Виктория Ончукова, Виктор Алеветдинов
Книга 4. Следствие ведут духи. Письмо третьего дома

В городе холодно не от окон, а от людей

Пролог

Иногда мне кажется, что у нормальных людей жизнь делится по сезонам и ипотекам. Весна, лето, осень, зима, а внутри – родительская квартира, первый съёмный угол, своя двушка где-нибудь ближе к остановке. Всё понятно: район, метраж, ремонт и график платежей.

У меня всё вышло иначе.

Мою жизнь делят между собой дома. И, что особенно обидно, эти дома помнят больше, чем я, и очень не любят, когда их забывают.

Первая «часть моей жизни» началась с медальона. Тогда я поехала в деревню к Настасье Петровне просто выдохнуть. Хотелось тишины, печки, коз за окном и ощущения, что у меня ещё есть отпуск. Вместо этого я получила наследственный медальон, семейную тайну, домового, который принципиально не показывается, и первое ощущение, что с нашим родом всё не так просто, как казалось.

Потом была глиняная табличка. То же деревня, но соседняя, то же лето, только я уже знала, что в сенях могут шуршать не только мыши. Табличка показала, что предки любили не только украшения, но и письменность, а заодно напомнила, что обещания живут дольше, чем люди.

Третьей стала история с портретом в городской квартире Сергея Николаевича. Это была уже осень. Я приехала в город «по делам», а оказалась среди папок, завещаний и очень внимательного портрета дяди, который после смерти продолжил участвовать в нашей семейной бухгалтерии. Тогда же я впервые увидела папку с названием «Неоконченная история».

Так у меня появилось два официальных дома.

Первый – деревенский дом Настасьи Петровны. Доски там скрипят по-честному, печка греет не хуже любой батареи, а домовой следит за порядком лучше, чем участковый. В этом доме я почему-то легче дышу и быстрее понимаю, где правда, а где мы сами себе придумали.

Второй – городская квартира Сергея Николаевича. Дом старый, с биографией. Стены здесь всё слышали, лестница помнит чужие шаги, а портрет на стене какое-то время внимательно наблюдал за каждым моим движением. Я долго чувствовала себя гостем среди чужих документов, пока постепенно не поняла, что гости столько не разбирают архивы и не разговаривают в пустоту.

После истории с портретом мне очень хотелось простой скучной жизни. Чтобы единственной тайной в квартире оставалось исчезновение носков после стирки. Чтобы я знала график коммунальных платежей лучше, чем расписание электричек до деревни. Чтобы дом вёл себя предсказуемо, без намёков и полночных шорохов.

Но дома, как выяснилось, тоже ведут свою бухгалтерию.

Когда я начала разбирать дядины бумаги, поняла, что жизнь Сергея Николаевича делилась не только по квартирам и годам, но и по адресам. Одни и те же улицы всплывали в разных папках, перекликались между собой.

Адрес деревенского дома Настасьи Петровны – понятная точка. Адрес квартиры, где я теперь живу, – вторая. А ещё в бумагах постоянно мелькал третий адрес. Без пояснений, без пометок, без стрелочек на полях. Просто сухая строка: город, улица, дом, квартира.

Сначала я не придавала этому значения. Мало ли у человека было знакомых. Потом заметила, что этот адрес повторяется слишком часто и всегда рядом с фамилией, которую дядя не любил вслух произносить. В папке «Неоконченная история» этот дом появлялся особенно часто.

Тогда я впервые подумала, что у нас, возможно, есть не два, а три важных дома. Я его ещё не видела, туда не ездила, не стояла у подъезда, не трогала перила. Но по документам он был не хуже живого.

Жизнь понемногу входила в новый режим. Я привыкала к городской квартире: меняла перегоревшие лампочки, раскладывала свои чашки по полкам, спорила мысленно с дядиными пометками на документах. Портрет на стене стал спокойнее. В глаза всё равно смотрел пристально, но уже без прежнего вопроса.

Квартира принимала меня не сразу, но потихоньку перестала воспринимать как временное явление. Чайник грел воду без сбоев, из крана исчезли подозрительные рыжие подтеки, сосед сверху вдруг прекратил ночные ремонты. Казалось, мы договорились.

Вот только папка «Неоконченная история» упорно оставалась на виду. Я пыталась убрать её в шкаф, но каждый раз зачем-то возвращала на стол или на край дивана. С документами, где фигурировал третий адрес, происходило то же самое. Они всё время оказывались поверх других.

Иногда я ловила себя на том, что стою посреди комнаты с листом бумаги в руках и вслух читаю одну и ту же строку: город, улица, дом, квартира. Словно проверяю, не изменится ли что-нибудь, если проговаривать это чаще.

Ещё чаще я думала о Настасье Петровне. Если бы она заглянула ко мне в гости, обязательно сказала бы, что дома просто так не маячат одним и тем же адресом. Раз всплывает, значит, ждёт. Раз ждёт – когда-нибудь добьётся своего.

Ближе к декабрю квартира стала вести себя страннее. Не прямо страшно, но настойчиво.

То лампочка начнёт моргать именно тогда, когда я открываю папку с нужными бумагами. То какой-нибудь договор с третьим адресом выскользнет из середины стопки и окажется сверху, хотя я точно клала его внутрь.

Несколько раз я просыпалась ночью от ощущения, что по полу кто-то ходил. Не тяжёлой походкой, а аккуратно, почти неслышно. Как будто кто-то проверял, на месте ли ковёр и удобно ли ему лежать.

Я списывала это на усталость и привычки старых домов.

Потом заметила щель между плинтусом и стеной.

Раньше она точно была, но я не обращала внимания. Пыльная полоска возле пола, обычное дело. Теперь взгляд постоянно к ней возвращался.

Я могла идти на кухню, нести кружку, думать о работе, но у самого плинтуса всё равно бросала короткий взгляд вниз. Иногда казалось, что там темнее, чем в остальной комнате. Иногда – что оттуда идёт лёгкий холод.

Пару раз я слышала тихий шорох. Не мышиный, не пластиковых пакетов. Скорее звук бумаги, если её сдвинуть внутри плотной папки.

Я остановилась, прислушалась. Квартира делала вид, что ничего не происходит. Стены молчали, батарея грела, часы на кухне отстукивали время.

Я пожала плечами, но к плинтусу подходить не стала.

В такие минуты особенно отчётливо вспоминался третий адрес. И пустое место рядом с ним в некоторых документах, там, где могли бы быть пояснения, но их не было.

Я жила между деревней, где меня ждали Настасья Петровна и Олеся, и городом, где меня уже более-менее признали своей чайник, кот Тишка и портрет Сергея Николаевича.

Третий дом пока существовал только на бумаге. И в странной, слишком внимательной щели между плинтусом и стеной.

Я тогда ещё не знала, что именно из этой щели в один декабрьский вечер выйдет письмо. Что на нём будет имя Сергея Николаевича и чужое женское отчество. Что дом затаит дыхание, пока я буду решать, открыть его сразу или дождаться совета мудрого деревенского человека.

На тот момент у меня были только два дома, папка «Неоконченная история» и чувство, что третий дом уже где-то рядом.

А потом наступил тот самый вечер в конце декабря, когда квартира неожиданно притихла, чайник замолчал на полуслове, а щель между плинтусом и стеной перестала быть просто щелью.

Часть I. Письмо из стены

Глава 1. Конверт, который вылез из стены

Вечер приходит тихо. Вроде обычный декабрьский будний день: мокрый снег за окном, редкие машины под окнами, в подъезде хлопают двери. Я сижу в комнате за столом, передо мной лежит папка «Неоконченная история», рядом кружка с остывающим чаем, кот Тишка прижался к спинке кресла и щурится.

Если не всматриваться, всё выглядит нормально.

Но я уже знаю, что в этой квартире нормальность заканчивается там, где начинается наследство Сергея Николаевича и настроение дома.

Я откладываю одну пачку квитанций, беру другую. Вижу знакомые фамилии, подписи, печати. Между ними иногда проскакивает тот самый третий адрес. Город, улица, дом, квартира. Адрес, который пока существует только на бумаге, но уже успел мне надоесть.

Я делаю пометку на листочке, перечёркиваю, откладываю.

Дом сегодня слишком тихий. Никаких подозрительных шорохов в коридоре, лампочка не мигает, батареи шепчут почти ласково. Портрет Сергея Николаевича на стене смотрит на стол, а не на меня.

– Чего вы ждёте? – спрашиваю я вполголоса.

Ответа, конечно, нет. Зато взгляд сам снова падает на щель между плинтусом и стеной.

Эту щель я заметила ещё днём. Узкая, чуть затемнённая полоска вдоль стены. Пыль давно собирается по краям, на самом плинтусе тонкие царапины.

Вроде бы обычный след прожитых лет. Но чем дольше я сижу за столом, тем сильнее чувствую, что внимание у меня не на документах, а на этом кусочке стены.

Тишка первым поднимается. Распахивает глаза, спрыгивает с кресла, подходит к плинтусу. Обнюхивает пространство, фыркает и отступает.

– Там никого нет, – говорю я, скорее себе.

Он не согласен. Его хвост нервно подрагивает.

И тут щель оживает.

Сначала я слышу тихое шуршание. Не мышиное, не из тех, что бывают от пакетов или бумаги. Звук короткий, осторожный. Потом плинтус чуть подрагивает, полоска темноты расширяется.

Из неё выходит конверт.

Он появляется медленно. Сначала угол, потом край, белёсая поверхность. Бумага цепляется за древесину, немного сгибается и наконец выскальзывает на ковёр.

Я замираю с листом в руках. Палец застыл на середине чужой подписи.

Конверт лежит на полу, будто всегда там был.

– Ну здравствуйте, – выдыхает из меня.

Тишка выгибает спину, шипит и прячется за ножку стола.

Я очень хочу сейчас поверить, что это просто кто-то засунул его под плинтус десять лет назад, а сегодня он «выпал». Называется, усадите меня за стол, включите свет и скажите, что у меня богатое воображение.

Но я увидела, как бумага выдвигается из щели.

Пока я собираюсь с мыслями, дом будто тоже задерживает дыхание. Внутренний шум почти исчезает. На кухне затихает холодильник, на лестничной площадке никто не ходит, даже телевизор у соседей перестаёт гудеть.

Я откладываю лист, встаю и медленно подхожу к конверту.

Он самый обычный. Плотная бумага, чуть пожелтевшая от времени. Края ровные, без зубчиков. На лицевой стороне надпись.

Почерк я узнаю сразу.

Сергей Николаевич.

Чёткие буквы, аккуратный наклон. Я уже видела его подпись и заметки на полях. Только одно дело – листы в папке, другое – конверт, который вылез из стены квартиры, где этот человек жил до конца своей жизни.

Я наклоняюсь и поднимаю его двумя пальцами.

Бумага шершавит кожу, слегка похрустывает. Внутри что-то есть. Шорох напоминает о нескольких сложенных листах.

– Твою же… коммунальную реформу, – шепчу я.

Ругаться прямо при портрете дяди всё ещё не решаюсь.

Почтовый штемпель напечатан поверх адреса. Круглая отметка растеклась по бумаге, но месяц прочитать можно. Декабрь. Год размывается.

Самое странное – адрес получателя.

Город знаком. Улица та, где стоит тот самый третий дом. Номер и квартира совпадают с теми, что я уже встречала в бумагах.

Имя и отчество – Лидия Павловна.

Фамилия смазана. По первой букве можно спорить: то ли К, то ли Ж, то ли когда-то было одно, а потом кто-то прошёлся влажным пальцем по чернилам.

И всё это лежало в моей стене.

На обратной стороне конверта – подпись отправителя. Фамилия Сергея Николаевича, написанная уверенно, без пауз. Чуть выше клапана заметно слово, нацарапанное позже: «Вернуть».

Конверт не вскрыт. Края плотно склеены, хотя клей уже подсох и местами отходит.

Я подношу его ближе к лицу. От бумаги идёт сухой запах старых документов.

Дом будто придвигается вместе со мной. Свет лампы над столом становится ярче, воздух плотнее.

– Только не начинай сейчас свои игры, – говорю я комнате. – Я и так живу на ваших условиях.

Тишка осторожно выглядывает из-за кресла и снова смотрит на щель. Щель уже пустая, совсем обычная.

Я сажусь за стол и кладу конверт перед собой.

Он лежит спокойно. Никуда не шевелится, не дёргается, не светится. Если кто-то случайно зайдёт, подумает, что почта принесла.

Только почта обычно не пролезает через плинтусы.

