Сергей Кузнецов
Офшор

Глава 1

Тяжёлый служебный засов поддался с натужным скрежетом. Катя не открыла дверь – вытолкнула её плечом и, пошатнувшись на обледенелом пороге, шагнула в колкую февральскую ночь. Секунду назад – гулкий сумрак технического коридора, где единственным звуком был стук её сердца. Теперь – рёв Садового кольца. В лицо ударил ветер, пропитанный выхлопами и мокрым снегом. Лёгкие свело от ледяного укола ночного воздуха.

В голове щёлкнул предохранитель, вбитый годами паранойи: всегда отмечать пути отхода. Дверь для персонала. Чёрный ход. Правило, казавшееся смешным, только что спасло ей жизнь.

Следом пришёл шок от соприкосновения. Секунду назад – мягкий ворс ковра в пентхаусе. Сейчас – ледяной асфальт. Технический двор был усыпан солью и крошкой ледяного гравия. Тысячи острых уколов впились в кожу. Физическая боль оказалась настолько тотальной, что на мгновение вытеснила всё: страх, погоню, мёртвое тело Бурханова. Осталась только неконтролируемая судорога, согнувшая её пополам. Она замерла, втягивая в себя обжигающий воздух вместо крика.

На грязном, подтаявшем снегу расплывались крошечные алые пятна. Её.

Она замерла, с трудом дыша. Ветер трепал тонкую ткань вечернего платья, превращая его в ледяную корку. Длинные пальцы, перепачканные пылью и тёмной смазкой с дверных петель. Ткань, стоившая как две её зарплаты, порвана у подола. Безумная, сбежавшая с чужого праздника. Над ней сияли огни башни «Федерация». Там, наверху, в тепле, уже начался ад.

Паника испарилась, оставив после себя выжженную пустоту и холодный фокус. Катя Ястребова, переводчица, закончилась там, наверху. Осталась только дичь. И охотники уже шли по следу.

Мысли сжались до трёх команд. Бежать. Скрыться. Раствориться. Она заставила себя сделать первый шаг, потом второй. Каждый контакт босой ступни с ледяным асфальтом отдавался в мозгу электрическим разрядом. Она двигалась вдоль стены, цепляясь за выступы кирпича, чтобы не упасть, оставляя за собой дорожку из отрезвляющей, острой агонии.

Ситуационный центр службы безопасности холдинга напоминал центр управления полётами. Десятки мониторов транслировали безмолвную жизнь башни. Вентиляция шелестела ровным, убаюкивающим гулом. Артём Разумовский вошёл в прохладу и тишину центра, и суета среди операторов мгновенно улеглась.

– Тело не трогать. Активировать «Пелену» на этаже. Ни одного исходящего сигнала. Мне – все логи доступа и записи с камер за последние три часа.

Рядом беззвучно материализовался Сергей «Волк» Волков. Он ничего не спросил. Его пальцы двигались над сенсорной панелью с сухой, механической точностью.

Артём подошёл к главной консоли. На центральном экране застыло изображение из кабинета Бурханова. Тело в кресле. Разлитое вино. Он проигнорировал испуганные лица свидетелей. Его интересовала пустота. Отсутствующий элемент.

– Прокрути, – бросил он.

Волков вывел на экран запись. Вот Бурханов что-то говорит переводчице. Жестикулирует. Хватается за грудь. Суматоха. И в этом хаосе тонкая фигурка в тёмном платье скользит к двери и исчезает. Артём несколько раз прокрутил этот момент. Лицо девушки было искажено страхом, но он видел главное – она действовала осмысленно. Не металась, а уходила.

– Кто это?

– Ястребова Екатерина. Агентство «Лингва». Фрилансер, – Волк уже вывел на соседний монитор её досье. Фотография улыбающейся девушки с чуть асимметричными губами и умными, усталыми глазами.

Артём несколько секунд смотрел на фотографию. Свидетель. Угроза. Проблема.

– Адрес, контакты, счета. Последние звонки. Перемещения за месяц. Всё, – он перевёл взгляд на карту агломерации. Город на ней был всего лишь сеткой координат. – Мне нужно знать, куда она побежит.

– Уже в работе, шеф.

– Она в панике. Попытается спрятаться там, где чувствует себя в безопасности. Дом. Родители. Перекрыть кислород: проверить счета. Любая транзакция – и она наша. Босая, в вечернем платье. Далеко не уйдёт. Это первое реальное ограничение.

Он смотрел на карту, на переплетение улиц. Проблему нужно было устранить.

