Анит Кейр
Атраменты: Кровь Земли

Когда явится Никто, силы мира глуша,
Умолкнет в жилах города душа.
И падут башни, низвергаясь в прах
И день поглотит бездны вечный
Мрак.

Пролог. Дар пустыни

Пустыня А'раки не прощала никого. Она была не просто местом – она была живым существом, равнодушным и жестоким. Солнце, огромная раскалённая докрасна сфера, выжигало всё до тла. Воздух колыхался над раскалёнными песками, дрожащий и обманчивый, как мираж, что лишь глумился над надеждой. Здесь не пели птицы, не жужжали насекомые. Царила оглушительная тишина, прерываемая лишь шелестом песка, пересыпаемого ветром, да скрипом сапог по раскалённому гравию.

По этому маршруту смерти брела группа из пяти человек. Их некогда прочные одежды – кожаные доспехи, походные плащи из грубой ткани – теперь представляли собой лохмотья, выцветшие под палящим солнцем и истёртые песчаной бурей. Пыль въелась в кожу, покрывая её серым налётом, сквозь который проступали трещины и язвы от жары. Губы были распухшими и кровоточащими, глаза впавшими и горящими лихорадочным блеском. Они шли, почти не поднимая ног, волоча их по песку, и каждый вдох обжигал лёгкие.

– Ещё… немного, – хрипло просипел их предводитель, Горм, опираясь на сломанное копьё. Но это была ложь, и все это знали. Воды не было уже два дня. Следующей ночи они бы не пережили.

Их взгляды были пусты, сознание плавилось в жаре. Они уже почти смирились с мыслью, что станут очередными безымянными костями, что песок занесёт за пару часов.

И тут они увидели его.

Сидевший на корточках у одинокого кактуса-цереуса, он поначалу показался им ещё одним камнем, наваждением умирающего разума. Но камень пошевелился.

Это был человек, вернее, его подобие. Его одежда была не лучше их – рваный балахон, больше похожий на тряпьё. Лицо, скрытое глубоким капюшоном, было истощено до крайности, кожа на руках, сжимавших колени, натянулась так, что проступал каждый сустав, каждая косточка. Он дышал медленно и прерывисто, всем своим видом говоря о такой же агонии.

Горм сделал хриплый предостерегающий звук, но его спутники уже замерли, глядя на призрака в пустыне.

Незнакомец медленно, с невероятным усилием поднял голову. Из-под капюшона на них глянули глаза, такие же мёртвые и выжженные, как и сама пустыня. Казалось, в них не осталось ни мысли, ни жизни. Он не просил помощи. Он, казалось, был её олицетворением.

И тогда человек поднял руку. Дрожащую, иссохшую. Он протянул её не к ним, а к колючему, сморщенному от зноя кактусу.

И мир перевернулся.

Воздух затрепетал. Тишину разорвал тихий, влажный хруст. Пальцы незнакомца даже не коснулись растения, но его толстая, покрытая шипами кожица вдруг сморщилась, побелела и… пошла трещинами. Из этих трещин не сочилась, а хлынула вода. Чистейшая, прозрачная, сверкающая на солнце, как расплавленное серебро. Она текла по его руке, смывая грязь, капала на раскалённый песок с шипением, но не испарялась, а собиралась в дрожащую, идеальную сферу, висящую в воздухе.

Умирающие от жажды люди застыли. Их мозг, отравленный обезвоживанием, отказывался верить. Это был не мираж. Они слышали её запах – запах жизни, запах прохлады, запас влаги, от которого сводило скулы. Они видели, как она переливается.

Но ужас пересилил жажду.

Это была магия. Самая запретная, самая страшная. Магия, за которую сжигали на кострах, которую изгоняли из городов, саму память о которой стирали.

Лицо Горма исказилось не надеждой, а первобытным, животным страхом. Он отшатнулся, споткнулся о песок и упал, не сводя широко раскрытых глаз с текущего кактуса и неподвижной фигуры мага. Его спутники замерли в немых позах ужаса, их измождённые лица застыли в гримасах леденящего душу шока. Они смотрели на то, что должно было спасти им жизнь, как на самое чудовищное видение из всех, что им доводилось видеть.

Вода продолжала течь, а пустыня хранила своё молчание, готовясь впитать в себя новую тайну.

Глава 1. Воздух, что пахнет домом

Возвращение в Альтис было подобно глотку воздуха после долгого пребывания под водой. Столица Федерации Воздуха – это город, парящий на краю мира, где воздух не просто течет, а поет тихую, задумчивую песню. Я стоял на хрустальной платформе, впитывая его всеми порами. После долгих месяцев в душных, плотных мирах Пограничья, каждый глоток здесь был нектаром. Воздух Федерации был не просто чистым – он был разумным, внимательным и томным. Он не обжигал легкие, а ласкал их, наполняя ощущением невесомости и острой, до боли знакомой, тоской по дому.

Пока мой личный скай-катер уплывал в доки, я позволил себе долгую минуту просто смотреть. Улицы Альтиса не были просто дорогами; они были сплетением легких, ажурных мостов, висячих садов и прозрачных трубопроводов, по которым струился не пар, а очищенный свет. Дома казались вырезанными из единой кристаллической облачной породы – белоснежные, с перламутровым отливом, с высокими стрельчатыми окнами и балконами, утопающими в сине-фиолетовой листве небесного плюща. Они не давили грузом, а парили, ярус за ярусом, уходя в высь, к Заоблачному Шпилю, что венчал город подобно игле, пронзившей небо.

И жители. Мои соплеменники. Они струились по мостам неторопливой, грациозной рекой. Высокие, стройные, с лицами, исполненными спокойной мысли. Сейчас они были расслаблены, пряди прямых волос плыли по воздуху, а уши улавливали шепотки ветров, далекие обрывки музыки с нижних ярусов и тихие приветствия соседей. Умные, но вежливые – они никогда не выказывали открытого любопытства, но при этом пропускали через себя весь город, оставаясь вежливыми хранителями его тихих тайн. Видеть это вновь – было бальзамом для моей уставшей души.

Мой путь лежал наверх. Во дворец. В Заоблачный Шпиль.

Вход в него был лишен показной роскоши – лишь высокий портал из матового, мерцающего изнутри камня. Стражи у входа, узнав меня, лишь чуть выпрямили свои и без того прямые спины, отдавая молчаливую честь легким наклоном головы. Я кивнул в ответ и переступил порог. Прохлада и абсолютная тишина палат обволакивали меня, словно пелена.

И тут, в центре громадного, пустого зала, залитого светом, падающим с высоты в сотни метров, я увидел его. Высокую, суровую фигуру, застывшую словно изваяние из того же облачного камня. Плащ из ткани, меняющей цвет от свинцового к стальному, ниспадал с его плеч прямыми складками. Он смотрел на меня, а его глаза… его вечно твердый серый взгляд, казалось, видел не меня, а отчет, вшитый в мою грудную клетку вместо сердца.

– Отец, – мой голос прозвучал глухо в давящей тишине зала.

– Торбен. – Его голос был ровным, без эмоций. – Задание?

Больше вопросов не последовало. Он не спросил о пути, о трудностях, о том, как я себя чувствую. Он спросил о сути. Такова была его природа.

– Задание выполнено, – я выпрямился, глядя прямо в его стальные глаза. – Договор с Гномами Глубинных Рудников подписан. Они получают эксклюзивные права на кристаллы сдвига в обмен на поставки обогащенной руды и доступ к их подземным порталам. Их Верховный Инженер поначалу был несговорчив, но… мы нашли взаимовыгодные аргументы.

Я не стал рассказывать о неделях изнурительных переговоров, о попытках подкупа, о ночи, когда на меня напали в узком тоннеле, и я был вынужден пустить в ход свои клинки, чтобы отстоять не только жизнь, но и честь Федерации. Он не оценил бы этих подробностей. Он ценил только результат.

Отец несколько секунд молча смотрел на меня, его взвешивающий взгляд, казалось, сканировал каждое мое слово на предмет лжи или утайки. Затем – короткий, резкий кивок. Эквивалент вздоха облегчения у другого человека.

И тогда он сделал шаг ко мне. Быстро, без лишнего звука. Его рука, сильная и тяжелая, поднялась и на мгновение замерла в воздухе, прежде чем обрушиться на мое плечо сокрушительным, но контролируемым ударом. Ладонь сжала мою ключицу с такой силой, что боль пронзила все тело, смешавшись с внезапным, горячим чувством гордости.

Хлопок по плечу. Самая высшая похвала от отца.

Ни слова больше. Он развернулся, и его плащ взметнулся вокруг него белым вихрем. И пошел. Его шаги не эхом отдавались в зале, а беззвучно растворялись в гулкой тишине. Он ушел, даже не оглянувшись.

Я остался стоять, все еще чувствуя жгучую метку его руки на плече. Сердце колотилось где-то в горле. Это было все, на что я мог надеяться. Все, что имело значение.

Повернувшись к уходящему ввысь спиральному пандусу, я глубоко вздохнул и пошел своей дорогой. Наверх. К своим покоям. К долгожданному одиночеству, где наконец можно было сбросить доспех Великого Посла и просто побыть собой. Хотя бы на одну ночь.

Пропахший дорожной пылью и ветрами дальних земель, я брел по сияющим перламутровым коридорам. В голове крутились лишь две мысли: горячая ванна, которая снимет усталость с костей, и обещанный с кухни сочный лосось с хрустящей корочкой.

Мысли о еде были так захватывающи, что я ослабил бдительность. И зря. Поворот к моим покоям оказался роковым. Едва я свернул за угол, как из-за резной колонны на меня обрушился шквал.

Не враг. Не злоумышленник.

Ветер. Настоящий, сжатый в кулак ураган, ударил мне в грудь и сбил с ног. Я успел среагировать, хоть и с опозданием, швырнув в нападавшего кинжал, и откатился по гладкому полу, уже смеясь – я узнал этот почерк.

– Эй, нечестно! – выкрикнул я, поднимаясь на ноги.

Из-за колонны вышел Тэнгу, десигнат* Воздушной Федерации, с той самой ухмылкой, что сводила с ума его наставников. Его длинные черные волосы, собранные в низкий хвост, переливались в солнечных лучах. Пальцы одной руки небрежно сжимали мой кинжал, в то время как пальцы другой всё ещё перебирали невидимые нити воздуха.

– Разве великий посол должен быть столь беспечным, Торбен? – с притворной суровостью произнес он, но в зеленых раскосых глазах блеснула хитрая усмешка, и он снова взмахнул рукой.

На этот раз воздух обвил мои ноги, словно канат, пытаясь снова опрокинуть. Но я был готов. Я врос в пол мышцами, ощущая, как каменные плиты подо мной тверды и надежны. Вместо того чтобы сопротивляться невидимым путам, я рванул вперед, сквозь поток, как скала сквозь воду. Схватил Тэнгу в захват, и мы с грохотом повалились на пол, уже не как будущий государь и посол, а как два мальчишки.

– Попробуй-ка сбросить меня теперь, воздушный головорез! – проворчал я ему в ухо, стараясь удержать его порывистые руки.

– Ты весишь как валун! – фыркнул он, пытаясь выскользнуть. – Чем они тебя там, на земле, кормят?

– Лососем! – ответил я, и мы оба залились смехом, прекратив возню.

Наша дурацкая схватка замерла в тот самый момент, когда из конца коридора донеслись шаги, а сухой прохладный ветерок принес едва уловимую сладость ириса.

Мы разом подняли головы.

Из тени арки возникла Айрис. Высокая, утонченная, словно выточенная из легкого ветра и звёздного света. Её прямые белоснежные волосы отражали пространство вокруг, будто зеркало. Холодный и ясный изумрудный взгляд скользнул по нашей помятой одежде и еще не остывшим улыбкам.

– Мое почтение, сциона**, – тут же выдохнул я, отпуская Тэнгу и поднимаясь, чтобы сделать почтительный поклон.

Тэнгу встал с пола, отряхиваясь, но его ухмылка никуда не делась.

– Сестренка! Мы просто… проверяли бдительность Торбена.

– Бдительность? – её голос был тихим, но в нём звенела сталь. – Мне показалось, я вижу детскую возню. Вы ведете себя как последние простолюдины, а не как десигнат федерации и знаменитый посол. Отец ожидает подобного поведения в своих стенах?

Её слова повисли в воздухе, но упрек был направлен больше в его сторону. Мы с преемником переглянулись и, не сговариваясь, снова тихо рассмеялись – уже виновато.

– Ладно, ладно, ты права, как всегда, – сдался Тэнгу, поднимая руки в знак мира. – Кстати, об отце. Он ждет тебя вместе с Советом, Тор.

Я кивнул, собрав остатки достоинства.

– Конечно. Я просто заскочу в покои… с дороги. Приведу себя в порядок.

Айрис молча кивнула, её взгляд смягчился. Я бросил последнюю ухмылку другу и зашагал прочь, к желанной ванне, чувствуя, как по спине разливается приятное тепло от только что закончившейся схватки и предвкушения того самого лосося.

Воздух в Заоблачном Шпиле был не просто пустотой. Он был жизнью, музыкой и посланием, наполненным скрытыми смыслами, которые могли прочесть лишь избранные. Стоя на ажурном балконе своих покоев, я вдыхал его полной грудью. Здесь, на высоте в три тысячи шагов, где небо окрашивалось в пронзительную лазурь, ветер пел свою вечную песню. Он перебирал струны-проемы в перламутровых стенах башни, рождая мелодию, понятную лишь аэриям. Внизу, под толщей облаков, клубились молочно-белые туманы Равнины Молчания, а выше простиралась бездна, где парили на крыльях из света и мысли Аэрии – правящая каста Воздушной Федерации.

Дворец Заоблачный Шпиль был не построен, а взращен, словно диковинный кристалл, подчиняющийся воле ветра. Стены из облачного камня, прочного, как закаленная сталь, и легкого, как пух, текли плавными изгибами, повторяя пути древних воздушных потоков. Вместо лестниц здесь были змеящиеся пандусы и пороги левитации, по которым аэрии скользили, едва касаясь ногами мерцающей поверхности пола. Вместо свечей – сгустки мягкого сияния, пойманные в хрустальные сферы, что колыхались в невидимых течениях, отбрасывая на стены танцующие блики. Повсюду царила симфония из шелеста шелковых занавесей, переливчатого звона ветряных колокольчиков и того самого, ни с чем не сравнимого звука – гулкой, наполненной безмолвным смыслом тишины высокогорья.

Я провел ладонью по прохладной, отполированной до зеркального блеска балюстраде. Я был сыном этого ветра, этого неба, плотью от плоти его высот. Но песня ветра была для меня лишь музыкой. Я не слышал в ней мыслей, не мог уловить шепот, долетающий из другого крыла дворца, не мог сгустить воздух в незримую опору под ногами.

Я был «неодаренным» – человеком без магии в мире, где ценность души измерялась силой её внутренней искры. В детстве мою особенность считали позором. Сейчас же моя тишина стала клеймом, которое я превратил в дар.

Я был редким для элементаля воздуха феноменом – тем, в ком искра стихии так и не вспыхнула. И именно это делало меня лучшим солдатом, а позднее сделало идеальным Послом. На меня нельзя было повлиять ментально, как на аэрия, мою волю не могла раскалить чужая пирокинетическая мощь. Я был нейтральной территорией, живым щитом своей державы. Глухая стена, которую не могли пробить ничьи ментальные щупальца.

Дверь в покои бесшумно отъехала в сторону, не издав ни звука. На пороге замерла Советница Лианна, одна из старейших аэрий. Время сплело седину в её длинных волосах, но они не свисали вниз, а колыхались вокруг бледного, строгого лица, словно ореол из серебряных нитей, удерживаемый невесомостью. Её взгляд, острый и всевидящий, пронзил меня,

а струящиеся складки ее одеяний медленно двигались, будто живые.

– Торбен. Совет ждет твоего доклада по торговым путям через Ущелье Стенаний, – её голос был ровным, почти бесстрастным, но я почувствовал, как воздух вокруг на мгновение сгустился, превратившись в беззвучный, но ощутимый вопрос. Всегда вопрос.

