Наталья Крылова
Сновидения

Сад

Я вошла в сад. Прохладный воздух был свеж, слегка напоенный ароматом цветущих яблонь и вишен. Белые лепестки которых медленно кружились в невесомом танце, опускаясь на сочную зелёную траву. Посередине, между деревьями стоял длинный стол, застеленный белоснежной скатертью. У края стола, в нарядном платье по фигуре, с прической, стоит моя молодая бабушка и готовит. На столе стояли уже приготовленные ею разнообразные блюда, чтобы удовлетворить вкус каждого в большой семье: маринованные баклажаны с чесноком, помидоры с сыром и зеленью, пышные горки «оливье» и «селедка под шубой», вареная картошка, и румяное запеченное мясо. «Когда они все были живы, мы собирались всей семьёй на каждый праздник» – промелькнуло у меня в голове. Бабушка резала на тонкие дольки колбасу, и укладывала её по кругу в белую тарелочку, когда пришёл дед с гармонью в руках. И хотел что-то съесть.

– Ну подожди, еще не все пришли – сказала бабушка

– Как не все, вот Наталка пришла – и он кивнул на меня головой.

Бабушка подняла голову и тоже посмотрела на меня и улыбнулась теплой улыбкой, как она это делала при жизни.

– Ну и хорошо, присаживайся.

И будто по этому приглашению, по этому взгляду, из воздуха, из света, из шепота листвы стали появляться они. Все мои родственники. Они обнимались, усаживались за стол, наполняли бокалы, их голоса сливались в тот самый, ни с чем не сравнимый гул семейного праздника, наполненный уютом, весельем и жизнью. Они смеялись, погружались в воспоминания, и казалось, это длится вечность. А потом так же тихо, как и появились, они начали исчезать. Один за другим. Их силуэты становились прозрачнее, голоса тише, пока от веселого гама не осталась лишь звенящая тишина, и стол опустел.

– И тебе пора – проговорила бабушка, глядя на меня

– Но я хочу остаться

– Тебе надо идти сейчас или потом будет поздно

Бабушка вывела меня к странной двери, которая была похожа на окно. Я проснулась счастливая.

Ловушка

Я одна шла по пустой дороге. Вдоль неё как будто стоял высокий забор. Не давая свернуть. И заставляя идти только вперёд. Я наконец подошла к странному зданию и вошла внутрь. Дверь захлопнулась, и я как будто оказываюсь на ступенях лестницы, и мне сначала показалось что она ведет вниз. Я сделала шаг, другой. Лестница уходила вниз по спирали и мне начинает казаться что она бесконечно. Ось, во круг которой петляет лестница, кажется гигантским механизмом, шестерёнки которого тикают, напоминая часы. Лестница не кончалась, я развернулась и стала подниматься вверх. В надежде найти ту самую дверь, в которую я вошла. Но её не было. Сколько бы времени я не шла наверх пейзаж не менялся, лестница не кончалась. Я оказалась в ловушке. Я начинаю задыхаться не от нехватки воздуха, а от осознания того, что выхода нет. Есть только бесконечные ступени, и уже непонятно ты наверху или внизу. Я нахожусь в промежутке. Нет цели. Нет прогресса. Только движение ради движения. Нет направления. И вот я становлюсь частью гигантских часов, шестерёнкой, и на всегда застываю в вечном однообразном движении…

В загробном мире

Туман. Прохладная невесомая пелена. Необыкновенная, обволакивающая тишина. Здесь нет ни ветра, ни запахов, ни ощущения тяжести в собственных ногах. Он обволакивает всё, как сама вечность, поглощая звук, свет и время. Сквозь эту дымку проступают образы, легкое движение вдоль дороги. Вот прорисовываются четкие контуры: старуха в платье забытого фасона, на миг поворачивается к вам, и в её глазах мелькает неуловимое узнавание, прежде чем она растворяется в сияющем мареве. Мальчишка с деревянной саблей, его беззвучный смех вибрирует в тишине, словно упавший в воду камень. Они появляются и исчезают. Как ожившая фотография, выхваченная из потока времени. Солдат в запыленной гимнастерке, балерина в застывшем па, женщина с коромыслом – все они здесь, на обочине вечности. Они часть дороги. Мимолетные, как мысль, и вечные, как сама память. Мы так боимся небытия, тишины, пустоты. Мы молимся о свете, о покое, о вечной награде. Но что, если наша вечность будет зеркалом, отражающим не наши лучшие моменты, а самые навязчивые? Вдруг наша душа – эта квинтэссенция всего? И тогда один обречен вечно биться на ринге, где нет ни побед, ни поражений, только изматывающий танец с собственной тенью. Аплодисменты – сухой стук костей, а крики «давай!» – не поддержка, а вечное напоминание, о том, что, если остановишься – исчезнешь. Другой будет до скончания веков травить одни и те же байки, вглядываясь в пустые глазницы своей аудитории, в этом аду, где нет ни новой шутки, ни живого смеха. Его ад – не в огне, а в невозможности замолчать. В этом и состоит весь ужас ада. Не в расправах демонов и не в ледяном холоде. А в том, что мы сами, своими привязанностями, своими амбициями, своей жаждой любви и признания, строим себе личный, идеальный ад. Или рай? Кто знает. Для боксера – ринг и есть его небеса. Для юмориста – сцена и есть его блаженство. Возможно, безразличные законы мироздания просто дают нам то, о чем мы так отчаянно кричали при жизни. Не то, что заслужили, а то, чего хотели всем нутром. А в конце оказывается, что наша страсть, доведенная до абсолюта, до вечности, и есть самая изощренная пытка. Жизнь после смерти… Быть может, это не награда и не кара. Это – последняя и самая честная проекция нашего «Я». Зал, полный скелетов. И твоя вечная роль на сцене, с которой нет ухода. И самый главный вопрос, который стоит задать себе сейчас, пока мы ещё живы: а на какую пьесу я обрекаю себя в вечности?

