Максим Орлов
Тень Чуди

ПРОЛОГ

Пермь. Октябрь 1860 года.

Туман с Камы – не явление природы, а состояние души. Он вползает в город на рассвете, густой, мокрый, пахнущий рыбой, тиной и чем-то холодным, древним, что скрыто под толщей темной воды. Он застилает деревянные мостовые, скрадывает контуры каменных палат, превращает редких прохожих в бесплотные тени. Он глушит звуки, и сквозь него колокольный звон к утрене доносится будто из-под земли, глухой и далекий.

Именно в такой туман, на рассвете, нашли первого.

Болотистая низина у речки Егошихи, того самого места, откуда, как гласят летописи, и началась Пермь. Место гиблое, всегда сырое. Я стоял на краю оврага, куда меня привел запыхавшийся городовой, и курил, стараясь заглушить запах разложения, смешанный с запахом влажной глины и гниющей листвы.

Тело молодого человека, в мундире чиновника невысокого ранга, лежало в позе неестественной, навзничь. Лица почти не было – его заменила маска из зачерствевшей грязи, крови и каких-то странных, тонких царапин. Но не это было самым жутким. Руки и ноги были вывернуты, словно его долго и с наслаждением ломали. А на обнаженной, побелевшей груди, прямо над остановившимся сердцем, лежала она.

Маленькая, почерневшая от времени, но оттого казавшаяся еще более зловещей. Фигурка из литой бронзы, длиной в палец. Не зверь, не человек – нечто среднее. Ящер. С длинной пастью, загнутыми лапами и пустыми, круглыми глазницами, в которых застыла вечность.

Городовой, бледный как полотно, крестился, бормоча: «Чудь, ваше благородие… Чудь белоглазая… Это они…»

Я наклонился, чтобы рассмотреть фигурку ближе. Металл был холодным, гораздо холоднее окружающего воздуха. Я поднял ее. На обратной стороне – сложный узор, спирали и звериные морды. Языческое. Древнее. Совершенно не подходящее к мокрому трупу титулярного советника в центре губернского города.

В тумане что-то хрустнуло. Я резко обернулся. Ничего. Только мутная пелена да скелеты черных берез на том берегу оврага. Но спину пронзил ледяной холод, не имевший ничего общего с октябрьской сыростью. Это был страх. Первородный, иррациональный, тот самый, что живет в крови еще со времен, когда наши предки боялись темноты за пределами костра.

Я сунул фигурку в карман сюртука. Она отдавала холодом даже сквозь сукно.

В тот момент я еще не знал, что это – первое письмо. Первое послание от убийцы, который говорил не на языке улик и мотивов, а на языке кошмаров и легенд. И что мне, Якову Неклюдову, следователю по особо важным делам, присланному из Петербурга наводить порядок, предстоит погрузиться в мир, где логика бессильна, а правда скрыта под слоями векового страха.

Мне предстояло встретиться с тенью, которая называла себя Чудью.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПРИСТАВ ГОРДЕЕВ И ЯЩЕР

Сибирская застава встретила меня унылым однообразием. Деревянные столбы с двуглавыми орлами, грязная площадь, на которой чахлые лошади таскали возы с кирпичом. Застава – это не граница империи, это граница цивилизации. Дальше начиналась Сибирь с ее бескрайними лесами и тайнами. А здесь, в Перми, цивилизация была тонким налетом, который в дождливый октябрьский день стирался начисто.

Меня поселили в «Центральных номерах» на Сибирской улице. Комната с липкими обоями, клоповником под видом дивана и видом на бесконечные деревянные заборы. После Петербурга с его газовыми фонарями и блеском Невского – это была насмешка.

Дело о мертвом чиновнике висело в воздухе. Уездный врач, человек явно не отягощенный излишним рвением, написал в заключении: «Смерть от удара и последующего переохлаждения». На вопрос о странных ранах и вывернутых суставах пожал плечами: «Медведица, может. Или мужики пьяные потренировали. У нас, барин, народ суровый».

