детей с деревни, всех. Иди сюда.

Она нырнула под ветки и начала расчищать снег под елью. Вик опустился рядом на колени и заглянул ей через плечо. Риша держала в руках что-то большое, красное, завернутое в плотную пленку.

– Смотри…

Под пленкой оказалась большая, фанерная звезда. Ярко-красная, оклеенная маленькими золотыми звездами из фольги. Позади не было звезд, зато лучи соединяла белая веревка.

– Зачем она?

– Когда-нибудь кто-то повесит ее на самую верхушку! И это будет настоящая, новогодняя ель!

– Зачем? – настойчиво повторил Вик.

Идея лезть на дерево с фанерной звездой на спине, рискуя упасть и покалечится ради того, чтобы дерево стало новогодним, казалась ему невероятной глупостью.

Он может представить себе ель украшенной целиком. И любую звезду на ее макушке. Для этого не нужно рисковать собой.

– Этот человек станет героем!

«Мартин, а хочешь быть героем? Представь, что это мачта».

«Если бы я не знал, что ты шутишь – тебя ждала бы самая нудная лекция о самосохранении, какую только способен вынести детский разум», – проворчал Мартин, с легкой тревогой разглядывая восторженную девочку, завороженно разглядывающую звезду.

«Может ей прочитаешь?»

«Ей не поможет. Но, если ты не против, я правда хотел бы с ней поговорить».

– А кто-то уже пытался? – с деланым интересом спросил Мартин, проводя рукой по шершавой поверхности звезды.

– Пытался. Его зовут Крот.

– Почему «Крот»? – поинтересовался Мартин, надеясь, что не услышит подтверждения своей догадки.

– Потому что он слепой, – Риша посмотрела на него так, будто очень удивлена его недогадливостью.

– И слепой мальчик… полез на елку, высотой в пятиэтажный дом?..

– Ага. Его все в деревне дразнили, и он полез, чтобы доказать, что он тоже… может. И он добрался до вершины!

– Значит, мечта исполнилась и можно больше не геройствовать? – осторожно спросил Мартин, заворачивая звезду в пленку.

– Не-а, он сорвался, когда крепил звезду и чего-то себе сломал. Он теперь редко выходит из дома. Я иногда прихожу к нему, книжки ему читаю. Мама у него добрая.

«Мартин, если ты еще раз спросишь меня, почему я не хочу гулять и с кем-то общаться – я тебе вот это припомню».

– Риша, мне показалось – только показалось, – что ты тоже хочешь закрепить эту звезду.

– Конечно, – удивленно вскинула она глаза. – А ты не захотел?

– Героями становятся не так.

– Если бы ты не пришел вечером в лес хоронить Власа, я бы решила, что ты трус.

Мартин почувствовал, как нехорошо кольнула тревога. Вот только бы Вик не решил что-то доказывать!

Но Вик, к его большому удивлению, рассмеялся.

«Пусть трус, зато живой. И стесняться этого не стану, не бойся».

– А зачем становиться героем? О чем ты на самом деле думаешь, когда представляешь, как повесила бы эту звезду на макушку?

– Ну ты и глупый. Меня бы тогда любили. Может быть даже родители – знаешь, это ведь очень старая елка. И это – звезда нашего поколения. А у наших родителей, говорят, была другая. И они тоже когда-то мечтали…

Риша стояла и смотрела на то место, где они спрятали звезду тоскливым взглядом, нервно теребя рукава.

– Меня не любят, Вик. У меня в деревне нет друзей, зовут шлюхинымотродьем. Мама моя им не нравится, она в городе жила, потом дом купила… Ты просто не знаешь. Такое не прощают. Ты тоже не простишь. Просто ты не общаешься с деревенскими, не знаешь, как у нас принято.

– Плевать мне, как у вас принято, Риш. Я хочу быть твоим другом, и мне все равно, как твоя мать купила дом. Людей любят не за готовность залезть на елку и не за то, как их родители дом купили. Мой папа вот самогоном торгует, думаешь, мне стыдно?

– А за что любят?

– За то, какие эти люди есть. За то, что отличает их от других людей. А еще просто так. Я очень хочу быть твоим другом, но вряд ли эта дружба тебя порадует, если ты расшибешься, упав с елки.