Добравшись до вестибюля метро «Международная», Катя поняла: без денег она – никто. Единственная ниточка, связывающая её с миром, лежала в кармашке клатча. Банковская карта.

Маячок. Но выбор был прост: замёрзнуть или рискнуть. Она доехала до «Киевской». Вокзал. Толпа. Грязь. Шум. Идеальное место, чтобы затеряться.

Круглосуточный магазин встретил её запахом несвежей выпечки и хлорки. Она быстро, стараясь не хромать, прошла к полкам. Самые дешёвые китайские кеды. Серая бесформенная толстовка. Бутылка воды. На кассе молодая уставшая девушка пробила товары, даже не подняв глаз. И в этот момент рядом материализовался он.

Мужчина лет пятидесяти, с красным, одутловатым лицом. От него несло перегаром.

– Красавица, а ты чего такая… нарядная? – он осклабился. – С корабля на бал, да?

Внимание. Он привлёк к ней внимание. Худшее, что могло случиться. Она молча сунула кассирше карту.

– Да ты не бойся, я не кусаюсь, – продолжал он, делая шаг ближе.

Кассирша, до этого безучастная, наконец подняла на него тяжёлый взгляд.

– Слышь, отец, не мешай работать. Отойди от кассы.

Её волновала не Катя, а задержка в очереди. Мужчина что-то пробурчал, но отошёл. Катя сгребла покупки со стойки и унеслась прочь.

На улице она натянула серую толстовку, сунула ноги в жёсткие кеды. У банкомата пластик скользнул в приёмник с щелчком. Запрос пин-кода.

В голове – белый шум. Она смотрела на четыре звёздочки, не в силах вспомнить. Пальцы застыли. Один неверный ввод – блокировка. Она замерла. «Спокойно. Ты помнишь». И цифры всплыли: 7-3-9-1. День рождения бабушки наоборот. Она быстро набрала их. Снять наличные. Максимальная сумма. Банкомат загудел, отсчитывая купюры. Она знала – там, далеко, в тёплом офисе, на экране монитора только что вспыхнула точка. Ястребова Екатерина. Банкомат номер 481516. Киевский вокзал.

Она выхватила деньги и карту, бросилась к входу в метро. Подошла к контролёру – пожилому мужчине с усталым лицом. Сунула ему в руку несколько мятых сотенных купюр.

– Пропустите, пожалуйста, карту потеряла.

Он зыркнул по сторонам, на неё, на её странный вид, вздохнул и молча махнул рукой в сторону открытой калитки. Она шмыгнула внутрь, забилась в угол подошедшего вагона, натянула капюшон до самых глаз. Поезд тронулся, унося её в гудящую темноту.

В салоне бронированного Maybach было тихо. Артём смотрел на экран защищённого планшета. Когда на карте города вспыхнула яркая точка, он даже не изменился в лице. Уведомление. Транзакция. Киевский вокзал. Предсказуемо.

– Вторая группа, приём. У вас есть цель. Киевский, банкомат у круглосуточного. Девушка, серая толстовка. Рост сто шестьдесят восемь. Действуйте.

Четыре минуты. Лёгкая добыча.

Но через десять минут тишину разорвал голос в гарнитуре.

– Шеф, у нас проблема. Объект сменил транспорт. Вышел из метро на «Парке Победы», пересел в автобус. Ведём, но в толпе работать не можем. Риск засветки.

Тишина. Артём на мгновение прикрыл глаза. Иррациональные факторы. Он ненавидел их.

– Стоп, – сказал он. – Возвращайтесь.

Погоня – это шум и признание просчёта. Он никогда не гонялся. Он расставлял ловушки. Он снова набрал Волка.

– Группа пустая. Цель ушла.

– Искать на станциях?

– Бесполезно. Она побежит за документами. Это инстинкт. Паспорт, загранник. Думает, что сможет сбежать. Отправь двоих к её дому. Только наблюдение. Машина без опознавательных знаков, встаньте так, чтобы перекрывать двор. Пусть войдёт в квартиру. Мне нужно, чтобы она сама зашла в клетку.

– Принял, шеф.

Артём отключился. Скорость – ошибка. Расчёт – оружие. А натура человека предсказуема. Испуганный зверь всегда бежит в своё логово.

Таксист, пожилой армянин, косился на неё в зеркало всю дорогу. Катя попросила высадить её за два квартала до дома и выскользнула в промозглую ночь. Двинулась дворами, прячась за сугробами. Каждый скрип снега под ногами казался выстрелом.

Вот и её дом. Типовая панельная многоэтажка. Она замерла за углом, слившись с темнотой мусорных баков. И увидела её.