Я прикладываю ладони к столешнице, чтобы не тянуться к клапану.

Есть сильное желание всё сделать быстро. Подцепить ногтем, разорвать клеевую полоску, вытащить листы, прочитать до конца и уже потом думать, что с этим делать.

Но где-то в глубине памяти поднимается голос Настасьи Петровны: «Сначала на знак посмотри, потом на бумагу. Не перепутай».

Я дотягиваюсь до телефона.

Настасья Петровна в деревне живёт по своим часам. У неё день дольше, ночь короче, но с разговорами она никогда не тянет.

Набираю номер.

Гудки звучат долго. Потом слышу знакомый голос.

– Алло, кто там?

– Это я, Вера.

– О, городская объявилась, – в её тоне сразу появляется интерес. – Чего это ты в такой час? Дом опять чудит?

Я смотрю на конверт.

– Из стены письмо вылезло, – говорю честно.

Пауза у неё короткая.

– Откуда вылезло?

– Из щели между плинтусом и стеной.

– Бумажное?

– Ага.

– Чьё?

– Почерк Сергея Николаевича. Отправитель он. Получатель – Лидия Павловна, дальше не разберу. Тот самый третий адрес.

На том конце слышно, как она отодвигает что-то тяжёлое.

– Из стены, говоришь…

– Да. Я всё видела.

– В руках у тебя сейчас?

– На столе лежит.

– Открыла уже?

Я смотрю на целый клапан.

– Нет.

– И правильно.

Она будто облегчённо выдыхает.

– А что правильно? – уточняю.

– Такие письма сразу не читают, – поясняет Настасья Петровна. – Сначала дом с ними знакомится, потом люди. Если он тебе его показал, значит, посчитали, что ты видишь дальше других. Но открывать лучше с головой, а не на бегу.

– Я не бегу.

– Я тебя знаю, – фыркает она. – Сначала скажешь «я спокойно», а через минуту уже всё перевернёшь.

Я невольно улыбаюсь.

– Что мне делать?

– Для начала не трогать клапан, – говорит она. – Положи письмо на стол, свет включи, поблагодари дом.

– Поблагодарить?

– А ты думала, они тут на зарплате? – она даже не спрашивает, верю ли я в это. – Значит так. Вечером смотри на него, как на гостя. Пускай лежит, ночует. Домовой его понюхает, стены послушают, портрет поглядит.

Я перевожу взгляд на портрет.

– Он и так смотрит.

– Тем более.

Тишка подпрыгивает на стул, утыкается взглядом в конверт, потом переводит на меня.

– А дальше?

– А дальше утром позовёшь своих, – отвечает Настасья Петровна. – Бабку свою. Пусть её глаза тоже увидят, что там и как.

– Ты думаешь, надо, чтобы бабушка присутствовала?

– Она у вас с этими домами больше моего прожила, – напоминает она. – И про Лидию эту помнит, уверена.

Я морщу лоб.

– Ты её знаешь?

– Я тут своё знаю, – осторожно отвечает Настасья Петровна. – Но в ваши городские битвы не лезла. Пусть сначала старшая расскажет, как всё было.

Я не спорю.

– А если я очень хочу открыть прямо сейчас?

– Тогда сначала помой руки, – не сдаётся она. – Скажи вслух, что читаешь по делу, не из любопытства. И потом, как прочтёшь, всё равно перезвонишь мне и бабке.

Я смотрю на конверт.

– Я боюсь, что если оставлю до утра, что-нибудь случится.

– Никуда оно не денется, – уверенно говорит Настасья Петровна. – Раз из стены вышло, обратно уже не полезет. Дом не таскает такие вещи туда-сюда.

– А если дом передумает?

– Если бы он хотел спрятать, ты бы этого не увидела, – спокойно отвечает она. – Подумай сама. Раз показал – значит, надо. Но никто не сказал, что ты обязана бросаться сразу.

Я чувствую, как напряжение внутри понемногу спадает.

– То есть оставить до завтра – это не трусость?

– Это ум, – отвечает она. – Тем более под Новый год. Время тонкое. Лишнего спешить не нужно.

Я киваю, хотя она этого не видит.

– Ладно, – говорю. – Оставлю на столе. Бабушке позвоню утром.

– Правильно. А сейчас пойди себе чай налей, кусочек сладкого съешь и скажи домовым, что ты не против узнать правду, но хочешь её услышать в подходящее время.

– Они меня услышат?

– Если сумели вытащить письмо из стены, и тебя услышат, – отрезает она. – Давай, Веруся. Потом расскажешь, что там.

Мы прощаемся.

Телефон кладусь рядом с кружкой.

Я смотрю на конверт ещё.

Напряжение в комнате меняется. Оно не исчезает, но становится мягче. Портрет Сергея Николаевича словно отводит взгляд от стола, ни на что не намекая.

– Спасибо, – говорю я вслух, не очень понимая, кому именно. – За то, что показали.

Чуть трещит батарея.

Я аккуратно разравниваю конверт на середине стола. Подвигаю папку с документами чуть дальше, чтобы ничего не лежало сверху.

Тишка осторожно перебирается ближе, садится рядом, хвост уютно обвивает лапы.

– Письмо охраняешь?

Он отвечает тихим мурлыканьем.

Я иду в ванную, мою руки тёплой водой. Смотрю на своё отражение. Лицо уставшее, но взгляд ясный.

Возвращаюсь в комнату.

– Открывать не буду, – говорю я конверту. – До завтра.

Дом не возражает.

Часы на стене показывают поздний вечер. На улице синяя тьма, редкие фонари.

Я выключаю верхний свет, оставляю только настольную лампу. Её круг ложится прямо на письмо, охватывает портрет, край папки и мою пустую кружку.

Конверт спокойно сверкает белёсой поверхностью.

Я убираю со стола всё лишнее. Оставляю только письмо, папку и маленькую записку с пометкой: «Позвонить бабушке».

Перед тем как уйти в спальню, останавливаюсь в дверях и оглядываюсь.

– Никуда не уходи, – тихо говорю я конверту.

Мне вдруг кажется, что если отвернусь, он снова исчезнет в стене.

Но дом сегодня не играет в прятки.

Я выключаю настольную лампу, оставляю ночник в коридоре. В комнате становится темно, только прямоугольник окна светится приглушённым уличным светом.

Конверт на столе я уже не вижу, но знаю, что он там. Между мной и третьим домом есть несколько часов ночи и утренний звонок Марии Ивановне.

Когда я ложусь, память продолжает крутить фразы. «Лидия Павловна». «Вернуть». Почерк дяди. Декабрьский штемпель.

Письмо ещё не открыто. История не тронута.

Но где-то внутри уже ясно: с этого конверта начнётся новый круг нашего семейного расследования. И сколько бы я ни откладывала, дом всё равно дождётся того момента, когда я прочитаю первую строку.

Сегодня моя задача простая – дожить до утра и не пойти на кухню среди ночи подцеплять клапан ногтем.

Глава 2. Незаконченная строчка

Телефон пищит раньше, чем я готова вставать. Я нащупываю его на тумбочке, выключаю сигнал и несколько секунд лежу с открытыми глазами, смотрю в потолок. В голове не календарь с делами, а одно-единственное слово: письмо.

Стол в комнате тоже не даёт забыть. Даже отсюда видно белое пятно конверта.

Дом ведёт себя тихо. Не давит, не шуршит. Просто ждёт.

Настасье Петровне я обещала перезвонить. Но первой в списке почему-то всплывает бабушка. Мария Ивановна лучше всех знает, где у нашей семьи спрятаны старые обиды. И кого в них больше – чужих или наших.

Я встаю, иду на кухню, щёлкаю чайник. На столе ждет кружка, в раковине – тарелка со вчерашнего ужина. Всё по-человечески. Если не смотреть в сторону комнаты, то ничего необычного.

Но я уже живу в квартире, где из стены выходят конверты с почерком умершего дяди. Молча делать вид, что это мелочь, у меня не выходит.

Чайник подаёт сигнал, я наливаю чай, возвращаюсь в комнату и сажусь напротив письма.

– Ладно, – говорю в пространство. – Сейчас позовём старших.

Набираю номер Марии Ивановны.

– Веруся? – она берёт трубку сразу, как будто ждала. – Ты чего в такую рань, не заболела?

– Пока нет, – отвечаю. – Но у меня тут… наследство продолжилось.

– Опять? – она выдыхает. – Ты там уж с этим домом полегче, а то я не успеваю за вашими делами.

Я кидаю быстрый взгляд на портрет Сергея Николаевича.

– Из стены вылез конверт, – говорю. – С почерком дяди. На конверте какая-то Лидия Павловна. Внутри письмо.

На том конце тишина.

– Из стены? – повторяет бабушка.

– Да. Из щели, где плинтус. Я вчера его достала.

– И что, сразу вскрыла?

– Нет, – признаюсь. – Сначала хотела, потом струсила и оставила до сегодня.

– Вот ты и молодец, что струсила, – неожиданно одобряет Мария Ивановна. – Всё равно одной такую вещь до конца не читают.

– Приезжай ко мне? Мы вместе посмотрим.

Я слышу, как она что-то отодвигает, наверняка стул или табурет.

– А куда я денусь, – ворчит она. – Тем более если там опять этот его дом…

– Какой?

– Потерпи чуть-чуть, – она не отвечает прямо. – Я сейчас оденусь, возьму сумку и к тебе. Чтоб чай был. И чтоб ты не бегала, а сидела и ждала.

– Хорошо.

Я отключаюсь и понимаю, что дом облегченно шевельнулся. В коридоре тихо скрипит пол, на кухне холодильник выходит на привычный режим, на лестничной площадке кто-то громко закрывает дверь.

До приезда бабушки у меня есть время привести квартиру в более-менее приличный вид.

Я собираю со стола лишние бумаги, складываю их в одну стопку. Папка «Неоконченная история» остаётся рядом с конвертом. Тишка, который ночью сторожил щель у плинтуса, теперь переселяется на диван и наблюдает за мной, не упуская конверт из поля зрения.

– Тебя, значит, тоже волнует, – шепчу ему.

Он отвечает молчанием и деловым умыванием.

Когда в дверь звонят, стрелка на часах ещё не успевает дойти до следующей риски.

Мария Ивановна входит, снимает платок, стаскивает сапоги, достаёт из сумки пакет с пирожками. На пороге комнаты останавливается и осматривается.

– Ну здравствуй, Серёжина жилплощадь, – тихо говорит она.

Портрет над столом не меняется. Но мне кажется, что взгляд на секунду становится внимательнее.

– Привет, бабуль, – я забираю у неё сумку. – Проходи.

Она садится на стул, ставит локти на стол, не дотрагиваясь до конверта.

– Показывай.

Я пододвигаю к ней письмо.

– Сначала конверт посмотри, – говорю. – Адрес получателя.

Бабушка берёт конверт кончиками пальцев, но без страха. Скорее с уважением. Легко проводит по штемпелю.

– Декабрь, – бормочет. – Год не разобрать.

– А адрес?

Она читает вслух.

– Город… улица… дом… квартира… – голос её чуть глуше. – Тот самый дом, значит.

– Третий?

– Ну не первый же, – она кладёт конверт обратно, но не отодвигает далеко. – Лидии Павловне он и пишет, значит.

– Ты её знаешь?

Она не отвечает сразу. Смотрит на портрет.

– Знала, – говорит после паузы. – Давно.

Мне хочется задать ещё десяток вопросов, но она жестом показывает на конверт.

– Ладно, – вздыхает Мария Ивановна. – Раз уж письмо доползло до тебя из стены, значит, и нам от него не спрятаться.

Она идёт в ванную, моет руки. Возвращается, садится за стол и устраивается поудобнее.

– Открывать будешь ты, – говорит. – Это тебе адресовано жизнью. Я рядом посижу.

Я сажусь напротив, пододвигаю конверт к себе. Клей уже отходит, клапан легко отгибается. Я вытаскиваю листы, стараясь не дрожать.

Первый лист ложится на стол. Почерк знакомый. Дата в углу.

– Давно писал, – тихо отмечает бабушка.

Я читаю вслух.

– «Дорогая Лидия Павловна».

Буквы ровные и твёрдые. Почерк человека, который привык составлять тексты для учреждений, но тут всё-таки обращается к живому человеку.

Дальше – несколько строк о здоровье, о делах. Он пишет, что долго не решался, что сейчас нашёл в себе силы, что хочет «восстановить справедливость, пока время позволяет».

Я чувствую, как бабушка напрягается. Она слегка сжимает ладони.