Я коротко кивнул, собрав свитки с расчетами.

– Я готов, госпожа.

Зал Совета представлял собой совершенный круг, увенчанный открытым куполом, сквозь который лился поток чистого солнечного света, рассеивающийся в лёгкой дымке ладана. Члены Совета, могущественные аэрии с непроницаемыми лицами, восседали на парящих в воздухе сидениях из облачного камня. Среди них восседал и мой отец.

Невозможно было сказать, сколько им на самом деле лет. Их истинный возраст скрывала Искра – частица магии, подаренная Духами Стихий при рождении. Эта Искра живёт почти в каждом из нас и является источником всей нашей силы: и магической, и физической. В юности она пробуждается, позволяя магу овладеть своей стихией – той, чей Дух отметил его своим даром. Сильнейшие чувствуют её пробуждение уже к семи годам. Большинство – к двенадцати. Даже те, кого называют поздними цветами, зажигаются к семнадцати.

Я же до сих пор ждал своей очереди. Моя Искра молчала. В двадцать пять она закрепляется в носителе навеки, останавливая старение. Но что, если ей нечем закрепляться? Что, если твой единственный дар – это пустота, а время для тебя течёт с неумолимой скоростью смертного?

Именно поэтому меня окрестили «неодаренным», когда минуло мое восемнадцатилетие. Раздражению отца не было предела. Как же так вышло, что сын герцога Воздушных Рубежей не наделен Искрой? Что потомок одного из самых могущественных и старейших родов – рода, что, по легенде, не просто одарен частицей стихии, а происходит от самих Духов Воздуха Зефиса и Эйры – оказался никем?

Ответ был прост и язвителен, как пощёчина: моя мать – человек. И даже чистейшая родословная отца не смогла взрастить во мне ту самую искру.

Аэрии оставались недвижимы, но их коллективный взгляд был тяжек, как свинец. Я шагнул в центр зала, под световую колонну, ощущая, как десятки невидимых ментальных щупов скользят по границам моего разума, натыкаясь на глухую, непроницаемую стену. Ирония судьбы была в том, что моя бездарность стала моим единственным доспехом.

Я изложил свои предложения – об установке ветряных маяков, о новых маршрутах для неодаренных курьеров, о тарифах. Совет слушал с холодным, отстраненным интересом. Когда я закончил, воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушенным шепотом ветра, игравшего в вышине купола.

– Благодарим, Посол Торбен, – голос прозвучал не из уст, а прямо в воздухе, гулкий и безличный. Это вещал Верховный Аэрий, чья истинная форма была скрыта где-то в сиянии под куполом. – Твои расчеты, как всегда, безупречны. И твоя… стабильность… вызывает доверие.

Я уловил скрытый смысл, замаскированный в этих словах. «Стабильность» означала «неспособность к магии», а значит, неспособность к неожиданным предательствам.

– У Совета есть для тебя новая миссия, – продолжил голос, и воздух снова зазвенел от напряжения. – Миссия, требующая именно твоих… уникальных качеств.

Лианна плавно приблизилась, её взгляд стал пристальным, почти физиологическим.

– Речь пойдет о Царстве Огня, – она произнесла это слово с легким, но отчетливым оттенком брезгливости, будто пробуя на язык нечто горькое и обжигающее. – Во избежание будущих конфликтов тебе предстоит провести переговоры и заключить с ними союз.

Она сделала театральную паузу, обернулась к остальным членам Совета, встретившись с каждым взглядом, будто ведя безмолвную беседу. Повернувшись ко мне, она продолжила, и ее слова прозвучали как приговор:

– Отправь письмо царю Магмару, что Федерация Воздуха предлагает скрепить наш союз браком между Айрис и их наследным принцем.

Я сохранял маску невозмутимости, но внутри все сжалось в ледяной ком. Сциола Айрис, чей нрав был столь же ярок и непостоянен, как ветра в Море Штормов, и наследник огненного престола? Эта новость не сулила ничего, кроме стихийного бедствия.

– Но что важнее, – властно прозвучал голос Верховного Аэрия, – ты навестишь Уникум. Ту самую нейтральную гавань, где стихии смешиваются.

– Город-приют для всех, кто недостаточно силен, чтобы принадлежать к чистой стихии. – Подхватила Лианна с пренебрежением. – Необходимо обсудить возобновление торговли облачными кристаллами и сильфаниром.

Слова повисли в натянувшейся атмосфере зала, тяжелые и неоспоримые. Меня отправляли в место, которое все народы презирали. Как человека-пустышку. Ведь только посол, лишенный магии, мог свободно пересекать любые границы, не нарушая хрупкого равновесия.

– Твоя задача – установить формальные отношения. Оценить их потенциал и слабости. И, – Лианна сделала едва уловимую паузу, заставляя воздух замереть в ожидании, – составить отчет об их главной… достопримечательности. О том, что содержится в Сердце города.

– Ветер нашептал о некоем необычном заключенном, – с придыханием, полным скрытого смысла, заключил Верховный.

Я медленно кивнул, стараясь скрыть холодок, пробежавший по спине.

– Понял, – мой собственный голос прозвучал тихо, но четко, не теряясь в гулком пространстве зала. – Когда я отправляюсь?

– Завтра на рассвете, – ответила Лианна. – Тебя сопроводят до границ. Дальше – твой путь и твоя миссия. Помни, Торбен. Ты – глаза и уши нашего государства в этом скопище грязи. И твоя единственная сила – в твоей тишине.

Я поклонился и вышел из зала, оставив за спиной парящих в воздухе правителей. На пути к своим покоям я почувствовал на плече твердую руку. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать это касание, – но проигнорировать ее означало проявить неуважение.

– Что-то ещё, отец? Дополнительные инструкции?

В его глазах мелькнула тень нерешительности – едва уловимая, непривычная. Я бы не распознал её, если бы не годы, проведённые в изучении этого непроницаемого лица. Мигом скрыв это подобие беспокойства, он протянул ладонь, на которой лежал свёрток из чёрной ткани. Аккуратно раскрыв его другой рукой, он обнажил кинжал. Клинок едва слышно гудел от незнакомой магии. Лезвие было странно матовым, словно впитывало свет, а не отражало его. Рукоять, выточенная из кости неведомого существа, казалась ледяной даже на расстоянии.

– Возьми его в Уникум. Он заговорён редкими заклинаниями. Поможет в случае… непредвиденных обстоятельств.

Я уже говорил, что высшее проявление благосклонности с его стороны – это похлопывание по плечу?

Забудьте.

Вот она – истинная вершина его отцовских чувств.

Я тронут.

Был бы, если бы мне было лет семь. Сейчас же меня больше не волнуют эти жалкие попытки снискать его одобрение. И всё же я беру подношение – так, словно это само благословение Эйры и Зефиса, – и прижимаю клинок к груди с наигранно-почтительным кивком.

Дверь моих покоев захлопнулась, наконец-то отгородив меня от этого мира интриг и притворства. Я отшвырнул кинжал на стол. Он приземлился с глухим, не по-металлическому мягким стуком, и тот странный гул на мгновение усилился, будто от негодования. Благословение? Скорее ошейник, зачарованный следить за каждым моим шагом.

Вернувшись на свой балкон, я снова взглянул на бескрайний горизонт. Завтра я покину эту прозрачную высоту и спущусь в мир, где стихии смешались и кипят чужие страсти. В мир, где мою тишину ждут суровые испытания.

Туда, где мой разум – мое единственное оружие и главный дар – будет подвергнут величайшему испытанию.

Я не чувствовал страха. Лишь ледяное любопытство и решимость.

Ветер пел свою прощальную песню, но теперь её мелодия звучала зловещим предупреждением.

Глава 2. Стекло и шёпот

Холод прозрачного пола впитывался в меня, как яд. Я лежала на спине, немигающе уставившись в стеклянный потолок своей темницы. Поза безразличия – не просто маскировка, а моя вторая кожа. Единственная броня, что у меня осталась. Грубоватая хлопковая рубашка скрывала наготу, но не давала и тени защищенности. Но она и не была мне нужна.

«Темница» – слишком громкое слово для этого места. Мой мир – огромный стеклянный куб, что пропускает внутрь весь свет и не скрывает ни одного моего движения, взгляда, даже вздоха. Я всегда на виду.

Моя тюрьма была создана по последнему слову магических инноваций. Её прозрачные стены – из сильфанира, материала, что прочнее каменных сердец моих тюремщиков. В углу стояла двуспальная кровать с безупречно белыми простынями, пластиковый письменный стол, тележка с книгами, что обновлялась сама собой, и мольберт с красками. Как будто мне есть что рисовать, кроме контуров собственного заключения. Лишь душевая кабинка с уборной, отгороженные матовым стеклом, давали подобие уединения. Милость, на которую они были так щедры.

Я перекатилась на бок, положив щеку на холодное стекло, спиной к входу и всем камерам. Под грудью пальцы водили по идеально гладкой, мертвой поверхности. На запястьях серебристые браслеты – Подавители – отозвались едва уловимым гулом, учуяв мираж энергии. Они выглядели как изящные украшения, но были источником постоянной, ноющей боли, словно сковывающие наручники, натянутые прямо на душу.

Кончики пальцев ног уперлись в невидимую границу моего мира.

По ту сторону стекла стоял Элиас. Я знала, что он там, чувствовала его взгляд на своей спине – юный, неопытный, слишком человечный для этого места. Он нравился мне больше всех. Предыдущие, те, что решались на секунду встретиться со мной взглядом, исчезали к следующему утру. Бесследно.

– Боишься? – спросила я, не меняя позы, голос ровный и бесстрастный.

Ответ пришел не сразу.

– Нет, – прозвучало приглушенно, будто он отвечал не мне, а полу под ногами.

Глупец. Он должен был бояться. Все они боялись.

Не меня – пророчества. Того, что начертано на камне у входа в этот проклятый город.

Я поднялась с пола с кошачьей легкостью и прижалась боком к стеклу, вплотную к тому месту, где он стоял. Взгляд мой был пуст, но внутри что-то сжалось в тугой комок – жалкая, почти забытая надежда. Я дыхнула на стекло, закрывая спиной камеру, и молниеносным, почти невидимым движением вывела на запотевшей поверхности: «Почему?».

Почему не боится меня – заключенную без прошлого, призрак с лицом девушки, несущий гибель будущему?

Элиас замер. Его руки сжались в кулаки. Медленно, так, чтобы движение можно было счесть за смену позы уставшего человека, он поднес руку к своей шее, будто разминая мышцы. А затем его палец опустился и лег на стекло, разделявшее нас, точно напротив моей ладони.

Этот жест был громче любого крика. Жест прикосновения. Жест понимания.

Он говорил: «Я здесь. Я вижу тебя, а не пророчество».

Внутри все оборвалось и замерло. Я судорожно вздохнула, но внешне осталась недвижима, не позволив дрожи выдать меня.

Я – скала. Я – безразличие.

Он кашлянул в кулак, отводя взгляд на мониторы, показывающие пустые коридоры. Это был его сигнал. Правила игры были просты и смертельны: один неверный взгляд, одно лишнее движение, записанное датчиками, и он исчезнет. Навсегда.

Почему он рисковал? Зачем? Я прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь поймать хоть отблеск его тепла сквозь неодолимую преграду.

Внезапно дверь в контрольную комнату с грохотом открылась. Элиас отпрянул от стекла, будто получив удар током. Я физически ощутила, как его присутствие сменилось ледяной, профессиональной маской.

В проеме стоял начальник – Адаир, мужчина с лицом из гранита и глазами-буравчиками.

– Отчет о состоянии объекта, – отрывисто бросил он. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по мне и впился в Элиаса.

– Объект стабилен, сэр, – голос Элиаса был ровной металлической плоскостью, без единой трещины. – Активность нулевая на протяжении последних трех часов.

Адаир кивнул, его взгляд задержался на моих запястьях, где браслеты светились ровным, спокойным светом. Индикаторы покоя. Подавители работали. Угрозы нет.

– Не расслабляйся, парень, – проворчал он, поворачиваясь к выходу. – Она не девушка. Она – буря в клетке. Помни пророчество.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, а я уже лежала на прежнем месте, уставившись в потолок, с лицом, ничего не выражавшим.

Воздух в помещении застыл, будто превратился в хрупкий лед. Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной – густой, насыщенной пульсацией нашего общего страха, нашего общего неповиновения.

Я не двигалась, затаив дыхание, но каждый мускул был напряжен, как струна. Я впитала в себя каждое слово. Буря в клетке. Они боялись не меня – они боялись тени, отлитой в металл пророчества. Боялись дня, когда их город, сияющий огнями за стенами моей прозрачной тюрьмы, обратится в прах. Но не по моей вине.

По вине Никто.

Пусть помнят пророчество. Я же помнила нечто иное.

Жест. Палец на стекле.

И в глубине души, где не доставали Подавители, тихо шевелилась буря. Не разрушения, а тихой, стальной решимости.

Элиас снова остался один. Его спина, обращенная ко мне, была пряма и неестественно неподвижна. Он уставился в монитор, где пульсировала зеленая линия моих жизненных показателей – ровная, как поверхность мертвого озера.

Но затем, сквозь оглушающий гул пророчества в моих ушах, сквозь вечный вой Подавителей в крови, до меня донесся другой звук. Приглушенный. Настойчивый.

Тук.

«Я.»

Пауза, растянувшаяся на вечность.

Тук. Тук.

«Здесь.»

Я не изменила позы, не дрогнула и бровью. Но внутри что-то сжалось, а затем расправилось – крошечное, живое пламя в ледяной пустоте. Я сомкнула веки, и впервые за долгие месяцы на моих губах, сухих и потрескавшихся, дрогнуло подобие улыбки.

Не радости, нет.

Превосходства.

Они могли отнять у меня все: имя, свободу, прошлое, будущее. Они могли сковать мою силу и называть меня Никто. Но пока в этой стерильной, бездушной пустоте звучал его тихий, настойчивый стук, у меня был кто-то. Союзник. Точка опоры.

И этого – этого крошечного, запретного семени – было достаточно, чтобы буря не утихла.

Пока что.

Глава 3. Сердце из стекла и аквамарина

Торбен

Переход из пронзительной лазури небес в молочную пелену Равнины Молчания был подобен падению в другую реальность. Воздух, некогда певший песни свободы, здесь стал тяжелым, влажным и беззвучным. Мои сопровождающие – двое стражей-аэриев – не проронили ни слова, их крылатые силуэты растворились в тумане, как только впереди показался отблеск. Сначала тусклый, словно отблеск лунного света на лезвии ножа, а затем все более ясный и ослепительный.

Уникум. Стеклянный Город-государство.

Окруженный пустыней с одной стороны и равниной с другой, он не просто стоял там – он вырастал из песка и тумана, словно гигантский кристаллический цветок. И это была не метафора. Стена, окружавшая его, была не из грубого камня или дерева, а из того самого легендарного материала, о котором ходили слухи. Это не было обычное стекло. Оно называлось сильфанир – уникальный сплав, рожденный на стыке всех четырех стихий. Земля давала кварцевый песок невероятной чистоты, Огонь – температуру, недостижимую для обычных печей, Вода – идеальную форму, а Воздух – пустоты, делающие материал невесомым и невероятно прочным. Говорили, сильфанир был нерушим. Он пропускал свет, искажая его в причудливых радужных бликах, но был крепче любой стали. И весь город, от величественных шпилей до мостовых, был вырезан из этого живого света.

Войдя в ворота, я замер, пораженный. Улицы не просто сверкали – они переливались. Солнце, пробивавшееся сквозь туман, преломлялось в бесчисленных гранях, заливая все вокруг сиянием, в котором танцевали все цвета радуги. Воздух звенел от гула голосов, стука каблуков по хрустальной мостовой и далекой, незнакомой музыки. И запахи… Здесь пахло не одним, а десятками вещами сразу: дымом редких смол, специями, которые не росли в наших высотах, горячим металлом, сладкими лепестками и… людьми.

Разными.

Здесь, в толпе, мне встречались и эйры, и игнисы, и терры. Готов поклясться, мелькнул даже ги́дрис. Я видел людей с кожей цвета тёмного шёлка, с волосами, будто расплавленное золото, с глазами, в которых плескалась морская зыбь. Этот разношёрстный поток кипел, словo муравейник, а его энергия была почти осязаемой.