Суровый. Да, я уже понял. Суровость здесь была в самом воздухе, в тяжелых взглядах, в неохотных ответах. Я послал запрос в казенную палату – кто был погибший? Спустя два дня принесли бумажку: «Коллежский регистратор Алексей Петрович Суханов, 24 года, на службе два года, характер примерный». И все. Ни врагов, ни долгов, ни связей. Призрак.

Фигурка ящера лежала на моем столе, завернутая в платок. Я показывал ее каждому, кого удавалось вызвать на допрос: извозчикам, ночным сторожам, торговкам с соседнего рынка. Реакция была одна – вздрогнуть, отшатнуться, перекреститься. И молчать. Молчание было таким же густым, как и туман за окном.

Помог случай. Один из сторожей, старик с лицом, изрезанным морщинами, как карта Уральских гор, пробормотал, глядя на ящера: «Этого у Веретенова смотреть можно. Он по этим древностям».

– Какого Веретенова? Где он?

– В Народном доме, что на Разгуляе… Общество у них… – старик махнул рукой и поспешил удалиться.

Разгуляй. Ирония судьбы. Веселое название для холма, с которого открывался самый тоскливый вид в городе: бесконечные крыши, трубы завода, и всегда – свинцовая лента Камы на горизонте.

Народный дом оказался одноэтажным каменным зданием, бывшим купеческим особняком. Табличка у входа гласила: «Пермское общество любителей истории Прикамья под покровительством его превосходительства губернатора». Я вошел.

Внутри пахло пылью, старыми книгами и чем-то еще – сладковатым, травяным, как в аптеке. В небольшом зале за столом сидел человек и что-то зарисовывал. Это был **Петр Алексеевич Веретенов**. Высокий, сухощавый, с острым интеллигентным лицом и горящими, почти фанатичным блеском глазами. Он был погружен в созерцание нескольких таких же бронзовых фигурок, разложенных на бархате.

– Петр Алексеевич Веретенов? – спросил я, представляясь чиновником по особым поручениями при губернаторе (маленькая ложь для пользы дела).

– Он самый, – оторвался он от своих сокровищ, взгляд его скользнул по мне, оценивая. – Чем могу служить?

Я положил перед ним своего ящера, извлеченного из платка. Веретенов ахнул, не как человек, увидевший улику, а как коллекционер, нашедший редчайший экземпляр. Он схватил ее, поднес к глазам, почти поцеловал.

– Боже мой… «Ящер семибратый». Чудской работы, IX-X век, судя по патине… Где вы это нашли? Это же находка века! – его глаза горели.

– Ее нашли на теле убитого чиновника Суханова, – сказал я сухо, наблюдая за его реакцией.

Огонь в глазах Веретенова не угас, но сменился интересом другого рода – острым, аналитическим. Он осторожно положил фигурку на бархат, как хирург кладет скальпель.

– Убитого… – протянул он. – Так. Значит, слухи правдивы. Говорят, его Чудь забрала.

– Вы в это верите? – спросил я, не скрывая скепсиса.

– Верю ли я в духов? – он усмехнулся. – Я верю в силу легенды. В то, что она живет здесь, – он постучал пальцем по виску, – и здесь, – он широким жестом обвел стены, за которыми лежал город. – Чудь белоглазая – древний народ, ушедший под землю, когда пришли «новые люди» с крестами и железом. Они спят. Но если потревожить их сон, могилы, курганы… они могут проснуться. И забрать то, что считают своим.

Его речь была завораживающей. Это был не бред суеверного мужика, а убежденная, почти научная гипотеза ученого-романтика. Он говорил о «Чуди» с уважением, даже с благоговением.

– И кто, по-вашему, потревожил их сон? Суханов?

– Алексей Петрович, – поправил меня Веретенов, – был нашим членом-корреспондентом. Выдавал разрешения на раскопки. Был добрым, увлеченным юношей. Он… – Веретенов сделал паузу, подбирая слова, – помогал нам. А теперь вы говорите, нашли это на нем? Странно. Очень странно.

– Что это может означать?

