# Жонглёры

Ксения Панова

Жонглёры – так в Средние века называли музыкантов. Три жонглёра, три неунывающих приятеля без гроша в кармане, отправляются на ярмарку в Труа. Здесь они собираются разжиться деньгами, но с первых шагов попадают в комическую канитель. Теперь им предстоит заслужить расположение графа Тибо, проучить заносчивого трубадура Жофре и завоевать любовь красавиц.

Перед вами плутовской роман, действие которого разворачивается на средневековых улочках старинного города, среди выкриков торговцев, звона игральных костей, грохота кружек, кулачных поединков, непрестанной божбы и наивной веры в чудеса. Красотки здесь лукавы, знать спесива, а бедняк может преуспеть лишь при помощи смекалки и хитрости.

## Глава 1

в которой Бертран по прозвищу Подкидыш, Этьен, более известный как Звездочет, и Франсуа немудреного прозвища Толстяк шагают по дороге в Труа, и на той дороге встречают проезжающую мимо повозку


Святые угодники, ну и публика собралась сегодня! Здоро́во, пройдохи! То есть я хотел сказать: доброго вечера, славные господа, прелестные дамы! Ну и набилось вас – все равно что воробьев под стреху! Оно и ясно, когда за окном такая свистопляска, дождь лупит по шее, а холод пробирает до костей, приятно посидеть у огонька да пропустить стаканчик-другой, да послушать кой-чего, да порассказать…

Ну-ка, папаша, убери свои ходулины, дай мне место у очага! А ты, хозяюшка, принести-ка чего-нибудь выпить да пожевать! Да не слушай тех зубоскалов, которые болтают, будто у Жана отродясь не водилось и пол гроша! За приют и харчи я рассчитаюсь такой монетой, которую не чеканят даже при дворе короля нашего Людовика, храни Господь его душу!

Посиди со мной, красавица! Да будет тебе известно, что Жан, то бишь я, которого злая молва величает «Жан-Побрехун», а добрая – «Жан-Язык-без-костей», странствующий поэт… Кто сказал «бродяга»?! Не бродяга, глупая твоя харя, а неутомимый искатель приключений, певец Любви и Красоты! Без устали брожу я вот с этой своей лютенкой по городам и весям, слагаю прелестные кансоны и гордые сирвенты, воспеваю Добро и Правду и, стало быть, высмеиваю Злобу и Кривду. Нынче воротился я из Шампани, и весь, будто майский куст розами, усеян тамошними историями. Особенно же полюбилась мне одна, в коей речь идет о трех жонглерах, трех закадычных приятелях, которые всегда были вместе и никогда не разлучались, словно три брата: о Бертране по прозвищу Подкидыш, об Этьене, более известном как Звездочет, и о Франсуа немудреного прозвища Толстяк.

Итак, славные господа и прелестные дамы, подходите ближе да растопырьте уши, ибо колки на моей лютне уже подкручены, а струны натянуты!


В месяце июле, в году 1250 от Рождества Христова по дороге, ведущей из Парижа в Труа, шагали трое: длинный, будто верста, и тощий, словно жердь, малый с мечтательным взглядом, крепыш с соломенной шевелюрой под истрепавшимся красным колпаком и грустного вида толстяк, тяжело вздыхавший и обливавшийся потом.

Солнце одинаково нещадно палило всех троих, одинаково ныли ноги в стоптанных башмаках, и одинаково урчали три голодных брюха. Однако три головы думали каждая по-своему.

Длинный, Этьен, прикидывал в уме, благоволят ли им звезды, и считал придорожные кусты, загадывая на чет и нечет. Выходило так, что если Сатурн сейчас в Козероге, то быть удаче, а если в Водолее, беде. Что же до кустов, Этьен решил: четное количество означает скорую пирушку, нечетное – ничего не попишешь, придется мыкаться голодом.

Толстяк Франсуа с тех пор, как покинул славный дом господина каноника, ни на что уже не надеялся и ничего не ждал, самые черные мысли владели им, и он понуро плелся за приятелями, как отупевший от работы ишак. А в раскаленном воздухе перед ним, словно перед святым Антонием в пустыне египетской, возникали видения одно заманчивее другого: то ему чудился скакавший на культе большой копченый окорок, то дюжина зажаренных перепелок с тучной, нашпигованной каштанами индюшкой на плечах, то поросенок, перебирающий колбасы, будто четки… Франсуа слабо открещивался от этих видений, но стоило им исчезнуть, тут же в тоске призывал обратно.

Лишь Бертран, прозванный Подкидышем, неутомимо шагал впереди, и мысли его не занимало ни прошлое, ни будущее, а целиком и полностью одно только настоящее. Ум его без конца соображал, как бы разжиться по пути в Труа, потому что денег у них не было ни шиша. Бертран уже достаточно жил на свете (ибо к началу нашего рассказа ему как раз минуло двадцать пять), чтобы накрепко усвоить: если денег нет у бедняги Бертрана, то у кого-то же они должны быть, и надо лишь этого «кого-то» разыскать. Он твердо решил, случись только проехать мимо торговому обозу или тарантасу, уж они своего не упустят! Для этого у него за плечами болталась виола, у Этьена – флейта, а у Франсуа – печально звякал тромбон.

Вдруг Франсуа, который все это время покорно тащился сзади, встал как вкопанный, а затем завыл, а затем сорвал с головы шапку и принялся топтать ее ногами.

– Все! Варите меня в котле, тяните клещами, колесуйте – я больше не сделаю ни шага!

– В чем дело, поросеночек? – остановился Бертран, сдвигая колпак со лба на затылок. – Какая муха тебя укусила?

– Я больше не могу! – вскричал Франсуа и, упав в пыль, стал стенать и плакать. – О, зачем я поддался на искушение? О, зачем не одолел проклятой плоти и съел тех цыплят? О, зачем предал своего благодетеля, господина каноника?!.

– Так дело только в этом? – проговорил Бертран. – Это очень просто, мой дорогой, сейчас я тебе все растолкую на раз-два. Ты поддался на искушение, не одолел плоти и съел дюжину превосходных, зажаренных в масле цыплят, которыми господин каноник собирался попотчевать своих приятелей-пройдох, потому что так уж устроена твоя утроба. Это бездонная бочка, адская прорва, которая не может устоять при виде жратвы! Но на твоем месте я бы не очень-то убивался: воображаю, какая рожа была у твоего благодетеля, когда вместо сочных тушек он обнаружил одни лишь косточки! Я не пожалел бы десяти денье, чтобы на это поглазеть!

Но Франсуа от его слов разрыдался пуще прежнего.

– Ну же, Толстяк, вставай! – ухватил его за рукав Бертран. – Или ты собрался до вечера тут валяться? Учти, мы с Этьеном бросим тебя, и станешь ты добычей волков, а на твоих костях еще достаточно сала, чтобы им было чем поживиться…

– Оставь меня! – с неожиданной злобой зашипел Франсуа. – Ты – тощий зад, образина, деревенщина! Да знаешь ли ты, что такое приличный стол? Довелось ли тебе хоть раз в жизни понюхать тушеной телятины, а кроликов, фаршированных потрошками?.. Разве ты можешь понять меня, жалкий поедатель моркови! Презренный кролик!

– Но-но, толстячок! – одернул его Бертран. – Не больно-то заговаривайся! Видишь мой кулак? – и он скрутил и сунул под нос Франсуа крепкий кулак. – Уж будь уверен, он сумеет отыскать твои ребра под этим одеялом! – ткнул он Франсуа в бок.

– Друг мой, – мягко вмешался Этьен, – не стоит придавать значения его словам. Ясно, что у него разлитие черной желчи. Тебе нужно поститься, Франсуа, – с сочувствием произнес он, – а еще пустить кровь и принять слабительное. Когда я был учеником у мэтра Пьера, то видел, как тот вскрывал вену. Если наш добрый Бертран одолжит мне свой нож, то я немедленно пущу тебе кровь, а вредные гуморы мы сольем в твой походный котелок…

– В самом деле, Этьен! – хлопнул себя по лбу Бертран. – И как это мне раньше не пришло в голову!

Сунув руку за голенище, он достал небольшой остро заточенный ножичек и, ловко подкинув его в воздухе, поймал за рукоятку.

Слезы на пухлом лице Франсуа мгновенно высохли. Вытаращив глаза на приятелей, он отполз назад и вскрикнул:

– Я не хочу!

– Почему же, друг мой? – с ножом в руке и с самым добродушным выражением лица спросил Этьен. – Уверяю, я сделаю совсем маленький прокольчик, и тебе тут же станет легче. Ты чересчур полнокровен, Франсуа.

– Не подходи ко мне! – бледнея взвизгнул Франсуа. – Бертран, вели этому мяснику не приближаться!

– Франсуа, – с серьезным видом проговорил Бертран, – я думаю, Этьен прав. Это вредные гуморы мутят твой разум. Если хочешь, я подержу твою тушу, пока Звездочет будет резать…

Услышав такое, Франсуа тут же вскочил и с невероятным для его толщины проворством отскочил на добрых десять футов.

– Только попробуйте подойти, черти! – зарычал он, размахивая кулаками в воздухе.

Бертран так и повалился от хохота, Этьен растерянно замер, переводя взгляд с него на Франсуа и обратно. Видя, что Бертран смеется, Франсуа перестал вертеть мельницу руками и, плюнув себе под ноги, закричал:

– Шуты гороховые, свиньи!