Неприметная тёмная Audi без номеров. Стояла в «кармане» у трансформаторной будки, откуда идеально просматривался единственный подъезд. Глухая тонировка. Внутри – два неподвижных силуэта.

Её дом, её мнимая крепость, оказался ловушкой. Осознание этого факта ударило под дых, вышибая воздух. Бежать. Но куда? Без документов, без денег, спрятанных в квартире, без загранпаспорта – без этого её поймают через день. Только с ними она сохраняла призрачный шанс.

Её взгляд метнулся к тёмным окнам квартиры на третьем этаже. Там, в ящике стола, лежала её свобода. Или смертный приговор. Они ждали, что она войдёт через подъезд, и они возьмут её в бетонной коробке. Но был другой путь. С торца здания поднималась вверх пожарная лестница. Металл занесло снегом, ступени обледенели. Безумие. Единственный шанс. Взгляд упал на кусок ржавой, тяжёлой арматуры у баков. Она подняла его.

В тот самый момент из окна на пятом этаже вылетел пакет с мусором и с глухим стуком ударился о козырёк подъезда. Кто-то ленивый не донёс до баков. Этот бытовой, пошлый звук в ночной тишине оглушил. Катя вздрогнула. Люди в Audi не шелохнулись. Их внимание было приковано к парадному входу. Их не интересовал мусор. Их не интересовал чёрный ход.

Звук прогнал сомнения. Страх не исчез. Он уплотнился, стал твёрдым, холодным ядром, вокруг которого кристаллизовался расчёт. Они ждут жертву у парадного входа. Они не ждут, что она сама полезет в пасть. Её взгляд – холодный, сфокусированный – уже чертил маршрут по обледенелым, опасным ступеням.

Глава 2

Февральская жижа, едкая от реагентов, мгновенно пропитала кеды. Боль в порезах, до этого тлевшая, взорвалась, будто в раны сыпанули ледяной соли. Катя согнулась, вцепившись в скользкий край мусорного бака; с губ сорвался рваный стон.

Вдох. Воздух – свинцовый. Сконцентрироваться.

Чёрная Audi без номеров в тени тополей – не случайность. Там ждут, что она, как глупая мышь, сунется в единственную норку. В подъезд, где её уже поджидают. Недооценили. Или оценили верно – как испуганную девочку. И в этом их ошибка. Паника схлынула, уступив место холодной, жестокой ясности.

Серый фасад. Ряды одинаковых окон, тёмный провал подъезда. И она. Металлическая конструкция, похожая на остов доисторического животного, приваренный к стене. Обледенелая. Единственный путь.

В руке – подобранный у стройки кусок арматуры. Тяжёлый. Холодный. Не оружие. Ключ.

Первый шаг из тени баков был самым трудным. Она заставила себя выпрямиться, загнав боль так глубоко, что та стала тупой пульсацией в висках. Подошла к стене, стараясь идти ровно, но каждый шаг отзывался судорогой, заставляя припадать на левую ногу. Она прикусила щёку изнутри, чтобы не застонать.

Лестница начиналась высоко. Катя закинула арматуру на первую площадку. Металл глухо стукнул и замер. Она подпрыгнула, вцепившись голыми пальцами в ледяную перекладину. Кожа мгновенно прилипла. Подтянулась, сдирая ладони в кровь. Перекинула одну ногу, потом вторую. Теперь она стояла на нижней ступени, прижавшись к стене. Перенесла вес на ступни – в глазах потемнело. Она вцепилась в ледяной металл, молясь, чтобы не упасть.

Два метра до мокрой земли. Слишком много для изрезанных ступней. Это будет не падение, а приговор.

Она подняла арматуру. Следующая ступенька – толстая корка льда. Стук. Глухой, вязкий. Осколок льда беззвучно канул в сугроб. Ещё раз. И ещё. Очистив пятачок металла, она сделала шаг вверх.

Вдавить арматуру. Глухой скрежет ржавчины по льду. Прижать ступню к освобождённому участку. Онемевший холод прошивал стопу, но не было времени на стон. Дыхание вырывалось белым, рваным паром. В окне на втором этаже вспыхнул свет. Катя замерла, слившись с ржавой конструкцией. Гудение крови в ушах заглушало рёв Садового. Свет погас. Она выдохнула и полезла дальше.

Между вторым и третьим этажом мокрая от талого снега и крови рука соскользнула, бросив её на решётчатую площадку. Удар выбил из лёгких воздух. Арматура со звонким лязгом вырвалась из пальцев и утонула в сугробе.

