Артём Горбань
Путь распределителя

Предисловие

Каждая дверь – это не путь, а отражение твоего решения.

Артём Горбань

Этот рассказ не о смерти. И не о том, что происходит после неё. Он о выборе – о том самом моменте, когда человек остаётся наедине с собой и понимает: уклониться больше нельзя. Мы привыкли думать, что решения принимаются легко – по обстоятельствам, по правилам, по логике. Но самые важные из них рождаются не из расчёта, а из страха. Из желания не ошибиться. Из попытки сохранить порядок, даже если этот порядок давно перестал быть живым. Герой этой истории не ищет истины и не стремится быть правым. Он просто делает свою работу. Он следует инструкциям, потому что так безопаснее. Потому что так проще не чувствовать. Но рано или поздно любой механизм даёт сбой – особенно если внутри него всё ещё есть человек. Эта книга – о том, что происходит, когда страх выбора становится тяжелее самого выбора. Когда ответственность перестаёт быть абстракцией и обретает голос. И когда дверь, в которую нельзя входить, оказывается единственным выходом. Если во время чтения вам станет неуютно – значит, вы узнали в этой истории что-то своё. Значит, книга делает то, ради чего была написана.

Автор: Артём Горбань

Автор идеи: Павел Горбань

Путь распределителя

ГЛАВА 1. Последние секунды

Алексей никогда не верил, что человек способен почувствовать момент своей смерти. Казалось, всё должно происходить как короткое замыкание – вспышка, резкий хлопок, и тьма. У него вышло иначе. Мир не оборвался – он начал тихо, постепенно расползаться, будто потрескавшаяся фотография в руках, которую слегка трясут, и с неё осыпается пыль. Первое, что исчезло, – звуки. Тишина накрыла его мгновенно, но не мягко. Она была слишком ровной, искусственной, будто кто-то выкрутил громкость мира до нуля, но оставил картинку работать. Это не была глухота и не было сна – это была тишина без объяснений, без формы. А потом – как будто по внутреннему сигналу – поднялись воспоминания. Не праздничные и не приукрашенные, а настоящие, сырые, давно спрятанные глубже всего. Сначала – детство. Он маленький, стоит у окна, тёплое стекло под пальцами. С кухни тянет запахом тушёной капусты, смешанным с сухим теплом батареи. Он помнил эту зиму – тогда он впервые понял, что взрослые иногда ссорятся шёпотом. Потом – школа. Перемена, шум, чьи-то крики. Он рвёт тетрадный лист – случайно. Володя бьёт его в плечо. Он не плачет, даже не обижается на Володю. Он злится на себя, потому что снова не сказал ни слова. Так он и рос – молчал там, где нужно было говорить. Дальше – один из немногих по-настоящему тёплых дней подростковости: его день рождения. Родители торопливо накрывали на стол – мама суетилась, папа резал торт слишком толстыми кусками. Друзья не пришли. Он делал вид, что так и планировалось – «домашний вечер». Когда мама погасила свет и вынесла торт со свечами, он вдруг почувствовал странное – будто его жизнь состоится, если он правильно задует свечи. Он загадал самое наивное желание – «чтобы меня любили». Затем – первый поцелуй перед её подъездом. Холодная вечерняя земля, запах сырого железа. Она смеётся, он дрожит. И ему кажется, что впереди бесконечность – место, где всё будет успевать. Потом – университет. Те ночи, когда он уверял себя, что сможет менять жизни других, хотя свою собственную только пробовал на прочность. Каждое достижение доставалось тяжело, почти выстрадано, но он продолжал. Так было «правильно». Правильно – по чьей-то чужой шкале. И вот – память, от которой щемит по-особенному: свадьба. День, который был слишком светлым, чтобы быть настоящим. Она – в платье, почти невесомая от волнения. Он – в костюме, который сидел чуть хуже, чем хотелось, но лучше, чем он ожидал. Гости смеялись, кто-то фотографировал, тосты лились нескончаемо. Он помнил, как держал её за руку и думал: «Вот оно. Наконец-то что-то, что выглядит по-настоящему». Они тогда танцевали странно – неловко, как будто учились заново двигаться. И ему казалось, что жизнь наконец выстроилась в линию – ровную, ясную, перспективную. Линия оказалась хрупкой. Работа. Офис с запахом кофе, бумаги и чужих амбиций. Люди вокруг двигались быстро, словно по кругу. Он тоже. И потом – развод. Тихий, как щелчок выключателя. Без скандалов, без разбитой посуды, без крика. Как будто они были не людьми, а двумя несовместимыми файлами, которые система наконец перестала пытаться открыть вместе. «Мы, наверное, не подходим друг другу». Наверное… Пустые вечера. Короткие радости, случайные победы. Жизнь, текущая как тёплая вода – приятно, но без вкуса. Все эти воспоминания промелькнули быстро, словно кто-то перелистывал альбом в режиме ускоренной перемотки. Не чтобы удивить его. Чтобы он помнил, что жил – по-настоящему, со слабыми местами, ошибками, теплом. Тишина вокруг сгущалась, превращаясь в вязкий туман. Без звуков. Без времени. Без тела. Он просто есть. И перед ним появилась дверь. Самая обычная деревянная дверь. Таких тысячи – в подъездах, в офисах, в больничных коридорах. Возможно, он проходил мимо точно такой же вчера, раньше, много раз. Будто она всегда была здесь, просто раньше он её не видел. Она медленно приоткрылась. Ни звука. Ни движения воздуха. Просто открылась – так, будто знала, что он придёт. Что она ждала его ещё до того, как он умер. Алексей – или то, что осталось от него – будто вдохнул. И шагнул вперёд.