– Видел бы ты свою рожу! – не мог остановиться Бертран.

Франсуа еще какое-то время постоял, глядя на Бертрана, потом глазки его сузились, голова запрокинулась, и он захохотал, сотрясаясь жиром, будто студень. Этьен, хоть ничего и не понял, но, глядя на друзей и видя, что они больше не помышляют о грехе смертоубийства, тоже засмеялся. И в этот момент вдалеке послышался вполне различимый стук копыт. Бертран мигом оборвал смех и, навострив уши, сказал:

– Слышите?

– Вроде, лошади… – неуверенно пробормотал Франсуа.

– Ну-ка, Звездочет, подсади меня!

Этьен послушно сделал из ладоней ступеньку, по ней Бертран вскарабкался сначала ему на плечи, а затем на дерево, росшее у обочины.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил Франсуа.

– Шестеро конных и одна повозка, – ответил Бертран.

– В повозке дама или духовная особа? – поинтересовался Этьен.

– Не разобрать! – ответил Бертран.

– Плохо, – задумчиво проговорил Этьен. – Если в повозке духовная особа, то надо что-нибудь божественное, а если дама, то лучше про Амор…

Бертран, тем же путем спустился обратно. Этьен и Франсуа выжидающе уставились на него. Подкидыш задумчиво поскреб макушку и изрек:

– Споем кансону «О несравненной», она достаточно слезливая, чтобы растрогать даму, и достаточно пресная, чтобы угодить святоше…

Расшнуровав мешки, жонглеры спешно достали инструменты и выстроились на обочине, поджидая повозку и всадников. Едва кавалькада приблизилась, взметая дорожную пыль, как наши герои затянули что-то невообразимое. Бертран терзал смычком струны виолы, Этьен насвистывал на флейте, а Франсуа что есть мочи лупил в тромбон, при этом глотки их выли на зависть всем мартовским котам. Как только повозка поравнялась с ними, они наподдали жару, и теперь казалось, будто воют не просто коты, а коты с подпаленными хвостами. Лошадь ближайшего из всадников шарахнулась и встала на дыбы, другая лошадь, впряженная в повозку, от ужаса рванула и понесла, возница натянул поводья, повозка подскочила на одном колесе, заюлила и съехала на обочину, едва не перевернувшись.

Внутри кто-то заохал, горестно застонал, и, отведя полог в сторону, показалась рука с перстнем и голова в съехавшей набок пурпурной шапочке. И голова, и рука принадлежали, как и полагали наши приятели, духовной особе, а именно, епископу города Труа Николя де Бри. Вслед за духовной особой высунулась какая-то бледная, постная физиономия со свежим фингалом и, вытаращив белесые глаза, уставилась на жонглеров.

– Святые угодники! – заохал епископ. – Я уж было подумал, что затрубили последние трубы! Что это был за адский шум?

Бертран, первым подбежавший к кибитке, угодливо склонился:

– Ваше Преосвященство, это были мы! Жонглеры!

– Ах, жонглеры… – растерянно проговорил епископ, окидывая их изумленным взглядом. – Отчего же вы поете посреди дороги?

– Оттого, Ваше Преосвященство, что хотим доставить радость проезжающим путникам! Облегчить, так сказать, дорожные тяготы! – охотно отозвался Бертран.

– В самом деле, – ответил епископ, потирая бок, – прежние тяготы мне уже не кажутся столь тяжелыми… Однако скажите, как называется сия песня, чтобы впредь я мог различать ее везде и всюду, едва заслышу…

Бертран, довольный тем, что все так славно получилась, и песня епископу, видимо, понравилась, ответил:

– Ваше Преосвященство, это кансона «О несравненной», она повествует о возвышенной любви благородного сеньора к прекрасной даме.

– В самом деле, к прекрасной даме… Вы слышали, друг мой? – обернулся он к постной физиономии. – А я, право, подумал, это греки пошли войной на Трою!.. Однако, дети мои, не кажется ли вам, что ваша кансона… несколько несовершенна по форме?..

Этьен и Франсуа уныло переглянулись, Бертран же не растерялся. Снова поклонившись, он сказал:

– Увы, Ваше Преосвященство, это так. Вы совершенно правы, кансона эта не больно-то казиста…

Постная физиономия при этих словах еще сильнее выкатила глаза и еще сильнее высунула из повозки свой длинный нос.

– А все потому, – продолжал Бертран, – что автор ее, неряха и глупец, не шибко искушенный в вопросах вежества, а, говоря по-простому, неотесанная дубина, возомнившая себя оливой…

Постная физиономия хотела что-то сказать, но епископ опередил ее.

– И кто же этот автор, сын мой?

– Я! – гордо шагнул вперед Бертран.

Услыхав такое, постная физиономия высунулась из кибитки вся целиком, и краснея закричала:

– Врешь, негодяй! Автор сей замечательной кансоны – я!

## Глава 2

из которой читатель узнает, кому принадлежала постная физиономия, а также чем закончилась встреча на дороге


Трубадур Жофре ле Сот, отправляясь в славный город Труа из своего родного Анжу, преследовал сразу две цели, и, выражаясь образным языком, намеревался подстрелить двух зайцев, хоть был он стрелок неважный, да и наездник не ахти.

Прежде всего наделся он снискать расположение графа Шампани и Бри, короля Наварры, Тибо, который, помимо всего прочего, сам был прославленный поэт (за что и прозвали его Тибо Трубадур), а, кроме того, скажу вам по секрету, еще и мужик не промах: трижды женился он, имел семерых детей, и это не считая бастрючков… Говорят, что при виде Бланки Кастильской Тибо так воспылал, что взял да и отравил ее супруга, короля Людовика VIII по прозвищу Лев. Правда это или вранье, ребята, решайте сами, я же расскажу вам о том, кто занимал мысли и сердце графа Тибо в ту пору, о которой идет речь.

Был у него вассал по имени Гуго де Белье, но никто не звал его так, а звали попросту Гуго-Дуболом. Известен он был тем, что гнул голыми руками подковы и разводил племенных бычков. В свое время Тибо пожаловал ему лен за самый крепкий лоб во всей Шампани. А произошло это так. Явился этот Гуго как-то на турнир к графу и ну поносить рыцарей за то, что все они против него слабаки, потому как горазды метелиться только друг с другом, а он-де может голыми руками уложить быка. Услыхав эту похвальбу, граф Тибо тут же велел сыскать самого матерого и злющего быка, каковый только есть окрест. Поздно ли рано, а привели к нему быка, да какого быка, братцы! Сам он был здоровенный, точно дракон, глазищи горели, что два угля, а из ноздрей вырывалось пламя! Да и кличка у него была под стать: Вельзевул! Как увидали этого быка все друзья и родичи Гуго, стали слезно молить, чтобы отказался он от своей затеи. Но не таков был Гуго! Уж ежели что втемяшил он себе в башку, то некоим образом нельзя было этого из нее выбить, за что и пострадал сей доблестный рыцарь, как будет видно из моего дальнейшего рассказа.

Значит, как привели того быка, вышла вся знать, вся дружина Тибо и он сам, смотреть, как это Гуго будет бороться с быком. Даже слуги, поварята и судомойки прибежали поглазеть. А Гуго разделся до исподнего, размял кулачища, положил крест на грудь и говорит: «Давай, мол, спускай!». Спустили тут Вельзевула, и он понесся, взрывая копытами землю. Дамы визжат, набожный народ крестится, некоторые рыцари и те прикрывают глаза рукой, дескать, не хотим видеть этого смертоубийства! Стало быть, бык несется на Гуго, а Гуго несется на быка, и вот ровно посередке они встретились, и тут раздался такой треск, братцы, словно гигантский дуб в лесу грохнулся оземь! Осела пыль, глядит граф Тибо и не верит своим глазам: Гуго-то жив-здоров, а бык кончается в корчах! Получается, не наврал Гуго, раз лобешник его оказался во сто крат крепче бычьего. За то и пожаловал ему Тибо кой-какие деревеньки и людишек.

Вскорости после этого Гуго надумал жениться и в жены себе взял девчушку по имени Жанна из одного захиревшего рода. И Жанна эта охотно за него пошла, потому как, надо полагать, не больно-то весело ей жилось с папашей, да и собой она была неказиста: как есть заморенный воробей. Но за Гуго в каких-то два года так раздобрела и похорошела, что молва о ее красоте пошла гулять окрест. А Гуго и рад! Мало что взял за себя красотку, так теперь каждый день у него к обеду то баранья нога, то жаркое, то другие какие разносолы, притом Жанна такая рачительная хозяйка, что ни одно денье не убежит у нее сквозь пальцы, всему она знает цену, слуг держит в строгости, а на базаре торгуется насмерть. Все чулки у Гуго теперь заштопаны, да и сам он приобрел человеческий вид, ибо Жанна каждый день чешет гребешком его волосища, а стоит Гуго появиться при дворе графа Тибо, все тут же замечают, что таким чистым он не был, даже когда его сопляком опустили в крестильный чан, даже ногти на его руках и те обстрижены! Довершая картину блаженства Гуго, скажем, что был у Жанны еще один талант, которого благородные дамы обыкновенно стыдятся и который скрывают… Была она знатная мастерица солить грибы, а Гуго был до них большой охотник.