– Вик, а ты правда хочешь…

– Правда, Риш. Только ради всего святого, пусть эта звезда лежит себе на земле, хорошо?

– Хорошо, – неожиданно светло улыбнулась Риша.

И подала руку, впервые будто застеснявшись.

### Действие 8. Тени деревьев

> Людей погибель – в похвальбе,
> В уверенности их в себе.

> Шекспир

На следующее утро произошло именно то, чего так боялся Мартин с самого лета – Вик проснулся больным.

Мартин тревожился не просто так. Во-первых, он помнил, что Вик болеет тяжело, может бредить при температуре и страдает от сильных головных болей. Во-вторых, Мартин припрятал банку меда и лекарства на такой случай. Еще летом ему удалось достать парацетамол и анальгин, что было нетривиальной задачей, ведь все лекарства покупались в городе. Отец запаса не имел, предпочитая лечиться алкоголем.

Но Мартин прекрасно понимал, что Вику нужна забота и нормальное лечение, а не дешевые таблетки, мед и его утешения.

Проем словно заволокло туманом. Мартин впервые не смог сам шагнуть в него, словно встретив непреодолимое препятствие.

«Вик, ты меня слышишь?..»

– Будто через вату, – просипел он в ответ.

«Не говори вслух, ладно? Береги горло. Помоги мне занять твое место. Судя по тому, что я чувствую себя сносно, ты в своей комнате не будешь болеть».

«Нет, не надо… Не хочу, чтобы тебе было плохо».

«Так этот туман здесь, потому что ты меня не выпускаешь?» – прошептал Мартин.

Снова безотчетный страх и липкая тревога сдавили горло. Он сделал шаг назад от порога и упал, запнувшись о кресло.

«Ты в порядке?» – раздался встревоженный голос.

«Да, прости», – пробормотал Мартин, вставая с пола.

Он сам не понял, что его так напугало. Впрочем, со своими чувствами он все равно предпочитал разбираться в свободное время.

«Дай мне хоть чай тебе сделать, согреешься», – предложил он, прислушиваясь к надсадному кашлю.

Вик, подумав, все-таки кивнул. В этом момент туман в проеме рассеялся.

Мартину не требовалось искать градусник, чтобы понять, что температура очень высокая и ее нужно сбивать. Мир качался и плыл перед глазами, с каждым движением у него возникало чувство, что он возвращается в проем – мир словно опрокидывался, он не чувствовал опоры и никак не мог заставить себя думать. Мысли расплывались раскаленным маревом.

Он подполз к краю кровати. Очень медленно встал, опираясь ладонями на кровать. Каждое движение требовало невероятных усилий и полуминутных передышек.

«Мне кажется, или тебе не стоит ходить за чаем?»

«Я сейчас выпью таблетки, подождем, пока они подействуют, хорошо?»

Он дошел до шкафа и достал со дна нижнего ящика завернутые в платок лекарства. Две таблетки парацетамола ему пришлось разгрызть и проглотить, потому что запить было нечем. После этого он лег обратно в кровать. Его била частая дрожь, одеяло казалось ледяным. Стоило закрыть глаза пришли разноцветные круги, лопающиеся, как мыльные пузыри и возникающие снова. В висках пульсировала тупая боль.

Мартин проснулся через несколько часов. Горло по-прежнему болело, и ужасно слезились глаза. Но комната сохраняла очертания, и никакой метели и монстров в метели не было.

Вик спал. В комнате было тихо и темно, но с кухни доносились расплывающиеся звуки – кажется, проснулся отец. Мартин слышал звон посуды, хриплые ругательства, и с трудом различал густой запах чего-то жарящегося. Он чувствовал лук, чеснок и сливочное масло.

Будь Мартин один – он бы скорее перемотал себе горло колючей проволокой, чем пошел бы сейчас на кухню. Но его душил сухой, надсадный кашель, обжигающий горло. Его знобило и шатало от слабости, когда он пытался встать. Бросить Вика в таком состоянии он не мог.

Пришлось вставать, натягивать свитер и выходить из комнаты. Что-то смутно, безотчетно тревожило его, и Мартин быстро понял, что именно.

Ему предстояло впервые с самого лета заговорить с отцом. Последнее слово, которое он ему сказал, было: «Десять». Впрочем, он нескоро расстанется с этим человеком. Ему и так удавалось избегать отца месяцами.