Несколько секунд она просто лежала, вдыхая морозный воздух с привкусом ржавчины. Дальше – руки и зубы. Она поднялась, тонкая ткань толстовки болезненно прилипла к содранной коже на спине. Вверх.

Вот оно. Окно её кухни. Форточка на старом советском шпингалете. Вечно заедал. Она обмотала рукав толстовки вокруг правого кулака. Никакого замаха. Прижалась к раме и методично надавила костяшками на угол стекла. Тихий, сухой треск. По стеклу пошла сеть мелких разломов. Ещё одно давление – и кусок провалился внутрь, звякнув о подоконник.

Осторожно просунув руку, пальцы нащупали ледяную ручку. Ручка шла туго. Со скрипом форточка поддалась. Катя распахнула её, дотянулась до завертки основного окна. Щелчок. Путь открыт.

Она ввалилась через подоконник, рухнув на пол своей кухни. Лежала на холодном, знакомом линолеуме и дрожала. Кровь, грязь и талый снег оставляли на чистом полу уродливый след. Она была дома. В мышеловке.

Первым делом – ванная. Адреналин, державший её на ногах, отпустил. Она дохромала до ванной, включила холодную воду. Горячую нельзя. Сунула ноги под ледяную струю, зашипев. Вода, смешиваясь с кровью, окрашивала эмаль в розовый.

В аптечке нашёлся эластичный бинт и перекись. Шипение пены на открытых ранах отрезвило, прогнало остатки шока. Она туго замотала обе ступни. Это не вылечит, но позволит двигаться.

Затем – комната. Она бросилась к старому, видавшему виды, походному рюкзаку. Загранпаспорт. Наличные из тайника в томике Ремарка – около сорока тысяч. Несколько купюр, упавших в спешке под стол, она не заметила. Две смены дешёвого белья. Пара шерстяных носков. Застиранный серый свитер, который должен был стать её новой кожей.

Взгляд упал на смартфон на зарядке. На экране – мама и папа, улыбающиеся, на даче. В груди остро, режуще кольнуло. Они будут звонить. Сходить с ума. Она знала, что её исчезновение может их убить. И знала, что выбора нет.

Она взяла телефон. В коридоре, в ящике с инструментами, лежал молоток. Тяжёлый, с растрескавшейся ручкой. Она вернулась, положила аппарат на ковёр. Замерла. И ударила. Раз. Экран – паутина трещин. Два. Стекло осыпалось. Три. Корпус треснул. Она била с холодным сосредоточением.

Теперь ноутбук. Старый, медленный. Её цифровая тень. Она включила его. Пока он загружался, нашла флешку. Скопировала единственный, давно зашифрованный архив. Полоса копирования ползла мучительно медленно. Пять процентов. Десять. За окном скрипнула ветка. Она замерла. Двадцать процентов. Ей казалось, гудение старого жёсткого диска слышно на улице.

Готово. Она извлекла флешку. Выключила ноутбук, положила на пол. Снова взяла молоток. Первый удар пришёлся по центру клавиатуры. Металл и стекло застонали под весом инструмента. Она била по экрану, потом по корпусу. Это был уже не методичный демонтаж. Она крушила его с глухой яростью, пока от техники не остались лишь жалкие куски, разбросанные по ковру.

Она оставила всё как есть. Развороченную технику, молоток на полу, кровавые следы. В коридоре замерла. Тишина. Запах пыли и её духов, «Chance» от Chanel. Теперь он казался приторным и чужим. Её квартира стала местом преступления. Уликой.

Она уходила. Не через дверь. Снова через окно, в ледяную февральскую ночь. Осторожно прикрыла за собой разбитую форточку. Теперь она была никем.

В «Майбахе» царил вакуум, где единственным звуком был сдержанный гул вентиляции. Пальцы Артёма Разумовского скользили по экрану планшета, переключая картинки с двух скрытых камер. Пусто. Прошло больше часа. Его внутренние часы отсчитывали каждую секунду, усиливая раздражение.

Он не нервничал. Он испытывал холодное раздражение, как от неточности в чертеже, которая грозит обрушить всю конструкцию. Загнанный в угол дилетант всегда бежит в нору. Он поставил капкан. Но мышь не шла.

– Шеф, объект в квартиру не входил. Наблюдение чистое, – доложил Волков в гарнитуре.

Холодная пауза заполнила салон. Артём не шелохнулся, взгляд прикован к экрану.

– Полный контроль всех точек выхода: подвал, крыша. Доложить немедленно.

– Принял. Уже. Всё тихо, шеф. Может, она не пошла домой?

– Она пошла домой, – отрезал Артём. Он упустил деталь. Переменную.