И так бы они и жили-поживали, если б Гуго не приспичило снова испытать силу своего лба. Однажды заехал к нему приятель, знаменитый шутник и зубоскал, и ну трунить над ним: «Ты, говорят, Гуго, своим лбом быка уложил, а спорим, что пробить каменную стену тебе не под силу?». «Спорим!» – сказал Гуго. Тут надо заметить, братцы, что оба уже были порядочно набравшись. Плюнули они на ладони и ударили по рукам. Вышли на улицу, нашли первую попавшуюся стену, покрепче, а приятель и говорит: «Бей!». Гуго отошел, пригляделся, разбежался и рванул…

К чести Гуго, надо сказать, что потом, оглядев ту стену, нашли на ней все же небольшую трещинку, как раз в там, где ударил лбом Гуго, но вот сам Гуго… Увы, братцы, как рухнул он после того столкновения, так уже и не встал. Да! Что наша жизнь! Пылинка на деснице Господней!..

Горько плакала Жанна, а граф Тибо, как услыхал, что не стало одного из его самых доблестных рыцарей, дюже опечалился и решил навестить его могилу, а заодно проведать молодую вдову. Стоило же ему увидеть Жанну, он так пленился ее красотой, что тут же начал оказывать ей всяческое покровительство, а вскорости и вовсе предложил перебраться поближе к нему в Труа. Как ответила на то Жанна, я, ребята, поведаю позже, пока же вернемся к трубадуру Жофре, которого мы бросили на дороге.

Слухи о красоте, изысканности и вежестве дамы Жанны де Белье, прельстившей графа Тибо, так его взволновали, что он немедленно влюбился и положил себе за дело чести ее увидеть. А, ежели, братцы, вам это кажется неразумным, а кому-то так, может, и вовсе глупым, знайте: таков уж был тогда обычай. Закрывая глаза, трубадур Жофре воображал все прелести Жанны и говорил себе, что дамы, прекраснее ее на свете нет. Он даже сложил в ее честь несколько кансон, в том числе и кансону «О несравненной». Этой песней он рассчитывал добиться расположения Жанны и тем самым проложить путь в палаты Тибо. А путь этот был ему нужен позарез. Ибо трубадур Жофре ле Сот, хоть и обладал утонченным вкусом, тягой к прекрасному и изысканностью манер, денег не имел ни гроша.

Сыскав одежку без дырок и купив на последние деньги коня, он отправился в путь вместе со своим жонглером Пипино, малым недюжинного роста и небольшого ума. Но в дороге Жофре занемог и уже готовился отдать богу душу, когда мимо, на счастье, проехала повозка епископа Шампанского. Епископ, сжалившись над страданиями трубадура, взял его внутрь, и последние лье они проделали вместе. Его Преосвященство пытался укрепить дух больного примерами из святого писания и рассказами о знаменитых страстотерпцах, а Жофре, как только его немножко отпускало, принимался воспевать неземную красоту дамы Жанны. Так ехали они, коротая время в мирных беседах.

– А еще, сын мой, расскажу вам о том, как язычники содрали кожу со святого Варфоломея. Сначала повесили они святого на крест ногами вверх, а челом вниз, но, видя, что и тут он не кончил проповеди, сняли, и, взявши кривые, остро отточенные ножи, спустили с него кожу, будто с теленка… А святого Вита, как вы, наверняка, знаете, варили в котле, в кипящем масле…

– Отче, – жалобно прервал его трубадур, – был ли хоть один святой, который умер своей смертью, в довольстве и сытости, а не от рук палачей? Прошу, Ваше Преосвященство, если есть такой святой, то я бы с удовольствием о нем послушал…

– Боюсь, что нет, сын мой. Все это я рассказываю вам не ради того, чтобы напугать страшными видениями, а едино лишь с одной целью: внушить вам мужество и уверенность, что земная наша жизнь есть только приготовление к жизни горней… И на вашем месте я бы не сетовал на свои страдания, а радовался и ликовал, ибо, чем больше претерпишь на земле, тем больше грехов проститься на небе… Святая Екатерина, например, которую секли воловьими жилами…

Но видя, как при этих словах, спутник его застонал и побледнел, епископ прервал речь и обеспокоенно спросил:

– Сын мой, не пора ли вам причаститься и собороваться? Судя по всему, Господь вот-вот призовет вас…

– О нет! – воскликнул трубадур Жофре. – То есть я хотел сказать, – смутившись, добавил он, – что не могу покинуть сей грешный мир, не увидев ее!

– Кого ее, сын мой? – участливо спросил епископ.

– Ее! Образец красоты, чистоты и прелести! Несравненную! Даму, которую я полюбил высокой любовию, едва лишь услышав о ней…

– Возможно ли такое, сын мой, полюбить даму, ни разу не видя ее? – удивился епископ.

– Ах, отче! – вздохнул Жофре. – Это правда, я не видел ее, но люблю всем сердцем, ибо сердце мне подсказывает, что эта дама – кладезь небывалых достоинств! Ведь полюбил же трубадур Джауфре Рюдель графиню Триполитанскую, ни разу не видя ее, по одной лишь доброй молве…

– В самом деле, – согласился епископ.

– … и отправился освобождать гроб Господень, лишь бы лицезреть ее, но дорогою занемог, а графиня Триполитанская, как узнала о том, сама пришла к нему, и трубадур Джауфре Рюдель испустил дух у нее на руках, а она так опечалилась, что постриглась в монахини… Скажите, Ваше Преосвященство, есть ли в Труа монастырь?..

– Конечно, сын мой.

– Надеюсь, и я, как славный Джауфре Рюдель, перейду в руки Господа прямо из рук моей госпожи, которую я называю Несравненной, а она, полагаю, сразу удалится в монастырь…

И, закрыв глаза, он принялся тихонько напевать кансону «О Несравненной». Но вдруг до ушей его донеслись столь дикие, столь жуткие звуки, что он подпрыгнул и с изумлением узнал собственное творение. Казалось, черти утащили его кансоной и в бешенстве рвут на части. На мгновение Жофре ле Сот позабыл о хвори, вскочил, но одна из лошадей, напуганная несусветными звуками, рванула в сторону, трубадура швырнуло на дно повозки, сверху на него повалился епископ. Повозка съехала на обочину и там остановилась. Его Преосвященство поднялся, крестясь и поправляя шапочку. Трубадур Жофре, помятый и ушибленный, на карачках подполз к краю повозки и выглянул наружу. И он, и епископ с удивлением увидели трех жалкого вида бродяг, один из которых, улыбаясь, кланялся и прижимал к груди виолу, а два других, длинный и толстый, неуверенно топтались сзади. Первым пришел в себя священник и обратился к троице со словами, кои уже приводились прежде, поэтому нет нужды их повторять.

Пока меж ними длился разговор, трубадур Жофре лишь удивленно таращил глаза, когда же он услышал, как Бертран нагло объявил себя автором кансоны, вся кровь закипела в нем, и, забыв о ломоте в спине и мучительном крученье в животе, он выпрыгнул из кибитки и закричал, как вы помните:

– Врешь, негодяй! Я автор сей замечательной кансоны!

И еще добавил:

– Как смеешь ты, бродяга, плут, паршивый пес, присваивать себе авторство сих изысканных строк, да еще и поганить их своей грубой глоткой!

Увидев перед собой тощее, разгневанное лицо, Бертран спервоначалу растерялся и даже слегка попятился, отдавив ноги Этьену и Франсуа, однако быстро нашелся.

– Ладно, так и быть, дружище, – сказал он, – возвращаю тебе авторство все целиком, вместе со всеми титулами.

И обернувшись к Его Преосвященству, изумленно молчавшему, он проговорил:

– Простите, отче, я брякнул это не от злонамеренного желания соврать, а от одного лишь художественного вкуса, ибо каждому артисту дозволено приукрашивать.

Епископ хотел было ответить, но в этот момент Жофре ле Сот вдруг уразумел, какие такие титулы только что вернул ему Бертран.

– Ты оскорбил меня, мерзавец! – закричал он.

– Каким же образом, сеньор? – как ни в чем не бывало отозвался Бертран.

– Ты назвал меня глупцом и неряхой! Беру в свидетели весь этот добрый люд и Его Преосвященство – он назвал меня так!

– Вовсе нет, – невозмутимо проговорил Бертран, – глупцом и неряхой, а еще неотесанной дубиной я назвал автора кансоны.

– Но автор кансоны я!

– Как вам будет угодно, – пожал плечами Бертран.

– Так выходит, что это я – глупец и неряха?!

– Нет, сир, – окинув его с головы до ног внимательным взглядом, проговорил Бертран, – вас бы я назвал, не будь здесь Его Преосвященства, дубиной стоеросовой…

– Что?.. – выкатил глаза Жофре.

– … тупоумной обезьяной и страхолюдиной, каких свет не видывал, но, поскольку Его Преосвященство здесь, уста мои немы.

Этьен и Франсуа от этих слов побледнели и переглянулись, мысленно они уже проедали и пропивали епископские денежки, а теперь поняли, что быть им битыми. Слуги епископа, почуяв потеху, стянулись ближе и навострили уши, некоторые уже бились об заклад: кой-кто ставил на коротышку в колпаке (то бишь Бертрана), а кой-кто на малахольного трубадура.

– Ты ответишь мне за эту дерзость! – топнул ногой Жофре и сорвавшимся от возмущения голосом крикнул: – Пипино!

– Я здесь, сеньор, – густым басом отозвался Пипино.

– Пипино! Друг мой! – с чувством обратился к нему Жофре. – Моя честь задета! Ты должен спешиться и отплатить негодяю за оскорбление! Сам я не могу, ибо не пристало сеньору драться со смердом!