Но, если он снова пьян и снова решит его избить – Вик может не пережить. Если им не удастся встать с постели, если он не сможет выпить воды, поесть, принять таблетку…

Нет никакой надежды, что отец что-то заметит и спасет его. По крайней мере, Мартин не стал бы на это полагаться.

Он почувствовал, как кашель сворачивается в легких в тугой, игольчатый клубок.

Нет, нужен чай. И лучше бы еще кусок сливочного масла, если оно не все в сковороде осталось.

– Здравствуй, папа, – ровно произнес он, стоя в проеме.

Отец сидел спиной и заслонял стол почти целиком.

– Ты хрипишь чего? – неожиданно спросил он.

– Простыл, – так же спокойно ответил Мартин, ставя чайник на плиту.

– Молока тебе вскипятить?

– Что?..

Если бы отец накинул себе на плечи скатерть и сплясал бы ему канкан, Мартин удивился бы меньше.

Впрочем, отец не повторил своего предложения.

Мартин тихо, не делая резких движений, чтобы не потревожить алкогольной медитативности отца, открыл холодильник. Сливочное масло и молоко там, к счастью, нашлись.

Кухню словно обволакивал мягкий туман. Мысли становились теплыми и сонными, руки слушались все хуже и хуже.

Мартин отчетливо понимал, что силы его покидают, и что вот-вот он согнется пополам от приступа кашля, потом ляжет на пол и уснет. И утром, скорее всего, не проснется.

Он вылил стакан молока в чистый ковш, добавил кусок сливочного масла и ложку соды.

– Не скрипи, твою мать, – донеслось из-за стола.

Мартин, прикрыв глаза, представил, как выливает кипящее молоко отцу на голову.

Когда молоко прогрелось достаточно, он вылил его в кружку, быстро ополоснул ковш и расставил на подносе чашки и чайник.

– Разобьешь – убью, – донеслось ему в спину.

Без угрозы. Без единой эмоции. Но Мартин точно знал, что если он разобьет хоть одну чертову чашку – отец не поленится его выпороть. И не пожалеет, несмотря на болезнь.

Закусив губы, он медленно поставил поднос на пол и осторожно толкнул.

В комнате он поставил поднос под кровать и, зажав нос, выпил маленькими глотками всю чашку молока не отрываясь. Едва успев поставить ее на под рядом с чайником, он провалился в сон.

Мартину снился один из его нечастых снов. В его сне не было горизонта и неба, только голубая, чистая вода, и непонятно откуда берущийся свет. Много, много света, и никакой темноты.

…

А Вику снился Мартин. Он сидел рядом, положив ладонь поверх одеяла. Кажется, он что-то рассказывал, и голос звучал не в голове, а рядом. И этот голос тоже зажигал огоньки – тихий, мягкий, уносящий за собой. Мартин гладил его по голове, и на его пальцах словно оставалась головная боль и липкий жар. Вику хотелось попросить его вытереть руку об одеяло, стряхнуть с себя то, что он забирал. Но что-то мешало ему.

Когда Вик открыл глаза, за окном светило солнце. В комнате было совсем тихо. Словно не хватало чего-то очень важного.

– Мартин, ты живой?.. – с тревогой спросил он.

В ответ раздался хриплый стон:

«Да, кажется… кажется, живой. Тебе лучше?»

Такого тяжелого пробуждения у Мартина не было с тех самых пор, как он построил себе дом. Будто он не спал, а всю ночь копал ров или колол дрова. Мысли были сухими и шершавыми, царапающими изнутри.

Вик смотрел на старые электронные часы на столе и пытался понять, что с ними не так.

– Мы, кажется, сутки с тобой спали, Мартин. Но я себя совсем хорошо чувствую, только горло немного болит.

«Отлично. Сегодня мы с тобой сидим дома и читаем. А потом мы завтра сидим дома и читаем. А знаешь, чем мы займемся послезавтра?»

– Мы будем сидеть дома и читать? – с надеждой спросил Вик.

«Именно так. А теперь прошу тебя, умоляю. Там чайник под кроватью, даже я чувствую, как ты хочешь пить».

– Так это горло не болело, просто пересохло! Слушай, Мартин, давай поедим? Я даже сырой картошки бы сейчас съел, или той твоей сгоревшей манки.

«Это было один раз», – проворчал он, шагая в проем.