Он прокручивал в голове её досье. Двадцать три года. Лингвист. Отличница. Обычная девочка. Что он упустил? Он снова проиграл её побег. Босиком. По стеклу. Метро. Вокзал. Паника. А потом – пустота.

Он закрыл глаза, представляя её дом. Панелька. Что там? Балконы. Окна. Пожарная лестница… Он мысленно отбросил эту идею ещё час назад. Ржавая, обледенелая… бред. Для неё. Для испуганной девочки. Сама мысль была настолько очевидной и унизительной, что кромка планшета впилась в пальцы: личное оскорбление его профессионализма.

– Волк, – тихо сказал он.

– Слушаю, шеф.

– Проверьте внешнюю пожарную конструкцию. Немедленно.

В гарнитуре повисла пауза.

– Пожарную? Шеф, вы же знаете, что там: ржавое железо при минус пятнадцати. Всё во льду.

– Выполнять, – отчеканил Артём.

Он ждал. Пять минут. Он уже знал, что услышит.

– Шеф… – голос Волкова был растерянным. – Тут… На третьем этаже разбита форточка. А на снегу под лестницей… кусок арматуры.

Артём не ответил. Внутреннее напряжение, прежде идеально распределённое, дало трещину. Ярость, вспыхнувшая в нём, была не горячей – это был жгучий, убийственный гнев на собственную ошибку. Он представил её: изрезанные ноги, окоченевшие пальцы на ледяном металле, отчаянный подъем. Он работал с объектом, а столкнулся с игроком.

– Отбой. – Он произнес это с ровной, нечеловеческой точностью, словно выдавая команду машине. – Группу снять. Она ушла.

– Но… как?

– Не твоего ума дело. Поднять все камеры на выездах. Вокзалы, автостанции. Искать серую толстовку, рюкзак. Хромоту. Она ранена.

– Есть. Что делать, когда найдём?

Артём сделал паузу. Первоначальный план – допросить и устранить – рассыпался.

– Мне она нужна живой, Волк. Целой и живой.

– Будет сделано.

– Она больше не свидетель. Она – ключ.

Он отключил связь. Открыл на планшете её фотографию. Усталое, интеллигентное лицо. Большие глаза. Девочка, которая предпочла лезть по обледенелой стене. Ему захотелось понять её. А потом – сломать. Чтобы больше никогда не лезла по стенам.

Казанский вокзал в четыре утра был живым прессом. Воздух, густой и вязкий, стоял тяжёлым смогом из запахов мокрой шерсти, едкой хлорки и несвежего пота. Вокзал не просто гудел – он вибрировал, низкочастотный рокот голосов, объявления и скрип колёс сливались в единый, давящий гул.

Катя стояла у стены, натянув капюшон. Сесть она не могла: готовность к рывку требовала стоять. Боль в замотанных ступнях держала в тонусе. Она сканировала взглядом окружение: двое патрульных, группа шумных вахтовиков и, главное, камеры. Чёрные полусферы на потолке, их холодный, безразличный взгляд.

Главное – не выделяться. Она медленно двинулась к кассам. Нужен был предлог, чтобы находиться здесь.

– Один до Владимира. На ближайший, – её голос был намеренно гнусавым, простуженным.

– Плацкарт?

– Плацкарт.

Она заплатила наличными. Получила билет. Чувствовала на затылке камеру над кассой. Взгляд оставался опущенным.

С билетом в кармане она посмотрела на табло. Платформа номер семь. И тут замерла. Это слишком очевидно. Они будут искать её там. Она развернулась и пошла в другую сторону, к залу пригородных электричек. Смешалась с толпой дачников и студентов. Увидела состав, в который шла посадка. На табличке значилось: «Центр – Голутвин». Она не знала, где находится конечная станция. Идеально. Она влилась в поток, штурмующий вагон. Забилась в угол у окна и отвернулась, уставившись на грязное стекло.

Поезд тронулся. Стук колёс. Покачивание. Запах перегара от соседа. В гуле и дребезжании в её голове снова зазвучали они. Строки, продиктованные умирающим Бурхановым.

Дракон из нефрита спит на шёлке заката,

Где река из ртути целует врата…

Она затрясла головой. Но слова не просто въелись – они проросли внутри, став самостоятельной, болезненной тканью, отбивающей собственный ритм, отличный от стука колёс. Она смотрела на проплывающие мимо унылые пейзажи, понимая, что этот бессмысленный набор слов был теперь её единственным активом. И её смертным приговором.

Платформа в Воскресенске встретила её промозглым ветром. Катя вышла из электрички и первым делом нашла ларёк сотовой связи.