– Предупреждение, – просто сказал Веретенов. – Или знак принадлежности. «Он наш». Так делали в древности – клали в могилу тотем, чтобы дух узнал своего. Или чужого.

Меня покоробила эта поэтизация убийства.

– Господин Веретенов, это уголовное преступление, а не археологическая загадка. Суханов что-то искал? С кем-то конфликтовал?

Ученый развел руками.

– Нет. Он только помогал. Ездил с нами на раскопки в Мотовилиху, интересовался… – Вдруг он оживился. – Погодите. Перед самой смертью он спрашивал об одном месте. О старом медном руднике за рекой, его еще «Чертовой ямой» зовут. Говорил, слышал там ночью странные звуки. Я отсоветовал туда ходить – место опасное, обвалы. Вы думаете, он не послушал?

Я записал в блокнот: «Мотовилиха. Чертова яма. Раскопки».

– Кто еще из вашего общества мог знать об его интересе?

Веретенов задумался.

– Да многие. Мы – сообщество. Вот, к примеру, Семен Игнатьевич Туров, наш меценат, купец. Или наш художник, Аркадий, он все зарисовывает… Но поверьте, все они люди почтенные.

Я поблагодарил его и уже собирался уходить, когда Веретенов окликнул меня:

– Господин следователь! Будьте осторожны. Легенда – это не просто сказка. Она… активна. Особенно здесь. Особенно сейчас.

На улице уже смеркалось. Туман снова сгущался, зажигая в окнах домов тусклые, желтые огоньки. Я шел по грязи Разгуляя, и слова Веретенова звенели в ушах: «Он наш». Холодная фигурка в кармане будто жгла мне бедро.

У гостиницы меня ждал человек в полицейской форме – не городовой, а пристав, судя по нашивкам. Коренастый, с умными, уставшими глазами и рыжей, седеющей бородой. Он приложил руку к козырьку:

– Пристав Гордеев, ваше благородие. Местный. Слышал, вы по делу Суханова изволите хлопотать. Позвольте проводить.

Мы пошли рядом по темнеющей улице. Он молчал, но чувствовалось, что ему есть что сказать.

– Ну что, пристав? – спросил я наконец. – Медведица?

Гордеев хмыкнул:

– Медведицы у нас в городе, слава Богу, не водятся. А вот двуногих – предостаточно. И не все они от мира сего, ежели понимаете.

– Веретенов про Чудь говорил.

– Петр Алексеевич – человек ученый, – осторожно сказал Гордеев. – Он мыслит книгами. А я тут сорок лет живу. Отец мой рассказывал, дед… – Он понизил голос, хотя вокруг не было души. – Чудь – она не дух. Она – память. Память земли. И когда землю ранят – лопатами, или кровью, или неправдой – она отвечает. Через таких вот… исполнителей.

– То есть вы считаете, убийца – человек?

– Человек ли, нет ли… – Гордеев остановился и посмотрел на меня прямо. Его глаза в сумерках казались совсем темными. – Но мотив у него не человеческий. Не грабеж, не месть. Деньги у Суханова при нем нашли. Девиц он не волочил. Мотив… другой. Как в старину бывало: принеси жертву, чтобы остальных уберечь. Или чтобы силу получить.

Мы подошли к моей гостинице. В тумане она выглядела как призрачное судно.

– Завтра, ваше благородие, поедем в Мотовилиху? На «Чертову яму»? – спросил Гордеев.

– Поедем, – кивнул я.

– Тогда совет один, – он наклонился ко мне, и от него пахло махоркой и овчиной. – Возьмите с собой серебра. Хоть пятак. И соль. Наши предки знали, как от нечисти обороняться. Ученые ваши – нет.

Он отдал честь и растворился в надвигающейся ночи.

Я поднялся в свой номер. Зажег свечу. Выложил на стол блокнот, фигурку ящера и револьвер. За окном Пермь тонула во тьме и тумане. Город молчал. Но это была не тишина. Это было ожидание. Я чувствовал это кожей. Здесь, на краю империи, законы пишутся не только в столичных канцеляриях. Здесь есть иные законы, древние, как Уральские горы. И кто-то начал по ним судить.