Первое, что он почувствовал, зайдя на кухню – запах. Теплый, сладковатый, очень знакомый. На клеенчатой скатерти на столе Мартин с ужасом увидел длинный разрез и несколько полосок подсохшей крови. На плите стояла белая кастрюля, покрытая красными отпечатками пальцев.

– Вик… лучше отвернись.

«Нет, я хочу знать», – неожиданно твердо сказал он, не отводя взгляд от окна.

Мартинподошел к плите. Кастрюля была закрыта разделочной доской вместо крышки. Очень медленно он понял доску и заглянул в кастрюлю.

– Черт. Это, кажется, акт отцовской заботы.

«Зато тебе не придется готовить – я передумал», – слабым голосом ответил Вик.

В кастрюле плавала в мутной серой жидкости вареная курица. Отец, кажется, решил приготовить больному сыну бульон, зарезал курицу и сварил ее. Не позаботившись о том, чтобы ощипать и выпотрошить. На поверхности «бульона» плавало несколько пестрых перьев и хлопьев свернувшейся крови.

Мартин молча закрыл крышку и поставил чайник на свободную конфорку.

…

Утром они отправились к елке, не зная, где еще искать Ришу.

С поляны раздавался частый ритмичный звон.

Рядом с деревом стоял мужчина. Высокий, черноволосый. Мартин его раньше не видел. Мужчина был широкоплечим, его спина, казалось, окаменела. И он ритмично, идеально выверенными движениями, рубил ель. Вековое дерево умирало под его топором, разбрасывая щепки по белоснежному снегу.

Мартин подумал о том, что нужно развернуться и уйти. Но он остался стоять, разглядывая мужчину.

В морозном звоне раздавался терпкий запах еловой смолы.

У мужчины был волевой подбородок, темные глаза с тяжелыми веками, тонкая, почти незаметная линия сжатых губ и черная щетина на щеках.

– Что вы делаете? – спросил Мартин, выходя из-за куста.

– Что, еще один альпинист? Можешь идти домой, нет больше елочки.

У мужчины был низкий и хриплый голос. Очень усталый. Вокруг него были разбросаны разноцветные щепки, серебрящиеся на солнце остатками фольги.

Звезда.

– Кто-то упал, да? Вы отец?

– Отойди, мальчик, – вместо ответа приказал он, бросая топор на землю рядом с несколькими срубленными ветвями.

Постояв несколько секунд, он ударил ногой по стволу. Движение получилось резким, рассчитанным и фатальным. Окруженное шорохом и треском, дерево упало на землю, очертив зеленую стрелку на снегу.

Мартин подошел к ветке, и незаметно сунул в карман блестящую птичку, оказавшуюся сверху. По всей полянке были разбросаны щепки.

«Я знаю, кто упал, Мартин», – едва слышно сказал ему Вик.

Этому мужчине удалось погасить солнце, ни сказав ничего важного.

– Скажите, кто упал? – тихо и настойчиво повторил Мартин, подходя к нему.

– Моя дочь. Ира. Знаешь ее?

– Я ее друг. Она жива?

– Она мне ничего про тебя не рассказывала, мальчик.

– Я помогал ей хоронить Власа, – сказал Мартин, глядя мужчине в глаза.

Он помнил полоски от ремня, которые показала ему Риша. Мартин видел человека, избившего свою дочь за то, что она похоронила друга. И пришедшего вымещать злость на дереве, с которого она упала.

– Жива. Сильно ушиблась, и вряд ли скоро встанет с постели. Зачем она полезла?.. – риторически спросил он, пиная ствол.

– Риша хотела, чтобы ее полюбили, – ответил Мартин. – Она говорила, вы тоже знаете об этом… ритуале.

Он поднял на него тяжелый взгляд. Глаза его, темные и холодные, налились кровью.

«Мартин, зачем ты его злишь?..»

«Он ничего нам не сделает».

– И поэтому полезла? – неожиданно спокойно спросил мужчина.

– Я не знаю, спросите у нее. Можно мне с вами?

– Куда?

– Я хочу ее проведать. Пожалуйста.

«Он не разрешит…»

– Пойдем, – пожал плечами мужчина, поворачиваясь к нему спиной.

Он шел, не оглядываясь и не подстраиваясь под шаг мальчика. Мартину удавалось успевать за ним, не срываясь на бег.