– Вот любил он такие обороты, – сухо комментирует она. – Справедливость.

Я продолжаю.

Сергей Николаевич пишет про дом. Так и называет: «тот дом». Не даёт точного адреса, но понятно, что речь о том самом третьем, который всё время всплывает в его бумагах.

Он вспоминает, как когда-то «принял неверное решение» и «пошёл на поводу у чужих требований», и из-за этого Лидия Павловна «считала себя вычеркнутой из нашей семьи».

– Вычеркнутой, – повторяет бабушка.

Я чувствую, как в её голосе поднимается старое раздражение.

– Это они её вычеркнули, – добавляет она себе под нос.

Я медленно читаю дальше.

Сергей пишет, что дом оформляли «по обстоятельствам», что на тот момент он считал это правильным. Что другие родственники настаивали, что «Лидии там не место».

– Так и было, – подтверждает Мария Ивановна. – Сначала на неё шло всё. Потом решили, что без неё спокойнее.

Я поднимаю на неё глаза.

– Ты тоже была против?

Она отводит взгляд.

– Я тогда молчала. Мне казалось, что меня это не касается. Своих забот хватало. А сейчас вот, видишь.

Я смотрю в текст.

Сергей пишет, что годы прошли, но он понимает: «дом не успокаивается». Что пока живы те, кто помнят, нужно хотя бы назвать всё своими именами.

– Ты слышишь, как он выражается? – бабушка кивком указывает на лист. – Дом не успокаивается. И это пишет человек, который всю жизнь оставался материалистом.

Я улыбаюсь.

– После смерти он тоже не успокоился.

– Я вижу, – она кивает на портрет.

Я дохожу до фразы, которую уже видела.

– «Я должен был рассказать вам это раньше…»

И всё.

Дальше – пустота.

Чернила исчезают в середине строки. Ни точки, ни запятой. Даже последний слог обрывается, словно кто-то врезал по руке, когда он писал.

Мы молчим.

Слышно, как на кухне шумит холодильник.

Я переворачиваю лист. На обратной стороне – ничего.

– Может, он второй лист начал? – тихо говорит бабушка.

Я достаю из конверта следующий.

На нём уже нет обращения. Только строки, похожие на черновик. Фразы не закончены, некоторые зачёркнуты. На полях – адрес третьего дома. Повторён несколько раз, с номером квартиры, с пометкой «ранее принадлежал…» и дальше выведена фамилия, которую он замазал.

– Лидина девичья, – комментирует Мария Ивановна.

Я чувствую, как под ложечкой неприятно тянет.

– То есть дом был её?

– Сначала – да. Потом его переписали.

– На кого?

Бабушка смотрит в окно.

– На тех, кто громче всех говорил, что ей там не место.

Я не перебиваю.

Она долго молчит, потом возвращается взглядом к листу.

– Меня тогда позвали свидетелем. Я подписала бумаги. Сергей всё объяснил так, будто по-другому нельзя. Я поверила.

Я ощущаю, как внутри неё поднимается старое чувство вины.

– Ты была молодая, – говорю.

– Я была удобная, – поправляет она. – Удобным людям легче жить. Пока не приходит время платить по счетам.

Дом откликается лёгким потрескиванием.

Я перевожу взгляд к нижней части листа. Там, где обычно ставят дату и подпись, стоит только половина.

– Смотри, – показываю бабушке.

Внизу видно: «31.12.20…»

Последние две цифры года исчезли. Линия обрывается на полуслове. Чернила идут и тают.

– Новый год, – тихо говорит Мария Ивановна. – Какой-то из его последних.

– Наш сейчас тоже к Новому году идёт, – напомню я.

Она кивает.

– Любил он эти символы, – вздыхает. – Всё у него в календарь укладывалось.

Я снова перечитываю половину даты.

– То есть он решил написать ей под Новый год. Написал часть, не дописал, не отправил. Письмо осталось здесь.

– А теперь его достали, – подтверждает она. – Дом помог.

Меня не отпускает одна мысль.

– А старая обида в чём именно? В том, что дом переписали?

– В том, что её выставили из него, – отвечает бабушка. – Не руками выталкивали, а бумагами. Но суть та же.

– А ты с ней была знакома?

Мария Ивановна поджимает губы.

– Так это же… – она прерывается. – Ладно, об этом попозже.

Я вижу, что ей тяжело.

– Ты не хочешь говорить?

– Хочу, да не знаю, с чего начать. Там целый узел.

Дом будто прислушивается к каждому её слову. Я чувствую это по тому, как меняется воздух в комнате.

– Я ещё не понимаю, – признаюсь. – Но чувствую, что это не просто «отнять дом и вернуть дом».

– Не просто, – подтверждает она. – Там было много лишних людей и лишних слов. Там Лидию сделали виноватой за всё, за что не знали, кого обвинить.

Я провожу пальцем по полям листа. Там, где он замазал фамилию, бумага немного толще.

– А почему он решил исправить именно сейчас?

– Потому что ему стало тяжело смотреть на этот дом, – Мария Ивановна переносит взгляд на портрет. – Он же знал, что не вечный. Хотел хоть что-то поставить на место.

– Не успел.

– Вот поэтому письмо и пришло к тебе, – спокойно говорит она. – Тебе проще. Ты в этом не участвовала.

Мне совсем не кажется, что мне проще.

– То есть ты думаешь, это теперь моё дело?

– А чьё ещё? – бабушка разводит руками. – Дом имеет свой характер. Он к кому попало не лезет.

Я невольно улыбаюсь.

– У меня уже один дом с характером и одна деревенская избушка с настроением. Мне бы с ними разобраться.

– Ты сама выбрала такую жизнь, – напоминает она. – Или она тебя выбрала.

Мы снова смотрим на письмо.

Я перечитываю обрывок фразы.

«Я должен был рассказать вам это раньше…»

Дальше чернила не идут.

Меня не оставляет ощущение, что недостающие слова повисли где-то между строк.

– Смотри, – вдруг говорит бабушка. – Здесь ещё кое-что.

Она подвигает ко мне конверт. На внутренней стороне клапана, где обычно ничего не пишут, тонкой ручкой выведены два слова.

Я подношу ближе.

«Если не успею…»

И всё.

– Видишь? – шепчет Мария Ивановна.

– Да, – у меня пересыхает во рту. – Кому он это писал?

– Скорее себе, – отвечает она. – Но в итоге дописал до тебя.

Мы сидим над письмом, как над странной задачей. Дано: незаконченная строка, половина даты, третий дом, имя Лидии и тяжёлое «вычеркнута». Найти: что именно он хотел вернуть, и можно ли это сделать сейчас.

Я чувствую, как внутри меня включается тот самый режим, в котором я жила с медальоном, табличкой и портретом.

Я не ищу приключений. Я их уже получила. Но если письмо вылезло из стены в конце декабря, если внизу стоит половина даты и начатое «если не успею», то игнорировать это всё равно не получится.

– Бабуль, – говорю. – Ты хочешь, чтобы я закрыла глаза и положила всё обратно в стену?

Она молчит. Затем берёт мою ладонь.

– Я хочу, чтобы ты не разрушала свою жизнь ради чужих ошибок, – говорит она. – Но я знаю тебя. Ты всё равно полезешь в это. Поэтому лучше я буду рядом и вовремя скажу, где тормозить.

Я вздыхаю.

– Значит, ты мне поможешь?

– Помогу, – кивает она. – Но сразу предупреждаю: там будут старые тени. Не все из них добрые.

– У нас и добрых не слишком много, – уточняю я.

– Добрые есть, – возражает она. – Просто у них методы своеобразные.

Я чувствую, как мне становится спокойнее.

Письмо лежит на столе. Портрет смотрит сверху. Конверт с приоткрытым клапаном словно ждёт, когда его снова отправят, только уже в другую сторону.

– Что дальше? – спрашиваю я.

– Дальше ты позвонишь своей деревне, – отвечает бабушка уверенно. – Настасье Петровне. Она у тебя по знакам специалист. Пусть со своей стороны скажет, что чувствует.

– И всё?

– И начнёшь искать этот дом, – добавляет она. – Нельзя с ним тянуть.

Я киваю.

Чувство, что это не мелочь, с каждой минутой становится сильнее. Это уже не просто старое письмо и даже не только недописанное извинение.

Это как дверь, которую слишком долго держали закрытой. Теперь она приоткрылась, и дом смотрит на меня через щель.

Вопрос только в том, кого я там увижу – Лидию, самого Сергея или тех, кто до сих пор считает, что всё сделали правильно.

К вечеру я всё-таки набираю номер Настасьи Петровны. Но об этом уже нужно рассказывать отдельно.

Глава 3. Папка «Неоконченная история»

Мы с бабушкой ещё долго сидим за столом, хотя письмо уже дочитано до пустой строчки.

Листы лежат перед нами, чуть выгибаются от старого клея, конверт рядом. В комнате тепло, за окном серый декабрь, где-то внизу шуршат машины, но всё это словно отдельно. В центре моей квартиры сейчас только один предмет – это письмо.

Мария Ивановна откидывается на спинку стула, осторожно разминает пальцы.

– Надо его устроить, – наконец произносит она.

– Куда? – спрашиваю. – В музей? В камеру хранения совести?

– В нормальную папку, – бабушка смотрит на меня строго. – Ты ж сама рассказывала, как с медальоном и табличкой у тебя всё по полочкам в голове встаёт, когда бумажки раскладываешь. Тут то же самое.

Я вздыхаю.

– У меня уже есть папка Неоконченная история, – напоминаю. – Она как раз про всё его незавершённое.

– Вот туда и положи, – кивает она. – Только не вперемешку с другими листами. Отдельно.

Я прислушиваюсь к своим ощущениям.

Письмо лежит открытое, и от него идёт странное напряжение. Не как от злой вещи, а как от человека, который встал посреди комнаты и не знает, куда ему сесть.

– Хорошо, – соглашаюсь. – Отдельно так отдельно.

Я встаю, иду к шкафу, где у меня лежат канцелярские запасы. Вытаскиваю прозрачные файлы, перебираю. Один с чуть загнутым уголком, другой новый. Беру новый.

Возвращаюсь к столу.

– Осторожно только, – ворчит бабушка.

– Я не порву, – обещаю.

Я беру письмо и конверт. Пальцы сами по себе двигаются мягче. Конверт отправляю первым, за ним – оба листа. Пластик чуть шуршит, воздух выходит, листы устраиваются внутри.

Становится легче.

– Так лучше, – признаётся Мария Ивановна.

Я тоже это чувствую. Письмо теперь не просто лежит на голом столе, а как будто получило временную крышу над головой.

Папка Неоконченная история до сих пор лежит слева, ближе к стене. Я подтягиваю её к себе. Обложка уже немного потёрлась, уголки округлились.

– Ты ей название не меняла? – спрашивает бабушка.

– А зачем, – отвечаю. – Для меня всё, что он не успел сделать, – оно туда.

Я открываю папку. Внутри аккуратные стопки: договоры, копии, его записки. Я прикладываю прозрачный файл к верхнему краю, примеряю, куда его лучше вставить.

Дом реагирует тихим потрескиванием батареи.

– Слышишь? – шепчет бабушка. – Одобряют.

Я улыбаюсь.

– Ладно, – говорю вслух. – Будет у нас отдельное дело.

Достаю простой карандаш из керамической кружки с ручками и карандашами. Секунду думаю и прямо на краю прозрачного файла, над конвертом, аккуратно подписываю: Письмо третьего дома.

Почерк у меня не такой строгий, как у Сергея Николаевича, но буквы получаются понятные.

Как только я ставлю последнюю точку, лампа над столом чуть дрожит светом, словно проверяет, что написано.

– Всё, – вздыхает Мария Ивановна. – Дело открыто.

Она говорит это спокойно, как о чём-то привычном. А я чувствую, как где-то внутри щёлкает невидимый выключатель.

До этого письмо было просто странной находкой. Теперь у него есть своё место, подпись и рамка.

– Ты понимаешь, что этим сейчас всё и началось? – тихо спрашиваю у бабушки.

– Понимаю, – она не отводит взгляда. – Но оно и так началось, как только конверт вылез из стены. Ты только догнала.

Мы молчим.

Тишка выбирается из-под кресла, уверенной походкой подходит к столу, прыгает на стул, потом на столешницу. Я машинально хотела бы его отогнать, но дом, похоже, не против.

Кот подходит к папке, нюхает край файла с письмом и аккуратно ложится рядом. Не сверху, а впритык, так что его бок касается прозрачного пластика.

– Всё, – заключает бабушка. – Охрану назначили.