Меня проводили в здание, напоминавшее гигантскую, навеки застывшую каплю росы, усеянную башнями-отростками – резиденцию правящей Лиги. Внутри всё было столь же прозрачно и воздушно: сияющие стены, мебель из матового стекла, а по потолку струились целые реки света.

Члены Лиги – трое мужчин и две женщины – оказались столь же разнородными, как и их город. Четверо из них, судя по всему, были чистокровными элементалями. И лишь один – единственный, кто смотрел на меня просто человеческим, хоть и пронзительным взглядом – не носил в себе крови стихий.

Мужчина с раскалёнными до красна глазами явно был пиромантом, наследником Огня. Женщина, чьи волосы струились и переливались подобно водопаду, несла в себе кровь Воды, что само по себе уже было редкостью. Гидрисы стали диковинкой в наши дни. Но всех их, таких разных, объединяло одно: они смотрели на меня с холодным, выверенным любопытством.

– Вы владеете удивительным городом, – сказал я, чтобы разрядить обстановку.

– Что вы, – откликнулся мужчина с волосами цвета мокрого песка, явный терромант. – Мы лишь управляем некоторыми процессами, но не владеем этим местом. Каждый год жители города вправе потребовать смены одного из нас.

– И мы направляем здешних людей на верный путь, – добавил пиромант. Он щелкнул пальцами, и между ними вспыхнуло маленькое пламя. Мужчина ловко поднес его к фитилям свечей на столе, за которым мы уселись, и мягкий свет озарил помещение.

– Верный путь? – спросил я, выгнув бровь.

– Мы считаем, что каждый вправе жить на той земле, на которой хочет, работает и приносит пользу, – ответила гидрис. Легким взмахом руки она наполнила водой наши пустые стаканы, и движение её пальцев было подобно истоку родника. – Остальные же государства категорически против того, чтобы «чужие» элементали обитали на их землях. А моему народу повезло меньше всех – ни одна страна не желает видеть нас на своей территории.

Она печально понурила голову. Сидевший рядом терромант молча и нежно погладил её по плечу – жест настолько простой и человечный, что на мгновение растворил магическую дистанцию между нами.

Их нежелание понять нетрудно. Гидрисов опасались неспроста: их бурный нрав и всепоглощающие эмоции отражались на самой стихии. Но настоящая причина была глубже – страх перед смешением магий. Вода и Воздух рождают ураганы и цунами, Вода и Огонь несут войну и опустошение. Даже с Землей у Воды нет согласия: где-то на востоке, за бурной рекой и опасным морем, лежит Хаганат Земли. Ходят слухи, что и там магов Воды не жалуют – их стихия способна смыть урожаи, подточить скалы, породить оползни.

А ещё все помнят историю последней Повелительницы Воды, которая, не совладав с чувствами, в порыве то ли гнева, то ли отчаяния уничтожила собственное государство, задев и соседние земли, и навеки изменила карту мира. Теперь там, на севере, простирается неукротимое Море Штормов, а яростные воды реки Танарив стали новой разделяющей границей между территориями Огня и Земли – вечным напоминанием о том, что бывает, когда эмоции Воды выходят из берегов.

– Ваши правители считают недопустимым смешивать магии стихий, – продолжила гидрис, и в её голосе зазвучала горячая убеждённость. – Но разве в Царстве Огня люди не дышат воздухом? Разве Федерация Воздуха не топит огонь в своих каминах, или в их купальнях нет воды? Разве все мы не ходим по одной и той же земле, что сотворили Духи Геба и Террагон?

– Баланс – в соединении, а не в разделении, ваше сиятельство, – подытожил пиромант, и в его раскалённых глазах мелькнула искра.

– Именно поэтому мы и создали этот город, – подхватила вторая женщина. Её белые, словно облако, волосы и ленты голубого платья мягко колыхались в незримых потоках, создавая вокруг неё ауру невесомости. – Место, где каждый элементаль будет чувствовать себя желанным и нужным.

Дальнейший приём был более формальным. Я передал предложения Федерации Воздуха о возобновлении торговли облачными кристаллами – редкими минералами, что растут лишь в наших высотах и способны накапливать магическую энергию. Переговоры шли гладко. Мои собеседники оказались прагматиками, и в их холодноватой рассудочности я наконец почувствовал твёрдую почву для диалога.

Им нужны были наши кристаллы для питания своих диковинных механизмов, нам – их сильфанир и доступ к торговым путям, что пролегали через их земли. Свитки были подписаны, печати скрепили сделку. Всё прошло цивилизованно, предсказуемо и – после высокопарных речей о единстве – откровенно скучно.

– Что ж, с формальной частью покончено, – нарушила тишину женщина с водными волосами, Лирель, – но вы можете остаться в городе. Нет! Мы просим вас – останьтесь! Мы приготовили для вас лучшие покои, вы наверняка утомились с дороги.

– Сегодня мы отмечаем Праздник Первого Зеркала, – сказал другой член совета, мужчина с кожей цвета вулканического стекла. – В этот день основатели Уникума впервые увидели в сплавленном сильфанире своё отражение, объединённое и преображённое. Мы чтим момент, когда разные стихии увидели в одном отражении не раздор, а новую общность. У нас редко бывают гости вашего ранга, окажите нам честь и присоединитесь к торжеству.

Я внутренне поморщился. Задержка была нежелательна, но дорога из Уникума в Федерацию будет долгой и выматывающей. Стражи-аэрии доставили меня сюда на крыльях воздушного потока, но обратный путь, через безлюдные равнины, мне предстояло проделать верхом. Кроме того, остаться – значило получить шанс выполнить тайный приказ Верховного Аэрия.

– Ваше гостеприимство тронуло меня, – я склонил голову, изображая почтение и усталость. – Любопытство увидеть ваше торжество и дорожная усталость, признаюсь, берут верх. Я с благодарностью принимаю ваше предложение.

Меня повёл Пятый Член Лиги, представившийся именем Сэм. Он оказался человеком, таким же «неодаренным», как и я. В его глазах читалась та же настороженная тишина, что жила во мне. Мы шли по бесконечным, сияющим белизной коридорам. Интерьеры Уникума были пугающе стерильны: стены, пол и сводчатые потолки были выточены из цельного сильфанира, отсвечивающего холодным молочным светом. Вместо факелов в стены были вмурованы самородки облачных кристаллов, чьё мягкое свечение растворялось в полупрозрачном материале, создавая ощущение, будто идешь сквозь застывший свет. Воздух был неподвижен и пах озоном после грозы и холодным камнем.

Коридоры петляли, образуя геометрически невозможные развязки, и вскоре я понял: это не просто дворец, это лабиринт, призванный запутать и дисциплинировать. Сэм, казалось, шёл на автопилоте, и в его движениях не было магической уверенности других Советников. Воспользовавшись моментом, когда он свернул за очередную гранёную колонну, я резко шагнул в боковой проход, узкую щель между двумя стенами, почти невидимую в игре преломлённого света.

Я не побежал. Я замер, вжавшись в холодную поверхность. И слушал.

Тишина. Ни окрика, ни погони. Лишь лёгкий, удаляющийся шум его шагов. Сэм либо действительно не заметил моей пропажи, либо… сделал вид.

Сердце города. Верховный Аэрий говорил, что ветер нашептал ему о заключенном, что скрыт в его Сердце. Логика подсказывала, что искать темницу следовало в центре этой хрустальной геометрии.

Я двинулся вглубь, ориентируясь на едва уловимую тягу – не магическую, а интуитивную, внутренний компас, который всегда вёл меня сквозь политические интриги. Переходы становились шире, свет – более приглушённым и целенаправленным, словно прожектора, освещающие путь для посвящённых.

И вот, в конце коридора, лишённого каких-либо украшений, возник проём. Огромный, арочный, ведущий к тяжелой двери. Дверь была приоткрыта и, заглянув внутрь, я увидел абсолютную белизну.

Мало похоже на тюрьму… но в этом городе все перевернуто с ног на голову.

Я переступил порог.

Комната была огромна – круглая, как дно гигантской чаши. Её стены, пол и куполообразный потолок были белыми, матовыми, поглощающими звук и свет. Всё здесь дышало стерильным, почти священным отчуждением. И в самом центре этого белоснежного пространства, нарушая его пустоту, стоял один-единственный объект.

Большой, идеально прозрачный куб из сильфанира, достигавший трех метров в высоту. Он был так отполирован, что его грани почти невидимы, и лишь блики на рёбрах выдавали его форму. Он напоминал изысканный кукольный домик, выставленный на всеобщее обозрение. Или… или клетку, ожидающую своего обитателя.

И в нем… в нем что-то было.

Я подошел ближе, и дыхание застряло в груди.

Внутри – белая кровать, стол и книги, разбросанные по всему пространству.

В гробовой тишине комнаты моё дыхание показалось мне оглушительно громким.

Это было то, что я искал.

На полу куба, ко мне спиной, лежала девушка. Поза ее говорила о бесконечной усталости, отчаянии или полном безразличии. Плавные линии ее тела, угадывавшиеся даже через просторную белую рубашку и оголенные ноги встревожили меня, пробудив смутное незнакомое чувство. Чёрные, как ночь, волосы были единственным пятном мрака в ослепительной белизне помещения. Густой волной они растекались вокруг нее шелковым ореолом.

Она не двигалась. Совсем. Не было видно даже ритма дыхания.

Мгновенная, леденящая мысль: она мертва.

Их главная достопримечательность – труп в стеклянном саркофаге?

Я сделал ещё шаг и задел что-то твёрдое, ранее невидимое справа. Стол, заставленный мониторами. С лёгким металлическим лязгом на сияющий пол упал небольшой замысловатый инструмент, похожий на зонд. Звук, негромкий, но абсолютно чужеродный в этой гробовой тишине, прозвучал как выстрел.

Девушка вздрогнула.

Это было едва уловимое движение, но его хватило, чтобы все внутри меня сжалось. Затем, с мучительной медленностью, как будто каждое движение давалось невероятной ценой, она повернула голову.

И я увидел её глаза.

Мир перестал существовать. Белая комната, сияющие стены, члены Совета – все распалось в прах. Все, что осталось – это два озера чистого, незамутненного аквамарина. Такого яркого, пронзительного голубого цвета, что даже небо Заоблачного Шпиля казалось тусклым и выцветшим. В них не было ни страха, ни злобы. Лишь бесконечное, вселенское удивление и вопрос. Вопрос, который прожигал меня насквозь.

В этих глазах не было магии стихий. В них была магия самой жизни, самой души, пойманной в хрустальную ловушку.

Я не мог отвести взгляд.

И в гулкой тишине зала я услышал тихий, предательский голос самого себя, звучавший лишь в моей голове: «Все только начинается».

Глава 4. Ожидание в стеклянной тишине

Пленница

Мои дни проходят в одиночестве. Текут, как вода по стеклу: плавно, монотонно, не оставляя следов. Время измерялось не часами, а ритуалами: приносом пищи, включением и выключением света, сменой охранников за дверью моей идеальной клетки. Большинство из них были молчаливыми тюремщиками в сияющих доспехах, чьи взгляды скользили по мне с холодным безразличием, как по вещи – опасной, но неинтересной. Их шаги были метрономом, отбивающим такт моего заточения. Я научилась различать их по звуку: тяжелый и мерный стук Эндроса, легкая, почти неслышная поступь Лиры. Но их лица сливались в одно безликое пятно – стража порядка, в котором мне была отведена роль вечной нарушительницы.

Но еще был Элиас.

Его смены были теми редкими вспышками цвета в моем бесцветном существовании. Сначала я даже не поняла, что он не просто еще один винтик в механизме моей тюрьмы. Он стоял так же прямо, носил ту же униформу, но его молчание было иным – не пустым, а внимательным. Он не смотрел на меня как на экспонат или угрозу. В его взгляде, том самом первом, что задержался на секунду дольше положенного, читалось обычное человеческое любопытство, смешанное с легкой, неподдельной грустью. Не жалость, нет. Скорее, понимание абсурда ситуации: он – страж, я – пленница, и между нами лежит пропасть, но по обе ее стороны стоят живые люди.

Сначала наши контакты ограничивались краткими, едва заметными кивками, когда он приносил поднос с едой. Он ставил его чуть аккуратнее других, не с грохотом, а с тихим стуком. Я в ответ чуть склоняла голову. Такой был наш молчаливый договор, наш крошечный бунт против правил, предписывавших мне быть невидимкой, а ему – автоматом.

Потом появились слова. Тихие, произнесенные почти без движения губ, чтобы не уловили камеры слежения, чьи безжалостные линзы были направлены на нас обоих.

– Сегодня суп особенно безвкусный, – как-то раз заметил он, отходя от стола и делая вид, что проверяет запор на двери. – Повара, кажется, снова экономили на специях. Или, может, это новая диета для повышения покорности.

Голос у него был низкий, бархатистый, и эти простые слова в его устах звучали как величайшая государственная тайна.

– По сравнению с вчерашней кашей, это деликатес, – парировала я, опуская голову, чтобы волны волос спрятали мое лицо и предательскую улыбку, готовую сорваться с губ. – Похоже, ваши алхимики на кухне экспериментируют с новыми рецептами стойкого отвращения.

Уголки его губ дрогнули. Это было почти невидимое движение, но в стерильной белизне моей клетки оно значило больше, чем любая громкая речь.

Так, по крупицам, рождалось наше странное, хрупкое общение. Мы шутили о пище – единственной материальной вещи, что связывала мой мир с их. Он украдкой, стоя спиной к камере и глядя в пустой коридор, рассказывал мне городские слухи: о том, что совет вновь повысил налоги, о новых странных туманах на окраинах, о том, что детишки во дворах снова играют в «Низвержение Тиранна» – старую как мир игру, чье название заставляло его понижать голос до шепота. А я в ответ читала вслух книги – те самые, что они же мне и приносили, видимо, считая классику безопасной. Мы перестукивались о героях и о их выборе. Перешептывались о любви и долге. И в этих тихих беседах сквозь непреодолимую преграду проскальзывали наши собственные, непроизнесенные мысли.

Однажды он, рискуя, принёс и оставил на подносе – том самом, что исчезал в полу с его стороны и появлялся в моей клетке, – маленькую алую ягоду. Она горела, как рубин, чужая, не из моих порций.

Просто так.

Я продержала её в ладони целый день, чувствуя под пальцами прохладную гладкость и совершенство её формы, прежде чем съесть. Это был самый вкусный подарок за все месяцы заточения.

Это не была дружба. Слишком неравны были наши позиции. Он – мой тюремщик, пусть и мягкий. Я – его узница, пусть и вызывающая у него странную симпатию. Между нами навсегда останется эта решётка, пусть и невидимая.

Но в этом жесте было… человеческое тепло. Крошечный островок нормальности в море вынужденного одиночества.

В его дежурства я мысленно переставала быть Пленницей, Объектом, Угрозой.

Я просто была.

Девушкой, которая может шутить, спорить и чье сердце способно сжиматься от прикосновения простой человеческой доброты.

Однажды он признался, глядя в стену, чтобы не встретиться со мной взглядом, который, как он знал, фиксировали камеры:

– Меня сегодня чуть не перевели на другое дежурство. В архив.

В горле у меня все сжалось в один тугой, болезненный комок. Я не сказала ничего, просто замерла, боясь спугнуть этот момент.

– Я отказался, – тихо добавил он, и его плечи чуть расслабились. – Сказал, что привык к этому маршруту.

Он ушел, не обернувшись, оставив меня с безумно стучащим сердцем и осознанием простой, ужасной истины: я начала бояться не только за себя, но и за него. Его присутствие стало тем, без чего мой мир снова грозился превратиться в черно-белую пустыню.

Но даже в эти моменты слабости, в эти минуты иллюзорной свободы, я никогда не забывала, кто я, и что на моих запястьях ношу не просто украшения.