Дело начиналось. И первой уликой была не записка, не отпечаток, а легенда. Холодная, как бронза, и живая, как страх в спине у одинокого человека, прислушивающегося к звукам ночного города.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЧЕРТОВА ЯМА И МЕДНЫЙ ГРОШ

Утро не принесло ясности. Туман сменился мелким, колючим дождем, который не очищал воздух, а лишь превращал пермскую грязь в липкую, серую жижу. У крыльца гостиницы меня ждал неказистый тарантас, запряженный парой тощих гнедых. Рядом, непромокаемый, как скала, в дождевике и с неизменной трубкой в зубах, стоял пристав Гордеев.

– Погодка не для прогулок, ваше благородие, – хрипло произнес он, помогая мне взобраться на скрипящие сиденья. – Но для мертвых – самое то. Сыро, тихо.

Мы тронулись, покидая относительно благоустроенный центр. Мостовая кончилась, началось месиво, в котором тарантас то и дело кренился, угрожая вывалить нас в лужу. Справа, за частоколом заборов и кривыми крышами, маячили кирпичные корпуса и дымящие трубы **Мотовилихинского завода**. Звук молотов, доносившийся оттуда, был глухим, ритмичным, как пульс некоего огромного железного зверя. Воздух пах углем, гарью и кислотой.

– Заводской народ – народ особый, – сказал Гордеев, не оборачиваясь, будто читая мои мысли. – От сохи оторваны, к домнам приставлены. Душа у них каменеет, а суеверий – больше, чем у самого темного мужика в деревне. Здешние верят, что в горе, под заводом, живет **медный царь**. И требует он жертв. Каждого, кто в завале погибнет, говорят – царь забрал.

Мы миновали последние избы и въехали в зону странного, опустошенного ландшафта. Справа бушевал и дымил завод, слева поднимался поросший чахлым лесом склон. Земля была изрыта: старые траншеи, заросшие бурьяном ямы, кучи щебня. Это были следы **старых выработок** – медных, еще с петровских времен. Место называлось «Гора». И оно действительно напоминало гигантское, больное тело, покрытое шрамами.

– А где же «Чертова яма»? – спросил я.

– Самое его нутро, – мотнул головой Гордеев вглубь. – Штольня главная, давно обвалившаяся. К ней и не подойти. Но есть боковые ходы, щели. Народ туда за медной рудой да редкостями похаживает, пока мы, полиция, не видим.

Мы оставили тарантас у покосившейся сторожки, где сидел древний старик, больше походивший на болотного духа, и пошли пешком. Дождь сек по лицу. Глина липла к сапогам, превращая каждый шаг в испытание. Воздух стал другим – пахло сыростью камня, окисленным металлом и… пустотой. Гул завода остался позади, и эта тишина была громче любого шума.

– Вот она, – остановился Гордеев.

Перед нами зиял черный провал в склоне горы. Не штольня даже, а просто развороченная, осыпавшаяся пасть. Камни вокруг были покрыты странным зеленоватым налетом – **медная зелень**. Из темноты тянуло ледяным, застоявшимся дыханием земли.

– Суханов здесь бывал? – спросил я, зажигая походный фонарь.

– По словам Веретенова, интересовался. Но я проверял – никто из местных сторожей его тут не видел. А они все видят.

Я сделал несколько шагов к входу, поднял фонарь. Лучи света выхватили из мрака обломки деревянных крепей, почерневшие от времени, куски руды. И вдруг – след. Свежий, четкий отпечаток подошвы сапога в глине у самого входа. Не крестьянского лаптя, а городского, с каблуком. Я присел.

– Гордеев, посмотрите.

Пристав подошел, крякнул. – Размер небольшой. Под стать покойному Суханову. Или… бабе. Но бабы сюда не ходят.