– Как вам будет угодно, сеньор, – сказал Пипино, слезая с лошади.

Этьен и Франсуа, как увидали того Пипино, так сразу пали духом. По виду был это не человек, а циклоп, с гигантскими ручищами и пудовыми ножищами. Даже Бертран на мгновение оробел.

– Ну давай, что ли, драться, – сказал ему Пипино, бережно передавая поводья своей лошади одному из слуг епископа. – Ты бей со всей силы, а я буду бить в четверть силы, так как по виду ты хиляк, а зашибить тебя у меня желания нет. Как почувствуешь, что дух вон из тела, тут же падай на землю да проси пощады. Бог даст, господин тебя простит. Ну, готов?

– Дети, неужели вы и впрямь намерены драться? – вмешался епископ.

– Да, видимо, придется, – пожал плечами Пипино. – А вам, Ваше Преосвященство, на это смотреть не след, посидели бы вы пока в сторонке…

– Послушайте, ведь вы же христиане, а не какие-то дикие сарацины! Облобызайтесь и простите друг друга! Ибо сказано: если ударили тебя по правой щеке, подставь левую…

– Я готов! – живо отозвался Бертран.

– А я нет! – отрезал Жофре. – Я дворянин, а дворянин не прощает оскорблений!

– Видишь, малыш, – пожал плечами Пипино, – придется драться.

Бертран, хоть и был неробкого десятка, но при виде Пипино сомненье овладело им. Он не знал, как одолеть человека, которого не то что невозможно оторвать от земли, но и обхватить в поперечнике. Поэтому он стал кружить, прикидывая, что бы ему предпринять. Пипино это надоело, и он сказал:

– Долго ты будешь плясать, малыш? Давай уже бей, а то и до обеда не кончим!

– Не торопи, крошка, – ответил ему Бертран, скаля зубы, – у каждого своя манера. Смотри-ка, что это у тебя под ногами, целый денье? – ткнул он пальцем в землю.

– Где? – наклонил голову Пипино, и в этот момент Бертран ударил его в живот.

Брюхо Пипино пошло волной, но самому ему от этого было мало урона.

– Неплохо! – удивленно проговорил он. – А теперь моя очередь! – и угостил Бертрана таким ударом, что тот от неожиданности сложился вдвое. Дыхание у него перехватило, в глазах потемнело. Близко от себя он увидел гигантский кулак и едва успел отскочить в сторону. Кулак просвистел рядом, слегка смазав Бертрана по уху, и от этой «смазки» Бертран упал и покатился по земле. Он еще поднимался, а Пипино уже несся на него, словно буйвол. И вдруг Бертрана осенило. Охая и кряхтя, он дождался, когда жонглер окажется совсем близко, и незаметно выставил ножку. Пипино, как есть, всей тушей грохнулся о землю, от такого удара она содрогнулась, лошади пришли в волнение, и стоило немалого труда унять их.

Этьен и Франсуа, которые все это время стояли, зажмурившись и боясь дышать, наконец разлепили глаза и увидели, что их приятель не только жив, но и невредим, а Пипино, поверженный, лежит на земле. Трубадур Жофре, кажется, тоже не верил своим глазам и стоял, открыв рот. А слуги Его Преосвященства потихоньку пересыпали серебро в карманы друг друга. Наконец со стоном поднялся Пипино, он сидел на земле, отупело тряс головой, а перед глазами у него плавали круги и звезды.

– Как ты, крошка? – наклонился над ним Бертран. – Жив?

– Кажется… – ответил ему Пипино. – Давненько меня никто так не отделывал.

Он улыбнулся, и стало видно, что во рту у него теперь недостает зуба. Тут опомнился трубадур Жофре:

– Бой был нечестный! – закричал он. – Нет такого правила, чтобы можно было подставлять подножки! Пипино, дружок, постарайся еще разок для господина!..

Глаза Пипино, в которых все еще плыло, округлились, он растерянно открыл рот. Но случай, этот покровитель везунчиков, выручил и его, и Бертранову шею от повторной трепки. Трубадур Жофре вдруг побледнел, затем позеленел и стремительно скрылся в кустах, только сверкнули его дырявые подметки.

– Что это с ним? – удивился Бертран.

– Это все зеленые сливы, – ответил Пипино.

– Зеленые сливы? – не понял Бертран.

– Да, они самые… Ехали мы с моим господином, ехали и так оголодали, что хоть землю жуй, тут видим по дороге – монастырь, а при нем – сад, а в нем сливовые деревья, ну мы и давай набивать брюхо, только сливы-то все были зеленые… Я еще ничего, а вот сеньора моего крепко прихватило…

– Молчи, мошенник! – послышался из кустов жалобный голос Жофре. – Как смеешь ты унижать достоинство господина?

– А что ж тут унизительного? – пожал плечами Пипино. – С каждым может приключиться, особенно от зеленых-то слив…

– Молчи! – с надломом в голосе крикнул Жофре.

– Сейчас, сеньор, замолчу, только доскажу уж всю историю целиком, а то не след бросать дело на полпути. Так вот, пока лакомились мы сливами, видим, несется братия с дубинами и ну нас лупить, еле ноги унесли. С тех самых пор у моего господина и живот крутит, и кости ломит.

– Молчи, ирод, молчи, креста на тебе нет!

– Ну это вы уж хватили, сеньор, крест мой всегда при мне…

Наконец измученный и бледный Жофре вылез из кустов.

– Едем, Пипино, – простонал он.

– И правда, поедемте, сеньор, а то, чего доброго, придется ночевать на дороге.

Видя, что вся процессия, включая и Его Преосвященство, собирается уезжать, жонглеры засуетились. Этьен и Франсуа уныло переглянулись, а Бертран решился на последний, отчаянный шаг. Вцепившись в край повозки, он обратился к епископу с такими словами:

– Ваше Преосвященство, вы остановились послушать песню, а в итоге увидели бой быка с кроликом. Не угодно ли заплатить за зрелище?

– Юноша, – холодно ответил священник, – вы предерзкий нахал, и я не дам вам ни гроша. Очистите душу покаянием и встаньте на путь исправления, пока Враг не завладел вами целиком.

И махнув рукой, он велел трогать. Слуги тут же без всяких церемоний отогнали Бертрана в сторону, а трубадур Жофре, которые решил остаток пути проделать верхом, не удержался и ударил его хлыстом по затылку. Морщась и бранясь, Бертран отпрыгнул. Кавалькада и повозка уносились прочь в туче пыли.

## Глава 3

в которой поясняется кое-что о прошлом наших героев


Ну вот, ребята, как видно из моего рассказа, герои наши остались посреди дороги не только без барыша, но и с тумаками.

Бертран еще долго выкрикивал проклятья и тряс кулаком вслед трубадуру Жофре, потом, решив, что при первой же возможности рассчитается с негодяем, немного успокоился.

– Нечет, – подвел итог опечаленный Этьен, глядя на куст, за которым только что прятался Жофре.

А Франсуа вздохнул:

– Такая уж, видно, у нас доля…

Кости Бертрана все еще ломило после встречи с Пипино. Он обернулся и сказал:

– Ты, монашек, и ты, врач-недоучка, можно подумать, это вас только что отдубасили! Чего вы разнылись, как бабы над разбитой кринкой?

Тут взгляд его упал на нечто, валявшееся на дороге.

– Эге! – присвистнул он. – Да это никак зуб из пасти Пипино!

Действительно, прямо у него под ногами лежал зуб, размером напоминавший крепкий желудь. Бертран присел на корточки, чтобы разглядеть его повнимательней.

– Звездочет, – сказал он, – ты все еще носишь ладанку с молочным зубом Христа?

– Конечно, – с гордостью ответил Этьен, прижимая руку к груди, – сия важная реликвия всегда со мной.

– Вот что пришло мне на ум, – подмигнул Бертран, – кажется, Господь наш потерял во младенчестве еще один зуб.

– Ты что, Бертран?.. Ты что, хочешь выдать этот зуб за Христов?.. – вытаращил глаза Этьен.

– А почему нет? – пожал плечами Бертран. – Если нашелся такой дуралей, который купил один зуб, то найдется и такой, который купит другой.

– Но мой зуб – настоящий!

– Да, как и миллион других, которыми торгуют повсеместно, оптом и в розницу. Или все они такие же подлинные, как этот, или у Господа нашего зубов было, как у крокодила.

– Ты богохульник, Бертран! Я не буду тебя слушать! – возмущенно зажал уши руками Этьен.

– Эй, Толстяк, поди-ка сюда, – подозвал Бертран Франсуа, и когда тот подошел, оторвал у него от рукава ремуску. Затем, обмотав ею зуб, сказал:

– Ну вот, и ладанка готова! Франсуа так пообтрепался, что по древности его одежка может сравниться с саваном какого-нибудь святого!

– Бертран, – сказал Франсуа, – иногда мне кажется, что сам враг рода человеческого нашептывает тебе на ухо.

– Нет, дружок, – ответил Бертран, – это делает мое голодное брюхо.

Подобрав тощие котомки, жонглеры снова двинулись в путь. А поскольку идти им не так чтобы очень далеко, но и не так чтобы близко, я, ребята, расскажу вам тем временем кой-чего о наших героях. И начну, пожалуй, с Бертрана.