Браслеты-подавители. Гладкие, холодные обручи из серебристого, матового металла. Сильгаард. Говорили, его ковали в подземных кузнях, где никогда не звучал живой голос, а после вываривали в сердцах древних каменных духов, чтобы украсть их немоту и неподвижность. На ощупь они всегда были холоднее, чем должна быть температура тела, словно высасывали из меня не только силу, но и саму жизнь.

Эти браслеты глушили мою искру, сводя её до жалкого, едва тлеющего огонька где-то глубоко внутри, в самой сердцевине моего существа. Они ослабляли не только магию, но и тело, делая меня вялой, хилой, заставляя мышцы ныть от малейшего усилия, а мысли путаться, как в тумане. Иногда, проснувшись, я несколько минут лежала, просто собирая волю в кулак, чтобы сесть на кровати.

Но они ошиблись в расчетах. Их алхимики и рудокопы, при всей своей изощренности, не учли природу моей силы. Она была не просто магией, дарованной стихией. Она была самой тканью моей души, музыкой моей крови, ритмом моего дыхания. И никакой, даже самый совершенный сильгаард не мог заглушить её полностью.

Глубоко внутри, под слоями наведенной слабости и искусственной апатии, она жила. Тихая, но не сломленная, терпеливая и гибкая, как сама вода. Я чувствовала её, как чувствуют собственное сердце – не видя, но безоговорочно зная, что оно бьется. Иногда, в полной тишине, мне казалось, я слышала ее тихий, упрямый гул – песню, которую не могли заглушить.

Я была осторожна.

Сверхосторожна.

Никогда не показывала и намека на то, что могу хоть что-то. Ни единой искры, даже когда от отчаяния хотелось разнести эту стеклянную коробку в щепки. Ни одного неверного взгляда, который мог бы выдать сосредоточенность или усилие. Потому что я боялась одного – что они заподозрят неладное и заменят эти браслеты на другие, более совершенные. А с этими я уже научилась жить. Я научилась обходить их строгость, находить крошечные бреши в их подавлении, как учатся ходить в тяжелых наручниках – медленно, болезненно, срывая кожу в кровь. Я копила крохи силы, пряча их в самом нутре, как скупой рыцарь копит золото, не зная, на что его потратить, но веря, что день расплаты настанет.

«Их оковы сильны, – напоминала я себе каждое утро, глядя на свое бледное, искаженное отражение в идеально прозрачном стекле. – Но я сильнее.».

Перелом, тихий и невидимый, как и все в моей жизни, наступил в один из самых обычных дней. Я стояла под струями душа – в единственном святилище, в единственном месте в камере, где меня не видели всевидящие ока камер наблюдения, где я могла на несколько минут остаться наедине с собой и водой. Вода, теплая и живая, пела свою вечную, успокаивающую песню, смывая с кожи липкий налет одиночества. И в тот день, сквозь привычный, убаюкивающий шум, я услышала нечто иное.

Это был не звук, а вибрация, смысл, рожденный в самой сердцевине потока, шепот самой сущности воды.

«Скоро. Будет шанс. Чужестранец.»

Струи внезапно стали ледяными, обжигающе холодными, выбив из меня дыхание, а через мгновение снова стали теплыми, как ни в чем не бывало.

Послание было получено. Вода умолкла, вернувшись к своему монотонному журчанию.

Я вышла из душа, дрожа, но не от холода. В груди, в самой глубине, под гнетом браслетов и часов отчаяния, вспыхнул не тлеющий уголек, а яростное, яркое, почти болезненное пламя надежды. Оно обжигало изнутри.

Чужестранец. Шанс.

Я посмотрела на браслеты на своих запястьях. Да, они все еще были там, холодные и неумолимые. Но в тот миг, под взглядом изнутри, они показались мне не такими уж и прочными. Всего лишь металлом.

А я была тем, что было до металла, и что будет после.

Да, оковы сильны. Но я – сильнее.

И мое время приближается.

Глава 5. Праздник и Гром среди ясного неба

Торбен

Я не помнил, как вернулся в свои покои. Ноги несли сами, обходя знакомые повороты лабиринта, а в ушах стояла оглушительная тишина – та, что наступила после встречи с её взглядом. Разум, обычно холодный и собранный, был смят в гармошку. Я рухнул в низкое кресло, обитое грубым, но мягким материалом песочного цвета – единственную уютную вещь в этих сияющих покоях, – и провел руками по лицу, словно пытаясь стереть отпечаток тех глаз.

Аквамарин. Чистейший, глубинный, словно вобравший в себя всю синь океанов и небес, о которых я лишь читал в свитках. И в этой синеве – ни капли безумия, злобы или покорности. Лишь изумление, стершаяся от времени боль и тот самый, беззвучный вопрос, который висел в воздухе и прожигал меня насквозь.

Что она сделала?

За что её, это хрупкое создание в просторной белой рубашке, заточили в идеальную, нерушимую клетку, посреди белой пустоты?

Была ли она опасной преступницей, уничтожившей целый город?

Ошибкой природы, порождением хаоса, которое нельзя уничтожить, а лишь запереть?

Или, может, секретным оружием, которое Совет боялся выпустить на волю?

Все версии казались одинаково правдоподобными и нелепыми. Но одно я чувствовал нутром, всем своим существом «неодаренного», привыкшего считывать истинные эмоции, а не магические вибрации: Совет и Лига её боялись. Так боятся только той силы, которую не могут понять, приручить или сломать. И эта мысль заставляла леденеть кровь.

Мои размышления грубо оборвал звонкий, многослойный смех, ворвавшийся в комнату вместе со светом из коридора. Дверь бесшумно отъехала, и в покои впорхнули, словно стайка тропических птиц, заливая пространство цветом и движением, три служанки. Их одежды – струящиеся шелка алого, изумрудного и сапфирового оттенков, расшитые сверкающей чешуей, – переливались ярче радуги, что возникает в солнечных лучах, пронзающих стены этого города.

– Ваша светлость! – защебетала одна, с волосами цвета расплавленной меди, заплетенными в сложную конструкцию, напоминающую корону. – Вы ещё не переоделись? Праздник в самом разгаре! Неужели наши скромные хоромы так утомили взор Посла великой Федерации Воздуха? – Её голос был сладким, как мед, но в глазах плясали озорные искорки.

Они окружили меня, их пальцы, легкие и уверенные, принялись стягивать с меня походный плащ и простую тунику. От них пахло цветущими кактусами, диковинными специями и чем-то терпким, электризующим воздух. Я попытался сохранить маску холодной невозмутимости, но они были настойчивы и… неестественно, нарочито веселы. Их смех был слишком громким, прикосновения – слишком частыми и смелыми для простых слуг, словно они исполняли хорошо отрепетированную роль гостеприимных хозяек.

Мне принесли одежду – не мою, а местную, праздничную. Широкие штаны из струящегося синего шелка, стянутые у лодыжек тонкими серебряными цепями, и свободную белую рубаху с длинными рукавами и замысловатой вышивкой серебряными нитями, изображавшей спиралевидные водовороты и летящих рыб. Ткань была невесомой и приятно холодила кожу. Девушки, смеясь и перебивая друг друга на странном, певучем наречии, помогли мне облачиться, их пальцы будто случайно, но с точностью ювелира скользили по моим плечам, спине и предплечьям. Я чувствовал себя марионеткой, которую наряжают для чужого, непонятного мне, но очень важного спектакля.

– Идемте, идемте! Все уже там и ждут появления звезды с небес! – схватив меня под руки, они почти насильно, но с обаятельными улыбками вывели из покоев и повели по залитым мягким светом коридорам, которые теперь, казалось, сами вели нас, меняя направление.

Зал празднеств оказался под открытым небом, под огромным куполом-небосводом Уникума. Воздух дрожал от музыки – странной, завораживающей, сотканной из переливчатого звона хрустальных пластин, шелеста ветра в миниатюрных висячих садах и низкого, бархатного гула, исходившего от самого города, будто он был живым органом. Повсюду кружились пары, их тела сливались в причудливом, плавном танце, который был одновременно страстным и невесомым, полным скользящих прикосновений и скрытых смыслов.

Меня немедленно втянули в этот водоворот. Кто-то вложил мне в руку тяжелый кубок из темного, почти черного стекла, наполненный дымящейся жидкостью цвета ночного неба. Я отпил – напиток обжег горло сладким, пряным огнем, а затем оставил после себя странную прохладу, словно глоток воздуха с заснеженных вершин. Вкус был одурманивающим, незнакомым и вызывал мгновенное легкое головокружение. Вокруг на летающих подносах подносили угощения: полупрозрачные фрукты, светящиеся изнутри нежным сиянием; лепестки огромных цветов, таявшие на языке, как утренний иней, и источавшие пьянящий аромат; хрустящие шарики, которые щекотали нёбо, лопаясь с легким хлопком, и обнажали взрыв вкуса тропических ягод.

И я… я отпустил вожжи. Позволил этому калейдоскопу звуков, красок, запахов и прикосновений унести себя. После долгих лет ледяной вежливости, скрытых угроз и взглядов, полных жалости или презрения, в Заоблачном Шпиле, эта искренняя, пусть и странная, радость была как бальзам на старые шрамы. Я смеялся, поднимал кубок с незнакомцами, чьи лица казались добрыми, кружился в танце с девушками, чьи глаза сияли, как отполированные самоцветы, а смех звенел чище хрустальных колокольчиков.

Я был пьян. Пьян этим местом, этой мнимой свободой, этим сладким забвением. На несколько часов я забыл о своей миссии, о Верховном Аэрии, о долге, о своем проклятии-благословении быть «тишиной».

И о девушке в стеклянной клетке.

Я забыл всё.

Пока мир не разорвался.

Это не был просто звук. Это был удар в самое основание реальности. Глухой, оглушающий грохот, от которого содрогнулся пол, задрожали стены и с небесного купола посыпались вниз, как слепые звезды, искры магического света. Хрустальные кубки заплясали на столах и попадали со звонким бряцанием, разливая дымящуюся жидкость. Музыка оборвалась на пронзительной ноте, сменившись оглушительной, давящей тишиной, а затем – первыми, прорывающимися сквозь шок, криками ужаса.

Я застыл с кубком в онемевшей руке, трезвея с каждой долей секунды. Сквозь арки зала повалил едкий, черный, неестественный дым, пахнущий гарью и расплавленным металлом. Он полз из восточного крыла здания.

Оттуда, где билось сердце города.

Там, где была белая комната.

Трезвость накатила мгновенно, холодной волной, смывшей хмельное настроение. Вокруг царил хаос. Крики, бегущие люди, осколки хрусталя на полу.

«Девушка…»

Мысль пронеслась раньше, чем я успел ее осознать.

Сердце города. Взрыв. Ее клетка. Это не могло быть совпадением.

– Проходы заблокированы! – чей-то испуганный крик прозвучал рядом. – Обрушение в главной галерее!

Люди метались, но сквозь толпу, не поддаваясь общей панике, пробирались члены Совета. Лирель, ее водяные волосы теперь беспорядочно бились вокруг бледного лица, отдавала распоряжения стражникам. Ее взгляд скользнул по мне, на мгновение задержался – и в нем я прочитал не просто тревогу, а нечто большее. Испуг? Предчувствие?

Мне нужно было туда. Пока все бежали наружу, я, наоборот, устремился вглубь здания, пользуясь суматохой. Мои покои, лабиринт коридоров – я уже запомнил путь. Логика и интуиция вели меня обратно, к белому сердцу Уникума.

Повороты были пусты. Сирены, встроенные в стены, выли приглушенно, а свет мерцал, отбрасывая пляшущие тени. Воздух становился гуще, горше на вкус. И вот, наконец, я снова у того самого арочного проема.

Дверь в белую комнату была открыта.

Я замер на пороге, пытаясь осознать картину, открывшуюся моим глазам.

Комната больше не была безупречно белой. Часть купола обрушилась, и сквозь пробоину виднелось искаженное дымом небо Уникума. По стенам ползли черные подтеки сажи. Но самое главное…

Стеклянный куб был пуст.

Его идеальная поверхность была нарушена – не трещиной, а… словно кто-то вырезал в ней аккуратный проем. Осколков сильфанира на полу не было. Он просто расплавился и застыл причудливыми наплывами, будто его разрезали лучом чистейшего тепла.

Она ушла.

Или ее увели.

Внутри куба, на белой кровати, лежала одинокая книга, которую я не заметил в первый раз. Я вошел внутрь, игнорируя опасность обрушения, и огляделся. Ничего подозрительного, разве что…

На полу возле растекшейся застывшей лужи сильфанира, почти незаметный на ослепительной белизне пола, лежал небольшой предмет. Я поднял его.

Это был кристалл.

Небольшой, размером с фалангу пальца, но абсолютно черный. Он не отражал свет, а словно поглощал его, и на ощупь был ледяным. Я сжал его в кулаке, и странное ощущение пробежало по руке – не боль, а тихая вибрация, напоминающая… зов.

В этот момент снаружи послышались торопливые шаги.

Голоса. Стража.

У меня не было выбора. Я сунул черный кристалл в складки своей новой одежды и бросился в один из затемненных проходов, противоположный тому, откуда доносились звуки. Лабиринт вновь принял меня, но на этот раз я бежал не как гость, а как беглец, сжимая в руке ледяную тайну.

Глава 6. День нулевой

Пленница

Сегодня.

Мысль ударила с такой ясностью, что перехватило дыхание. Это был не голос воды, не смутное предчувствие – это было знание, выжженное в самой ткани реальности, в воздухе, что стал гуще, в тишине, что звенела по-новому, натянутая как струна.

Сегодня. Тот самый день.

Я лежала в своей излюбленной позе на холодном полу, спиной к двери, подставив спину воображаемому солнцу, которого не видела несколько месяцев. Но сегодня эта поза была не позой отчаяния, а позой ожидания. Каждый мускул был собран, каждая клеточка внимала. Я отсчитывала секунды, сливаясь с ритмом собственного сердца. Гул в глубине души, обычно тихий и покорный, сегодня нарастал, превращаясь в мощный, неумолимый гром. Освобождение не просто шло – оно уже стучалось в двери моего сознания.

И вот я почувствовала, как изменился воздух в помещении. Молекулы замерли за дверью.

Я услышала не легкую поступь Элиаса, не тяжелый шаг сменного стража.

Другое. Чужое.

Дверь раскрылась с тихим шорохом.

Я не двигалась, продолжая притворяться безжизненной куклой, но все мое существо было обращено к вошедшему. Я чувствовала его, как чувствуют приближение грозы – по сгущению воздуха, по статическому заряду, бегущему по коже.

Он вошел. И даже не видя его лица, я поняла – это он.

Чужестранец.

Резкий металический звон упавшего предмета стал неожиданностью и заставил меня вздрогнуть.

Затем я медленно, с той самой показной, мучительной медлительностью, которую оттачивала всё это время, повернула голову.

И встретила его взгляд.

Серые глаза. Цвета расплавленной стали, пепла и урагана. Они не были пустыми, как я ожидала.

Нет. Они были полны холодного, сконцентрированного огня – огня воли, анализа, безжалостной решимости. И этот взгляд опалил меня. Прошел сквозь стекло, сквозь расстояние, сквозь мою притворную слабость и коснулся самой сути. Мне показалось, будто по коже пробежала волна жара, и я едва сдержала вздрагивание.

Он смотрел не на пленницу, не на загадку, а… на меня. Ту, что пряталась глубоко внутри.

Я позволила своему взгляду оставаться пустым, затуманенным, но впитала в себя каждую его деталь. Темно-каштановые волосы, аккуратно уложенные, но не скрывавшие своей непокорной текстуры. Лицо с жесткими, четкими линиями, хранящее печать усталости и непрожитых бурь. И его плащ – поношенный дорожный плащ, в складках которого застыла пыль чужих дорог. Он выдавал в нем того, кого я, по правде говоря, уже заждалась.

Внутри все замерло и затаило дыхание.

Вот он. Ключ.

Он пришел, чтобы стать тем спусковым крючком, тем хаосом, на фоне которого возможно все.

Мысленно я прикоснулась к тому самому, глубоко запрятанному резервуару силы. Он отозвался низким, мощным гулом, готовый к извержению. Браслеты на запястьях внезапно показались не холодными, а горячими, будто не они подавляли меня, а я медленно переплавляла их изнутри.