– Самый дешёвый телефон. И симку.

Она заплатила наличными. Отошла в дальний угол платформы. Пальцы, окоченевшие от холода, едва слушались. С усилием защелкнула микроскопическую сим-карту, включила аппарат.

Набрала номер, который знала наизусть.

– Алло? – сонный голос с немецким акцентом. Клаус.

– Клаус, это Катя.

– Катюха? Чёрт, ты меня разбудила. Откуда этот номер, и что случилось, что ты звонишь так рано?

Ей приходилось проталкивать слова сквозь сжатое спазмом горло.

– Клаус… мне очень жаль звонить так, но мне нужна помощь. У меня действительно серьёзные проблемы.

Пауза.

– Что случилось?

Ложь далась с трудом, слова царапали горло.

– Я… я с парнем рассталась. Он… он не в себе. Угрожает. Мне нужно уехать, пересидеть где-то. Можно к тебе? В Берлин?

Снова тишина.

– Катюха, погоди… так серьёзно? Может, в полицию?

– В полицию? Клаус, ты не поймёшь. Это не просто бандиты. У него… связи. Такие, что полиция сама отдаст им меня с извинениями. Они меня не убьют. Они меня сотрут, Клаус. Пожалуйста, я… мне просто нужно спрятаться.

Она давила на его ненависть к «системе».

– Вот дерьмо… – выдохнул он. – Всё ясно. Ладно. Конечно, приезжай. Адрес тот же. Как доберёшься?

– Придумаю. Через Беларусь, автобусом.

– Хорошо. Давай. Жду. Будь осторожна.

– Спасибо, – только и смогла прошептать она.

Она закончила разговор. Выключила телефон. Вытащила сим-карту, сломала её и бросила в урну. Телефон полетел следом.

Она посмотрела на расписание. Автобусы до границы с Беларусью. Первый через два часа.

Глава 3

Месяц.

Месяц, стёртый в крошку из обрывков памяти и въевшегося в кожу холода. Автобусы, пахнущие соляркой и чужим сном. Попутки с дальнобойщиками, чей взгляд в зеркале заднего вида заставлял сжиматься. Ночёвки на вокзалах, где тепло давали только ладони, обхватившие пластиковый стаканчик с остывшим чаем. Переход границы с Беларусью – ночью, по лесу, ломая ветки и ногти, задыхаясь от страха при каждом хрусте под ногами. Варшава, где последние мятые рубли превратились в горсть евроцентов. И наконец, Берлин. Конечная.

Холод разбудил её раньше боли. Он шёл от бетона, просачивался сквозь тонкий матрас и вползал под лопатки, вмораживаясь в позвоночник. Катя медленно, с усилием, разогнула пальцы. Суставы хрустнули с сухим, протестующим треском. Ещё один день.

Она села, плотнее закутываясь в свитер, пропахший чужим потом и сигаретным дымом. Её мир сузился до этих четырёх стен. Облупившаяся побелка, сквозь которую проступали выцветшие призраки граффити – чьи-то яростные, давно забытые лозунги. С потолка свисал провод с мерцающей люминесцентной трубкой, заливавшей всё мертвенно-синюшным светом. В углу – плотно набитый рюкзак, её единственный якорь. Пальцы привычно нащупали в боковом кармане гладкий пластик флешки. Рядом на полу ждал пластиковый контейнер с недоеденным резиновым фалафелем от Клауса.

Катя подтянула колени к груди. Боль в ступнях, туго перетянутых эластичным бинтом, стала фоном. Но руки… Она вытянула их, рассматривая в синюшном свете лампы. Ногтевая пластина отросла на пару миллиметров, обнажая чистую полоску у основания – граница между прошлой жизнью и этой. Под остатками ногтей въелась грязь. Чужие инструменты, загрубевшие и потрескавшиеся от кипятка и едкой химии. Руки, когда-то набиравшие текст на пяти языках, стали лапами чернорабочей. Она провела пальцем по ладони, нащупывая жёсткий гребень застарелой мозоли.

Сука, Ястребова, докатилась.

Память подбросила образ: её московская квартира. Запах свежесваренного кофе. Флакон Chanel на туалетном столике. Та жизнь казалась клеткой из ипотеки и родительских надежд. А эта конура в берлинском сквоте – свобода? Или просто камера из страха и бетона?

Она потянулась за контейнером. Фалафель был холодным, безвкусным, но это было топливо. Она ела медленно, глядя в серую стену. Желудок урчал, но хотелось не еды. Хотелось нормальности. Горячего супа. Чистого стола.

За дверью, глухо, пробуждался сквот – далёкие голоса, скрип железа и тяжёлые шаги по бетону. Пора.