При встрече с Этьеном и Франсуа Бертран сам себя назвал «Подкидышем», однако кто его подкинул и куда, не сказал, так что приятелям оставалось лишь гадать об этом. Иногда, глядя на ловкость и изворотливость Бертрана, они судили меж собой, что подкинул его, должно быть, сам черт. Но мы-то с вами, ребятки, точно знаем, что был это никакой не черт.

Однако прежде чем повести речь о нашем Бертране, надобно немного рассказать о другом, тоже Бертране. Все вы об нем наверняка слыхали, а кто не слыхал или слыхал да подзабыл, тому я напомню. Речь, братцы, о Бертране де Борне. Владел он замком Аутофорт и был не только изрядным поэтом, но и забиякой, каких поискать. Об этом Бертране известно то, что больше, чем выпить и закусить, да потискать бабенку, любил он войнушку. Бывало, только прослышит Бертран, что здесь ли, там ли затевается буча, тут же бросает все свои дела, мчится на поле брани и там мутузится до кровавого пота. А как только вокруг тишь да гладь, то сразу Бертрану жизнь не мила, ходит он из угла в угол, понурый, волком воет, чуть на стену от тоски не лезет. И так он любил почесать кулаки, что ничем не брезговал, лишь бы утолить эту свою страсть. Подстрекал короля Генриха и сыновей его к беспрестанной вражде, вгонял клин меж французской и английской короной, да и с собственным братом своим Константином не прочь был устроить свару. А происходило это, братцы мои, так. Только, например, облобызается король английский Ричард с королем французским Филиппом, только заключат они друг друга в объятья да принесут клятвы вечной дружбы, как Бертран запирается в своем Аутофорте, ночь не спит, день не спит, все сочиняет какую-нибудь поносную песенку. А как сочинит, тут же давай распевать на всех перекрестках, и, не стесняясь в выражениях, кроет одного и другого трусами, да насмехается, да зубоскалит, пока уже и Филиппу, и Ричарду нельзя от стыда нос на улицу показать. Так изведет обоих, что волей-неволей снова приходится им браться за мечи да трубить знамена!

Ну да наша повесть не про воинский пыл Бертрана, а больше – про любовный.

Была у него, как сказывают, дама, пригожая лицом и статью, изысканного обхождения и множества других превеликих достоинств, а звали ее Маэут де Монтаньяк. Однако ж были у той дамы, помимо Бертрана, и другие поклонники. А Бертран, как увидит, что кому-то еще подарит она улыбку или ласковое словцо, так весь взбелениться, скрипит зубами и рвет на голове волосы. И вот придумал он, как всех поклонников от нее отвадить. А для этого сочинил нескромную песенку: будто бы видел ее безо всего, и не только видел, но и осязал. Дама Маэут, как узнала про ту песенку, страшно разгневалась на Бертрана и со словами «вижу я, что вы никакой не рыцарь, а самое обыкновенное трепло!» от себя прогнала.

Уж не знаю, ребятки, было промеж ними чего, не было, а одно ясно точно: неслед было Бертрану распускать язык. Так что намотайте это на ус, братва, и не совершайте Бертрановой ошибки.

Повесил Бертран нос и, чтобы заслужить прощение дамы, сочинил для нее новую кансону, в которой всячески льстил ей, восхваляя ее красу, и по обычаю своему пошел распевать ту кансону. Но прежде чем она достигла ушей дамы Маэут, услыхала ее некая Маргарита, жена мельника, и от песенки той понесла. А спустя девять месяцев родился у нее мальчонка, и ничего-то хорошего в нем не было, кроме синих глазок и ямочек на щеках.

Едва окрестив сынка, Маргарита отнесла его в Аутофорт. Бертран-папаша, выслушав ее рассказ, долго чесал макушку, долго скреб бороду, а затем и говорит: «Сколько на свете живу, не слыхал еще, чтобы от песенок случались дети!». Маргарита, скромно потупив глазки, ему тогда и отвечает: «Вот, сударь, прямое тому доказательство. Живем мы с мужем уединенно, людей я почитай не вижу, все за шитьем да за прялкой, а, окромя вашей песенки, ко мне в ту пору никто не заглядывал. А как услыхала я вашу песенку, то почувствовала такую негу, каковой никогда прежде не знала, а после этого в срок подоспел и ребеночек, коего Ваша Светлость держит на руках». Развернул Бертран-большой пеленки и увидел Бертрана-мальца. А этот малец вдруг возьми да как садани папашу ножкой в челюсть, а ручкой как вцепись ему в бороду, да как плюнь ему в глаз! «Ну и ну! – говорит тут Бертран де Борн. – Нрав у тебя и вправду Бертранов! Значит, и по имени быть тебе Бертраном!». Так его и окрестили, а Подкидышем уж прозвали обитатели замка, в котором он и жил, пока не опочил старик-Бертран, когда же его не стало, закинул наш Бертран за плечи виолу и отправился странствовать в поисках славы и счастья.

Таков мой сказ про Бертрана, стало быть, Подкидыша. Теперь поговорим об Этьене-Звездочете.

Отроком поступил он в услужение к одному эскулапу, известному как мэтр Пьер. Хороший то был медик или худой, не берусь сказать, братцы. Лечил он сообразно с Аристотелевым ученьем о гуморах, охотно пусках кровь и делал клистиры, строго сверялся с расположением небесных светил и датой рождения больного, что-то слыхал о Галене и Гиппократе, еврейских же и арабских медикусов не признавал, учение их отвергая, потому как первые убили Христа, а вторые – все как есть, еретики. Поэтому полагаю я, братцы, был он не лучше и не хуже других. Охотно кушал, когда родня больного приглашала за стол, а деньги не совестился брать равно во всех случаях: околел пациент или, с божией помощью, оклемался.

Этьену же больше убытка было не от того, какой он лекарь, а от того, какой хозяин. Мало того что мэтр Пьер был брюзглив, мелочно придирчив и несдержан на язык, так еще и скряга, каких поискать. Скажу, ребята, что даже крошки от обеда он скрупулезно собирал, завязывал в холщовый мешочек да запирал на замок, учеников своих кормил сухарями, а о том, что за весь срок своего ученичества не слыхали они от него ни одного доброго слова, и говорить не приходится. От такой житухи Этьен, которому на роду было положено расти да пухнуть, стал тощим, как бобовый стебель. Голова его мало отзывалась на медицинскую премудрость, хоть зубрил он прилежно, сердце его пленялось все больше магической стороной дела. Ему казалось непостижимым, как это светила могут влиять не только на судьбу человека, на то, богат он или беден, знатен или ничтожен, но и на то, болит у него, например, селезенка, или плохо варит желудок. Он старался запомнить все заклинания, которые мэтр Пьер бубнил над постелью больного, и был первый ротозей перед палаткой хироманта, бродячего астролога и прочих ярмарочных шарлатанов, коими полон любой город, простодушно веря им, как святым апостолам.

Однажды отправил его мэтр Пьер к своему приятелю аптекарю, мэтру Амбруазу, за кой-какими снадобьями да строго-настрого наказал нигде не шататься, а как купит он снадобий, тут же дуть обратно. На поясе у Этьена болтался кошелек, который мэтр Пьер дал ему, дабы расплатиться с аптекарем. Но, не дойдя до аптеки, увидал Этьен пестрый балаган, весь в звездах, химерах и мантикорах. Перед балаганом сидел предсказатель в островерхом колпаке, а вокруг толпился народ. Предсказатель тот обещал за скромную плату поведать человеку всю его судьбу, как есть, от рождения до смерти. «Подходи! Не боись! – вопил он. – Гадаю по руке, по роже, по звездам!». Увидав голову Этьена, торчавшую поверх остальных голов, он крикнул: «Эй, приятель! Хочешь узнать свою судьбу, подсмотреть одним глазком будущее? Вдруг тебя там ждет встреча с красоткой или богатство?». Этьену очень хотелось узнать свою судьбу, но он робел: из денег при нем были лишь те, что дал ему мэтр Пьер. Диавол искушал его взять чутка из мешочка, но Этьен мужественно боролся с нечистым, пока зазывала не крикнул: «Ладно, так уж и быть, если мне хватит десяти слов, чтобы описать твою судьбу, можешь не платить!». Тут-то Этьен и сдался, решив, что человек он немудреный, и больше десяти слов для описания его судьбы не потребуется. Предсказатель взял его руку, долго таращился на ладонь, затем изрек первое слово: «Ученик!». Этьен от изумления разинул рот. Астролог, продолжая пялиться на его ладонь, изрек второе и третье слово: «Злой учитель!». «Верно, братцы! Верно!» – радостно закричал Этьен. Предсказатель строго поднял палец: «Несчастье!». Этьен побледнел, а предсказатель между тем продолжал: «Дорога!». «Что значит «дорога», какая дорога?» – забормотал Этьен. Но астролог, подумал немного, покрутил ладонь Этьена и сказал: «Черт!». Тут холодный пот прошиб Этьена, кто-то у него за спиной, толкнув соседа в бок, сказал: «Стало быть, этот малый отправиться в дорогу и встретит на пути черта… Ну дела!». «Колотушки!» – продолжал астролог, заставляя Этьена бледнеть все сильнее. «Девица!» – при слове «девица» народ оживился и затарахтел. «Тюрьма!» – и снова Этьен весь сжался. После этого астролог долго думал и произнес наконец последнее слово: «Палаты!», – и тут уж выпустил руку Этьена. «Да! – присвистнул он. – Ну и судьба у тебя, приятель! Всего десять слов, зато какие!». Этьен стоял дубина-дубиной, не зная, радоваться ему или огорчаться. С одной стороны, такие слова, как «девица» и «палаты» вроде бы сулили нечто приятное, с другой – слова «несчастье», «черт» и «тюрьма» ничего приятного не сулили.