Я не знала, что произойдет в следующие мгновения.

Обман? Бегство? Бой? Взрыв?

Не знала, друг он или просто пешка в игре сил, гораздо более крупных, чем мы оба.

Но это уже не имело значения.

Я была готова. Готова к любым переменам. Готова сжечь дотла эту идеальную клетку, даже если пламя поглотит и меня. Готова шагнуть в неопределенность, которую он принес с собой в своих стальных глазах.

И когда наши взгляды встретились снова, я позволила себе – всего на миг, на неуловимое для камер мгновение – не улыбнуться, нет. Но позволила свету, тому самому, что копила все эти месяцы, блеснуть в глубине моих голубых глаз.

Послание было простым: Кто ты?

Я ждала тебя.

***

Первой странностью было не то, что хмурый и вечно скучающий охранник, чье присутствие было таким же неизменным, как свет сильфанировых стен, внезапно покинул свой пост. Его шаги затихли в коридоре, и наступила звенящая, неестественная пустота, будто сам воздух замер в ожидании. Он проделывал это постоянно – ровно семь раз за смену, находя лазейки в магическом поле и ускользая в слепую зону камер, чтобы предаться запретной привычке вдыхать дым тлеющего пламецвета.

Странно было другое.

Сейчас, исчезнув в очередной раз, он не вернулся спустя привычные несколько минут. Время растянулось, и его отсутствие повисло в воздухе зловещей тишиной – немым свидетельством того, что привычный порядок вещей был нарушен.

Каждая клетка моего тела напряглась, сердце забилось чаще – это был знак.

И тогда это случилось.

Сначала оглушительный рев, от которого сжался воздух в легких. Затем – удар, пронизывающий всё существо города до костей. Пол подо мной вздрогнул, стены моей клетки затряслись, с потолка посыпалась мелкая пыль, а по куполу поползла черная паутина трещин. С грохотом, от которого заложило уши, на куб рухнула часть перекрытия. Я инстинктивно пригнулась, зажмурившись от облака осколков и пыли, чувствуя, как дрожь бессилия бежит по спине.

Когда пыль осела, я увидела странный черный дым, а за ним куб, мой идеальный, ненавистный саркофаг, стоял невредим. На его поверхности не осталось и царапины, лишь горка обломков лежала вокруг, словно разбившаяся о скалу волна. Надежда, что взрыв мог что-то изменить, с горькой яростью растаяла, оставляя во рту вкус пепла.

Отчаянная ярость захлестнула меня волной. Я бросилась к стене, давила на нее ладонями до боли в костяшках, била кулаками, пыталась просунуть в непробиваемую поверхность хоть кроху своей силы – тот самый сбереженный огонь, что тлел под браслетами. Моя магия, могучая и дикая, билась о преграду, как птица о стекло, и отскакивала, не в силах найти щель, вызывая жгучее разочарование.

Всё было тщетно. Бессилие сдавило горло горьким комом, и я чуть не задохнулась от собственного бессилия.

И тут дверь с силой распахнулась.

В облаке пыли, запыхавшийся, с глазами, полными не страха, а решимости, стоял не чужестранец.

Элиас.

Он был здесь.

Он одним взглядом оценил ситуацию – меня, отчаянную у прозрачной стены, и нетронутый куб. Ни секунды не колеблясь, он подбежал, и в его руке я увидела маленький черный предмет, похожий на обломок угля. Он с силой прижал его к сильфаниру.

И моя тюрьма взвыла.

Черные щупальца поползли во все стороны от загадочного камня, прокладывая путь к моей свободе. Стена задрожала, издав пронзительный, почти живой стон. Прозрачная поверхность пошла рябью, и расплавившись словно лава, потекла вниз, подобно крови из зияющей раны. Открывая мою безупречную клетку.

Элиас, не теряя ни секунды, протянул ко мне руку через образовавшийся проем.

– Идем же, госпожа! – его голос был сдавленным и срочным. – У нас мало времени. Они уже на пути.

Я замерла, на мгновение парализованная этой внезапной свободой. Всё, о чем я мечтала все эти месяцы, стояло передо мной в образе запыхавшегося охранника с опаленными дымом ресницами. Это длилось всего долю секунды – миг растерянности, смены вех.

Затем я шагнула вперед и обхватила его протянутую руку. Его ладонь была ледяной и влажной от пота или воды, но в ее крепком пожатии была такая надежность, перед которой померкло все. Он, сильный и осторожный, легко подхватил меня на руки, словно я и впрямь была невесомым сокровищем, а не изможденной пленницей, и аккуратно, бережно поставил на холодный каменный пол за пределами клетки.

Мои босые ноги впервые за долгое время коснулись другой поверхности. Воздух снаружи пах пылью, дымом и… свободой.

Мы переглянулись – в его взгляде больше не было тюремщика, только соратник, такой же беглец, как и я.

Не выпуская моей руки, он рванулся вперед.

– Бежим! – его слово было не приказом, а клятвой.

И мы побежали. Рука об руку, сквозь грохот и хаос, навстречу неизвестности, оставив позади осколки моего заточения.

Мы бежали, петляя лабиринтами, пересекая залы и комнаты, огибая колонны и перепрыгивая рухнувшие на пути препятствия. Наконец мы остановились, чтобы перевести дыхание.

Я осмотрелась. Здесь было красиво.

Мы оказались в круглой, полуразрушенной комнате, похожей на разоренный кокон гигантской бабочки – остатки позолоченной лепнины свисали с потолка причудливыми завитками, а обломки цветного стекла мерцали на полу, словно чешуйки.

Даже сейчас, когда витражные окна разбиты, а мебель разрушена упавшей на нее колонной, комната выглядела завораживающе, словно застывшая в момент агонии песня.

Элиас, все еще держа меня за руку, развернулся ко мне лицом, в его искрящихся зеленых глазах была тревога и тень еще какой-то эмоции, похожей на… благоговение?

Его белые, почти бесцветные волосы были испачканы пылью и мазками черных теней, вероятно от того камня, что он использовал.

Он легонько потянул меня к себе, его пальцы трепетно сжали мою ладонь.

– Я должен тебя предупре… – слова украли последовавший свист в воздухе и его хриплый вскрик.

– Элиас? – я подошла ближе, схватив его за края униформы, уже чувствуя леденящий ужас. Его прерывистый вздох был мне ответом. Он начал оседать вниз, потянув меня за собой.

Я опустила глаза вниз. На его груди, точно проклятый цветок, распускалось алое пятно, и в самом его сердце торчал осколок – стальной наконечник. Он не блестел, а, казалось, поглощал всё: тусклый свет, последнее дыхание и саму душу Элиаса. Этот шип высасывал его жизнь, и я чувствовала это каждой клеткой собственного тела.

И тогда ужас пронзил меня. Не как удар кинжала – быстро и остро, – а как ледяная струя, что медленно заполняет легкие, вытесняя воздух, надежду, саму возможность мыслить. Он проник глубже любого клинка, заморозил кровь и обратил в прах все, что было секунду назад.

Я подняла взгляд на изможденное и бледное лицо моего единственного здешнего друга. Моего спасителя. В его глазах не было страха – лишь тихая печаль и что-то похожее на сожаление.

– Элиас! – слезы застилали глаза, и мой голос показался чужим из-за душивших меня всхлипов. Я трясущимися пальцами коснулась его щеки, пытаясь поймать ускользающее тепло.

– П-Прости… – прошептал он, и его глаза закрылись, будто уставшие от долгого бдения. Последний выдох коснулся моей кожи теплой лаской.

– Нет! – новая волна слез не давала легким вздохнуть, боль сжимала горло тугим узлом. Это не могло быть правдой. Не сейчас, когда свобода была так близка.

Я перестала цепляться за тело Элиаса, и мы упали на пол. Холод камня проник в кости, но это ничто по сравнению с ледяной пустотой, разрывающей мою грудь.

Я подняла голову и посмотрела вперед, на того, кто лишил меня единственного лучика доброты, что согревал меня в этой кромешной, беспощадной белизне.

Расплавленная сталь в его глазах встретила мою маленькую смерть – ту частичку души, что навсегда осталась лежать здесь, на окровавленном полу. Он стоял не шевелясь, растерянный, словно это не его кинжал пронзил сердце моего единственного друга. Но в этой растерянности не было раскаяния – лишь холодное недоумение.

Я смотрела на того, чье появление должно было стать спасением, а обернулось новым проклятием.

Горе переплавилось во что-то острое и ядовитое.

Ненависть.

Горячая, слепая, всепоглощающая. Она заполнила каждую клеточку, выжигая слезы, оставляя лишь жгучее желание исчезнуть.

Я собрала остатки воли и заставила себя подняться. Чужестранец следил за каждым моим вздохом, но стоял на месте, будто наблюдая за диковинным зверем.

И тогда я рванула куда глаза глядят, подальше от него, подальше от остывающего тела Элиаса, подальше от этого проклятого города, унося в сердце ледяное пламя ненависти.

Но и он побежал.

За мной.

У меня не было времени оборачиваться, но я чувствовала, как он преследует меня по пятам, его шаги отдавались в такт бешеному стуку моего сердца. Мои голые ступни горели огнем и истекали кровью, каждый раз наступая на осколки разрушенного здания. Рыдания мешали дыханию, а лабиринты вели меня в неизвестном мне направлении, словно насмехаясь над моей беспомощностью.

И вот, после очередного слепого поворота, выложенного холодным камнем, на всей скорости я влетела прямо в распростертые объятия чужестранца.

Мир сузился до точки – до груди, в которую я врезалась, и рук, которые сомкнулись на моих плечах с безжалостной точностью.

Не объятие.

Поимка. Ловушка.

В нос ударил запах чуждого мира – озон и холодная сталь, смешанные с дымом далекого пожара. Мое сердце, бешено колотившееся от бега, замерло и рухнуло в бездну. В этом запахе не было спасения.

В нем был он.

Время раскололось.

Всего мгновение назад я слышала за спиной его крик – хриплый, полный ужаса и предостережения. Крик Элиаса. А потом – оглушительную тишину, которую не мог заглушить даже стук собственного сердца.

Он убил моего Элиаса.

Эта мысль пронзила меня острее любого клинка. И этот человек… этот монстр… теперь держал меня. Его пальцы впились в мои руки, не оставляя возможности для бегства, для удара, для чего бы то ни было. Он был скалой, о которую разбилась моя последняя надежда.

Он поймал меня.

И в его глазах, холодных и безразличных, как поверхность ледяного озера, я не увидела ни капли торжества. Лишь завершенность задачи.

И я поняла.

Поняла с абсолютной, парализующей ясностью.

Он не был моим спасителем.

Он был моим палачом. И эти распростертые руки, что на миг показались убежищем, были всего лишь преддверием новой клетки.

Глава 7. Из стекла в пламя

Торбен

Мыслящий враг – мёртвый враг.

Эта истина, вбитая в меня годами тренировок, сейчас оглушающе стучала в висках, заглушая даже свист ветра в обветренных ушах.

Зачем я бросился за ней? Рефлексы твердили – она убегала, а значит виновна. Но что делать дальше? Как поступить? Мозг, отточенный как клинок, лихорадочно проигрывал сценарии, один безнадёжнее другого.

Каждое решение вело в тупик, каждое «верно» тут же оборачивалось своим проклятым «но».

Вариант первый: прикончить её. Быстро, беззвучно. Короткий тычок между рёбер, под углом, чтобы не задеть кость. Чистейший с точки зрения тактики выход. Никаких свидетелей, никакого лишнего груза. Но… она не враг.

Она – пленница. Загнанная дичь в сильфанировую клетку, чья вина мне неведома. Убить её означало бы убить в себе последние остатки чего-то человеческого, что я в себе так яростно отрицал, но что всё ещё теплилось где-то в глубине.

Вариант второй: бросить её. Самый логичный. Я – посол, и никто не вправе задерживать меня на чужой земле. Дипломатический иммунитет, пропуск в безопасность. Самый правильный путь. И самый подлый. Я скользнул взглядом по её фигуре, по тонкой, почти хрупкой линии плеч, вздрагивавших от каждого отдалённого крика, от каждого звона падающего камня.

Нет.

Этого я не мог сделать.

Не сейчас.

Пока сознание металось в этом внутреннем урагане, тело, выдрессированное до автоматизма, действовало само. Грохот стих, сменившись звенящей тишиной, что была почти страшнее самого взрыва.

Мы стояли, прижавшись спиной к холодной стене в каком-то служебном помещении. Её плечи больше не тряслись, слёз не было. Лишь абсолютная, леденящая пустота во взгляде, окрашенная тихой, беспощадной ненавистью. Ко мне.

Снаружи донёсся чёткий стук шагов. Я резко, но без жестокости, втянул её в глубокую нишу между шкафом с зельями и стеной, в густую, почти осязаемую тень. Прижал к себе спиной к груди, чувствуя спиной каждое ребро. Ладонь плотно легла на её рот, и я чувствовал под кожей горячее, прерывистое дыхание, биение её сердца, отчаянную дрожь. Другой рукой я приставил лезвие к её горлу – не чтобы резать, а чтобы говорить на универсальном языке силы, который все понимали без перевода.

– Тише, – прошипел я прямо в ухо, чувствуя, как каждое её мышечное волокно налилось стальным напряжением. – Ещё один звук, одно движение – и твоя кровь окрасит этот пол. Поняла?

Она кивнула, едва заметно. Её затылок, едва достигавший моей груди, был мокрым от холодного пота. Чтобы не дать ей опомниться, не позволить привыкнуть к одной угрозе, я переместил остриё. Теперь холодная сталь впивалась в бок, сквозь тонкую ткань туники, на уровне почки. Угроза должна быть живой, разнообразной, всеобъемлющей.

– Они уже близко, – выдохнул я, и мои губы снова коснулись её раковины уха. – Твои «спасители». Хочешь узнать, что они сделают, когда вновь доберутся до тебя? В какую теперь клетку посадят?

Она затрясла головой, и в этом движении был такой чистый, детский, но оттого ещё более пронзительный ужас, что последние колебания во мне обратились в пепел. Я не мог оставить её. Особенно теперь. Особенно после того, что увидел.

Того стражника в конце коридора. Того, кто целился в нее через круглую полуразрушенную комнату. В чье горло я швырнул кинжал, чтобы прорваться к ней. Он упал с криком и я увидел его лицо, когда подошел ближе. Лицо, которое я видел на плацу Заоблачного Шпиля, в строю почётного караула.

Аэромант. Страж Воздушной Федерации.

Мой товарищ. Мой земляк.

И он был здесь. Среди дыма, огня и обрушающихся сводов, он не охранял порядок. Он был частью хаоса. Он искал её.

Зачем? Какой приказ он получил от Верховного? Или… может, приказ был не от него?

Лёд тронулся в моей груди, сковывая всё внутри смертельным холодом. Если они здесь, значит, это не мирные переговоры. Это – официальная операция. Значит, Федерация Воздуха причастно к этому аду. Значит, я не могу им доверять. Не могу вести её туда, прямо в пасть к волку, притворяющемуся овчаркой.

План, отчаянный и единственный, сложился в голове сам собой, рождённый инстинктом и яростью.

Лезвие ножа отстранилось от её тела.

Я не отпустил её, но хватка моя стала иной – не враждебной, а твёрдой и решительной.

– Слушай, – тихо сказал я, всё так же прижимаясь губами к её уху, но теперь в моём шёпоте не было угрозы, а была лишь жгучая, неотложная необходимость. – Мы уйдем. Вместе.

Она замерла, не веря, затаив дыхание.

Я сделал паузу, давая ей осознать, втянуть этот новый, пахнущий серой и пеплом воздух.

– Мы отправимся в Царство Огня.

План был безумием, но иного выбора не оставалось. Дворец, обычно сияющий перламутром и спокойствием, сейчас гудел, как растревоженный улей. Отголоски тревоги, крики, быстрые шаги – всё это доносилось сквозь стены, заставляя сердце колотиться в унисон.

– Держись рядом, – бросил я ей, сжимая её предплечье. – И повторяй за мной каждый шаг.