ГЛАВА 2. Комната назначений

Комната была пугающе простой – не той стерильной простотой, что успокаивает, а той, что давит, будто ты стоишь внутри пустой мысли. Стены ровные, белые, абсолютно гладкие. Белизна была не крашеной – естественной, холодной, как будто материал сам по себе лишён цвета. Ни царапины, ни шероховатости, ни намёка на человеческое присутствие. Потолок всего на несколько сантиметров ниже нормы, но этого хватало: позвоночник реагировал первым. Тело будто знало, что пространства здесь меньше, чем положено живым. Воздух казался неподвижным, слишком плотным, без запаха – ни пыли, ни химии, ни пластика. Он был… никаким. Будто его тоже кто-то изготовил по строгим чертежам. Окон не было. Совсем. Не просто отсутствие света – отсутствие идеи окна. Гладкая стена не несла даже следа прошлых изменений: ни заложенных проёмов, ни потёков цемента. Если бы Алексей попытался вообразить, что здесь когда-то был солнечный луч, фантазия рассыпалась бы, не находя опоры. Посреди комнаты стоял один-единственный стол. Офисный, прямоугольный. Ламинированная поверхность чуть стёрта по краям – так стираются вещи, которыми пользовались годами, но без истории: без кофе, пролитого в спешке; без царапин от ключей; без случайных следов ручки. Просто следы пользования без конкретного человека. На столе – компьютер. Однотонный, бледно-серый. Без логотипов, без кнопок, без наклеек. Монолит. В нём было что-то неправильное: он выглядел как компьютер, совершенно не современный, не старый, не чужой, а нейтральный. Будто кто-то попытался воссоздать технику по памяти, а память была слишком общей. Экран уже был включён. Алексей не заметил этого сразу – как не замечаешь свет в комнате, где давно стоишь. Только когда он приблизился, его глаза уловили легкую вибрацию пикселей – слишком ровную, чтобы быть случайной. Ощущение было странным: комната словно была создана для труда, а не для жизни. Тут нельзя пить воду – негде поставить стакан. Нельзя открыть окно – его нет. Нельзя присесть на подоконник – потому что подоконника не существует. Всё вокруг говорило: ты здесь не живёшь, ты здесь функционируешь. Алексей ещё осматривал пространство, пытаясь найти хоть один намёк на человеческий мир – выключатель, вентиляцию, шов в панелях, – когда услышал тихий звук шагов. Он обернулся. Девушка стояла рядом. Не то чтобы она появилась внезапно, – просто он до этого не замечал её присутствия, как не замечаешь мысль, которая давно крутится в голове, но осознаётся только при столкновении. На ней была белая блузка. Идеально выглаженная, без складок, словно ткань не способна мяться. Волосы собраны в пучок. Ни украшений, ни лишних движений. Она стояла как человек, который давно знает своё место – и знает твоё. Она посмотрела на него ровно, профессионально, так смотрят секретари в государственных учреждениях, где неважно, что ты чувствуешь, – важно, правильно ли оформлены документы. – Алексей Вересов? – спросила она. Он кивнул. Голос у неё был ровный, но не механический, – в нём была жизнь, просто тщательно ограниченная рамками инструкции. – Хорошо. Тогда вам сюда. Жест был минимален – только кисть, чуть повернутая к стулу. Он подошёл и сел. И почувствовал: стул настоящий. Тяжёлый. Устойчивый. Эта материальность ударила сильнее всего: значит, происходящее – не иллюзия. Или иллюзия слишком тщательно сделана. – Вы распределитель, – сказала девушка. – Это ваша новая должность. Он моргнул. Шутка? Инструктаж? Он умер? Или спит? Её лицо не выражало ни намёка на юмор. – Что… что я должен делать? – голос почему-то стал тише, чем хотел. Она кивнула на монитор – так, будто там уже всё написано. – Разбирать потоки душ. Каждой нужно назначить направление. Это несложно, если следовать правилам. Тонкая папка легла перед ним. Не кожаная, не пластиковая – материал не удавалось определить. На ощупь – будто плотный воздух, который приняли форму. На обложке – одно слово: ПРАВИЛА. Девушка раскрыла её и, чуть наклонив папку, чтобы он видел, начала зачитывать: ПРАВИЛА РАБОТЫ