Я хмыкаю.

– Хоть кто-то в этой истории доволен с самого начала.

Мария Ивановна поднимается.

– Ладно, мне пора. Ты тут не зацикливайся, – советует она. – Чайку попей, квартиру поделай, к слову, привыкни. До вечера у тебя, небось, ещё тысяча бытовых подвигов запланирована.

– Буду героически стирать шторы, – обещаю.

– Потом позвони, как с Настасьей Петровной поговоришь, – напоминает она.

Мы собираемся в коридоре. Я помогаю ей застегнуть пальто, подаю сумку. На пороге она ещё раз оглядывает комнату и задерживает взгляд на портрете.

– Ты уж, Серёжа, не мешай девчонке, – говорит она в пространство. – Она и без тебя на себя дел набрала.

Портрет молчит, но в раме что-то легко щёлкает.

Я провожаю бабушку до лифта. В подъезде пахнет пылью и чужими ужинами. Около окна кто-то уже повесил мишуру, за стеклом неуверенно мигает гирлянда.

– Город к Новому году готовится, – вздыхает Мария Ивановна. – А у нас, как всегда, своё.

– У нас тоже праздник, – отвечаю. – Просто специфический.

Она улыбается и машет рукой.

Я возвращаюсь в квартиру.

Ключ немного туже проворачивается в замке, но дверь открывается мягко. В прихожей тепло. Бабушкина энергетика ещё не успела раствориться.

Я вешаю свой пуховик, перевожу дыхание и иду в комнату.

Папка с письмом спокойно лежит на столе. Тишка переместился на подоконник и изображает равнодушную кошку, но уши у него направлены сюда.

Я беру папку в руки, чувствую её вес. Это уже не просто набор дядиных бумаг. Там теперь и моя задача.

– Ладно, – говорю. – Полежишь пока в шкафу.

Я аккуратно ставлю папку на отдельную полку. Пространство там, конечно, не музей, но всё-таки не самый нижний уровень. Рядом несколько папок с моими документами и одна тонкая – там медальонная история.

Когда я подвожу папку к краю, откуда-то сверху, с антресолей, падает тонкий пучок пыли. Он оседает прямо на корешок.

– Хорошо, – бурчу. – Понимаю, что давно надо было навести порядок.

Шкаф тихо поскрипывает.

Я захлопываю дверцу и почти слышу, как внутри устраиваются полки, подстраиваясь под нового жильца.

Дальше у меня по плану бытовой день.

Чтобы не дать голове закипеть от одних и тех же мыслей, я намеренно начинаю заниматься квартирой.

Снимаю старую скатерть с кухонного стола, вытряхиваю её над ванной, достаю из пакета новую – ту, что купила ещё осенью и до сих пор не расстелила. Пока разглаживаю её по столу, ловлю себя на том, что в глаза всё равно лезет надпись Письмо третьего дома, будто я её не на файле, а у себя на лбу написала.

Пытаюсь отвлечься стиркой.

Сматываю с карниза занавески, снимаю прищепки, складываю ткань, не глядя на окно. Ношу бельё в машинку, закидываю порошок.

Стою, смотрю на крутящийся барабан.

Под монотонный шум всплывают в голове слова Сергея Николаевича: «вычеркнута», «дом не успокаивается», «я должен был рассказать вам это раньше».

Я включаю режим дополнительного полоскания, как будто от этого мысли станут чище.

Из ванной перебираюсь в комнату.

Расставляю по местам свои книги. Часть уже переехала на новые полки, часть до сих пор живёт в коробке.

Открываю коробку. На самом верху лежит блокнот, в который я когда-то выписывала адреса и телефоны всех причастных к истории медальона.

Я перелистываю его. Там старые записи: Настасья Петровна, Олеся, номер участкового из деревни, ещё пара фамилий. На задней странице – столбик адресов.

И среди них тот самый третий.

Я не помню, когда успела его туда внести. Наверное, в один из вечеров, когда пыталась систематизировать дядины бумаги.

Я беру ручку и рядом дописываю: Письмо Лидии Павловне, незакончено.

Рука сама выводит эти слова.

Когда я захлопываю блокнот, из коробки выпадает тонкий листок с покупательским списком: «шторы, крючки, чайник, полка». Листок планировал знакомство с нормальной бытовой жизнью.

Я поднимаю его, усмехаюсь и прикалываю магнитом к холодильнику.

Квартира чуть шумит.

– Я знаю, – говорю дому. – Я обещала сначала жить, а потом расследовать.

Ответа нет, но лампочка на кухне мигает один раз, как подмигивание.

Я продолжаю обустройство.

Прикрепляю на дверь в коридоре крючок для сумок, поправляю коврик, переставляю обувь. Смываю пыль с подоконников.

Каждый раз, когда прохожу мимо комнаты, взгляд всё равно цепляется за шкаф, где поселилась папка.

К обеду я осознаю, что, сколько бы ни раскладывала вилки и тарелки по полочкам, внутри меня всё равно главная полка сегодня одна. На ней – письмо.

Я сажусь на кухне, наливаю себе чай, откусываю кусок бабушкиного пирожка, который она заботливо оставила. Начинка яблочная, спокойно сладкая.

Телефон лежит рядом.

Я обещала Марии Ивановне, что позвоню Настасье Петровне.

– Ещё чуть-чуть, – говорю сама себе. – Сейчас доделаю с кухней, и потом буду заниматься домами и духами.

Дом не против.

Я мою посуду, протираю плиту, вытаскиваю из ящика старую тряпку и отправляю её в стирку. Начинаю разбирать верхние полки в сервантной части шкафа.

На одной из них нахожу коробку с дядиными конвертами. Там пустые чистые конверты, марки, несколько старых открыток с видами города.

Я открываю коробку, просматриваю открытки. На трёх – знакомый фасад того самого третьего дома. Ещё до ремонта, с потёртым фасадом, с облупившейся краской на балконах.

– Ну конечно, – шепчу.

Дом продолжает подбрасывать мне свои подсказки.

Я возвращаю всё на место, но одну открытку оставляю. Ставлю её на стол, прислоняю к настольной лампе. Теперь на меня смотрят сразу две пары окон: нарисованных и настоящих, в моей квартире.

Тишка прыгает на стол, внимательно рассматривает открытку, потом перевозит взгляд на дверь шкафа, где лежит папка.

– Да, это он, – говорю я коту. – Твой будущий объект наблюдения.

Он тихо фыркает и уходит на кухню нюхать миску.

День идет своим ходом.

Я успеваю развесить выстиранные занавески, собрать мусор, вынести пакет до контейнера, по дороге постоять пару минут, глядя на снежную кашу во дворе.

Люди бегут в магазин за мандаринами, кто-то несёт ёлку, дети лепят снежную бабу.

Всё нормально. Только у меня в квартире между папкой и открыткой расстилается тропинка в третий дом.

Когда свет за окном начинает темнеть, я уже не могу притворяться, что просто занята домашними делами.

Шторы на месте, полки тоже, кухня дышит свежепомытой плитой. Пыль почти всю я победила.

Письмо, хранящееся в прозрачном файле, спокойно лежит в папке. Папка стоит на своей полке.

Внутри всё раскладывается примерно так же: медальон – в первой части моей жизни, глиняная табличка – во второй, портрет – в третьей, теперь вот письмо – в четвёртой.

– Ну что, – говорю я вслух. – Кажется, бытовая программа выполнена.

Часы на стене откликаются громким щелчком механизма.

Я возвращаюсь к столу, беру в руки телефон.

Марии Ивановне я обещала позвонить, как только поговорю с Настасьей Петровной.

Я смотрю на открытку с видом третьего дома, потом на шкаф, где покоится папка.

– Ладно, – говорю. – Пора подключать деревню.

Дом слушает.

Я открываю список контактов, нахожу номер Настасьи Петровны. Большой палец зависает над зелёной кнопкой.

Внутри всё равно есть лёгкий страх. Не перед ней – перед тем, что начнётся после разговора.

Но с того момента, как я подписала файл карандашом, у меня уже мало вариантов.

Нажимаю вызов.

Гудки идут в пространстве между городом и деревней, между моей квартирой и тем самым домом на открытке.

А что скажет мне Настасья Петровна, уже тянет на отдельный разговор.

Глава 4. Бабушкины полунамеки

Гудки тянутся один за другим, и я уже успеваю подумать, что Настасья Петровна ушла кормить коз или разбираться с соседями.

На шестом она берёт трубку.

– Ну, – слышу голос, – кто там ещё живой в это время?

– Я, – говорю. – Городская.

– А, Веруся, – тон сразу мягче. – Ну выкладывай. Я чувствую, там у тебя не только шторы стираются.

Я смотрю на шкаф, где стоит папка с файлом «Письмо третьего дома».

– Помнишь, я тебе звонила, когда конверт из стены вылез?

– Помню, – фыркает она. – Такое забудешь. Что, обратно в стену залез?

– Нет, – вздыхаю. – Мы его с бабушкой открыли.

На том конце наступает короткая пауза.

– Ох, – говорит она. – Всё-таки не выдержали до послезавтра.

– Бабушка приехала и сказала, что это уже серьёзно, – оправдываюсь. – Мы сделали всё по инструкции: руки помыли, дом поблагодарили, читали вслух, без смеха.

– Правильно, – одобряет Настасья Петровна. – И что же ваше письмо?

Я выглядываю в окно. Над двором висит серый декабрь, на балконе напротив сушатся коврики, кто-то вешает гирлянду.

– Письмо от Сергея Николаевича Лидии Павловне, – говорю. – По тому самому третьему адресу.

– Живой?

– Письмо – да, – уточняю. – А вот автор, сам знаешь…

– Это понятно, – отмахивается она. – Чего пишет?

Я чувствую, как во мне включается внутренний диктофон.

– Пишет, что когда-то неправильно оформили дом. Что Лидию как бы вычеркнули. Что дом её был, а сделали вид, что нет. Что он тогда пошёл на поводу у родственников.

– Угу, – протягивает она. – Признание значит.

– Ещё говорит, что дом не успокаивается, пока всё не назвать своими именами.

– Это он верно подметил, – спокойно отвечает Настасья Петровна. – Дома такие вещи долго помнят.

– А самое главное, – продолжаю, – он не дописал. На словах «я должен был рассказать вам это раньше…» чернила обрываются.

– Руку отвели, – констатирует она. – Или времени не дали.

– Внизу половина даты. Тридцать первое декабря, какой-то год. И внутри клапана, там, где ты сказала посмотреть, – надпись «если не успею».

Настасья Петровна шумно вдыхает.

– Ну вот, – говорит. – Сами себя и обвели.

– В смысле?

– В том смысле, что письмо он писал не только Лидии, – объясняет она. – Он и себе писал, и дому, и тем, кто после него будет. Ты же видишь: не успел, а письмо всё равно тебя нашло.

Я молчу.

– Ты там не реви, – добавляет она. – Лучше расскажи, как дом себя вёл, пока вы читали.

– Спокойно, – говорю после паузы. – Тише обычного. Батарея поскрипывала, портрет на стене чуть дрожал, но без концерта.

– Значит, внимательно слушали, – удовлетворённо говорит она. – Если бы были против, лампочку бы тебе сожгли.

Я посмотрю на целую лампу над столом.

– Настасья Петровна, – осторожно спрашиваю, – а ты про Лидию что-нибудь знаешь?

Она не отвечает сразу.

– Имя такое по родне бывало, – наконец произносит она. – Только я не люблю по телефону лишнее говорить. Сначала дом услышит, потом тебе добавит.

– Дом у меня и так всё слышит, – ворчу.

– Твой да, – соглашается она. – Но тут ещё и мой может подключиться.

Я вздрагиваю.

– В смысле?

– Ты думаешь, твои города сами по себе? – спокойно интересуется Настасья Петровна. – У вас всё связанное. Они сначала в городе поругаются, потом кто-то из них к нам на берег приезжает зализывать раны. Ну или наоборот.

В голове сразу всплывает фраза бабушки: «она сама ушла и дверью хлопнула».

– Ты сейчас про кого?

– Было у нас одно время, – говорит она, – что в деревню приехала женщина. Не старая, не молодая. Всё у неё с документами путано, в разговоре осторожная. Тогда я ещё не знала, откуда ветер.

– Она у вас жила?

– Ненадолго, – уклончиво отвечает Настасья Петровна. – Сказала, что к своим приехала, а потом дальше ухала. Только вот, – делает она паузу, – в разговорах у неё проскакивал один дом.

У меня внутри напряжение снова растёт.