Воздух в кухне «Izmir Kebab» был густым и жирным. Забивал нос запахом горелого масла, а уши – гортанным лаем на чужом языке. Едкая вонь прогорклого жира из фритюрницы, пряный дух специй, острый смрад лука и пота двух поваров. Катя стояла у огромной раковины, по локоть погрузив руки в горячую мыльную воду. Вокруг неё кипел гвалт: выкрики хозяина, резкие ответы поваров на немецком, звон тарелок, шипение мяса на вертеле. Этот шум ввинчивался в мозг, не оставляя места для мыслей.

Скребок. Жгучий пар. Едкое мыло. Онемевшие пальцы ловили скользкие края, чтобы снова погрузить их в мутную, жирную воду. Движения давно стали машинальными. Тело – послушный инструмент, а боль в руках – просто фон, как гудение старой проводки.

За её спиной двое мужчин, один из которых был братом хозяина, сцепились в яростном споре. Дикая смесь арабского и берлинского диалекта. Против воли мозг цеплялся за знакомые слова, анализировал акценты и выстраивал из обрывков фраз законченную картину. Она перестала дышать. Заставила себя сделать медленный вдох через нос, чтобы заглушить этот внутренний, смертельно опасный шум.

Нет. Нельзя. Молчи. Если поймут, что я разбираю их речь, если случайно вставлю слово на арабском, если поправлю их немецкое произношение – начнутся вопросы. «Откуда ты знаешь язык?». «Почему моешь посуду, если такая умная?». Вопросы ведут к вниманию. Внимание – к смерти.

Её знания, её память, её пять языков – всё, что было капиталом, теперь стало уликой. Она с силой сжала губку, сосредоточившись на ощущениях: скользкая тарелка, обжигающая вода, боль в спине.

Тарелка, жирная от соуса, выскользнула из онемевших пальцев. Звонкий удар о край раковины, и она разлетелась на несколько белых осколков. Шум в кухне на секунду стих. Катя замерла, плечи сами собой вжались в шею. Хозяин, усатый турок, медленно подошёл. Он не кричал. Говорил тихо, шипяще, на ломаном немецком, тыча пальцем в осколки.

– Ты думаешь, я миллионер? – Голос – тихий, вязкий. – Думаешь, я буду платить за эту фарфоровую грязь?

Он наклонился. От него несло потом и чесноком.

– Ты платишь! Из еды! Поняла?

Она молча кивнула, не поднимая глаз. Чувствовала, как горит кожа на шее. Хозяин отошёл, бросив что-то на турецком, и гвалт возобновился. Катя собрала осколки, а затем снова погрузила руки в грязную воду.

Жир. Пена. Вода.

Общая комната сквота – продавленные диваны, пустые бутылки из-под пива «Sternburg», переполненная пепельница. Воздух плотный от дыма самокруток, пахло травой и немытыми телами. Катя сидела в самом тёмном углу на шатком стуле, держа бутылку пива, к которой почти не притронулась.

Вокруг спорили друзья Клауса – анархисты, уличные художники, диджеи. Она молчала, ограничиваясь кивками и натянутой улыбкой.

Клаус подсел к ней на пол. Худой, с копной дредов и добрыми, наивными глазами.

– Эй, – тихо сказал он. – Ты как?

– Нормально, – голос прозвучал глухо. – Устала.

– Эта работа тебя убивает. Турок – ублюдок.

– Я сама виновата.

– Это не повод так обращаться с человеком! – его голос напрягся от бессильной ярости. – Они все такие. Буржуа. Думают, если платят пару евро, то купили тебя с потрохами.

Катя промолчала, сделав глоток тёплого, горького пива.

– Ты здесь в безопасности, Катя, – продолжил он. – Мы все тут… сбежали от чего-то. От родителей, от долгов, от системы. Никто не будет задавать лишних вопросов.

От его искренности она внутренне сжалась. Он полез в карман, достал телефон с треснувшим экраном.

– Я тут… ну, ты говорила, твой бывший… из этих, русских свиней. Я нашёл кое-что в сети. Смотри.

Он протянул ей телефон. На экране была открыта статья на немецком. Заголовок: «Дело Бурханова: месяц молчания».

Катя замерла. Пальцы впились в холодное стекло бутылки. Дыши. Ровно. Это просто картинка.

– Видишь? – Клаус ткнул пальцем в экран. – Месяц прошёл, как их главный хмырь откинулся, а в прессе – ноль. Ни расследования, ни подозреваемых. Замяли всё. ФСБшные игры. Эти ублюдки! Они думают, что могут купить весь мир! Они торгуют оружием, нефтью, людьми! Их нужно уничтожать, как тараканов. Твой… он ведь из таких?