Каждая душа должна быть распределена. Варианты направлений: – следующий этап; – временная остановка (переходная зона); – возвращение к незавершённому (редко); – особые случаи.

Если душу невозможно определить – она отправляется за вторую дверь. Девушка указала на дверь в углу комнаты. Та была закрыта. Металлическая ручка – простая, холодная. Дверь не внушала страха, но внушала окончательность.

Самому входить за эту дверь запрещено. Абсолютно. Без исключений. Наказание – необратимо.

Вопросы о назначении запрещены. Нельзя спрашивать, кто решает судьбу. Нельзя спрашивать, по какой логике распределяются души. Нельзя спрашивать, почему именно он назначен распределителем.

Вы должны работать. Нет графика. Нет перерывов. Нет усталости. Если она появится – пройдёт.

Оставлять душу без решения нельзя. Даже если она кажется знакомой. Даже если напоминает кого-то. Даже если вызывает чувство, будто это часть тебя.

Девушка аккуратно закрыла папку, словно завершила инструктаж, знакомый ей наизусть. – Вопросы? В голове у Алексея было десятки: Где он? Почему он? Что значит «душа»? Что за дверь? Что будет с ним? Но она смотрела так, как смотрят люди, для которых ответов не существует в самом устройстве мира. – Нет, – сказал он. Она кивнула – равнодушно, как оператор колл-центра, который фиксирует закрытую заявку. – Тогда приступайте. И исчезла. Не растворилась – просто в следующее мгновение её не было, будто сцену сменили, а он остался. Алексей выдохнул, хотя не был уверен, что здесь вообще нужно дышать. Он был один. В комнате, в которой нельзя жить. С работой, которую нельзя не делать. Он положил ладони на стол… и услышал. Тихий. Очень тихий. Детский плач за той самой таинственной дверью. Знакомый до боли. Близкий, как воспоминание о чём-то важном, давно потерянном. Как будто кто-то маленький зовёт его – именно его – из темноты. Рука Алексея дрогнула. Ему предстояло начать работу. Но ощущение не отпускало: он уже был в этой комнате. Или ещё будет. И это знание пугало сильнее правил.