Мы стали тенями, скользящими по краям реальности. Я вёл её по разбитым коридорам, где воздух был густым от пыли и запаха старого камня. Прижимался к холодным стенам, замирая, когда за поворотом слышались голоса или мерный шаг стражи. Один раз мы едва не столкнулись нос к носу с двумя членами Лиги – их надменные, озабоченные лица мелькнули в арке, и я успел отдернуть её в глубокую нишу, за тяжёлый бархатный занавес. Мы стояли, почти не дыша, пока их размеренная, полная самодовольства беседа не затихла вдали. Каждая секунда была иглой в легких.

Кухни оказались нашим следующим пунктом. Здесь, в царстве пара и ароматов, царила предпраздничная суета, и двое лишних теней в рабочей одежде, которую мне удалось выкрасть из шкафа, не вызвали подозрений. Пока повара суетлись вокруг гигантских котлов, я быстрыми движениями набил холщовый мешок тем, что подвернулось под руку: плотный хлеб, несколько головок копчёного сыра, сушёное мясо и, самое главное, полную флягу воды. Добыча, которой должно было хватить на несколько дней пути.

Конюшни встретили нас знакомым запахом навоза, сена и кожи. Лошади беспокойно переступали копытами, чувствуя напряжение, витавшее в воздухе. Я выбрал рослого, крепкого гнедого жеребца с умными глазами – не самого быстрого, но выносливого, способного нести двоих.

– Садись, – коротко приказал я, подводя её к стремени.

Она отпрянула, её глаза расширились от ужаса.

– Нет… Я не поеду с тобой!

В её голосе зазвучали панические нотки, грозящие перерасти в крик. Времени на уговоры не было. Каждая потерянная секунда приближала нас к провалу.

– Прости, – хрипло выдохнул я.

Движениями, отточенными до автоматизма, я скрутил ей руки за спиной прочным кожаным ремнём. Её протестующий возглас я заглушил, засунув ей в рот кусок мягкой ткани. Она пыталась вырваться, её тело выгибалось в немой борьбе, голубые глаза метали молнии. Сжимая сердце в каменный кулак, я перебросил её через седло, как тюк с поклажей, и сам быстро вскочил в седло, прижав её своим телом, чтобы та не упала.

– Тпру! – Резко дёрнув за поводья и вонзив пятки в бока лошади, я вывел её из стойла галопом.

Мы вынеслись со двора в ночь, оставив позади огни и крики Города-государства. Холодный ветер бил в лицо, а под копытами коня уже звенел камень мостовой, уводящей прочь от лживого рая – в сторону дымных равнин и багрового зарева Царства Огня.

Глава 8. Соломинка ненависти

Пленница

Разумом я понимала – бежать с ним было единственным верным решением.

Выбраться из города, где каждая щель в стенах, каждая травинка на мостовой служит уху Лиги, в одиночку? Невозможно.

Он, этот грубый, пахнущий пылью и железом чужестранец, был моим единственным шансом. Моим кинжалом, направленным против моей же тюрьмы.

Но это не значит, что я прощу ему убийство Элисаса, мое похищение и это, упрямо твердила я себе, в такт ритму лошадиных копыт, отбивающих дробь по моему изможденному телу. Стоит нам отдалиться на безопасное расстояние, стоит мне лишь немного набраться сил…

Силы.

Сейчас это слово казалось насмешкой. Та отчаянная пробежка по дворцу, тот всплеск адреналина, что позволил мне не рухнуть, – жестоко во мне отозвались. Тело платило за ту минутную свободу страшной ценой. Ступни, истертые в кровь, горели огнем. Каждая мышца ныла и кричала от непосильного напряжения, кости словно трещали, не выдерживая собственного веса. А сознание… сознание уплывало, как дым, цепляясь лишь за резкие толчки и его твердую руку, державшую меня в седле, не дающую свалиться в бездну забытья.

Мы скакали, не останавливаясь, пока огни Уникума не растворились в ночи. Сначала они робко мерцали у нас за спиной, словно десятки любопытных глаз, но вскоре их поглотила густая, бархатистая тьма, не знающая ни жалости, ни света. Мир сузился до ритмичного топота копыт, до свиста ветра в ушах и до его железной хватки, не выпускавшей меня из седла. Я была пленницей не только его, но и этой безжалостной скорости, уносящей меня в неизвестность.

Первый привал он устроил, когда восточное небо лишь чуть тронулось бледным, болезненным свинцом, предвещающим рассвет. Мы свернули в редкий, почти прозрачный лес, где стволы деревьев были тонкими и серыми, как выбеленные временем кости, а их ветви, лишенные листвы, сплетались над головой в уродливый узор, словно паутина гигантского призрака. Воздух здесь был неподвижным и холодным, пахнущим гнилой хвоей и влажной землей. Он спешился, его движения были резкими и экономичными. Сильной рукой он почти подхватил меня, снял с седла, грубо развязал веревки, впившиеся в запястья, и вынул изо рта влажный, противный кляп. Я была не в силах стоять. Ноги онемели и подкосились, а я просто рухнула на холодную, усеянную хвоей землю. Безмолвный крик застрял в горле – крик унижения и полного истощения.

Он бросил мне к ногам краюху черствого хлеба и потрепанную флягу, брякнувшую о камень.

– Ешь. Пей, – его голос был хриплым от усталости, дорожной пыли и многих часов молчания. В нем не было ни капли сочувствия, лишь холодная констатация факта.

Я посмотрела на эту жалкую подачку, а потом – на него. Голод сводил желудок спазмами, а в горле пылало от жажды, но гордыня, взлелеянная в неволе, оказалась сильнее.

– Я не собака, чтобы есть с руки, – выдохнула я, с трудом выталкивая из себя каждое слово, и с дикой, слепой ненавистью отшвырнула еду босой пятой. Куски разлетелись по полу, и это мелкое разрушение стало единственным проявлением моей власти здесь.

Он тяжело вздохнул, подняв взгляд, будто взывая к небесам в беззвучной молитве о терпении.

– Ладно. Давай попробуем сначала, – его голос был устало-ровным. Он подошел и присел на корточки, оказавшись со мной на одном уровне, но всё равно возвышаясь добрым полуростом. – Меня зовут Торбен де Хайт.

Он протянул мне свою руку, ладонь была огромной, покрытой шрамами и мозолями, но жест не был угрозой. Это была попытка договора. И я проигнорировала его.

Тишина растянулась на две долгие минуты, наполняясь звенящим презрением. Наконец он многозначительно выгнул бровь.

– Знаешь, предполагается, что ты тоже представишься.

Я свела брови в яростной гримасе, отчего в висках тут же заныло, и посмотрела на него сверху вниз.

Пусть думает, что заслужил ответ. Пусть ждёт. Мое молчание было единственным оружием, которое у меня осталось.

Он – Торбен (я мысленно проговаривала его имя с максимально ядовитым сарказмом) – снова издал тот же усталый вздох, оперся руками в колени, поднялся во весь свой внушительный рост и отошёл на два шага, создавая дистанцию. Затем, не глядя, бросил через плечо:

– В чём тебя обвинили?

Ответом ему снова послужила тишина, густая и колючая. Я не собиралась ничего рассказывать. Он не заслужил ни звука. Не после того… Не после того, что случилось с Элиасом.

Торбен бросил на меня хмурый, исполненный холодного презрения взгляд, но вступать в пререкания не стал.

Именно это молчаливое пренебрежение, эта гранитная уверенность в собственной правоте обожгли меня сильнее любого крика. В горле встал ком бессильной, разъедающей ярости. Я схватила флягу и залпом осушила её – ледяная влага обожгла пищевод, но это было ободряющее чувство. Мне нужны были силы. Не для того, чтобы выжить здесь.

Чтобы бежать.

От него.

***

– Отпусти меня!

– С чего бы? Потому что ты так сказала? – фыркнул Торбен , и этот саркастический тон взбесил меня окончательно. Я забила кулаками по его спине, вкладывая в удары всю оставшуюся силу, всю злобу и отчаяние. Но он даже не пошатнулся, будто я была назойливым насекомым.

Да, этот невыносимый придурок нес меня через плечо, как бездушную поклажу.

Там, где унылая равнина встречалась с пустыней А’раки, мы нашли извилистую речушку. Она струилась меж гладких камней, словно живое серебро на потрескавшейся бумаге, а ее убаюкивающий шепот показался мне прекраснейшим звуком на свете.

Сердце екнуло от внезапной, болезненной надежды. Я была счастлива не только потому, что смогу смыть липкую грязь, запекшуюся кровь и въевшийся в кожу запах страха – последнее напоминание о заточении.

Нет.

Это был мой шанс!

Идеальная возможность сбежать, пока он теряет бдительность у воды.

Но едва я сползла с коня и сделала несколько шагов, как мир поплыл перед глазами. Я чуть не рухнула, а он тут же оказался рядом и попытался взять меня на руки.

О, благородный герой! Жест рыцаря, спасающего хрупкую даму. Но мои ноги инстинктивно вырывались, а тело напряглось в немом яростном протесте против его прикосновений.

Его короткое, отмеренное по часам терпение лопнуло. С раздражённым вздохом, в котором читалось «ну что ж ты за неблагодарная…», он резко перекинул меня через плечо, как мешок с углём, и зашагал вперёд, игнорируя мои крики и протесты.

Чахлые кусты полыни цеплялись за потрескавшуюся землю, а на горизонте плясало марево. Мир передо мной качался в такт его шагам, мелькая то бурой глиной, то желтым песком.

Наконец он сбросил меня с плеча, как неприятный прошлый опыт, и пошел к реке – умыться и набрать воды.

Мысль о побеге заставила кровь бежать быстрее. Я снова попыталась встать, но истощённое, ослабленное Подавителями тело, не повиновалось. Единственное, что мне удалось, это доползти до воды и окунуться. Прохладная вода встретила и окутала меня с нежностью словно соскучившийся любовник.

И в этот момент сквозь туман истощения ко мне пробилось воспоминание. Чёткое, постыдное и жгучее, как удар хлыста. Его железная хватка в тёмной нише. Горячее дыхание на шее. Губы так близко к уху, что я чувствовала форму каждого слова, прежде чем услышать его, и как ощущала вибрацию голоса на коже.

«Тише… одно движение – и твоя кровь окрасит этот пол».

И тогда сквозь леденящий страх и ярость по телу пробежала предательская дрожь. Не от ужаса. От чего-то иного, первобытного и опасного. Внизу живота что-то сжалось, тёплое и тяжёлое, заставив на мгновение забыть о страхе и ненависти. Это осознание было унизительным. Моё собственное тело стало предателем.

И сейчас, глядя на его спину, на ссутулившиеся плечи, я снова почувствовала прилив той же странной, размягчающей слабости. Чтобы заглушить её, я нашла самые острые и ядовитые слова.

– Знаешь, – мой голос прозвучал хрипло, но чётко, – твои руки пахнут потом и убийством. Думаешь, спасая меня, ты смоешь этот запах?

Он обернулся. В его усталых глазах мелькнуло не гнев, а мгновенное удивление, смешанное с глубокой горечью. Он ничего не ответил, просто медленно развернулся и уставился в даль, но я увидела, как напряглись мышцы его спины, как сжались кулаки. Сказанные слова повисли между нами невидимой стеной.

С тех пор мы ругались постоянно. Он хотел бежать через выжженные холмы пустыни, где мы были бы видны как на ладони. А я, смутно помня карты из безмятежных дней, настаивала на скрытном пути – по оврагам и пересохшим руслам, где тень давала хоть какую-то передышку. Это была не просто ссора о маршруте; это была битва за право принимать решения, за крупицу контроля над собственной судьбой.

Жара в пустыне А'раки – вещь невыносимая, но мои мысли жгут куда сильнее. Они крутятся вокруг него. Вокруг его стихии.

Какой у него элемент? Прямо спросить – значит дать ему право спросить в ответ. А я буду скрывать свою природу до последнего. Пока смогу.

Так что остаётся одно – наблюдать. И я наблюдаю. Вчера он разжигал костёр огнивом. Не шелохнул и пальцем, чтобы искра вспыхнула магией. К воде подходил сам, наливая её в бурдюк, а не подзывая ручей жестом. Значит, Огонь и Вода – отпадают.

Остаются Воздух или Земля. Его внешность будто нарочно подбрасывает двусмысленные намёки. Серые, как перед бурей, глаза – классическая примета воздушного элементаля. А вот эти темно-каштановые волосы, тяжёлые, словно отполированный камень, – такая черта чаще встречается у детей Земли.

Что же он такое? Может, его сила так ничтожна, что он просто стыдится её? Или… Или он настолько могущественен, что не считает нужным тратить искру на такие мелочи? И уж тем более – не хочет показывать свою истинную мощь мне. Не считает меня достойной её лицезреть.

Мой взгляд скользил по его лицу, впитывая каждую деталь: бархатные черные ресницы, обрамлявшие глубокие глаза, густые брови, застывшие в вечной недовольной складке, и резкую, решительную линию челюсти. Я завороженно следила за движением кадыка, когда он пил из бурдюка, и это простое действие казалось мне отвратительно-притягательным. А потом наблюдала за его большими, сильными руками – как ловко пальцы затягивали узлы на сбруе коня – и мне неудержимо хотелось представить, как прикосновение этой шершавой кожи ощущалось бы на моей.

От этих мыслей по щекам разливался жар, уже совсем не похожий на зной пустынного солнца.

На очередном привале я откинулась на шершавый ствол высохшего кактуса, вызывая в памяти застрявший кинжал в груди Элиаса, его тихий вскрик, округлившиеся глаза. Я сжала трясущиеся руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была сладким отвлечением. Ненависть – надёжным щитом. И я держалась за нее из последних сил, словно утопающий за соломинку, зная, что стоит мне отпустить – и меня поглотит пучина страха, отчаяния и той необъяснимой, запретной тяги, что грозила свести меня с ума.

Глава 9. Хрупкость перемирия

Торбен

Она сидела на валуне, обхватив колени руками, и упрямо смотрела в сторону. А когда ее взгляд все-таки скользил по мне, в нем не было и следа того аквамаринового свечения, что озарило нашу первую встречу. Теперь ее глаза будто стали цвета шалфея и были похожи на суровые льды, прожигающие меня насквозь холодной ненавистью. Мне не нужно было слышать её голос, чтобы понимать. Каждая тихая минута в пути, каждый её взгляд, отведённый в сторону, кричали об одном. Я чувствовал напряжённую работу её мысли, как физическое давление в воздухе. Она непрерывно анализировала, сопоставляла, строила и ломала в уме схемы одного-единственного действа – побега. Это было её главной и единственной мыслью, её навязчивой идеей: как сбежать. Как избавиться от меня.

Я понимал ее.

Я видел, как она смотрела на того парня. Видел, как он держал ее за руку, пытаясь увести от опасности. Для нее я был убийцей. И по меркам этого проклятого города, я, наверное, им и был.

– Это был не я, – тихо проговорил я, нарушая тягостное молчание. Слова прозвучали жалко и фальшиво, как плохо разученная роль.

Она медленно перевела на меня взгляд. Те самые глаза, что всего пару дней назад смотрели с немым вопросом и надеждой, теперь были гладкими и твердыми, словно отполированный лед. Затем ее взгляд, холодный и обвиняющий, приковался к ножнам. И вмиг они стали давить на бедро невыносимой тяжестью, словно вмещали не клинок, а всю тяжесть случившегося.

– Кинжал был твой, – ее голос был ровным, без единой интонации. Простая констатация смертельного факта.

– Да. То есть нет… – Я с раздражением провел рукой по волосам. Почему я вообще оправдываюсь? Что она может понять? – Кинжал мой. Но удар – не мой.

Она лишь молча отвела взгляд, и в этом жесте читалось всё – всё её ледяное, безразличное презрение. Мои оправдания и впрямь были ничтожны.

Я и сам не мог объяснить, как это проклятое оружие оказалось при мне, хотя был уверен, что оставил его в Заоблачном Шпиле. И уж тем более – что заставило его атаковать само по себе. Я отчётливо помнил, как нечто со свистом вырвалось из моих ножен и устремилось к девушке на другом конце залы. Тот парень… оказался всего лишь неожиданным препятствием на траектории.