«Не бойся, я уверен, с ней все будет в порядке».

«Она полезла… нужно было сжечь звезду…»

«Вик, проблема не в звезде, а вот в нем. И еще целой деревне предвзятых людей. Слушай, он странный какой-то, тебе не кажется?»

«Кажется. Сначала бил ее, а потом елку пошел рубить…»

Дом, к которому они подошли, был выкрашен светло-голубой краской. На территории было чисто, цепные собаки выглядели сытыми и ухоженными. Мартин разглядел баню, сарай, большой курятник, и торчащие из-под снега цветные рейки в том месте, где летом был огород.

– Как тебя зовут, мальчик? – спросил его мужчина, открывая дверь в дом.

Из открытой двери дохнуло теплом и запахом выпечки. Но от чего-то дом все же выглядел недружелюбным. Мартина встретила темная, почти пустая прихожая, с выкрашенными в белый стенами, несколько закрытых дверей и широкая лестница из светлого, отполированного дерева.

– Виктор, – привычно ответил Мартин.

– Значит так, Виктор, громко с ней не разговаривать, долго не сидеть, занавески не открывать, про елку ей не рассказывать, все понял?

– Да.

– Тогда второй этаж, зеленая дверь, в другие комнаты не заглядывать.

«Вик, пойдешь?»

«Давай ты? Она болеет, а у тебя… хорошо получается», – попросил Вик, вспомнив, как Мартин приснился ему во время болезни.

Мартин, пожав плечами, толкнул дверь. Зеленую, другие он и не думал открывать.

В комнате было совсем темно. Пахло хлоркой. Пол был идеально чистым, вдоль стен тянулось несколько пустых полок, под окном с плотными серыми занавесками стоял стол, тоже пустой и табурет.

Кровать была задвинута в угол, где было меньше всего света. Мартин тихо подошел к столу, перенес табурет к кровати и сел рядом.

Риша, кажется, спала. Он не решился ее будить. В темноте она выглядела очень несчастной – бледной, больной и похудевшей. Ее рука, до которой он дотронулся, была совсем холодной.

«Она, кажется, сильно ушиблась… Слушай, Мартин, мне кажется нужно разбудить».

– Зачем? – шепотом спросил он.

«Слышал, как ее отец разговаривает? Будто приказы раздает. Ей, наверное нужно, чтобы кто-то…ну, знаешь, по-доброму с ней поговорил».

– Ладно… Риша? Риш, проснись, – тихо попросил он, сжимая ее пальцы.

Она медленно открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок.

– Вик, это ты? Ты как тут оказался? – хрипло спросила она.

– Папу твоего встретил на улице. Как ты?

– Плохо… больно очень, – слабо улыбнулась она.

– Ты скоро поправишься, – пообещал Мартин.

– Я приходила, твой папа меня прогнал. Сказал, что ты выйдешь, когда посчитаешь нужным. Я думала, ты меня не хочешь видеть…

– Я простыл, не мог с кровати встать. И отец об этом знал. Как только я смог – пошел тебя искать. Риш, я же обещал, что мы будем друзьями. Ты мне не поверила?

– У меня не было друзей никогда… Я думала, так надо… ну, знаешь, чтобы я что-то значила…

– Ты значишь. Только совсем не потому, что полезла на дерево. И не потому, что с него упала.

Он провел кончиками пальцев по ее лбу от виска к виску. И почти почувствовал тяжелую, пульсирующую боль.

– Чем ты занимаешься, когда не спишь, Риш?

– Смотрю в потолок… мне не разрешают читать. Мама меня кормит и дает лекарства. Папа иногда заходит. Сказал поправлюсь – выпорет…

«Мартин, зубы, Мартин! Разожми их…»

– Хочешь я тебе почитаю? Я могу приходить к тебе каждый день, если хочешь. Чтобы ты не скучала, – спросил Мартин, ничем не выдав своих чувств.

– Тебе со мной скучно будет, я часто засыпаю…

– Вот и хорошо. Тебе нужно много спать.

– Мне снились журавли. Я их видела на картинке в книге. Там были такие странные стихи, без рифмы, из трех строчек. И много картинок с журавлями… Мне птицы часто снятся. Они красивые…

– У меня как раз для тебя подарок. Смотри, – он достал из кармана блестящую птичку.