Задумчиво поплелся он обратно и, придя восвояси, стал рассказывать остальным ученикам, что приключилось с ним, те подняли его на смех. Тут подоспел и мэтр Пьер, а они, потешаясь, давай говорить ему, что вот, дескать, нашего-то Этьена, оказывается, ждет какая-то девица, сладкая, будто мед, да пышная, будто сдоба, да какие-то палаты, да тюряга, да бес… А мэтр Пьер им на то: «Хорошо-де языками молоть! – и к Этьену, – Подавай, мол, сюда снадобья, дубина, пустая голова, бесов сын!». Только тут спохватился Этьен, что так и не зашел к аптекарю Амбруазу, схватился за пояс, а кошелек-то тю-тю! Вот, стало быть, о каком несчастье предупреждал его предсказатель, и скоро же оно случилось!

Мэтр Пьер, как понял, что плакали денежки, затопал ногами, замахал руками, стал плеваться, будто верблюд. «Я тебя, – говорит, – такой ты разэтакий, к провосту стащу, он – говорит, – с тебя три шкуры спустит!». Этьен от страха ни жив ни мертв, бухнулся ему в ноги, оросил стопы слезами, да жалостливо стал молить пожалеть его, сироту. Но мэтр Пьер и слышать ничего не хотел, все бесновался, и до того изошелся в крике, что хватил его удар! Слег он, ни ест, ни пьет, языком не шевелит, только зло таращится на людей. Все ученики его разбежались, один Этьен остался. «Я, учитель любимый, – говорит, – вам многим обязан: за науку, за хлеб, за соль, – поэтому буду лечить вас с Божьей помощью! Давно я при вас – мол – состою и всю премудрость вашу освоил…». Мэтр Пьер, как услыхал такое, весь побелел, а сказать ничего не может! Ну и давай Этьен его лечить! День лечит, другой лечит! Изучил все его жидкости, прописал диету, кровь ему пустил, клистир поставил, облепил горчичниками и заставил дышать над паром, а уж травы целебной сколько извел, вам, братцы, и не передать! А на третий день, как увидел мэтр Пьер Этьена с клизмой, так сразу члены у него задвигались, язык зашевелился, и он как закричит: «Вон, Антихрист! Вон, Анафема! Вон, душегуб!». Заплакал Этьен от такой неблагодарности, да делать нечего, собрал пожитки и пошел куда глаза глядят. А так как умел он малек играть на флейте, то тем и промышлял дорогою. Случилось пристать ему к паломникам, идущим в Рим, и среди них встретил он Франсуа, о коем и пойдет сейчас речь.

В отличие от Этьена, Франсуа не знал нужды. Жил он у одного каноника в Турене и чувствовал себя там, как у Христа за пазухой. Каноник был большой любитель покушать, знал толк в разных яствах и винах, стол его всегда был изобилен, а погреба полны. Слуги тоже не оставались внакладе: и хозяин, и челядь тучнели будто бараны на сочных пастбищах. Франсуа сладко елось, сладко спалось, а служба не казалась обременительной, и он денно и нощно благодарил Господа Бога за счастливую звезду, но враг рода человеческого, как известно, не дремлет, и если уж задумал погубить кого, то, так или иначе, своего добьется. И вот когда Франсуа достаточно разжирел да осоловел, решил он его поджарить на сковородке. А как это было, друзья мои, слушайте дальше.

Шла Страстная седмица, и Франсуа страдал телом и душой, поелику был только понедельник, и не разрешалось есть никакой жаренной, вареной или тушеной пищи, а только хлеб, орехи, сырые овощи да фрукты. Ворочаясь ночью с боку на бок и слушая, как урчит живот, Франсуа укреплял себя молитвою и мыслью о скором воскресении Господнем, и в первую ночь одолел плоть. Во вторую же, хоть он и молился, и призывал себе в поддержку всех святых заступников, бес-таки нашел к нему лазейку: нос Франсуа учуял запах жаркого из баранины, а затем разобрал аромат тушенного в травах кролика. Откуда им было взяться в доме каноника посреди строгого поста? Совершенно неоткуда! Поэтому Франсуа решил, что это посланное ему испытание, и стал молиться еще усерднее. Но на третью ночь проснулся он от запаха петуха, зажаренного в вине. А запашок-то был едкий! Франсуа сел в кровати, глотая слюни. Затем вслед за запахом, услышал он вдруг голоса, идущие снизу. Тут пот прошиб его. Кто мог находиться внизу да жарить петуха, да смеяться, да разговаривать в столь поздний час, кроме самого диавола?

Долго стучал зубами Франсуа, прежде чем слезть с кровати да, осенив себя крестным знамением, спуститься вниз. Робко крался он по лестнице, зажимая рот рукой и прислушиваясь, на последней же ступеньке, увидел, что в кухне горит свет, жарко натоплен очаг, над очагом жарится петух, а по стенам пляшут огромные, кривые тени, богохульные голоса смеются, икают и хрюкают. Вне себя от ужаса рванул Франсуа наверх и, натянув одеяло на голову, протрясся до самого утра. Утром каноник спросил его, почему он так бледен и не заболел ли. Франсуа на то ничего не ответил и лишь тягостно вздохнул. Каноник мягко пожурил его и велел читать «Отче наш». Отходя ко сну в четвертую ночь, Франсуа истово молился и бился лбом об пол, но ничего не помогло, и снова все повторилось. Вновь за полночь услышал он запах жареного мяса и по тому запаху безошибочно узнал молочных цыплят. Не помня себя от страха и бормоча «Pater noster», поплелся он вниз, и вновь увидел жарко пылавший очаг, а над ним дюжину цыплячьих тушек. Однако в этот раз не было ни голосов, ни жуткого вида теней. Тогда, призвав все свое мужество, Франсуа решился заглянуть внутрь. И что же он увидел?

Посреди комнаты стоял длинный, для большой компании накрытый стол, на котором чего только не было: сыры, паштеты, колбасы, вино и фрукты. Масло, бежавшее с цыплят, шкварчало на раскаленных углях. На время Франсуа забыл про страх, и во все глаза смотрел на это чудо, пока рот его наполнялся слюной. Наконец ему стало совсем невмоготу и, истошно крикнув: «Прости меня, Отец всемогущий!», – он с яростью накинулся на еду. Жир бежал по его губам, нежное мясо он запивал прекраснейшим вином. Отдав должное всему, что было на столе, Франсуа остановился лишь тогда, когда не мог уже ни пошевелиться, ни вздохнуть. И вот сидя, икая от обжорства и оплакивая свою погубленную душу, он увидел, как один из гобеленов, коими были украшены стены, колыхнулся, следом отворилась дверца, и в комнату, весело болтая, вошел каноник в окружении своих приятелей, таких же каноников, как он.

Увидев Франсуа с натянутым, как барабан, брюхом, он на какое-то время остолбенел, а потом как давай бранить его почем свет. «Ты, – говорит, – бездонная бочка, адская прорва, как посмел ты съесть господские кушанья?». «Как? – ошалел тут Франсуа. – Разве это ваши кушанья, а не диявольское наваждение?». «Конечно, мои! – говорит каноник. – Ослиная твоя голова!». «Так, выходит, это вы, а не черти пировали здесь три ночи подряд?». «Какие черти? – отвечает ему на то каноник. – То были я, отец Филипп, отец Иаков, отец Илларион и отец Дионисий!». Слушает это Франсуа и не верит своим ушам, не верит, что благочинный господин каноник может обжираться мясом, когда Господь наш готовится принять великое мучение, умереть, а затем воскреснуть. И тут его вдруг осенило, посмотрел он на каноника, насупившись, и говорит: «Отойди от меня, Сатана!», – и даже выставил перед собой нательный крест. Каноник от таких слов совсем опешил: «Что?! – говорит. – Как смеешь называть меня нечистым именем?». «А так, – отвечает Франсуа, – потому что ты, как есть, не добрый наш господин каноник, а сам бес, принявший его стан и обличие!». И вдруг заревел горючими слезами и говорит: «Совратил ты меня с пути истинного! Погублена теперь моя бессмертная душа! Ну да ничего, зато уж и я не останусь в долгу! Проучу тебя, чтоб неповадно было морочить христиан!». И не давая диаволу опомниться, набросился на него с кулаками, подмял под себя и ну дубасить! Диавол только охает да стонет, а черти его, стало быть, те, которые в обличье отца Филиппа, отца Иакова, отца Иллариона и отца Дионисия, прыгают вокруг, пытаются спасти господина своего от тумаков, да только ничего не могут поделать. «Пощади!» – молит робко. А Франсуа ему говорит: «Погоди, исчадье ада! Я тебя сейчас клеймить буду! Шкуру твою метить буду!» – говорит. И действительно, встал и схватился уж за щипцы. Враг рода человеческого как это увидал, округлились от ужаса его глаза, издал он истошный вопль, вскочил, будто козел, и рванул вон из комнаты – только мелькнули из-под рясы его кривые волосатые ноги. А следом, подобрав сутаны, метнулись и отец Филипп, и отец Иаков, и отец Илларион с отцом Дионисием. Только остался в воздухе легкий дымок да запах серы. Так, братцы, по крайней мере, рассказывал эту историю сам Франсуа.