– Какой дом?

– Городской. С трамваем мимо окон, с подъездом старым, – перечисляет она. – Всё вспоминала, что по бумагам там ей то ли место осталось, то ли нет. И тоже всё говорила, что сама ушла и дверью хлопнула, значит, теперь и права не имеет.

Фраза совпадает.

Я вспоминаю слова из письма: «считала себя вычеркнутой». И то, как бабушка вчера сказала: «тогда говорили, что она сама ушла».

– Ты её имя помнишь?

– Не уверена, – начинает она. – Тогда по деревне пошёл разговор, что к нам Лида какая-то приехала, а кто говорил Лиза, кто – Лина… Я людей по лицам помню, а по документам у вас вечная путаница.

– А куда она потом делась?

– Дальше уехала, – отвечает Настасья Петровна. – Может, к другим родным. Может, обратно в город, но не в тот дом.

Я поджимаю губы.

– Вы с ней много говорили?

– Настолько, насколько она позволяла, – честно говорит Настасья Петровна. – Она всё больше сидела, смотрела в окно на наш дом и спрашивала, давно ли он так стоит.

– Почему?

– Сказала, что ей снятся чужие стены, – вспоминает Настасья Петровна. – Как будто она ходит по коридору, а дома не узнаёт.

Я перевожу взгляд на открытку с третьим домом.

– Настасья Петровна, – шепчу, – у меня открытка есть. Там дом. Может, ты его узнаешь?

– Ты мне по телефону открытку не суй, – одёргивает она. – Будет время – привезёшь. А пока делай, что можешь.

– Что я могу?

– Для начала записывай. Всё, что узнаёшь и что кто говорит, – объясняет она. – Ты же сама любишь свои блокноты. Одна скажет, что сама ушла и дверью хлопнула, второй напишет «вычеркнута», третий – «дом не успокаивается». Потом сложишь, увидишь, где у вас сказки, а где правда.

Я киваю, хотя она этого не видит.

– Ещё что?

– Бабку свою слушай, – добавляет она. – Она у вас сейчас как проход между тем временем и этим. Она половину помнит, половину стесняется сказать.

– Я вчера с ней была весь день, – возражаю. – Мы всё письмо вместе читали.

– Вчера она была в доме, где письмо родилось, – поясняет Настасья Петровна. – Так непривычно. Ей нужно дома посидеть, чай попить, телевизор послушать, тогда память на место сядет. Позвони ей, когда у неё свой чайник закипит.

– Ты имеешь в виду сейчас?

– Чуть попозже, – говорит она. – Пускай дом её тоже готов будет.

– То есть у меня в городе дом думает, у неё в дом думает и у тебя в деревне дом думает, – суммирую я.

– Вот, – довольно говорит Настасья Петровна. – Уже начинаешь понимать.

– Хорошо, – сдаюсь. – Я всё записываю.

– И ещё, – добавляет она. – Ты не забывай, что все эти дома не сами по себе. Они по людям скучают. Одни хотят, чтобы вернули обиженных, другие – чтобы признали виноватых.

– А третий чего хочет?

– На третий ты сама посмотришь, – отвечает она. – Не по открытке, а вживую.

В груди что-то ёкает.

– Ты думаешь, мне туда надо ехать?

– Думаю, что ты всё равно туда поедешь, – спокойно отвечает она. – Как к медальону и табличке. Они же тебя не спрашивали, хочешь ты или нет.

– Это точно, – признаю.

– Всё, – подводит итог Настасья Петровна. – Позвонишь мне, когда от своей бабки всё услышишь. Не поленись, записывай слова прямо по ходу разговора. Старики любят полунамеки.

Я улыбаюсь.

– Ты сейчас тоже не всё досказала.

– Я старая, мне можно, – отрезает она. – Сначала твоё дело, потом мои комментарии.

Мы прощаемся.

Я кладу телефон на стол и некоторое время просто сижу. В комнате тихо.

Часы отмеряют время до следующего звонка.

Я достаю блокнот, тот самый, куда вписала третий адрес, и открываю новую страницу.

Пишу сверху: «Письмо третьего дома. Разговоры».

Ниже записываю: «Лидия/Лида/Лиза? В деревню приезжала. Говорила, что сама ушла и хлопнула дверью. Сон о чужих стенах. Дом с трамваем».

Чернила ложатся ровно.

Из шкафа, где стоит папка, слышится тихий шорох.

– Это не для тебя, – говорю я вслух. – Это для меня.

Дом не возражает.

Я смотрю на телефон. Номер Марии Ивановны на экране как будто сам просится под палец.

«Позвони ей, когда у неё свой чайник закипит», – сказала Настасья Петровна.

Я прикидываю. Если сейчас около шести, бабушка уже дома.

Звоню.

Она берёт почти сразу.

– Веруся? – голос у неё немного уставший. – Ты уже поужинала?

– Почти, – отвечаю. – А ты?

– Я только что чайник выключила, – говорит она. – Прямо в тот момент, как телефон зазвенел.

Я скосила взгляд на потолок.

– Мне тут деревня посоветовала, – осторожно начинаю, – с тобой ещё раз поговорить.

– А деревня у тебя, значит, отдельный орган власти, – устало усмехается бабушка. – Ладно, что там деревня сказала?

– Что вчера ты много чего не договорила, – говорю прямо. – Про дом. Про Лидию. Про то, как её «вычеркнули».

Она некоторое время молчит.

– Вчера я была в той квартире, – вздыхает она. – Там у меня одно состояние. Сейчас другое. Может, и правда что-то вспомню.

Я устраиваюсь поудобнее, беру ручку.

– Я записываю, – предупреждаю.

– Ты как всегда, – чуть мягче говорит Мария Ивановна. – С самого детства всё записываешь.

– Иначе не соберу, – признаю.

Она хмыкает.

– Ладно. Ты в письме эти слова прочитала, да? Что Лидия считала себя вычеркнутой.

– Да.

– А я помню, как у нас на кухне однажды сказали: «Она сама себя вычеркнула».

Где-то внутри всё сжимается.

– Кто сказал?

– Кто-то из старших, – неуверенно отвечает бабушка. – По-моему, твой прадед. Или его сестра. Они тогда спорили, кому дом отдавать.

– Это тот дом, где ты была свидетелем?

– Нет, – неожиданно говорит она. – Другой.

Я на секунду забываю дышать.

– Как другой?

– До того дома, что тебе по наследству достался, у нас был ещё один, – объясняет бабушка. – Старый, с деревянным подъездом. Там жила наша дальняя родственница.

– Кто она была тебе?

– Двоюродная тётка, наверное, – думает она вслух. – Сейчас уже и не сосчитаю. Женщина непростая, характер с перцем.

– Её тоже вычеркнули?

– Как раз про неё и говорили, – подтверждает бабушка. – Что она сама ушла и дверью хлопнула.

Фраза падает в блокнот почти без моей помощи.

– Что тогда случилось?

– Тогда был большой разговор, – вспоминает Мария Ивановна. – Дом старый, на хорошем месте. Все решили, что он слишком хороший для одной.

Я чувствую, как в голосе бабушки поднимается старое раздражение.

– Сначала её убедили, что ей там плохо. Потом сказали, что документы на других оформят. А про неё – что, если захочет, всегда сможет вернуться.

– Вернулась?

– Конечно, нет, – сухо отвечает она. – Её потом так и вспоминали: «это та, что сама ушла».

Я делаю пометку.

– А где она была после этого?

– Поговаривали, что к родным в деревню поехала, – говорит бабушка. – Куда именно, я тогда не вникала. У меня свои дела были.

У меня в голове тут же всплывает голос Настасьи Петровны: «приехала женщина, говорила про дом с трамваем, потом дальше ухала».

– Мария Ивановна, – осторожно спрашиваю, – а ты улицу помнишь?

– Помню, что там трамвай ходил под окнами, – говорит она. – И магазин на углу, где мы халву брали. А как он назывался…

Она замолкает.

– Что?

– Подожди, – шепчет бабушка.

Я слышу, как она отставляет кружку, как шуршит ткань халата.

– Ты сейчас удивишься, – медленно говорит она. – Но, по-моему, это тот же район, где твой третий дом стоит.

У меня пересыхает во рту.

– Ты уверена?

– На сто процентов уже не уверена ни в чём, – признаёт она. – Но название улицы очень похоже. Тогда, правда, дома там другие были. Одни снесли, другие подлатали.

– То есть сначала одну родственницу «вывели» из одного дома, – подводя итог, говорю я, – потом история повторилась с другой.

– Не сразу, – поправляет бабушка. – Там между этими делами годы прошли. Люди успели умереть, новые подрасти, но слова у нас в семье не менялись. Всё та же «сама ушла, сама виновата».

Я вспоминаю строчку письма: «я пошёл на поводу у чужих требований».

– А ты тогда что делала?

– Слушала, – честно говорит Мария Ивановна. – Мне было мало лет. Кто меня бы всерьёз принимал.

– Тебе было больно за неё?

– Тогда я ещё не понимала, – вздыхает она. – А сейчас, когда те же слова услышала про Лидию, стало нехорошо.

Я слышу, как она наливает себе ещё чая.

– Я всю ночь вспоминала, – признаётся бабушка. – Вспоминала, как говорили «дом не плачет, дом только вздыхает».

– Это кто сказал?

– Твой дядя, между прочим, – отвечает она. – Когда уже Лидину историю обсуждали. Он любил говорить умно.

Как будто в мозгу кто-то ставит галочку.

– В письме он почти то же самое пишет, – медленно говорю я. – Только там про дом, который не успокаивается.

– Вот, – тихо откликается она. – Значит, это у него оттуда пошло.

Мы обе замолкаем.

– Мария Ивановна, – нарушаю паузу, – а Лидия… она ведь не просто чужая женщина?

– Конечно, нет, – устало говорит бабушка. – Она тебе родня. Только по какой линии, я уже сама путаюсь.

– Ты не можешь вспомнить?

– Могу, но не хочу сейчас ошибиться, – честно признаётся она. – Мне для этого не по телефону надо. Мне нужно сесть с твоей мамой, достать фотографии, выписать, кто чей.

– Ты сможешь?

– Попробую, – обещает Мария Ивановна. – Только ты не торопи. У меня голова не архив.

– Мне важно понять, – объясняю я. – Не просто дом и бумажки, а кто там за ними.

– Знаю, – вздыхает бабушка. – Ты у нас всегда по людям.

Я листаю блокнот. На странице уже вырастают два столбика: «что говорил дядя» и «что говорили старшие».

– Бабушка, – задаю ещё один вопрос, – а ты помнишь, чтобы кто-то из тех, кто участвовал в этих спорах, бывал в той деревне, где Настасья Петровна живёт?

Она задумывается.

– Вот это интересно, – произносит она. – Потому что мне сейчас вспомнилось, что однажды говорили: «утащила своих на край света, в такую глушь, где только козы и старые бабы живут».

– Описание подходит, – не выдерживаю.

– Тогда я не знала, что за глушь, – продолжает она. – А потом уже, когда ты к своей Настасье поехала, я увидела её деревню на фотографиях. Знаешь, что подумала?

– Что?

– Что у нас как-то подозрительно всё тянется в одну сторону, – признаётся бабушка. – И дома, и люди, и разговоры.

Я замираю.

– Ты думаешь, Лидия могла быть у Настасьи?

– Думаю, что не напрямую, – осторожно отвечает Мария Ивановна. – Но через кого-то из её соседей или родни вполне. Там круги по воде идут.

Я записываю: «деревня – «глушь с козами» – совпадение описания».

– И что мне теперь с этим делать? – спрашиваю.

– Во-первых, – начинает бабушка, – перестать считать, что это просто городская история.

– Я уже не считаю, – признаю.

– Во-вторых, – продолжает она, – когда поедешь в деревню, не только Настасью слушай. Поспрашивай стариков, были ли у них приезжие городские женщины, которые всё про один и тот же дом говорили.

– Ты уверена, что надо прямо так спрашивать?

– Не обязательно сразу про дом, – советует она. – Спроси про родственников из города, про тех, кто приезжал и уезжал обиженный.

Я закрываю глаза.

В голове выстраивается странная цепочка: один старый городской дом, другая квартира, третий дом, деревня, козы, трамвай под окнами, письмо со словами «если не успею».

– Знаешь, что самое неприятное, – тихо говорит Мария Ивановна, – что ты во всём этом не виновата ни на копейку, а тянуть будешь.

– Я уже тяну, – соглашаюсь.