ГЛАВА 3. Дверь, которая дышит

Комната встретила его той же неподвижной, тяжёлой тишиной, что и всегда. Здесь тишина имела собственный вес – она не просто отсутствовала, она присутствовала. Заполняла пространство так же плотно, как сухой, неподвижный воздух, который застревал в горле. Белые стены казались слишком ровными, слишком чистыми – как поверхность больничного прибора, который никогда не выключают. Свет под потолком тускло дрожал, но не мигал; лампа издавала ровное, низкое «мммм», и сегодня этот гул звучал иначе. Не как электричество, а как… сердце. Огромное, медленное, равнодушное сердце помещения, которое билось где-то над ним, задавая ритм. Он сел за стол. Но экран уже ожидал его. Первый файл медленно мигал, как будто напоминая о себе: жизнь, которую нужно разобрать. Файл открылся беззвучно. Внутри: – имя, – возраст, – причина смерти, – ошибки, – невысказанные слова, – оставшаяся тяжесть. Ему казалось, что к этому можно привыкнуть. Как оказалось, невозможно привыкнуть к чужой смерти – даже если это всего лишь документ. Каждый раз, когда он открывал очередную душу, внутри что-то дрожало, словно в глубине груди открывался старый, ещё не заживший порез. Он читал чужие истории так, как судьи читают протоколы – внимательно, но не лично. Однако что-то всегда цепляло. У каждого файла был свой запах, свой оттенок эмоции, своё заклинание, которое ещё не рассеялось. Сегодня внимание ускользало к другому. К двери. Загадочной двери. Она стояла в дальнем углу. Та самая, про которую было сказано в правилах: «Не заходить. Никогда. Под любым предлогом». Она всегда была закрыта. И всегда молчала. Но сейчас… она будто дышала. Сначала он подумал, что это ему кажется. Но нет – когда он задерживал дыхание, он слышал её «вдох»: тихий, как движение воздуха на границе слышимости. Потом пауза. Потом «выдох» – приглушённый, будто через толстую ткань. И вместе с этим дыханием доносились звуки. Сперва – просто шёпоты, добраться до смысла которых было невозможно. Затем – приглушённое, совсем тихое: – ма… ма… – оставьте меня… – можно… домой… – не надо… Голоса звучали не как человеческая речь. Они были похожи на отголоски воспоминаний – как звуки из сна, который забываешь в момент пробуждения. Иногда – детский плач будто под водой. Иногда – нервный, неестественный смешок. Иногда – тяжёлое, глухое всхлипывание. Звуки липли к слуху, тянули за внимание, даже когда он пытался сосредоточиться. «Если туда нельзя – значит, есть причина». Так говорили в инструкциях. Так требовало место, куда его назначили. Но откуда там детский голос? И кто выдыхает, если дверь ведёт в пустоту? Он отвернулся. Но ощущение было, будто дверь ждёт. И наблюдает. Компьютер тихо «пикнул», возвращая его к текущему делу. Второе досье открылось – и что-то в нём сразу насторожило. Имени нет. Возраст – вопросительный знак. Причина смерти – пусто. Ошибки – пусто. Ничего. Просто отсутствие всего. Он открыл комментарии: «НЕОПРЕДЕЛЁННЫЙ. ТРЕБУЕТ ЛИЧНОГО ПРИСУТСТВИЯ». И в тот же миг обычная дверь – входная – щёлкнула сама собой. Без скрипа, без предупреждения. В комнату вошёл мужчина лет пятидесяти. Серый. Неприметный. В куртке, потерявшей форму. И с глазами, в которых не было ни страха, ни тревоги – только глубокая, спокойная усталость. Глаза человека, который помнит, что умер. Он сел на стул мягко, словно боялся нарушить тишину. – Мне сказали… сюда, – произнёс он тихо, будто извиняясь за сам факт своего появления. Алексей мгновенно вспомнил правила: – Посетителя нельзя пугать. – С ним можно говорить, но ровно в рамках вопроса. – Ему