Изгнав таким образом беса, опечаленный Франсуа вернулся в свою комнату и до утра молился, а, как наступило утро, пошел каяться к настоящему канонику. Канонику в то утро нездоровилось, он лежал на перине, закутанный в одеяло до самого носа, и жалобно охал. Франсуа бухнулся на колени и, горестно рыдая, рассказал все как было. Выслушал его каноник и наложил такую епитимью: идти в Рим, просить прощения у папы и без того не возвращаться. Поплелся Франсуа в Рим. А поскольку до Рима путь неблизкий, и в дороге ведь надо же что-то кушать, прихватил с собой тромбон, дуть в который был весьма горазд.

Как сказал я прежде, блуждая по Франции, встретились два приятеля, Этьен и Франсуа, и больше уж не разлучались. По пути же в Овернь случилось им сойти с дороги и, собирая землянику, заплутать. День клонился к закату, а они так и не могли найти ни тропы, ни селения. Когда же раздался волчий вой, приятели решили, что пришел их смертный час, сели на землю, обхватили друг друга руками, зажмурили глаза да так и сидели, пока не услыхали насмешливый голос прямо у себя над головами: «Вот дела! То ли аист поймал жабу, то ли жаба ухватилась за аиста!». Тут разули они глаза и увидели перед собой малого в потасканном красном колпаке. «Вы, верно, хотите стать закуской для волков, – сказал он, – раз расселись здесь? Одного они слопают, другим – поковыряют в зубах!». Этьен и Франсуа заголосили, что не знают дороги. Тогда Бертран сказал, что тут и знать нечего, потому как в каких-то паре лье село, и что он, так и быть, их выведет. И действительно вывел. Переночевали они в стогу, а на следующий день сельский староста праздновал свадьбу своей дочери, и три приятеля взялись играть на ней за харчи. С той поры стали они странствовать вместе. Правда, Франсуа время от времени нет-нет да и вспоминал, что должен идти в Рим, ну да путь до Рима, как известно, долог.

А между тем, ребятушки, вот уже и город! Уже видны его каменные стены, дозорные башни, часовые с пиками, ров с перекинутым мостом. Над городом торчат шпили церквей, курится дымок из печных труб. Там шумное многолюдство, там бойкая торговля, там трактиры и таверны, еда и питье! Вперед, друзья! Поспешим же пройти через ворота!

## Глава 4

в которой три дамы обсуждают четвертую, отсутствующую


Итак, Этьен, Бертран и Франсуа наконец добрались до города. Но едва дотащив сбитые ноги и пустые животы до крепостных стен, поняли, попасть внутрь не так-то просто: весь мост запрудил торговый обоз. Навьюченные ослы и лошади толкались, ревели, ржали, а вокруг, пытаясь их успокоить, бегали погонщики, хозяин обоза, красный от злобы, вертелся в седле, бранился и грозил расправой всем и каждому. Протиснувшись вперед, Бертран вытянул шею и увидел осла, вставшего поперек моста, его дергали за узду, толкали вперед, пытались соблазнить морковкой, но он ни в какую не хотел идти.

– Да! – протянул Бертран. – Судя по всему, этот ослик решил простоять тут до второго пришествия!

Следом за обозом уже скопилась целая толпа: крестьянская телега с рассевшейся на ней бабой, несколько пестро разодетых франтов, размалеванный балаган с акробатами, раешник со своим ящиком и еще множество всякого люда, молодого и старого, честного и не очень, промышлявшего бог весть чем и живущего одной лишь милостью господней.

Некоторые, устав ждать, решили соснуть на травке, другие жевали, развернув кутули́, некоторые от скуки затеяли игру в кости.

Поодаль, в теньке ракиты, устроились три дамы. На разостланной перед ними скатерти выстроилась всяческая снедь: жареные цыплята в желе из застывшего жира, нашпигованные салом перепелки, вареные яйца, паштет, каравай хлеба, виноград и яблоки. Дамы чинно закусывали, передавая друг другу кубок с вином. Губки они при этом аккуратно вытирали краем скатерти, а пальчики смачивали в пиале с водой. Тут же пощипывали травку три осла под богатыми попонами. За ослами приглядывал слуга.

У Бертрана, едва он увидел это пиршество, потекли слюнки, и в умишке своем он начал кумекать, как бы поближе подобраться к сему изобилию, но вид слуги с широченными плечами, здоровенной рожей и дубиной, которой он вяло помахивал, отгоняя мух, вселял в него сомнения. Тогда, спрятавшись в кустах, он подполз на брюхе поближе и стал прислушиваться к разговору трех прелестниц. Этьен и Франсуа, хоть ничего и не поняли, тоже плюхнулись на землю и затаились.

– Прежде всего, девушки, запомните, – сказала дама, выглядевшая старше остальных и, судя по всему, председательствовавшая за столом, – ничто так не красит девицу, как скромность. Будьте рассудительными, сдержанными в речах, умеренными в еде и питье, – она отняла у другой, белокурой пампышки, булочку, которую та тянула в рот, – чтобы никто не мог сказать, будто вы дурно воспитаны.

– Мы обязательно это запомним, тетушка Мелюзина, – сказала маленькая чернявая девица, пряча свою булочку в рукав.

– А если так случиться, что заговорит с вами мужчина, то отвечайте ему более кивком головы, движением руки и очей, нежели словами. Слов лишних вовсе не тратьте, так как никто не любит болтушек.

– Но, тетушка, – удивилась блондинка, – не решит ли тогда этот мужчина, что мы немые или не разумеем человеческую речь?

– Конечно, нет, Клотильда. Для этого вам дозволяется говорить время от времени «да» и «нет», а между сими фразами, каковые показывают вашу воспитанность и мудролюбие, иногда вздыхать. Вздыхать же надо не глубоко, а едва-едва, так чтобы казалось, будто вы и не дышите вовсе. Ресницы при этом лучше держать опущенными, лишь иногда пуская в них легкий трепет.

– Ах, тетушка, – сказала брюнетка, – все это так мудрено, не покажите ли вы нам, как это делается, чтобы мы получше запомнили? Ведь вам наверняка множество раз доводилось беседовать с мужчинами…

Говоря это, она послала хитрющий взгляд блондинке, та поймала взгляд и тоже принялась горячо упрашивать даму Мелюзину показать им, как это надо правильно вздыхать, кивать и говорить. Впрочем, долго стараться им не пришлось. Сложив на коленях руки, наставница втянула в грудь побольше воздуха и заморгала так, словно в каждый глаз ей попало по здоровенному полену, затем издала каркающий сип и под конец всплеснула руками, едва не опрокинув бокал. Бертран, наблюдая сей урок, вцепился зубами в локоть, чтобы не захохотать, на девиц же одновременно напал приступ кашля, и обе спрятали раскрасневшиеся физиономии в ладонях.

– Надеюсь, теперь, Одетта, тебе все понятно? – с достоинством произнесла Мелюзина.

– Разумеется, тетушка, – ответила брюнетка, – спасибо за науку!

Но Клотильда, которая была не так сообразительна, как Одетта, простодушно спросила:

– Неужели и кузина, прежде чем выйти за сэра Гуго, лишь вздыхала да охала в его присутствии? Наш батюшка, упокой Господи его душу, всегда говорил, что у Жанны ума палата, и что она, прежде чем пойти за сэра Гуго, хорошенько расспросила того, сколько у него земли, лошадей, коров да поросят. Разве же можно все это узнать, говоря только «да» и «нет»?

– Что за разговоры, Клотильда? – раздраженно ответила Мелюзина. – Конечно, Жанна ничего такого не могла сказать! Поросенок, ха! Да я уверена, она и знать не знает, что такое поросенок! Я и сама-то об этом едва догадываюсь, как по мне, то поросенок – это жаркое…

– Не думаю, что Жанна не знает, что такое поросенок, – скромно вмешалась Одетта. – В записке, которую она прислала, сказано, что ее любимая свинья Титания опоросилась, и Жанна уж заодно хочет продать поросят на базаре.

– Да нет же, Одетта, ты что-то путаешь! Я не помню, чтобы там была хоть строчка про свинью!

– То есть как путаю, тетушка? Вот же, глядите, – и Одетта достала из кошелька крошечную записочку. – Она еще пишет, что один поросеночек с черным ухом диво как похож на покойного сэра Гуго! И что это не иначе знак Господень!

– Ах, довольно! Довольно! – замахала руками Мелюзина. – Прекратим этот глупый спор!

– Интересно, – мечтательно проговорила Клотильда, – какова теперь из себя Жанна? Наверное, стала настоящей дамой?

– Прежде всего, я надеюсь, ваша кузина не утратила скромности, – назидательно ответила ей Мелюзина.

– Дядюшка Эдмон, который был здесь проездом в прошлом году, сказывал, – проговорила Одетта, – будто Жанну теперь не узнать, так она похорошела, а уж как разодета! И что-де граф Тибо сам первый ее рыцарь…

– И что некий трубадур Жофре так пленился рассказами об ее уме и красоте, что предпринял долгое, полное лишений путешествие, дабы только ее увидеть… – подхватила Клотильда.

– И будто бы ей он посвятил кансону «О несравненной»!

– Должно быть, это чудесная кансона! – мечтательно произнесла Клотильда. – До чего же обидно, сестрица, – сказала она Одетте, – что никто и никогда не посвящал кансон нам…

– Твоя правда, Клотильда, – согласилась Одетта, – очень обидно, что Жанне посвящают песни сразу два достойных кавалера, нам же никто!