И в этот самый миг, под гнётом её безмолвного осуждения, разрозненные обрывки пазла, собиравшегося все эти дни, наконец щёлкнули, сложившись в ужасающую, отчётливую картину.

«Ветер нашептал о некоем необычном заключенном».

«Твоя задача – составить отчёт о том, что содержится в Сердце города».

«Твоя единственная сила – в твоей тишине».

«Кинжал поможет в случае… непредвиденных обстоятельств».

Верховный Аэрий. Его Совет. Отец.

Они не просто знали о пленнице.

Они использовали меня. Использовали мою «неодаренность», мою невидимость для ментальных щупов. Я был идеальным шпионом. Слепым и глухим курьером, который даже не подозревал, что везёт в ножнах чужой смертный приговор.

– Взрыв… – начал я, и она снова посмотрела на меня, в ее ледяных глазах мелькнула настороженность. – Это была диверсия. Прикрытие. Чтобы отвлечь внимание.

Я окончательно осознал горькую правду. Миссия по торговым переговорам была ложью с самого начала.

– Тебя хотели убить.

Я повернулся к ней, пытаясь донести весь ужас открытия. Её лицо оставалось каменной маской, но в глубине аквамариновых озер что-то дрогнуло – первая трещина, за которой проглянуло понимание, смешанное с новым, более глубоким страхом.

– Мне его выдали правители… этот кинжал, – голос предательски дрогнул. Вслух признание звучало куда страшнее. – Я не прикасался к нему. Я даже не думал… Он сам вырвался из ножен. Будто его выпустили на охоту и нашёл свою цель. – Я сглотнул ком в горле. – Если бы не тот парень, закрывший тебя… Этот клинок летел прямо в тебя.

– Элиас… – выдохнула она, и её голос впервые сломался, наполнившись такой болью, что её почти можно было потрогать. – Он был моим стражем. Другом.

Я кивнул, механически укладывая в голове новую информацию и с удивлением поймав себя на уколе ревности к мертвецу. Его имя, произнесённое ею с такой тоской, было красноречивее любых слов.

– Тот камень, что использовал твой страж… – продолжил я, заставляя себя говорить. – Он нейтрализовал сильфанир. Такие артефакты не валяются на дороге. У него были могущественные покровители. Возможно, другая фракция в городе. Те, кто хотел тебя освободить. Взрыв стал для них сигналом. Моим появлением воспользовались обе стороны. Одни – чтобы убить тебя, другие – чтобы выкрасть. А я… – я горько усмехнулся, – я был просто слепым орудием в их игре. Слепым и глупым.

Мой взгляд упал на ее запястья, сдавленные тонкими матовыми браслетами. Я никогда не видел ничего подобного. Они напоминали стандартные подавители магии, но их дизайн был чужим, а магический гул, исходящий от них, был таким мощным, что его чувствовал даже я, лишенный дара.

– Они боялись тебя, – тихо сказал я. – Или твоей силы. Настолько, что даже держа в нерушимой клетке, ослабляли этими браслетами. И настолько, что кто-то из верхов готов был пойти на все, чтобы ты никогда не вышла на свободу. А другие – чтобы ты ее обрела.

Она медленно поднялась. Её хрупкость была обманчива – внутри чувствовалась скрытая мощь, словно напряжение в воздухе перед ударом молнии.

– Почему? – спросила она, и в её голосе впервые появилась жизнь. Он звучал не как ледяная глыба, а как живой инструмент, полный боли и гнева. – Почему они хотят меня мёртвой? Я ведь ничего не сделала…

– Не знаю, – честно ответил я. – Надеялся, ты прольёшь свет на тайну своего заточения.

Я посмотрел ей в глаза – те самые, что сияли внутренним светом, – но не увидел в них ни вины, ни желания открыться.

– Но теперь, когда ты на свободе, они не отстанут. Ни твои враги, ни… – я запнулся, – ни те, кто тебя «спас». А я… – Мои губы искривила кривая усмешка. – Я стал твоим тюремщиком поневоле. Ведь если я тебя отпущу, тебя убьют в первую же ночь. А мне слишком любопытно, кто ты и почему из-за тебя подняли такой переполох.

Мы стояли и смотрели друг на друга – девушка из стеклянной клетки и посол без магии. Связанные цепью чужих интриг, взрывом, который устроили не мы, и смертью, которую я не выбирал.

Тишину нарушила она. Её голос прозвучал тихо, но отчётливо:

– Меня зовут Нэ́мия.

«Невероятно красивое имя, – промелькнуло у меня в голове. – По звучанию похоже на древний язык первозданных». Она наконец-то дала мне хоть что-то, крупицу информации. Но это не было прощением. Не было доверием.

Враги объявили нам войну, даже не потрудившись назвать свои имена. И теперь нам предстояло выяснить, сможем ли мы – жертвы и орудия в чужой игре – стать хоть на мгновение союзниками. Или этому хрупкому перемирию суждено рассыпаться в прах при первой же опасности.

Вечер мы провели в гнетущем молчании, и каждый из нас остался наедине со своими мыслями. Я развел небольшой костер, достал наши скудные припасы – сушеное мясо и жесткие лепешки. Нэмия не притронулась к еде, лишь сидела, уставившись на языки пламени, ее лицо было отражением внутренней бури.

– Тебе нужно есть, – сказал я, протягивая ей лепешку. – Мы не знаем, когда будет следующая возможность.

– Не голодна, – отрезала она, не глядя.

– Это приказ, – я сказал это резче, чем планировал. Усталость и гнев на себя делали меня грубым.

Ее глаза сверкнули холодным огнем.

– Ты не мой надзиратель.

– В данной ситуации я именно тот, кто пытается не дать тебе умереть от голода и жажды, пока за нами охотятся! – я швырнул лепешку к ее ногам. – Выбирай. Умереть с гордым видом или выжить, чтобы найти ответы.

Она смерила меня взглядом, полным ненависти, но через мгновение ее пальцы дрожа схватили лепешку. Она отломила крошечный кусочек и стала жевать с таким видом, будто это была отрава. Я отвернулся, дав ей немного пространства. Эта маленькая победа отдавала горечью.

Ночью я взял очередной дозор. Сидя спиной к скале, я наблюдал, как она, наконец, сдалась усталости. Даже во сне ее тело было сжато в комок, брови сведены в страдальческой гримасе. Она что-то бормотала сквозь сон: «…не должно было… Элиас, прости…»

Я сжал кулаки. Чувство вины, острое и жгучее, снова накатило на меня. Из-за меня у нее отняли последнюю опору в том аду. И теперь я был вынужден тащить ее через пустоши, будучи в ее глазах не спасителем, а палачом.

Внезапно она резко села, дыхание сбилось. Она метнула вокруг дикий взгляд, пока не нашла меня в темноте.

– Приснилось, – прошептала она больше для себя, отводя взгляд.

– Здесь никто не спит спокойно, – тихо ответил я.

Она не стала ничего говорить, просто снова улеглась, повернувшись ко мне спиной. Но на этот раз ее плечи не были так напряжены.

Солнце клонилось к закату, растягивая наши тени по выжженной равнине. Последние несколько часов я вел лошадь под уздцы.

Нэмия, наконец, позволила мне усадить себя на коня.

Я просто взял ее за талию и поднял в седло. Она вскрикнула от неожиданности, слабо дернулась, пытаясь выскользнуть, но моя рука была надежным замком. Усадил ее перед собой, перекинул поводья через ее колени, обхватив ее таким образом.

– Держись, – буркнул я, чувствуя, как все ее тело стало одним сплошным напряженным мускулом.

И мы поехали.

Первые несколько минут она сидела, вытянувшись в струнку, стараясь ни на миллиметр не прикоснуться ко мне. Каждый толчок лошади отзывался в ее спине новым зажимом. Я видел ее сжатые кулаки и белую от напряжения линию челюсти.

Глупая. Упрямая. Ее гордость была для нее важнее изможденного тела.

Но усталость – безжалостный противник. Постепенно, по капле, напряжение начало покидать ее. Плечи опустились, спина согнулась, и, наконец, ее затылок коснулся моей груди. Она не обмякла полностью, нет, в ней все еще чувствовалась настороженность загнанного зверька, но это была уже не борьба, а капитуляция.

И вот тогда это случилось.

Ее макушка, покрытая пылью равнины, оказалась у меня прямо под подбородком.

Нэмия была такой хрупкой. Такой маленькой. И от нее пахло.

Я ждал запаха пота, дорожной грязи, страха – всего того, чем должен был пахнуть я сам.

Но нет.

Сквозь копоть и пыль пустыни, сквозь соленую остроту высохшего пота от нее исходил легкий, почти неуловимый аромат. Словно где-то далеко, на вершинах недосягаемых гор, только что выпал первый снег, чистый и нетронутый. И в этом холодном воздухе таился едва уловимый, водянистый и нежный запах цветущей лилии.

Снег и водяная лилия.

Это было так неожиданно, так абсурдно и так… прекрасно, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Как? Как после дней в аду, под палящим солнцем, в грязи и крови, она могла пахнуть так, будто только что вышла из роскошных залов, устланных мрамором и шелком?

Этот запах бросал вызов всей окружающей нас реальности. Он был тише шепота, но громче любого крика. Он был ее истинной сутью, которую не смогли убить ни тюрьма, ни пустыня. Ее дух, запертый в измученном теле, все еще подавал знак.

И этот знак сводил меня с ума.

Мне приходилось концентрироваться на пути, на каждом камне под копытами коня, лишь бы не погрузиться в это головокружение. Моя рука, лежавшая на ее талии, чтобы она не упала, вдруг стала казаться мне неуклюжей, грубой, шершавой, как наждак. Я боялся своим прикосновением осквернить эту хрупкую чистоту.

Она зашевелилась, и ее волосы коснулись моего лица. Я замер, не в силах пошевелиться. В горле встал ком. Вся моя озлобленность, вся моя выстроенная годами броня цинизма дала трещину, сквозь которую пробивалось что-то теплое и беззащитное.

Я ненавидел ее за это. Ненавидел за то, что она заставила меня чувствовать это. За то, что напомнила о существовании вещей, не испачканных кровью и грязью интриг. За то, что одним лишь своим существованием заставила захотеть чего-то большего, чем просто выживание.

Мы ехали дальше, а я сидел, ошеломленный, с этой девушкой-тайной на руках, и понимал, что самая большая опасность в этом путешествии – вовсе не погоня, не жажда и не разбойники. Самая большая опасность сидела прямо передо мной, пахла снегом и лилией и незаметно пробивала брешь в стенах, которые я выстраивал вокруг своего сердца всю свою жизнь.

Глава 10. Последний рубеж

Нэмия

Торбен попытался сегодня.

Снова.

Его пальцы, твёрдые и умелые, вновь скользнули по холодному металлу моих браслетов. Я видела, как он сосредоточен, как ищет взглядом хоть какую-то зацепку, щель, слабое звено. Я не чувствовала его силу – подавители отняли у меня и это – но я предполагала, что она сдержанная и глухая, так же упёрлась в магические замки. Он напрягся, брови сдвинуты, на скуле играет мускул. Я затаила дыхание – безумная, глупая надежда.

Но ничего.

Браслеты даже не дрогнули. Они лишь ответили ему едва заметным, противным жужжанием, от которого заныли зубы.

Торбен отступил, его серые глаза были пусты. Он выдохнул и, отряхнув руки, сказал с деловитым спокойствием, будто просто констатировал погоду:

– В Царстве Огня есть кузницы. И мастера, чьи познания в закалке металла и распутывании чар не имеют равных. Они помогут.

Я мысленно усмехнулась.

Горько, беззвучно.

О, посол, наивный ты человек. Если бы ты знал, что это за оковы…

Тебе и не снились такие технологии. Твоим кузнецам с их раскалённым железом не под силу расплавить и пылинку с этого сплава.

Но.

Но когда он произнёс это, глядя на горизонт, залитый багрянцем заката, в моём замёрзшем сердце, против всякой воли и логики, дрогнула и затеплилась крошечная, тлеющая искорка.

Искра надежды.

А если… если он прав? Если хоть где-то есть огонь, способный растопить эту сталь?

Я ненавижу эти браслеты. И сейчас, впервые, я почти перестала ненавидеть их за то, что они подавляют мою силу. Я возненавидела их за то, что они заставляют меня надеяться. Это куда опаснее.

Мы вышли к месту, где пустошь пустыни обрывалась, упираясь в гигантскую горную цепь. Приглядевшись, я разглядела в скале крохотную расщелину. Казалось, какой-то исполинский великан в ярости рассек гору пополам. Впереди зияло узкое, темное ущелье, куда едва могли бы протиснуться мы сами, не то что конь.

Торбен остановился, и его взвешенный, холодный взгляд скользнул от каменных громад к нашему вороному спутнику, а затем ко мне. Без лишних слов он спрыгнул с коня сам, помог спуститься мне и принялся расстегивать подпруги, снимать седло и уздечку. Руки его двигались привычно, почти механически, но в этой привычности сквозила какая-то древняя, глубокая печаль.

Я наблюдала, как он снимает с коня последнюю поклажу, оставляя ему лишь свободу. И вдруг поняла, что прощаюсь с последним существом, которое связывало меня – пусть и призрачной, пусть и вынужденной нитью – с тем миром, где есть место простой доброте. Этот конь был молчаливым свидетелем наших ссор, нашего молчания, моих слез, что я проливала, прижавшись к его гриве в темноте. Он был последним отголоском чего-то нормального.

Торбен закончил возиться со стременами и шлепнул коня по крупу.

– Ступай. Ищи свой табун.

Животное, почувствовав свободу, фыркнуло, на мгновение задержалось, словно не веря, а затем развернулось и умчалось прочь, обратно, в бескрайнюю, выжженную солнцем равнину. Его темный силуэт быстро растворился в мареве, и стало тихо – пусто и безжизненно.

Я посмотрела в спину Торбена, на его ссутулившиеся под тяжестью расставания с конем плечи, и впервые не видела в нем надменного похитителя. Я видела человека, который только что отпустил наше последнее средство к быстрому спасению. И сделал это без колебаний, потому что иного пути вперед не было.

Он обернулся. Его взгляд был прежним – усталым и недоверчивым. Но теперь я знала, что скрывается за этой маской. Знало мое сердце, внезапно сжавшееся от странной, щемящей боли.

– Теперь только пешком, – сказал он коротко, указывая головой на черный зев ущелья. – Готовься. Впереди самое трудное.

И я поняла, что с этого момента мы остались совсем одни. Двое против всего мира. И эта мысль была уже не такой ужасающей, какой была еще вчера.

Скалы сомкнулись над нами, словно каменные гробницы. Мы пробирались по узкому ущелью, где даже дневной свет казался чужим – он лился сверху бледной, холодной лентой, не достигая дна. Воздух был неподвижным, спертым и пах влажным камнем и древней пылью. Я шла впереди, чувствуя его дыхание у себя за спиной. Каждый наш шаг отдавался глухим эхо, и это эхо звучало как отсчет времени до чего-то неминуемого.

Я не передумала бежать. Просто сейчас это бессмысленно: я не знаю местности, а браслеты высасывают из меня силы. Мне не уйти от Торбена. Он силён и проворен, несмотря на высокий рост и мощное телосложение. И пока что он не пытался меня убить или покалечить – скорее, наоборот, всячески оберегал.

Мои ступни больше не обжигали раскалённые камни. Торбен отдал для них свою рубашку, обмотав тканью мои израненные ноги. Эта неожиданная забота шевельнула что-то в глубине души, но я не позволила чувству прорасти. Наверняка у него на то свои, эгоистичные причины.

Стены сходились всё теснее, а под ногами возникали каменные глыбы, через которые приходилось перебираться. В какой-то момент, выбившись из сил, я застряла, безуспешно пытаясь протиснуться в узкий проход.

И тут его тело вдруг прижалось к моей спине. Плотно, тепло, не оставляя места ни для воздуха, ни для мыслей. Его ладони уперлись в камни по бокам от моей головы, заключив меня в клетку из плоти и камня.

– Иди, – его голос был низким шепотом прямо у уха, и от этого по спине пробежали мурашки.