– Но, – добавляет она, – может, именно поэтому у тебя получится. Тебя никто тогда не видел, ты тогда ещё и не родилась. Значит, ты можешь посмотреть со стороны.

Меня эти слова немного успокаивают.

– Ты не против, если я буду звонить и спрашивать дальше?

– Я, может, и против была бы, – вздыхает она. – Да только кому я это говорю. Ты же всё равно будешь.

Я улыбаюсь.

– Тогда будем честно: я буду, а ты мне будешь говорить то, что помнишь и что не боишься произнести вслух.

– Договорились, – кивает бабушка, хотя я этого не вижу. – Только одну вещь учти.

– Какую?

– У нас в семье любят рассказывать половину и говорить, что так и было, – объясняет она. – Ты проверяй. На письмах, на адресах, на чужих словах.

– Я уже начала, – говорю. – Записываю всё.

– Ну и хорошо, – заключает Мария Ивановна. – А сейчас иди, поешь нормально. Детектив ты наш.

Мы прощаемся.

Я кладу телефон и какое-то время просто слушаю квартиру.

В коридоре тихо поскрипывает вешалка. Из-под двери кухни тянет запахом чайника. В шкафу, где стоит папка, снова еле слышно что-то шуршит.

Я подхожу к шкафу, приоткрываю дверцу.

Папка Неоконченная история лежит на своём месте. Рядом с ней моя тонкая папка с медальоном и ещё одна с табличкой.

– Значит так, – говорю полкам. – История у нас не только городская.

Дом не спорит.

Я аккуратно беру папку с письмом, открываю.

Файл тихо блестит под лампой. Слово «Письмо третьего дома» смотрит на меня карандашной надписью.

Я добавляю рядом маленькую приписку: «нить уходит в деревню».

Ставлю папку обратно.

Где-то в дальнем углу квартиры отзывается лёгкий щелчок.

И я понимаю, что дальше простой городской жизни у меня уже точно не получится.

Глава 5. Домовой и три ключа

После разговора с бабушкой и Настасьей Петровной квартира какое-то время сидит со мной в одной тишине.

Не давит, не пугает. Просто будто вместе со мной переваривает услышанное.

Письмо лежит в папке, в шкафу. Открытка с третьим домом лежит возле лампы, кот Тишка умывается на подоконнике и делает вид, что всё это его не касается.

Но внутри у меня зудит.

Когда в голове появляется слишком много слов, я спасаюсь вещами. Они конкретнее: их можно подвинуть, вымыть, разобрать.

– Ладно, – говорю я вслух. – Раз уж мы начали раскладывать историю по папкам, надо и остальное разложить.

Дом реагирует лёгким щелчком в коридоре.

У меня сразу всплывает в памяти одна забытая коробочка.

Она стоит на антресоли над вешалкой с тех пор, как я сюда переехала. Тогда, в первые дни, я только проверила, что внутри, увидела горсть старых ключей и решила, что разбираться с этим буду потом.

Потом растянулось на месяцы.

И вот теперь письмо, третий дом, разговоры про «ушла и дверью хлопнула» дружно подталкивают меня к табуретке.

Я ставлю табурет в коридоре, хватаюсь за верхнюю полку, приподнимаюсь и осторожно вытаскиваю пыльную коробку.

Картон шершавый, края потускнели. На крышке старой ручкой выведено: «Ключи. Разное».

– Очень полезное уточнение, – бурчу я. – Спасибо, дядя.

Коробка тяжёлая. В ней не только ключи звенят, но и что-то ещё глухо перекатывается.

Я отношу её на кухню, ставлю на стол, стелю старую газету, чтобы потом не собирать пыль по всей квартире.

Тишка появляется тут же.

Он запрыгивает на стул, вытягивает шею, обнюхивает картон и понимающе смотрит на меня.

– Не бойся, это не для тебя, – успокаиваю. – Хотя кто знает.

Я снимаю крышку.

В нос ударяет сухой запах металла и старой бумаги.

Внутри, как и ожидалось, настоящий слёт железяк: разные ключи всех размеров, несколько старых висячих замков без дуг, один жетон от гардероба, пара шпилек и даже сломанный брелок в виде автобуса.

– Организованный человек, – вздыхаю. – Всё, что жалко выбросить, – сюда.

Я перевожу всё это на газету и начинаю разбор.

Нормальные люди, наверное, в такую минуту выбрасывают половину, а вторую половину складывают в один пакет.

Но я уже знаю, что в нашей семье и из сломанного ключа может вылезти новая история. Поэтому раскладываю по кучкам.

Современные ключи более-менее узнаваемы: гладкие, с пластиковыми головками. Их немного. Часть я уже встречала на связке, которая досталась мне вместе с квартирой.

Отдельно откладываю совсем маленькие, игрушечные – от чемоданчиков, тетрадей с замочком и старых детских шкатулок.

Остаётся то, ради чего, похоже, меня сюда и вывели: старые, тяжёлые ключи с узкими бородками и потёртыми ушками.

Их три.

Я замечаю это не сразу. Сначала просто беру один, рассматриваю, потом другой.

И вдруг понимаю, что каждый из них висел на своей маленькой металлической дуге, но металл у всех один и тот же – потемневший, тёплый на ощупь, с мелкими царапинами.

– Так, – шепчу я. – Семейство.

Тишка вытягивает лапу и осторожно трогает ближайший ключ подушечкой. Металл звенит едва слышно.

Я подсаживаюсь ближе.

У первого ключа голова круглая, с двумя овальными дырочками. На бородке нет ни одной современной насечки, только старый прямоугольный зуб.

У второго голова более вытянутая, с одним овальным проёмом, а бородка чуть длиннее.

Третий отличается особенно. У него и голова тяжёлая, почти квадратное ушко, и бородка с двумя выступами, не похожими на сегодняшние.

– Дедушка ключи коллекционировал, – шучу я, хотя улыбаюсь мало.

В ответ на столе тихо побрякивает один из замочков, будто кто-то локтем задел.

Я поднимаю глаза.

Лампочка над столом горит уверенно, на кухне больше никого, кроме меня и кота.

– Хорошо, – говорю. – Можно и по-другому: домовой, если это важно, давай разбираться по очереди.

Сверху из вентиляции приходит лёгкий вздох.

Я беру первый ключ, тот, у которого круглое ушко. По форме он похож на старые мебельные.

– От шкафа, – предполагаю.

В комнате у меня как раз стоит тот самый старый шкаф, который достался от Сергея Николаевича вместе с портретом. Массивный, с распахивающимися дверцами и отдельным узким отделением сбоку, которое до сих пор закрывается на щелчок.

В том отделении ещё не так давно лежали стопки его рубашек, а теперь – мои свитера и какие-то странные бумаги, которые я туда же временно засунула.

Я беру ключ, иду в комнату.

Тишка идёт следом, как сопровождающий.

Шкаф стоит у стены напротив окна, слегка гудит деревянным телом.

Я нахожу маленькую замочную скважину сбоку, на уровне талии.

– Ну давай, – говорю я мягко. – Посмотрим, на кого ты работал раньше.

Ключ входит легко.

Настолько, словно каждый день заходил сюда и сегодня просто вернулся.

Мой живот реагирует больше, чем голова: будто что-то на место стало.

Я поворачиваю ключ. Внутри шкафа что-то щёлкает, и дверца узкого отделения чуть отходит.

– Первый пошёл, – шепчу я.

Я не открываю шкаф полностью, только приоткрываю. Там мои свитера, коробка с носками и небольшой кувшин, который я временно спрятала туда, когда не нашла ему места.

Никаких дополнительных тайн.

Но сам факт, что ключ жив, греет.

Я возвращаюсь на кухню. Ключ всё ещё в руке, тёплый от дерева.

– Значит так, – заключаю. – Ты у нас от шкафа.

Я откладываю его в сторону, делаю маленькую бумажку и подписываю: «Шкаф в комнате». Надеваю эту бумажку на металлическую дугу, как бирку.

Тишка довольно фыркает.

Второй ключ по виду явно из подъездного мира. Лёгкий, плоский, но не пластиковый, а старый, латунный.

У него по бородке идут узлы, которые часто бывают у ключей от металлических дверей или почтовых ящиков.

– Ну привет, почта, – говорю я.

На кухне отзывается лёгкий звон посуды в сушилке.

Я беру второй ключ, спускаюсь в подъезд.

Тут у нас всё без мистики: серый свет лампочки, запах краски и чужих супов, резиновый коврик у соседей.

Наши почтовые ящики стоят вдоль стены, как солдаты на построении. На моём уже висит новый замочек, который мне поставили, когда оформляли квартиру. С ним выдали и ключ.

Но ящик изначально был дядин, долгое время.

Я прикладываю старый ключ к замку.

По размеру он подходит. Я настраиваюсь на то, что будет просто щелчок, и никаких чудес.

Вставляю.

Ключ входит чуть туже, чем мебельный, но всё равно без усилия. Я поворачиваю его.

Замочек отвечает сухим щелчком и открывается.

– Молодец, – шепчу я металлической дверце.

Внутри – несколько рекламных листовок и тонкий конверт от управляющей компании. Всё настоящее, сегодняшнее.

От старых писем Сергея Николаевича здесь, конечно, не осталось ничего. Но сам факт, что у этого ящика до сих пор работает его ключ, заставляет сердце немного сжаться.

– Ну ты даёшь, – тихо говорю я дяде, хотя его здесь нет. – Даже почта у тебя под контролем.

Соседская дверь открывается, выглядывает плечо какого-то подростка в наушниках.

Я улыбаюсь.

– Ключ проверяю, – объясняю.

Он пожимает плечами и исчезает обратно.

Я закрываю ящик своим ключом, старый забираю, возвращаюсь в квартиру.

Теперь у меня два понятных адресата: шкаф и ящик. Две точки, где прошлое дяди цепляется с моим настоящим.

Остался третий.

Я сажусь за стол, смотрю на последний ключ.

Он самый тяжёлый. На нём почти нет блеска, только матовое тёмное железо. Бородка длинная, с двумя выступами, один чуть выше другого. Ушко квадратное, с потертостями по краям.

Если бы у ключей были характеры, этот явно молчаливый, но упёртый.

– От кого ты? – спрашиваю я.

Тишка осторожно приближается и обнюхивает ключ. Потом отстраняется и чихает.

– Понимаю, – говорю. – Запах чужой.

Дом в ответ тихо шуршит в районе коридора.

Я начинаю по-честному.

Сначала пробую этот ключ на своём входном замке.

Нет. Он не входит даже наполовину.

Потом иду в комнату, подхожу к шкафам, к тумбочке, к балконной двери.

Там вообще нет таких замков.

Затем вспоминаю, что в кладовке на лестничной площадке есть маленький личный замочек, которым дядя когда-то закрывал общую полку. Я проверяю и его.

Ключ застревает в самой начале, даже не собирается поворачиваться.

Я возвращаюсь в квартиру и начинаю обход как заправский слесарь: входная дверь, внутренние, шкаф, ящик.

Нигде он не «садится».

Чем больше я убеждаюсь, что этот ключ чужой, тем громче в голове слово «третий».

Третий дом, третье письмо, третья попытка поступить правильно, третий ключ.

Я кладу его на середину стола и сажусь напротив.

– Значит, от этой квартиры ты не хочешь открывать ничего, – произношу вслух. – От почтового ящика – тоже нет, от шкафов – тоже.

Ключ молчит, как и положено честному железу.

Зато дом оживает.

В коридоре что-то тихо скатывается с полки.

Я подскакиваю, иду смотреть.

На коврике перед антресолью лежит маленький винтик, который я не помню, чтобы когда-нибудь туда клала.

– Я поняла намёк, – говорю. – Тут ничего не откроется.

Я поднимаю винтик, кладу его на стол рядом с ключами.

Теперь их четверо: два знакомых, один неизвестный и один мелкий свидетель того, что дом тоже участвует.

Я беру блокнот, открываю страницу с записями «Письмо третьего дома» и добавляю: «есть старый ключ, не подходит ни к одному замку в квартире».

Рука сама дописывает: «именно три старых ключа».

С потолка еле слышно поскрипывает натяжной багет.

Я улыбаюсь небу над головой.

– Хорошо. Три так три.

Дом любит числа. Я уже заметила. Медальон был один, табличка одна, портрет тоже один. А теперь новая серия артефактов идёт тройками.

Я снова беру «чужой» ключ в руку.

Он немного холоднее, чем остальные.

– Ты, значит, не от этого дома, – говорю я. – И не от деревенского. Там замки совсем другие.

В голове всплывает рисунок на открытке: третий дом, старый фасад, балконы, трамвайная линия.