– Да что вы такое говорите, девушки! – возмутилась тетушка Мелюзина. – Разве можно девицам помышлять об этом!

– А что же тут такого, тетушка? – удивилась Одетта. – Неужели вам бы не хотелось, чтобы кто-нибудь сложил песню в вашу честь и воспел бы вашу красоту, ум и… добрый нрав?.. – хихикнула она.

– Все эти песни – сплошное неприличие! – дернула плечом Мелюзина. – И мне бы не хотелось, чтобы мое честное имя звучало в одной из них. А ваша кузина, раз позволяет распевать о себе такое, есть легкомысленная особа… Я всегда стремилась искоренять в ней тщеславие – слишком уж она любила смотреться в зеркало! Жанна, говорила я, дитя мое, смирись с тем, что Господь не дал тебе красоты, полагайся на другие, нравственные качества, а лучше всего постригись в монашки… Но она меня и слушать не хотела! Когда ее отец, мой дорогой покойный зять, свел знакомство с сэром Гуго, я сказала: «Жанна, дитя! Признай, что ты – нечета сэру Гуго и не способна составить счастье такого воспитанного и образованного господина! Не лучше ли жениться ему на женщине во всех смыслах более достойной?»…

– Это на ком же, тетушка? – не без ехидства спросила Одетта.

– Какая разница, на ком? – встрепенулась Милюзина. – Да будет вам известно, девушки, сэр Гуго выбирал тогда между несколькими невестами… Но ни одна из них не вела себя столь вызывающе, как наша дорогая Жанна… Я надеялась, что брак исправил ее нрав, но сейчас вижу: ничуть! Нам надо молиться, племянницы, чтобы ваша кузина не попала в ад!

Мелюзина перекрестилась, а обе девицы за ее спиной перекинулись насмешливыми взглядами.

Бертран, наслушавшись довольно, отполз в сторону. Этьен и Франсуа с сожалением последовали за ним, ибо, подслушивая в кустах, они испытывали двойное удовольствие: от вида яств на столе и от вида двух девиц, за этим столом восседавших.

– Вот что, братцы! – изрек после некоторого раздумья Бертран. – Кажется, я знаю, как нам и пообедать, и въехать в город, разжившись деньжатами.

Этьен и Франсуа навострили уши, а Бертран, наклонившись, сказал:

– Ты, Звездочет, как только дам знак, начинай славить прелести Одетты, а ты, Толстяк, горлань что есть мочи, как хороша Клотильда, а там уж подтянусь я!..

– Ты думаешь им понравиться, Бертран?.. – Этьен опасливо покосился на слугу с дубиной и припомил недавнюю встречу на дороге.

– Конечно! – хлопнул его по плечу Бертран – Ты поешь как ангел – где им устоять!

И, не давая Звездочету опомниться, он толкнул его вперед. Не ожидая такого предательства, Этьен споткнулся, пролетел через кусты и шмякнулся прямо между цыплятами и паштетом. Увидев, что откуда ни возьмись перед ними рухнул мужчина, девицы завизжали и кинулись врассыпную, Мелюзина побледнела, закатила глаза и приготовилась грохнуться в обморок, слуга, сообразив, для чего ему дубина, обрушил ее рядом с головой Этьена – остатки паштета брызнули в стороны. В ужасе пятясь, Этьен завыл:

«О, прекрасная Одетта,

ты сиянием воспета,

Звезд, что светят ярче всех!

Не спасет меня диета,

коли я люблю Одетту!

Сбит с груди моей доспех!

Как не впасть мне в тяжкий грех,

коли я люблю Одетту?

И любовь моя вот эта – неразменная монета!».

Одетта, несколько опомнившись, вдруг услышала свое имя, и, схватив Клотильду за руку, прошептала:

– Сестрица, дорогая, что это? Неужели я слышу свое имя?

Слуга с дубиной продолжал наступать, замахиваясь для очередного удара, и тут из кустов, подбодренный пинком Бертрана, вылетел бледный как мел и едва живой от страха Франсуа. Подпевая Этьену, он тоненьким голосом затянул:

«А Клотильда, что румяна и мила, и благонравна,

Да не будет своенравна и жестока, и коварна

Пусть полюбит Франсуа!».

– Одетта! – воскликнула Клотильда. – Да ведь он поет обо мне!

Слуга, видя, что ни Этьен, ни Франсуа не собираются нападать, а их вытье, судя по всему, девицам по нраву, замер в нерешительности. В этот момент с виолой на плече выскочил Бертран. От скрипа, который его смычок извлек из струн, Мелюзина открыла глаза, и тут же встретилась с хитрым голубым взглядом жонглера.

«Словно с розами корзина

Всех прелестней Мелюзина!

Днем томлюсь, не сплю ночами, мертв уже наполовину!

А причина – Мелюзина!

Пред закрытыми очами вижу лишь одну картину:

Ее имя – Мелюзина!

Не поможет медицина:

Ни пиявки, ни вакцина.

В моем сердце – Мелюзина!».

Как видно, рифмоплетами наши приятели были не ахти какими, да и пели так, что хоть уши зажимай. Однако обе девицы и тетушка, оправившись от первого страха, слушали их с превеликим удовольствием. Когда же певцы кончили, Одетта и Клотильда осыпали их нежными взглядами и благосклонными улыбками, а Мелюзина обратилась с такой речью:

– Кто вы, славные юноши? Откуда идете и куда держите путь?

Бертран шагнул вперед, согнулся в три погибели и, собрав всю учтивость, на какую только был способен, ответил:

– Сеньора! Мы – три бедных музыканта, три странствующих жонглера! Я Бертран, это Этьен, а этот малый – Франсуа. Ходим мы из города в город, из селения в селение, дабы славить Добро, Красоту и Юность, – бросил он многозначительный взгляд на Мелюзину. – Прознав, что в этом славном городе затевается ярмарка, устремили мы сюда свои стопы, и что же нашли?..

– Осла на мосту, – услужливо подсказал Этьен, думая, что Бертран запамятовал. Бертран наградил его тычком под ребра и с улыбкой продолжал:

– Три Грации! Три воплощения очарования, женственности и прелести! Трех сестриц, ни одна из которых не уступит другой в красоте!

– Но Мелюзина нам вовсе не сестра, – проговорила Одетта, – она наша т…

– Ах, Одетта! – досадливо оборвала ее Мелюзина. – До чего ты не воспитана! Не перебивай этого учтивого юношу, дай же ему закончить!

Она ласково ободрила Бертрана улыбкой:

– Продолжайте, сударь, вы остановились на Трех Грациях…

– Надеюсь, вы простите, сеньора, нашу дерзость, – возобновил речь Бертран, видя, что его стрелы летят в цель, – но мы не смогли устоять: слова сами сложились в песню, а песня вырвалась из груди!

И не успела Мелюзина опомниться, как он продолжал:

– Молю о милости: позвольте нам с этого момента и до самой смерти везде и всюду, куда бы ни забросила нас судьба, воспевать ваше изящество, изысканность и ум!

И произнеся сию речь, Бертран покорно склонился, подражая ему, одновременно скрючились Этьен с Франсуа.

Мелюзина зарделась, жар повалил от нее, как от печки, но тут, она вспомнила, что дама, знающая себе цену, не должна так сразу говорить «да», поэтому ответила:

– Благородные юноши, вы молите нас о милости, забывая, что женщина – существо робкое, ей свойственна нерешительность, обычная для ее пола, и, прежде чем говорить «да» и «нет», она должна трижды подумать…

– Ах, чего же тут думать, тетушка! – сердито воскликнула Одетта, видя, что тетка может все испортить, и от нетерпения забыв, что следует называть ее «сестрицей».

– Одетта! – подскочила Мелюзина, задетая пуще прежнего неподобающим обращением «тетушка». – Насчет себя-то я не сомневаюсь, всякий знает мою осмотрительность, и ни одна песня не может повредить мне в глазах людей разумных и благовоспитанных, другое дело вы с Клотильдой… Хорошо ли, если такие песни будут распевать о незамужних девушках?

– Тетушка, – ехидно произнесла Одетта, – да ведь вы и сами девица!..

Бертран, чтобы пресечь спор, сказал:

– Если вы желаете, чтобы ваши имена не упоминались, это легко устроить: мы можем называть вас Прекрасная, Прелестная и Очаровательная…

Но такое предложение неожиданно было отвергнуто всеми тремя.

– Ну нет! – сказала Клотильда. – Мало ли на свете Прекрасных, Прелестных и Очаровательных? А мне бы хотелось, чтобы каждый знал, что Прелестная – это именно я!

В конце концов, и племянницы, и тетка, немного поломавшись, дали жонглерам позволение воспевать их везде и всюду, не утаивая имен. Затем уже вшестером вернулись к столу и, восстановив на нем прежний порядок, принялись за трапезу. Каждая из девушек угощала своего кавалера: Одетта протягивала на блюдечке лакомства Этьену, Клотильда щедро потчевала Франсуа, а Бертран, улегшись у ног их помолодевшей тетушки, угощался из ее рук. Набив животы, все трое блаженствовали в сонной лени (ибо осел на мосту по-прежнему отказывался идти) и сыто молотили всякий вздор, который только шел им на язык, лишь бы умаслить своих благодетельниц. Бертран же, хоть и дремал, не прекращал шевелить извилинами. Он думал, как бы устроиться так, чтобы и в городе пользоваться милостями дам.