– Ты…ты ее достал?.. – прошептала она, забирая фигурку.

– Она упала. Наверное, когда ты лезла на елку.

– Вик, ты меня обманываешь. Скажи честно, отец елку срубил, да?

– С чего ты взяла?

– Он так всегда… если у меня какая-то беда… Как-то меня укусила собака, он ее застрелил. Я чуть не упала из окна с чердака – он забил досками окно и дверь на чердак… меня потом порол, но сначала всегда… избавлялся от того, то опасное. Чтобы оно больше не навредило.

– Да, Риш, он срубил елку, – не стал отпираться Мартин. – Но он просил тебе не говорить, потому что ты расстроишься.

– Он как бы… защищает меня. Это такая любовь, наверное… Ты не думай, он вообще-то хороший человек. Просто боится за меня.

– Я не думаю, что он плохой, Риш.

«Ох Мартин, ну ты врать», – почти восхищенно прошептал Вик.


А Риша уже спала, и Мартин понадеялся, что ей приснятся журавли.

…

Мартин сидел на кровати и мрачно смотрел на зажженную керосиновую лампу. Читать обоим сегодня не хотелось. Перед ним на одеяле были разложены две тонкие деревянные рейки, моток ниток и несколько листов бумаги.

«Ты… ты злишься, да?»

– Да, я злюсь. Для нее я не могу сделать того, что делаю для тебя. Ее отец не из тех, кого можно переубедить. Она так равнодушно говорит об этом. Словно это, черт возьми, нормально!.. Хотя может так и лучше.

«Ты… ты что делаешь?»

Первый бумажный журавлик был большим, с ладонь. Второй совсем маленьким. Мартин быстрыми движениями делал третьего, среднего.

– Это… оберег? Игрушка? Не знаю, как сказать. Если ей нравятся птицы, если они ее успокаивают – подарим ей. Может, отец выкинет, видел, у нее же совсем пустая комната… А может разрешит оставить, тогда у нее будут ее журавли.

«Здорово!» – искренне восхитился Вик.

Ему хотелось сделать для Риши что-то хорошее, но у него хуже выходило придумывать.

Мартин соединил рейки нитками. Получился крест. Он привязал к нему несколько ниток на разной высоте. Красные нитки свисали со светлого деревянного креста.

– Завтра возьму иголку и прикреплю журавлей, не за шею же их вешать… – задумчиво произнес он, вставая с кровати и раскладывая работу на столе.

Он погасил лампу и комнату затопила темнота.

### Действие 9. Красный занавес

> Если мы можем сделать человека счастливей и веселее, нам следует это сделать в любом случае, просит он нас о том или нет.

> Г. Гессе

Новогодние праздники промелькнули быстро. Елку наряжать ни Мартину, ни Вику не хотелось, поэтому ночью Мартин зажег вокруг лампы пару десятков мушек-огоньков. Как раз к праздникам он закончил каравеллу, снабдив кораблик белоснежными, прошитыми грубыми серыми нитками парусами. Мартин объяснил Вику, что такая каравелла называется «редонда» и отличается от «латины» прямыми парусами. На одном из парусов на фок-мачте был вышит красными нитками вензель «V».

– Спасибо! – слово полыхнуло благодарностью в полумраке комнаты. – Я… я не знаю, как дарить тебе подарки, но я… честно сказать я нашел на чердаке, это, кажется, книга дедушки, маминого папы… Не знаю, как она сюда попала… В общем вот.

Обложка книги была покрыта темными пятнами, похожими на кофейные. От страниц едва уловимо пахло плесенью. Но для Мартина таких условностей не было.

«Морские деревянные суда», значилось на обложке рядом с нарисованным трехцветным форштевнем.

Кораблик был назван «Фараон». Мартин, полиставший книгу, обещал Вику к лету голландский флейт.

Мартин доделал подвеску с журавлями для Риши, и ее отец помог забить рейку рядом с кроватью.

Пока в комнате нельзя было включать свет, Мартин рассказывал сказки, а Вик молча наблюдал, как Мартин, увлекшись, рисует в воздухе образы, которых Риша видеть не могла.

Сначала Риша и правда часто засыпала. Мартин дожидался ее пробуждения и продолжал сказку с того места, с которого она помнила. Так сюжет сказки менялся до четырех раз за вечер.