Мы вошли внутрь. Холод обнял, как могильный саван. Фонарь отбрасывал безумные тени, которые прыгали по стенам, покрытым изумрудными и синими прожилками малахита и азурита. Красота адская. Воздух был тяжелым, трудно дышалось. Мы двигались по низкому, частично заваленному ходу. С потолка сочилась вода, холодные капли падали за воротник.

– Ничего, – пробормотал я больше для себя. – Криминального. Просто дыра в земле.

– Тсс! – резко шикнул Гордеев. – Слышите?

Я замер. Сначала – ничего. Только тиканье воды. Потом… донесся слабый звук. Не спереди, а как будто **сбоку**, из толщи горы. Глухой, металлический. **Удар**. Как будто по меди били один раз, с расстановкой. Затем – тишина. И снова – **удар**. И еще.

– Это с завода? – шепотом спросил я.

– Не может быть. Далеко. Да и ритм не тот.

Удары продолжались, мерные, неспешные, словно гигантское сердце подземного царства начало биться. По спине пробежали мурашки. Рационализм мой трещал по швам. Я потянул за собой Гордеева вперед, к развилке. Один ход уходил вниз, завален почти полностью. Второй – узкая щель.

И тут фонарь выхватил из темноты пятно, которого не должно было быть. Клочок **синего сукна**. Мундирного. Я протиснулся в щель. За ней был крошечный грот, не больше чулана. И на камнях, в неестественной позе, лежало тело.

Не Суханова. Другой человек. Пожилой, коренастый, в грубой рабочей одежде, но поверх нее – дорогая, теплая **заячья шуба**, теперь изодранная в клочья. Лицо было обращено к стене, но по седым, всклокоченным волосам и могущим рукам я понял – это рабочий, но не простой. Рядом валялась **кайла** и опрокинутый фонарь.

Я подошел ближе, и свет выхватил детали. Те же странные, глубокие царапины на открытых частях рук. И на груди, прямо поверх шубы, лежала еще одна бронзовая фигурка. На этот раз – **медведь**, стоящий на задних лапах. И в его поднятых лапах была крошечная, тщательно вырезанная **человеческая личина**.

– Господи помилуй… – прошептал Гордеев за моей спиной. – Да это же **Семён-артельщик**. С Мотовилихи. Знаменитый был рудознатец, Веретенову всегда помогал, где копать. Пропал третьего дня. Думали, запил или в городе загулял…

Я наклонился, стараясь не касаться тела. Вскрытие покажет причину смерти, но и так было видно: перелом шеи. Чисто, профессионально. Ритуальные царапины были нанесены посмертно. Театр. Ужасный, продуманный театр для кого-то… или для чего-то.

Внезапно **удары** из-под земли прекратились. Наступила абсолютная, давящая тишина. И в этой тишине я услышал новый звук – легкий **шелест** сзади, из темноты прохода, по которому мы пришли. Как будто кто-то осторожно, крадучись, прошел по россыпи камней.

Я рванул фонарь в сторону, выхватывая пустоту.

– Кто здесь?!

Только эхо ответило многоголосым, насмешливым шепотом: «_здесь-здесь-здесь…_».

Гордеев выхватил тяжелый полицейский **пятизарядный пистолет**.

– На выход, ваше благородие. Быстро. Не место здесь для живых.

Мы отступали, пятясь, освещая фонарем каждый шаг. Шелест не повторялся, но чувство, что за нами следят из множества невидимых щелей, не покидало. Выбравшись на серый, промозглый свет дня, я вдохнул полной грудью, но запах дождя и гари не смыл ощущения склепа.

– Второй, – хрипло сказал я, прислонившись к мокрому камню. – Та же манера. Та же подпись.

– И оба связаны с Обществом Веретенова, – мрачно дополнил Гордеев, пряча пистолет. – Суханов – бумаги оформлял. Семён – землю копал. Кого следующего выберет ихняя «Чудь»? Художника, что рисует? Или самого Петра Алексеевича?

По дороге назад, в грохочущем тарантасе, я развернул тряпицу с фигуркой медведя. Она была еще более выразительной, чем ящер. Личина в лапах медведя была искажена гримасой ужаса.