Но я не могла пошевелиться. Парализованная близостью, внезапной и невыносимой. Сердце колотилось где-то в горле, предательски реагируя на жар его тела, на этот смешанный запах пота, кожи и дорожной пыли.

Я ненавидела его.

Ненавидела за то, что он сделал. Но в этот миг ненависть была такой же густой и опасной, как желание.

Я резко рванулась, пытаясь выскользнуть, повернуться, ударить – что угодно, лишь бы разорвать это пленение. Но он был быстрее. Его рука молниеносно обхватила мою талию и вдавила меня в себя так, что моя спина впечаталась в его грудь. В тот же миг перед лицом мелькнула его другая рука с кинжалом. Лезвие холодной сталью легло мне под челюсть, заставляя откинуть голову.

Я замерла, глотая воздух. Глазами, полными ненависти и страха, я смотрела на его суровое лицо, так близко наклонившееся ко мне.

– Глупенькая, – прошептал он, и в его голосе не было гнева. Был какой-то странный, хищный интерес.

Он не отпускал меня. Острие кинжала медленно поползло вниз по моей шее, едва касаясь кожи, оставляя за собой след из леденящих мурашек. Оно скользнуло по ключице, к вырезу моей потрепанной туники.

Дыхание перехватило. Это была не угроза смерти. Это была другая угроза – более тонкая, более унизительная и от того более возбуждающая. Все мое тело напряглось в немом, стыдном протесте против собственной реакции.

Его рука с кинжалом остановилась, а другая, что держала меня за талию, поднялась и сжала мое горло. Не чтобы задушить. Чтобы почувствовать пульс, бешено стучащий в тонких венах. Его пальцы были обжигающе горячими.

Рост Торбена позволял ему нависнуть надо мной, наши взгляды встретились, сцепились в поединке, в котором грань между ненавистью и влечением растворилась, как дым. Его глаза были серыми смерчами, и они затягивали меня.

Он наклонился еще ближе. Его дыхание смешалось с моим. Губы были в сантиметре от моих. Мир сузился до точки этого почти-поцелуя, до жара его тела и холода стали на моей коже.

Я ждала. Боялась. Хотела.

И в этот миг земля содрогнулась.

Сначала это был низкий, нарастающий гул, исходящий из самых недр. Потом стены ущелья задрожали. Сверху посыпались мелкие камешки, затем крупнее. Грохот нарастал, заполняя собой все пространство, вытесняя все мысли, весь стыд, все желание.

– Беги! – его голос прорвался сквозь грохот, и он резко оттолкнул меня от себя, сорвав с места.

Мы бросились бежать, спотыкаясь о трясущуюся под ногами землю, уворачиваясь от падающих камней. Каменный грохот заглушал звук наших сердец. Мы вылетели из ущелья, как пули, и рухнули на колючую траву, в ослепительный солнечный свет, когда за нашими спинами с оглушительным ревом обрушился вход, заваливая тонны камнями то узкое пространство, где секунду назад решалась наша судьба.

Мы лежали, тяжело дыша, покрытые пылью. Я смотрела на небо, чувствуя, как дрожь бежит по всему телу – уже не от его прикосновений, а от ужаса перед смертью. Я украдкой посмотрела на него. Он лежал, оперевшись на локти, его грудь вздымалась, а взгляд был прикован к завалу. На его предплечье краснела тонкая царапина – я сама не помнила, когда успела ее оставить.

Мы не смотрели друг на друга. Мы просто дышали.

А между нами висело невысказанное, жаркое и опасное, что осталось погребенным под тоннами холодного камня.

Последний день пути.

Я смотрела на горизонт, где над пеленой марева уже угадывались колющие очертания.

Царство Огня.

Всего один день. Один жалкий день через эту выжженную и забытую землю, и всё это кошмарное путешествие останется позади. Пусть ненадолго. Пусть лишь для того, чтобы оказаться в новой клетке.

Солнце пекло немилосердно, выжигая последние силы. Воздух дрожал, искажая скалы, превращая их в подобие расплавленного стекла. Пейзаж был монотонным и безжалостным: рыжая, потрескавшаяся глина, редкие, чахлые кусты полыни, цепляющиеся за жизнь с упрямством, которого мне самой так не хватало. Я шла, почти не поднимая ног, волоча их по раскаленной земле. Каждый шаг отдавался ноющей болью в изможденных мышцах, а браслеты-подавители на запястьях тянули вниз, к земле, словно пытаясь приковать меня к этому проклятому месту навечно.

Торбен шел впереди, его силуэт колыхался в мареве. Он не оглядывался, не подбадривал. Просто шел. Молча. Оно злило меня, это спокойствие, эта уверенность в каждом шаге. Убийца. Палач. И поневоле мой спаситель. Клубок противоречивых чувств сжимал горло туже, чем удавка.

Я машинально потянулась внутрь себя – к тому источнику силы, что всегда дремал в глубине моего существа. К тихому, серебристому потоку, что обычно окутывал меня прохладой, наполнял мышцы упругостью, испарял капли пота со лба. Я позвала его. Сначала – тихо, настойчиво. Потом – с отчаянным, яростным напором.

И в ответ – почти ничего.

Лишь жалкие, тягостные всплески. Сила была там, внутри, я чувствовала её присутствие, её зовущую прохладу, но не могла до неё дотянуться. Браслеты ответили на мою попытку едва заметным, но унизительным жужжанием, словно насмехаясь надо мной. Они не просто блокировали магию. Они отрезали меня от самой себя, безжалостно напоминая, что без своего дара я – всего лишь хрупкая девушка, задыхающаяся под палящим солнцем. Беспомощная. Слабая. Та самая «хрупкая дама», которой Торбен когда-то с фальшивым рыцарством попытался поднести воды.

Внезапно он замер, подняв руку. Я чуть не наткнулась на него.

– Что? – прошептала я, сердце замирая от дурного предчувствия.

Он не ответил, лишь медленно поворачивал голову, сканируя окрестности. Его поза напоминала хищника, уловившего запах крови. Я последовала за его взглядом. Скалы. Тени. Ничего. Только ветер гнал по руслу клубы рыжего песка.

И тогда они появились.

Словно отделяясь из самого камня и раскаленного воздуха. Пятеро. Их одежда представляла собой лоскутное одеяло из грязи и потертой кожи, а лица были скрыты глубокими капюшонами и повязками. В руках – зазубренные клинки, которые явно видели не одну резню. Разбойники. Стервятники пустошей.

– Деньгоносцы, – сипло прорычал один из них, самый крупный, делая шаг вперед. – Кошелек и девчонку. И можешь уйти с миром.

Мое сердце заколотилось в паническом ритме. Я инстинктивно сделала шаг назад, снова пытаясь дотянуться до своей магии. Хотя бы каплю! Хоть что-нибудь!

Жалкие брызги, от которых не было никакого толку. Я была обузой. Смертный приговор для нас обоих.

Торбен не двинулся с места. Он стоял, слегка расставив ноги, его поза была расслабленной, но в каждой мышце чувствовалась пружинистая готовность.

– Проходите мимо, – его голос прозвучал спокойно, почти скучающе. – Сегодня не ваш день.

Хамоватый смех был ему ответом. В следующее мгновение двое из них ринулись на него с двух сторон.

И тогда я увидела это.

Я ждала, что его окунет вспышка магии. Ожидала, как он поднимет руку, и с земли вздыбится каменная стена, или воздух сожмется в ударную волну. Я ждала зрелищности, силы, достойной посла, пусть и палача.

Но ничего этого не произошло.

Торбен просто двинулся навстречу. Его действия были пугающе экономны и точны. Он не парировал зазубренный клинок первого разбойника – он уклонился, пропуская лезвие в сантиметре от груди, и его собственная рука со всей силой вонзилась в горло нападавшего. Тот захрипел и рухнул. Второй занес меч, но Торбен был быстрее.

Он не стал использовать какое-то заклинание, чтобы отбросить его. Он просто поймал руку противника на излете, резко провернул, и кость хрустнула с отвратительным, влажным звуком. Клинок упал на землю, а сам разбойник с воем отшатнулся.

Я застыла, не в силах оторвать взгляд. Это не было сражением. Это был разгром. Холодный, методичный, почти индустриальный. Он не тратил ни единого лишнего движения. Каждый удар – локтя, колена, ребра ладони – был смертоносным и приземленным. В его движениях не было ни капли магии. Только выверенная, отточенная до идеала грубая физическая сила.

Третий разбойник, видя, что дело плохо, метнул в него заточённый нож. Торбен даже не уклонился. Он поймал лезвие в полете голой рукой. Я увидела, как по его пальцам струйкой побежала кровь, но его лицо не исказилось ни болью, ни гневом. Он просто швырнул нож обратно, и он с глухим стуком воткнулся в плечо метавшего.

Все заняло считанные секунды. Двое лежали без движения, третий хрипел, держась за сломанную руку, а предводитель и последний его подручный медленно отступали, ужас читался в их глазах даже сквозь повязки.

– Я же сказал, – тихо произнес Торбен, все так же стоя посреди хаоса. – Не ваш день.

Они развернулись и бросились бежать, скрывшись за скалами так же быстро, как и появились.

Тишина, наступившая после боя, была оглушительной. Воздух пах пылью, потом и медью – запахом крови. Торбен медленно повернулся ко мне. Его грудь слегка вздымалась, на скуле проступал синяк, из порезанной ладони капала кровь. Он выглядел… человечным. Слишком человечным для того, кто только что голыми руками расправился с пятеркой вооруженных головорезов.

И тогда до меня дошло. Окончательно и бесповоротно.

Он не использовал магию. Не потому, что не хотел. Не потому, что экономил силы.

У него ее не было. Вообще.

Словно земля ушла у меня из-под ног. Весь мир перевернулся, закружился в вихре абсурда. Человек, которого Верховный Аэрий послал на сверхсекретную миссию. Человек, который вырвал меня из самого сердца цитадели магии. Человек, чье молчание и уверенность я принимала за силу мага… был пустым. Неодаренным.

– Ты… – мой голос сорвался, став тонким, почти детским. – У тебя нет магии.

Он посмотрел на меня. Не опровергал. Не оправдывался. Просто смотрел. И в его глазах я прочла подтверждение. Горькое, усталое, выстраданное.

– Никогда и не было, – просто сказал он, вытирая окровавленную ладонь о штаны.

Шок ударил по мне с новой силой, отняв дар речи, дыхание, саму способность мыслить. Все рухнуло. Все мои представления, вся ненависть, строившаяся на том, что я была в плену у сильного, могущественного врага.

Но он не был могущественным.

Он был… никем.

Пустым местом.

И этот «никто» только что спас мне жизнь. Не силой стихий, не великим заклинанием. А своей кровью, своим потом, своей болью и умением, добытым тяжким, бескомпромиссным трудом.

Он подошел ближе, и я невольно отпрянула. Но теперь это был не страх перед убийцей. Это был ужас перед открывшейся бездной. Перед осознанием того, в какую безнадежную, отчаянную авантюру мы были втянуты.

Чувствовал ли он эту пустоту? Его отсутствие искры – такое же, как моё, заглушённое браслетами? Одинаковая ли это слабость?

Но нет. Слабым он не был. Я только что видела это собственными глазами.

– Как? – выдохнула я, и голос мой дрожал. – Как ты… всё это время…

– Двигался дальше? – он перебил меня, и в его глазах я снова увидела ту самую, знакомую усталость. Усталость человека, который всю жизнь доказывает, что он чего-то стоит, в мире, где ценность измеряется лишь наличием дара. – Так же, как и всегда. Шаг за шагом.

Он повернулся и снова пошел вперед, к дымке на горизонте, к потоку лавы на границе Царства Огня, оставив меня одну, с разбитым вдребезги миром и новым, незнакомым чувством, которое медленно пробивалось сквозь лёд ненависти.

Это было потрясение.

И в самой его глубине – крошечное, жалкое, невероятное семя уважения.

Глава 11. Царство Огня

Торбен

Мы уже шагали по границе Огненного Царства. Я вёл нас по шипящему руслу реки, где буйную воду давно сменила тягучая, расплавленная лава. В памяти ярко горели ошеломлённые глаза Нэмии в миг её открытия – открытия моей «неодаренности». Я давно перестал стыдиться этого, но её искреннее, почти детское изумление кольнуло меня где-то глубоко в груди. И я снова почувствовал себя тем маленьким мальчиком, над которым смеются на уроках магической практики.

Она шла позади, ее шаги были неуверенными. Браслеты, должно быть, тяготили ее не только магически, но и физически.

Внезапно она оступилась, и камень, выбитый из-под ее ноги, с грохотом покатился вниз. Я резко обернулся, инстинктивно схватившись за рукоять кинжала.

– Смотри под ноги! – прошипел я. – Звук в этих каньонах распространяется на мили!

– Я не привыкла к таким прогулкам! – огрызнулась она, потирая ушибленную лодыжку. В ее голосе сквозили боль и злость. – Мои «прогулки» обычно ограничивались прозрачным кубом в несколько квадратных метров!

В ее словах была горькая ирония, и я невольно представил ее – пленницу, лишенную даже простого права бегать по камням. Мой гнев тут же угас, сменившись чем-то похожим на жалость.

– Вот так, – сказал я спокойнее, подходя и показывая на землю. – Ставь ногу не на самый камень, а рядом, на песок. Он поглощает звук. И смотри не только под ноги, но и на скалы по бокам. Любое движение может быть врагом.

Она с недоверием посмотрела на меня, но кивнула. Следующие несколько сотен шагов она шла с преувеличенной осторожностью, и я видел, как ее ум, отточенный временем заточения, теперь работал над новой задачей – искусством быть невидимой.

– Почему ты? – неожиданно спросила она, нарушая тишину. – Почему именно тебя, «неодаренного», послали в город?

– Потому что я лучший солдат и посол, – ответил я, не оборачиваясь. – Для магов-аристократов я пустое место. Они не чувствуют моего присутствия, не могут прочесть мои мысли. Я идеальный слуга, которого не замечают. Они слышат только ветер, когда я прохожу мимо.

– Но если ты посол, то это что-то да значит…

– Звание ничего не значит. Это лишь ширма. Моя настоящая ценность в том, что ни один элементаль не может повлиять на меня изнутри и сделать своей марионеткой.

Она какое-то время молчала, переваривая эту информацию.

– А что ты чувствуешь, когда на тебя смотрят как на пустое место?

Ее вопрос застал меня врасплох. Никто никогда не спрашивал меня об этом.

– Иногда это удобно, – уклончиво сказал я. – А иногда… хочется кричать, чтобы они наконец УВИДЕЛИ.

Я резко замолчал, поняв, что сказал слишком много.

Но было поздно.

Я почувствовал, как ее взгляд впился мне в спину, уже без прежней ледяной ненависти, а с проблеском неожиданного понимания.

Воздух Королевства Огня обжег легкие с первой же секунды. Он был густым, напоенным запахом серы, пепла и раскаленного камня. Мы прошли сквозь кипящую реку лавы по мосту из черного обсидиана, мимо дымящихся жерл вулканов, больших и малых, изрыгавших в багровое небо клубы дыма и огненные искры. Пейзаж был одновременно пугающим и величественным – словно мы вошли в самое пылающее сердце мира.

Город, в который мы вошли, назывался Пирогеон. И он полностью оправдывал свое имя. Все здесь было построено из красного кирпича, темного базальта и полированной лавовой породы. Улицы были широкими и шумными. Воздух звенел от гула молотов по наковальням, смеха, громких разговоров и зажигательных ритмов, которые выбивали музыканты на барабанах, обтянутых кожей огненных саламандр. Повсюду плясали отблески факелов и света, льющиеся из витражей с изображением фениксов.

Люди здесь были такими же жаркими и яркими, как их земля. Высокие, крепкие, с кожей цвета от темной бронзы до раскаленного белого пламени, с волосами всех оттенков меди, заплетенными в сложные косы. Их одежды – ярко-красные, оранжевые, золотые – развевались на горячем ветру. Они шутили, хлопали друг друга по спинам, и их радушие было таким же обжигающим, как и здешний воздух. Они кивали мне, узнавая, но их взгляды тут же прилипали к Нэмии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.