У таких домов двери обычно тяжёлые, металлические или деревянные, с большими личинками, в которые как раз вставляются такие ключи.

– Может, ты оттуда? – шепчу.

В ответ из шкафа в комнате раздаётся тонкий металлический звук, как будто об вешалку кольцом задели.

Я вздрагиваю.

– Ну спасибо, – говорю вслух. – Очень тонкое подтверждение.

С кухни отзывается лёгкий звон ложки о кружку. Я точно знаю, что в квартире у меня посуды сама по себе не прыгает.

– Домовой, ты, конечно, мастер намёков, – признаю. – Можно было просто записку мне ночью под дверь подсунуть: «уважаемая Вера, ключ третий от дома третьего».

Из-под батареи в комнате слышится короткий шорох, будто кто-то переворачивается на другой бок.

Я больше не сомневаюсь.

Этот ключ сюда не относится.

И это внезапно успокаивает.

– Значит, мне не надо сейчас бегать по квартире и искать тайную комнату, – говорю я. – Уже легче.

С другой стороны, становится ясно и другое: если ключ не отсюда, то рано или поздно мне придётся встать, одеться, выйти из подъезда и поискать ту дверь, где он всё-таки войдёт.

А за этой дверью будет не только чужая квартира. Там будет вся та история, которую до меня аккуратно обходили по кругу.

Я вздыхаю.

– Ну конечно, – произношу. – К медальону, табличке и портрету у нас добавился загородный сервис для ключей.

Тишка тем временем перемещается ближе, прыгнул на стол и улёгся между знакомыми ключами и чужим.

Он вытягивается, так чтобы хвостом едва касаться старого железа.

– Охраняешь? – спрашиваю.

Кот не реагирует, только прикрывает глаза и начинает тихо урчать.

Я достаю небольшую коробочку из-под чая. Пустую, но с плотной крышкой.

Из коробки с мелочью беру три резинки, кусочек бумажки и тонкий маркер.

Два знакомых ключа – от шкафа и почтового ящика – кладу в один ряд, третий в другой.

На маленьких бумажках пишу: «шкаф», «почта» и «непонятный».

Слово «третий дом» на язык просится, но я останавливаю себя.

– Пока рано, – объясняю коту. – Сначала нужны факты, потом надписи.

Кот лениво шевелит усами.

Я прикрепляю бумажки к кольцам, складываю три ключа в коробочку.

Коробочку подписываю: «Ключи Сергея Н. – старые».

Ставлю её на полку в том же шкафу, где стоят папки с медальоном, табличкой, портретом и теперь письмом.

Как только коробка касается дерева, шкаф внутри тихо скрипит, как человек, который устроился удобнее.

– Всё, – говорю. – Сдано в архив.

Но архив – это не конец, а начало.

Чтобы не зацикливаться, я иду на кухню, наливаю себе чай и некоторое время смотрю в окно.

На улице условная праздничная жизнь: мимо дома тащат искусственную ёлку, в продуктовом магазине напротив кто-то ругается за мандарины, у подъезда курят двое подростков.

Никаких признаков третьего дома, трамваев и чужих дверей.

Внутри квартиры, наоборот, всё становится слишком насыщенным.

Письмо, бабушкины полунамеки, Настасьины выводы, коробка с ключами, скрип шкафа, звон ложки.

– Надо какой-то порядок, – говорю я себе.

Я возвращаюсь в комнату, достаю из шкафа папку «Неоконченная история» и блокнот.

На новой странице пишу: «Артефакты письма третьего дома».

Под этим заголовком делаю список:

«1) Письмо Лидии П. (недописано).

2) Открытка с видом третьего дома.

3) Старый ключ, не подходящий к замкам квартиры».

Рука сама добавляет: «– возможно, от третьего дома».

Я ставлю вопросительный знак.

Из коридора тут же доносится лёгкий стук, будто кто-то до конца придвинул табурет.

– Я не уверена, – говорю в пространство. – Поймите правильно.

Дом, кажется, не обижается.

Я закрываю блокнот, кладу его на стол.

Тут же из-под стола выкатывается какая-то мелочь.

Я нагибаюсь, поднимаю.

Это монетка. Пятирублёвая, потёртая.

– Вот ещё, – вздыхаю. – В отдел мистики и финансовых подсказок?

Я смотрю на год выпуска монеты.

Он не совпадает с теми цифрами, которые могли бы меня успокоить или, наоборот, напугать. Обычный год.

Я оставляю монету на краю стола.

Пусть лежит. Вдруг потом тоже в список попадёт.

В голове потихоньку выстраивается следующая мысль.

Если у меня есть письмо, открытка и ключ, значит, я уже не просто слушатель истории. Я человек, у которого на руках набор доказательств того, что третий дом не мерзкий выдуманный фантом, а вполне себе объект.

А объекты можно найти.

Я беру в руку неизвестный ключ ещё раз.

Его холод кажется уже не таким.

– Можешь пока не говорить, от какой ты двери, – шепчу. – Я всё равно до тебя доберусь.

В ответ где-то в глубине квартиры тихо щёлкает выключатель, хотя я к нему не прикасалась.

Лампочка в коридоре вспыхивает ярче обычного, потом возвращается к нормальному свету.

– Всё, всё, поняла, – говорю. – Домовой согласен.

Я убираю ключ на место, закрываю шкаф.

Слышу, как за дверью квартиры кто-то идёт по лестнице. Шаги медленные, чуть тяжёлые.

На секунду мне кажется, что сейчас в звонок позвонит Лидия Павловна лично, с ключом в руках.

Но шаги проходят мимо.

Когда за стеной хлопает чужая дверь, я выдыхаю.

– До таких сюрпризов я ещё не готова, – признаюсь.

Телефон на столе вспыхивает.

Сообщение.

Открываю.

Олеся прислала фотографию: деревенский зимний двор, коза на переднем плане, Настасья Петровна на крыльце с кружкой, на двери веник из трав.

Под фото подпись: «Тут тебя ждут. И кто-то ещё, кажется. Дом шуршит по ночам. Приезжай уже со своими бумажками».

Я смотрю на фотографию, потом на шкаф, где лежит коробка с тремя ключами.

В голове что-то встаёт на место.

Если впереди поездка в деревню, значит, все мои артефакты нужно подготовить как дорожный набор. А ключ… ключ, возможно, поедет со мной.

Потому что нить уходит не только из города в третий дом, но и из третьего дома в деревню.

И, как показывает опыт, наши дома очень любят встречаться между собой.

Глава 6. Адрес на полях

Свет в комнате наконец становится нормальным, дневным. Я это чувствую сразу: вещи выглядят четче, и бумага тоже. Ночью письмо казалось мне важным только из-за слов. Теперь я вижу, что важно ещё и то, как оно сделано.

Я ложу на стол папку и достаю прозрачный файл. Пластик шуршит так, будто сам хочет рассказать, что он тут не просто упаковка. Тишка садится рядом, не мешает, но следит. Он уже понял, что в этой квартире есть два режима: обычный и тот, где я читаю семейные тайны.

Письмо лежит внутри аккуратно, как мы его вчера устроили. Я вынимаю листы и кладу на стол. Прижимаю уголок той самой пятирублёвой монетой, которая выкатилась из-под стола, и сразу ловлю себя на мысли, что дом у меня умеет выдавать подручные предметы под задачу.

– Спасибо, – говорю я в воздух, будто домовой у нас заведует канцелярией.

В ответ где-то в коридоре тихо щёлкает. Не громко. Просто отметка: услышали.

Я пробегаю глазами знакомые строки. Те самые, где Сергей Николаевич пишет про «вычеркнутую», про «не успел» и про то, что дом не успокаивается. Я уже помню это почти наизусть и от этого злюсь на себя. Когда человек помнит слова, он перестаёт видеть остальное.

Я переворачиваю лист и смотрю на поля. Долго. Потом ещё раз, но уже под углом. Двигаю лампу так, чтобы свет падал косо.

И тут у меня в животе возникает тихое холодное чувство, как перед чужой дверью, где ты не уверен, имеешь ли право звонить.

На левом поле, ближе к середине, проступают карандашные линии. Они не сверху, не четкие, а как будто их писали в спешке, иногда стирали, иногда поправляли. Ночью я их не видела. Или не захотела видеть.

Карандашный след тонкий, местами стёртый. Но отдельные куски читаются.

…ул. …р…

…дом …

подъезд …

Слово «подъезд» видно лучше всего. Будто его специально не трогали ластиком. А выше – фрагмент улицы. В середине угадывается «р», потом ещё одна буква, похожая на «ж» или «м». В конце – что-то вроде «ая». Это может быть что угодно.

Я беру карандаш и в блокноте повторяю эти обрывки так, как вижу. Потом смотрю на оригинал снова, сравниваю. От напряжения у меня начинает чесаться кончик носа, и я стараюсь не чихнуть прямо на бумагу.

Тишка тихо сопит. Ему, кажется, нравится, что я наконец занялась делом, где можно сидеть рядом и не бегать по квартире.

Я возвращаю лампу, ещё раз меняю угол. На бумаге появляется ещё одна линия, почти невидимая.

Это цифра. Не вся, только хвостик. Похоже на «7». Или на «1», если человек сильно нажимал и потом потёр.

Я оглядываю поля. На другом листе тоже есть тонкие карандашные следы, но там всё почти стёрто. Один кусочек можно разобрать: «со дв…». Дальше пусто.

Я вслух повторяю, чтобы не потерять.

– Подъезд… со дв… улица… дом…

В квартире становится тихо, будто она прислушивается к моим словам и проверяет, совпадают ли они с её собственными воспоминаниями. Я понимаю, что это звучит странно, но с тех пор, как у меня из стены вылез конверт, я перестала спорить с такими ощущениями.

Я делаю то, что советовала Настасья Петровна: записываю всё сразу, не пытаясь красиво оформить.

В блокноте появляется строка:

«На полях письма: ул. …р…(…ая), дом ?, подъезд ?, со дв…»

Я кладу письмо обратно на стол и беру телефон. Карта у меня открывается быстро. Я не люблю в ней копаться, но сейчас другого выхода нет. Мне нужно, чтобы обрывки превратились в точку.

Я набираю в поиске первые буквы, которые могу предположить. Не выходит. Слишком много вариантов. Я стираю, пробую снова. Потом вспоминаю, что в письме уже есть один адрес, тот самый третий. Он прописан словами, но без подробностей. А вот карандаш на полях выглядит иначе. Это не красиво написанный адрес для конверта. Это заметка для себя.

Я открываю список улиц города на карте, начинаю листать, всматриваюсь в названия. Глаза быстро устают, но у меня появляется азарт. Это как искать знакомое лицо в толпе.

Улица на «…р…ая». Таких много.

Я замедляюсь и перебираю варианты вслух, чтобы не запутаться.

– …ар…ая. …ор…ая. …реч…ая.

Тишка открывает один глаз и смотрит на меня так, будто я читаю ему список кошачьих кормов.

Я делаю паузу и решаю идти от другого. От слова «подъезд».

Если в заметке есть «подъезд», значит, важно не просто место, а конкретный вход. И ещё «со дв…». Это похоже на «со двора». То есть вход во двор, не с фасада. Это старые дома любят. Там два мира: парадный и настоящий.

Я возвращаюсь к письму. Беру лист, почти не дышу и смотрю на тот кусок, где «со дв…».

Да, это «со дв». Дальше стёрто. Значит, «со двора» вероятно.

Я снова в телефон. На карте ищу старые кварталы, где дворы закрытые, где есть несколько подъездов. Там, где и по рассказам бабушки мог быть дом с «трамваем под окнами». Не потому, что я уверена. Потому что эти слова меня ведут.

Я двигаю карту, приближаю, читаю названия улиц уже не списком, а глазами по району. И вдруг одна улица цепляет меня не смыслом, а формой букв.

В названии есть «р», потом «ж». И заканчивается на «ая». Ровно так, как у меня на полях, только там стёрто, а тут на экране чисто.

Я нажимаю на улицу. Карта показывает дома с номерами. Среди них есть дом, который отмечен как старый. Прямо так, без объяснений: фото фасада, серое, с окнами, которые не блестят новизной.

Я открываю карточку дома.

У дома есть номер. Он похож на тот хвостик, который я вижу на бумаге. Похож не идеально, но близко. И рядом на карте отмечены подъезды. Даже не подъезды, а входы, где люди обычно ставят метку, когда вызывают такси или пишут отзывы.

Я листаю фото. На одном снимке видно дворовую сторону. Там действительно вход со двора. И видно, что у дома несколько подъездов.