Гильотина

Я проснулась и судорожно взялась за голову. «На месте» – пронеслось у меня в голове. Я облегчённо вздохнула. Встала, сделала зарядку, выпила чашку кофе и отправилась на работу. День, как всегда, прошёл в повседневных делах и суете. Уставшая, я вернулась домой и приготовилась ко сну, легла на свою прекрасную мягкую подушку и закрыла глаза.

Платье из тяжёлого черного бархата не греет. Ничто на свете меня уже не согреет. Ледяной ветер с Темзы пробирается до костей, мелкая дрожь охватила моё тело. Может показаться что я боюсь, но во мне нет больше страха. Моё сердце сковал тихий ужас. Под моими ногами скрипят свежие, пахнущие смолой доски эшафота. Такой маленький помост, чтобы покончить с целой жизнью. Жизнью королевы. На меня устремлены море, жаждущих зрелища, лиц. Их разум затмил приговор: «осуждена за колдовство и измену». Они не видели счастливую, смеющуюся женщину, когда король ухаживал за мной. Они не помнят блеск в моих глазах, великолепие моих нарядов. Моё очарование, что пленило весь двор. Теперь я должна уйти в вечность. А он, мой муж, Генрих, мой король – мой палач. Он не пришел. Видимо не хотел. Не захотел верить мне. Ему удобнее было поверить в ложь, в подстроенные улики, в наговоры о колдовстве. Да! Я околдовала его! Своей молодостью, дерзостью, тем что была непохожа на других. Но главное моё колдовство было в моей жажде жизни. А этого он простить не мог, как и то, что не родила ему сына. А родила прекрасную Елизавету. Моя бедная девочка. Мне сказали последний раз обратится к народу. Мой отчаянный шёпот разносится над многоликой толпой. «Я невиновна! Но пришла сюда умереть, повинуясь закону.» Закону? Чьему закону? Закону человека, чья воля стала законом для всей Англии. Но я всё равно молюсь за моего короля. Пусть Бог простит ему эту казнь. Пусть он будет долго и счастливо править. Горькие слова застыли на губах. Последняя прощальная маска королевы. В руках палача в черной маске, длинный тонкий меч. Его привезли из Франции, говорят, для точности. Как любезно. Как «милостиво» со стороны моего мужа – позаботиться о том, чтобы отсечение моей головы было изящным. На её бледном лице появилась легкая тень улыбки. Помогаю палачу снять с меня жемчужное ожерелье, холодные пальцы дрожат и плохо слушаются. Потом неловкими движениями прячу волосы под чепчик, чтобы открыть шею, и не мешать удару меча. Какая нелепая забота в последний миг жизни. Я опускаюсь на колени. Бархатная юбка безобразно пузырится вокруг. Поднимаю глаза, мне больше не хочется молиться, хочется посмотреть на свидетеля моих взлетов и падений. В ушах раздаётся звук, который я слышала тысячи раз на охоте, это пронзительный свист рассекаемого воздуха. Стремительная острая боль, не от стали, а от самой смерти, врывающейся в плоть. Мир опрокидывается. Я вижу перевернутые лица, окровавленные доски, своё собственное тело, в черном бархате. А потом тьма. И далекий, торжествующий крик: «Да здравствует король!» Последняя мысль, тонкая, как паутина о Генри, и радость от того, что я всё-таки была королевой. До самого конца.

В темном парчовом платье, отороченном мехом, по плечам которого струилась белая пелерина, она достойно шла на казнь. «Король был очень добр ко мне. Из простой девушки он сделал маркизу. Затем превратил в королеву. Теперь он вознесет меня до мученицы», – писала Анна Болейн незадолго до казни.

Встреча

Я стою в стороне. Передо мной маленькая девочка, которая из подручных материалов что-то строит. Вдруг до меня доходит что этот, увлечённый конструированием ребенок– я. Это я! Что-то там сосредоточенно скрепляю из того, что нашла: лоскутки, фольга, ветки. Возможно, для других это хлам, а для меня тогда – элементы великой конструкции. Я не просто играю, а разговариваю с материей, уговариваю её принять новую форму.

– Этот твой дар! – сказала я. – самый ценный. Не дай ему затеряться среди учебников и чужих мнений. Не бросай этот разговор с миром. Продолжи его на языке формул и чертежей. Поступай на инженерный. Стань тем, кто дает идеям прочный каркас и точный расчет. И тогда, возможно, твоя детская мечта, – девочка смотрела на меня широко открытыми глазами, – перестанет быть фантазией. Ты, которая с детства умела создавать миры из ничего, однажды возьмешь и создашь дверь. Дверь в другое место. Потому что ты смотришь на мир как инженер, и видишь точки будущего маршрута.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.