– Что это означает, пристав? По вашим… местным понятиям.

Гордеев долго молчал, смотря на унылый пейзаж за окном.

– Медведь – хозяин. Хозяин тайги, гор, подземелья. Он – страж. Тот, кто забирает души, нарушивших запрет. Кладут медведя – значит, жертва была не просто случайной. Она была **виновной** в глазах того, кто это сделал. Семён что-то нашел. Или что-то взял не свое. И его судили.

Вернувшись в город, я отправил Гордеева организовать вывоз тела и сообщить родным, а сам пошел прямиком к Веретенову. Мне нужны были ответы.

Ученый был в своем кабинете, но на сей раз его пыл поугас. Он сидел за столом, бледный, и перед ним лежал лист бумаги. Увидев меня, он вздрогнул.

– Вы уже слышали? – спросил я без предисловий.

– О Семёне? Да… Гордеев прислал… – голос его дрогнул. – Это кошмар. Прекраснейший был человек, знаток недр…

– Он для вас работал в последнее время?

– Да, на прошлой неделе мы были на **старом городище** за Камой. Он искал… признаки фундаментов. Но ничего значимого не нашли, клянусь! Только черепки.

Я положил на стол рядом с его бумагой фигурку медведя. Веретенов отпрянул, как от гадюки.

– И это нашли на нем?

– На нем. Что это значит, Петр Алексеевич? Вы говорите о легендах – вот вам и легенда в действии. Кто-то очень хорошо осведомлен о ваших делах и использует ваши знания, чтобы запугать и убить.

Он закрыл лицо руками.

– Не знаю… Не могу понять. Это безумие!

– Кто еще из вашего круга мог знать о планах Семёна? О его интересе к «Чертовой яме»?

Веретенов опустил руки. Его взгляд был растерян.

– Все! Мы же общество, мы делимся находками! **Семен Игнатьевич Туров** спонсировал ту поездку. **Аркадий**… наш художник, он был там, делал зарисовки пейзажей… даже **Анисья**, та самая знахарка, что травы нам собирает, она рядом жила и предупреждала Семёна, мол, место нехорошее…

Анисья. Знакомое имя. Гордеев упоминал ее как знахарку.

– Дайте мне ее адрес.

– Она не в городе. На **выселках**, за речкой Данилихой. Но, господин следователь, вы же не думаете, что эта женщина…

– Я думаю, что каждый, кто причастен к вашим раскопкам, теперь в опасности. И я буду задавать вопросы каждому.

Перед уходом я взглянул на бумагу, лежавшую перед Веретеновым. Это был не научный трактат, а письмо. Несколько строчек, выведенных неровным, словно дрожащим, но явно образованным почерком:

> «_Петр Алексеевич. Духи болот и медных жил недовольны. Вы берете не только камни. Вы берете тишину из-под них. Возвращайте, или следующая жертва будет ближе к сердцу Общества._»

– Это когда пришло? – резко спросил я.

– Вчера вечером. Бросили в почтовый ящик у входа. Без марки, без всего.

– И вы не подумали сообщить в полицию?

– Я думал… это чья-то дурная шутка! – в голосе его прозвучала искренняя боль. Теперь, после смерти Семёна, шутка обрела жуткую конкретику.

Я забрал письмо как улику. Убийца не просто совершал ритуалы. Он вел диалог. Объяснял свои мотивы. И в его объяснениях сквозь суеверную шелуху проглядывала четкая логика: «Вы берете не только камни». Что еще могли взять археологи? Землю? Покой? Или что-то более материальное?

На улице уже сгущались сумерки. Фонарщик с лестницей медленно двигался по Сибирской улице, зажигая редкие керосиновые фонари. Их свет был желтым, тусклым, он не разгонял тьму, а лишь оттенял ее. Я стоял на крыльце Народного дома, и мне казалось, что из каждой подворотни, из каждого окна на меня смотрит незрячее, каменное лицо медного царя или пустые глазницы бронзового ящера.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.