Я не радуюсь, как нормальный человек, который нашёл нужный адрес. Я, наоборот, сижу и смотрю на экран так, будто он сейчас начнёт со мной разговаривать.

– Дом существует, – произношу я вслух.

Квартира отвечает очень просто: где-то в глубине тихо звякает металл. Я сразу понимаю, что это в шкафу, где стоит коробочка с тремя ключами. Она не могла звякнуть сама по себе, если только её не тронули.

Тишка поднимается, уходит в комнату и возвращается через минуту. Он не несёт ничего в зубах, просто идёт и садится у шкафа, как на пост.

– Ты уже распределил охрану, – шепчу я. – Молодец.

Я снова смотрю на карту. Дом отмечен. У него есть адрес. У него есть дворовая сторона. У него есть входы. И где-то там есть тот «подъезд», который Сергей Николаевич записал на полях.

Я перевожу взгляд на письмо. Карандашная приписка теперь кажется мне не случайной. Будто он писал не Лидии и не себе. Он писал тому, кто найдёт письмо. Мне.

Я открываю блокнот и фиксирую адрес так, как показывает карта. Я пишу осторожно, без лишних слов. Потом добавляю рядом: «со двора, подъезд ?».

Знак вопроса раздражает, но я оставляю его. Пока у меня нет уверенности.

Я иду к шкафу, открываю дверцу, достаю коробочку с ключами и ставлю рядом с письмом. Открываю.

Три ключа лежат на месте, с бирками. Шкаф. Почта. Непонятный.

Я беру непонятный ключ. Он снова холодный, хотя лежал в квартире. Я сжимаю его в пальцах и смотрю на фото дома на экране.

Замок на дворовой двери на снимке не видно, но сама дверь тяжёлая. В таких дверях обычно замочная скважина глубокая, под старую бородку.

Я не обещаю себе, что ключ подойдёт. Я вообще стараюсь не обещать себе ничего. Но внутри возникает ощущение, что я уже встала на маршрут, и назад мне не свернуть без объяснений.

Телефон снова пиликает. Это не сообщение, а напоминание от календаря: «подарки к Новому году». Я смотрю на него и понимаю, как смешно звучит это рядом с «подъездом со двора».

– Подарки, – тихо говорю я. – Конечно.

Я не отменяю напоминание. Пусть будет. Мне нужен кусочек обычной жизни, иначе я превращусь в человека, который разговаривает с ключами на кухне и считает это нормой. Хотя, если честно, я уже почти там.

Я возвращаю письмо в файл. Делаю это медленно, чтобы ничего не смазать. Потом кладу файл в папку, папку – в шкаф. Коробочку с ключами ставлю рядом. Всё снова на своих местах, как будто я навожу порядок.

Но порядок теперь другой. У него есть точка на карте.

Я прислоняюсь к дверце шкафа лбом на секунду. Не чтобы драматизировать, а чтобы отдохнуть. Потом выпрямляюсь и беру куртку с вешалки.

Я не собираюсь сейчас ехать к этому дому. На улице уже темнеет, да и соваться в чужие дворы вечером – плохая идея. Даже если ты уверяешь себя, что ты приличная девушка с папкой и ключом.

Но я хочу сделать одно простое действие. Проверить, что дом не только на экране.

Я открываю окно карты ещё раз и увеличиваю масштаб.

Читаю адрес вслух, чтобы он стал реальным.

И замечаю мелочь, от которой мне становится совсем неуютно.

Рядом с адресом стоит пометка: «подъезд 3».

На бумаге у меня слово «подъезд» написано отчётливо. И вся эта история упрямо ходит вокруг числа три.

Я закрываю телефон, кладу непонятный ключ в карман куртки и возвращаюсь к столу. Сажусь и смотрю на открытку с видом третьего дома, которую оставила возле лампы.

Теперь это не просто картинка. Это ориентир.

А ключ в кармане тихо звякает о монету, будто напоминает: адрес найден, дальше начнутся двери.

Глава 7. Решение до Нового года

Адрес не уходит из головы. Он сидит там так, будто я его сама себе заказала на праздник вместо мандаринов. Я и чай завариваю, и носки по паре раскладываю, и даже делаю вид, что занята обычной жизнью, а внутри всё равно крутится одно: подъезд 3, со двора.

Ключ лежит в кармане куртки. Я вынула его из коробочки всего на минуту, чтобы проверить, не ошиблась ли с ощущением. Минуты не хватило. Я так и не вернула его назад, потому что он уже стал частью моего маршрута.

Тишка ходит за мной хвостом и время от времени проверяет шкаф, где стоит папка с письмом. Он делает это тихо, без лишних движений, но я вижу: коту тоже хочется ясности.

Я снова достаю блокнот, раскрываю страницу с адресом, перечитываю свою запись и сверяю её с телефоном. На экране всё выглядит уверенно. В блокноте – чуть нервнее, но смысл тот же. Дом существует. Не точка на фантазии, а дом.

У меня на столе лежит открытка с видом третьего дома. Я держу её рядом, потому что так спокойнее. Если предмет можно потрогать, значит, и история не расплывается.

– Ну что, – говорю я в комнату. – В третий подъезд?

Квартира отвечает молчанием. Не обидным. Просто молчанием, которое обычно бывает перед тем, как кто-то решает, стоит ли вмешиваться.

Я встаю, делаю два шага к шкафу, уже почти открываю дверцу, чтобы взять папку, и тут на кухне начинает капать кран. Не сильно. Две капли, третья. Потом тишина.

Кран у меня нормальный. Он не капает. Я его проверяла. Я его закручивала. Я даже вызывала мастера, когда въехала.

Я стою и смотрю в сторону кухни.

– Поняла, – говорю. – Намёк принят.

Откуда-то сверху приходит сухой шорох, как если бы кто-то провёл ладонью по обоям. Я не бегу смотреть, потому что знаю: если я побегу, я найду только стену. И всё равно буду уверена, что шорох был адресным.

Я беру телефон и набираю бабушку.

Мария Ивановна отвечает быстро, будто ждала, когда я наконец перестану молчать.

– Вера? Ты чего так рано звонишь? Ты уже на работе или дома?

– Дома. Я не на работе. Я на… семейной работе.

– Ой, не пугай. Что там опять?

Я слышу, как у неё что-то двигается, звенит посуда. Бабушка, похоже, тоже в хозяйственном режиме. У неё это всегда означает одно: мысли в порядке, руки заняты.

– Я нашла адрес, – говорю я. – На полях. Карандашом. Там написано про подъезд. И… получилось собрать на карте.

– Адрес, – повторяет бабушка медленно. – Какой ещё адрес?

Я не говорю «третий дом» сразу. Мне хочется, чтобы это слово звучало не как заклинание, а как часть разговора.

– Тот, о котором он писал. Дом. Я почти уверена, что это он. Там ещё приписка: со двора. И похоже, подъезд третий.

На другом конце провода наступает пауза. У бабушки паузы бывают двух видов: «я ищу очки» и «я вспоминаю». Эта – точно вторая.

– Ты туда не ходила? – спрашивает она наконец.

– Нет. Я только посмотрела. И ключ нашла, который ни к чему не подходит. Я думала… ну, вдруг он как раз туда.

– Ты одна?

– Одна. Тишка тут, если что. Он серьёзный.

– Кот – это хорошо, – говорит бабушка таким тоном, будто это официальный документ. – Но кот тебе дверь не откроет и за руку не уведёт. Ты слушай меня. Не надо сейчас бегать по чужим дворам. Тем более перед праздником.

У меня внутри сразу поднимается сопротивление. Не грубое, но упёртое.

– А когда тогда? Я же нашла. Дом существует. Если я не пойду, он опять уйдёт у меня из головы, и всё растянется.

– Вера, – бабушка говорит мягче. – Ты уже один раз побежала. Помнишь, чем закончилось? Ты потом неделю отсыпалась и полгода вздрагивала от каждого стука.

Она права. И мне это не нравится.

– Я не хочу тянуть, – говорю я. – Но и не хочу, чтобы меня снова трясло.

– Вот. Значит, сделаем по-умному. Сначала деревня.

Я молчу. В деревне у нас Настасья Петровна, Олеся, порядок, печка и ощущение, что любой шорох можно обсудить за чаем, а не в одиночку у стены. Это всё звучит правильно. Но адрес в городе тянет сильнее, потому что он новый и конкретный.

– Причём тут деревня? – спрашиваю я, хотя уже понимаю.

– При том, что там люди помнят. И не только люди, – бабушка кашляет, будто сама себя одёргивает. – Вера, ты же знаешь. У нас всё, что важно, всегда начиналось в деревне. И заканчивалось тоже там. А этот третий дом… он не просто дом. Это кусок того, что мы старались не трогать.

– Ты опять говоришь полунамёками, – вздыхаю я.

– Потому что, если я скажу прямо, ты побежишь ещё быстрее, – спокойно отвечает бабушка. – А мне надо, чтобы ты дошла, а не влетела.

Я сажусь за стол. Пальцы сами находят край открытки.

– Ты помнишь этот дом? – спрашиваю я.

– Я помню разговоры. Помню, что спорили. И помню, что одна женщина ушла так, что потом годами не произносили её имя. Ты же это уже слышала.

– Да. Но в письме тоже есть женщина. И имена совпадают кусками.

– Вот. Значит, не придумываешь.

– Я и не придумываю, – говорю я тихо. – Я собираю.

Бабушка выдыхает в трубку.

– Поезжай на каникулы в деревню. Возьми письмо. Возьми ключ. Возьми свои записи. Там Настасья Петровна посмотрит, Олеся послушает, и ты сама увидишь, что делать дальше. А в город к этому дому пойдёшь уже не одна. Хотя бы со мной. Или с Олесей, если она решит, что ей тоже надо увидеть.

Я представляю Олесю в городском дворе перед третьим подъездом. Она будет стоять уверенно, как на своём дворе. И домовой, наверное, будет молчать из уважения.

– До Нового года осталось мало, – говорю я. – Я и так собиралась к ним. Просто теперь это будет… не просто.

– Ничего, – отвечает бабушка. – У нас в семье простого давно нет. Зато у нас есть чай и привычка доводить дело до конца.

– Ты сейчас меня утешаешь или предупреждаешь?

– И то и другое, – говорит бабушка. – Только не делай резких шагов. Пожалуйста.

Я слышу в её голосе настоящее беспокойство. Не суеверное, не театральное. Обычное бабушкино: чтобы я была жива, цела и не пропала в чужом подъезде.

– Хорошо, – говорю я. – Я не пойду туда сейчас. Я поеду в деревню. Но письмо я возьму.

– Вот и правильно. И ещё. Ты мне адрес напиши. На бумаге. Не только в телефоне.

– Почему?

– Потому что телефоны любят разряжаться в самый неподходящий момент. А бумага лежит и молчит.

Бабушка умеет говорить так, будто она просто про батарейку, а на самом деле – про жизнь.

– Запишу, – обещаю я.

После разговора я некоторое время сижу молча. Квартира тоже молчит. Кран не капает. Шорохов нет. Будто дом услышал решение и согласился.

Я открываю чат с Олесей и пересылаю ей коротко: «Нашла адрес. Подъезд со двора. Похоже, третий. Еду к вам на каникулы с письмом». Потом добавляю: «Настасье Петровне скажи, что без паники. Пока только бумага и ключ».

Ответ приходит почти сразу.

Олеся: «Без паники не обещаю. Настасья Петровна уже сказала, что в такие дела лучше входить после того, как елку нарядим. Но приезжай. Мы тут тоже не скучаем».

И следом ещё одно сообщение, отдельно:

Олеся: «Дом у меня вчера шуршал возле сеней. Я подумала на мышь. Теперь думаю, что не на мышь».

Я читаю и чувствую, как внутри снова поднимается тот самый зуд. Только теперь он распределяется. Не весь на город, часть уходит в деревню. Нить действительно идёт туда.

– Ладно, – говорю я Тишке. – Поедем в деревню. Ты остаёшься тут. Не делай вид, что тебе всё равно.

Кот моргает и уходит в коридор. Он не протестует. Он просто идёт и садится у входной двери. Как будто проверяет: действительно ли я собралась выходить.

Я встаю, беру куртку с ключом в кармане и иду к шкафу. Открываю.

Папка с письмом стоит ровно, рядом коробочка с ключами. Я достаю папку, кладу на стол, открываю и проверяю содержимое, как проверяют документы перед поездкой. Письмо, открытка, мои записи. Всё на месте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.