Ее родители быстро перестали замечать гостя – дети сидели тихо, и Риша действительно начала быстрее поправляться.

Как-то они засиделись допоздна. Вик рассказывал Рише про город, в котором жил. Про снег, про высокие дома, светящиеся желтыми окнами в темноте, про детские площадки, огороженные черными коваными заборами. И неожиданно для себя самого, о сестре. Риша слушала его, улыбалась и говорила, что хотела бы подружиться с Лерой. Вик чувствовал к ней все большую симпатию.

Комната медленно тонула в сумерках, и в один момент все трое оказались в кромешной темноте.

Вик включил небольшую лампу на столе. Лампочка была белой, и свет ее казался тревожным. Но она едва светила, и кровать Риши оставалась в полумраке.

Стоило раздаться тихому щелчку лампы, как за дверью послышались тяжелые шаги. Протяжно скрипнула дверь, и от Вика не укрылось, как скривилась от резкого звука Риша.

На пороге стоял ее отец. Вик почувствовал, как звякнула тревога – его собственная. Мартин был спокоен.

– Домой пора. Пойдем, провожу. Нечего по ночам таскаться, – сказал он, отдавая Вику кружки.

– Мне далеко идти… до хутора…

– Потому и провожу, – отрезал он, закрывая дверь.

– Видишь, я же говорила – он заботливый. – Риша улыбалась, а Мартин с жалостью смотрел и старался ничего не сказать о заботе ее отца.


Вик торопливо попрощался и вышел во двор.

На улице царила синяя бархатная темнота.

– Тебя дома не потеряют?

– Папа очень устает, он много работает, – покладисто соврал Вик, как учил Мартин.

Вячеслав Геннадьевич шел ровно, не подстраиваясь под шаг мальчика, но Вику все же не приходилось за ним бежать.

– Твой папа свиней разводит, верно?

– Да.

– И продает самогон?

– Я про это не знаю ничего.

– Ты нормальный парень. О Рише даже братья так не заботятся, а ты ходишь каждый день как по часам.

Вик внезапно вспомнил, что Риша говорила, что у нее большая семья. Дом ее был большим, темным и тихим, и не было похоже, чтобы там жил кто-то еще.

– А где ваши сыновья?

– Работают, что ты думаешь – все прохлаждаются, как твой… кхм. У нас большой дом и большое хозяйство. И мы с этого хозяйства честно живем, а не впариваем, как некоторые, городским дурачкам «экологически чистое парное мясо» и деревенским алкашам отраву.

Вик прекрасно понимал, кого он имел в виду. Но если раньше он оскорбился бы и замкнулся, то теперь он ощутил лишь глухую усталость. Ему приходилось жить в тени своего отца, ловить сочувственно-брезгливые взгляды и еще чувствовать, как это уязвляет болезненно гордого Мартина. Вику было жаль, что все вышло именно так. Ему бы хотелось уехать куда-то, где никто не задавал бы вопросов. Никто не знал бы, чей он сын.

– Про это мне тоже ничего не известно, – уклончиво ответил он.

Вдалеке показались желтеющие окна хутора.

– Говорю – хороший парень, еще и умный, – усмехнулся Вячеслав Геннадьевич.

Вику в его усмешке почудилось какое-то презрительное снисхождение.

– Про это мне известно отлично, – без вызова ответил Вик, глядя на мужчину исподлобья. – Я дальше сам, спасибо вам большое.

– Приходи завтра, она тебя ждет, – вместо прощания ответил он.

…

Наступило «завтра». И еще раз, и снова. «Завтра» для Вика было обязательным и безусловным. В семь лет ведь никто не верит, что бывает иначе, и один день сменял следующий, словно бусинка щелкала на четках.

Риша поправлялась. Теперь, когда Вик приходил к ней в гости, его кормили ужином, а вечером провожали домой – отец или один из Ришиных братьев, угрюмый семнадцатилетний мальчик по имени Женя. Женя с ним почти не разговаривал и много курил. Как-то он предложил сигарету Вику, и тот несколько секунд удивленно ее разглядывал, а потом начал смеяться, не в силах объяснить, что же его так развеселило. Женя, пробормотав что-то о том, что у его сумасшедшей сестрицы такие же друзья, забрал сигарету. Мартин, чье искреннее возмущение и рассмешило Вика, мрачно молчал.