нельзя объяснять, где он. – Нельзя… сомневаться. Он включил голосовой протокол. – Вы помните что-то? Мужчина коротко кивнул. – Только… мой сын плакал. Он звал меня. А потом – тьма. Больше ничего. Алексей почувствовал, как внутри что-то дрогнуло – человеческое. Такие эмоции здесь проявлялись редко, будто их выжигал сам воздух комнаты. – Что вы чувствуете сейчас? – спросил он. Мужчина задумался. – Тишину. И… будто кто-то ждёт. Но там, – он посмотрел на ту самую дверь, – звучит не мой сын. Алексей резко отвёл взгляд. – Вам не туда, – сказал он жёстко, спокойно, как требовали правила. Посетитель кивнул так же спокойно – словно это совпало с его внутренним знанием. Распределение заняло пару минут. Чётко, сухо, безэмоционально. «Следующий этап». Мягкое исчезновение. Плотная тишина. Мужчина растворился в пространстве, словно его стерли, как файл. Алексей вернулся за стол. Комната казалась ещё более пустой. Стены – мертвее. Воздух – плотнее, тяжелее. И снова за спиной – дыхание двери. Словно кто-то слушал его в ответ. Он открыл следующий файл с механической точностью. Имя. Возраст. Эмоциональный след высокий. «Требуется личное присутствие». Щёлкнула входная дверь. Мужчина сорока лет сел перед столом. – Я… не понимаю, что происходит, – тихо сказал он. Алексей задавал вопросы по протоколу. – Что помните? – Автобус… спешил… потом только тьма. Запись показала резкий, горячий эмоциональный след. Чувство вины. Непрожитые слова. Нечто тяжёлое. Алексей назначил путь коррекции – и мужчина исчез. Комната будто на секунду стала плотнее, как дрожащий воздух после грома. Снова файл. Снова пустые строки. Снова – «Неопределённая душа. Требуется наблюдение». Он пролистывал мелькающие кадры жизни – слишком быстро, чтобы разобрать. Детская улыбка. Резкая ссора. Потеря. Тревога. Чужие эмоции. И снова – дверь. В этот раз она не плакала так отчётливо, но звук… тянулся. Тонкий, приглушённый, как отдалённая вибрация. Будто кто-то тронул струну где-то в глубине корпуса. Она не звала. Не манила. Она проверяла, будет ли он смотреть. И именно это было страшнее. Алексей понял: правила запрещают входить в дверь, но не объясняют почему. И не говорят – что находится по ту сторону. Щёлкнула обычная входная дверь. Вошла женщина лет тридцати. Сдержанная. Сосредоточенная. Даже слишком спокойная. – Я не знаю, почему я здесь, – сказала она, садясь. – Вспомните последние мгновения, – произнёс Алексей. Она прикрыла глаза. Слушала что-то внутри себя. – Я слышала голоса… там. И ребёнка. Он плакал. Но это не мой ребёнок. И вообще… я никого такого не знаю. Алексей сжал пальцы под столом. Но лицо осталось спокойным. Правила запрещали говорить о двери. Он оформил путь перехода. Женщина исчезла. Но оставила после себя дрожь в воздухе, будто её эмоции не успели раствориться. Он впервые подумал: Каждый посетитель – не просто душа. Каждый связан с дверью. Или… с ним. Когда женщина исчезла, дверь издала звук. Не шёпот – не плач – а что-то между. Словно кто-то пытался вспомнить слова, которые давно забыл. Словно память сама пыталась говорить. Тихое: – …нельзя… – …я здесь… – …помоги… – …не входи… Но чем дольше он слушал, тем яснее понимал: Это не зов. Это не просьба. Это – наблюдение. Будто за дверью кто-то изучает его так же, как он изучает души. Он сел обратно за стол. Экран мигнул новым файлом. «НЕОПРЕДЕЛЁННАЯ ДУША. ТРЕБУЕТ ЛИЧНОГО ПРИСУТСТВИЯ». Он вдохнул. Впервые за все дни ему стало по-настоящему холодно. Работа только начиналась. А правила – не давали ответов. Они просто скрывали те вопросы, которые дверь ставила перед ним.