Воздух застрял в лёгких. Всё вокруг исчезло, остались только его честные, наивные глаза. Он спас её. И он бы возненавидел её, если бы узнал правду. Что она не просто жертва, а носитель ключа к миллиардам одного из этих «тараканов».

Она медленно, с усилием кивнула.

– Да. Из таких, – голос был едва слышен. Она тут же сделала судорожный глоток горького пива. И в тот же миг в сознании вспыхнула первая строка. Не слова – клеймо.

Она с силой загнала эти слова обратно, стиснув зубы так, что заныли челюсти. Но они были там. Ждали, как запертые хищники.

Клаус, видя её лицо, неверно истолковал её реакцию. Он положил ладонь на её колено. Его прикосновение было тёплым, дружеским. И тяжёлым, пригвождающим её к этой лжи.

– Не бойся, Катя. Твоя тайна здесь в безопасности. Мы своих не сдаём.

Грохот техно из подвала стих. Остался храп за стеной, монотонный стук капающей воды и далёкий вой сирены. В наступившей тишине её мозг взбунтовался.

Она лежала на матрасе, глядя в темноту. Сон не шёл. Тело гудело от усталости, но мысли метались, не давая уснуть. И тогда они пришли.

Слова.

Строки стиха прорвались наружу. Больше не шептали. Кричали.

Дракон из нефрита спит на шёлке заката…

Десять жемчужин в пасти хранят его тайну…

Строки пульсировали в голове, отбивая ритм, словно метроном, отсчитывающий её конец. Она стиснула зубы, вжимая голову в грязный матрас, пытаясь физической болью заглушить этот шум. Бесполезно.

Она пошарила в рюкзаке, нащупала огрызок карандаша и кусок коричневого бумажного пакета. Щёлкнула зажигалкой Клауса, прикуривая свет. В этом мерцающем ореоле Катя стала выводить строки. Не писала – выцарапывала, будто вырезала грифелем текст из своей памяти, стремясь передать эту внутреннюю заразу бумаге.

Когда последняя строка была выведена, Катя отшатнулась. Слова, чужие, но рождённые в ней, лежали на коричневой бумаге, тёмные, как след от пореза.

Дыхание сбилось. Она бросила бумажку в пустую жестяную банку, поднесла пламя зажигалки. Огонь взялся за бумагу с ленивой неохотой, но затем разгорелся, начиная с краёв. Катя неотрывно наблюдала, как пламя медленно съедает каждую букву, превращая чёрную запись в хрупкий пепел.

Всё. Уничтожено.

Напряжение спало. Но облегчения не было. Когда огонь погас, она поняла, что ничего не изменилось.

Стих был всё ещё там. В её голове.

Дракон. Нефрит. Шёлк. Закат.

Строки были выжжены на внутренней стороне черепа. Неповреждённые. Чёткие, как ожог от лазера.

И в этот момент, в три часа ночи, в холодной бетонной коробке на окраине чужой страны, до неё дошло. Она не могла его забыть. Побег ничего не решил. Она сама была этим стихом. Живой, дышащей тюрьмой, из которой не было выхода.

Глава 4

Первое апреля. День дурака. Катя думала об этом с тупой, отстранённой иронией, погружая руки в перчатках в горячую, мыльную воду. Едкий пар от раковины смешивался с запахом прогорклого масла, хлорки и сладковатой гнили из мусорного бака. Смрад въедался в волосы, пропитывал дешёвую синтетику униформы, становился её собственным запахом. Две недели в этом аналоговом аду слились в один бесконечный день, прерываемый провалами в сон на скрипучем матрасе.

Её движения стали ритуалом. Пальцы сами находили тарелку, погружали в мутную воду. Губка скребла по жирной плёнке, струя смывала грязь. Щелчок фарфора о металл сушилки. Следующая. Она цеплялась за физические ощущения: боль в пояснице, жжение на коже рук даже сквозь резину, тупая пульсация в ступнях на холодной плитке. Это было реальным. В отличие от стиха.

Стих жил в её голове, и она была его тюремщиком. Чтобы заглушить его, она выстроила внутри стену из белого шума, повторяя про себя немецкие слова, подслушанные на кухне: Zwiebel, Tomate, Gurke, Messer. Лук, помидор, огурец, нож. Простые, конкретные, безопасные.

– Hayvan siktir git! – рявкнул хозяин кебабной, пожилой курд Али, на поварёнка, уронившего стопку меню.

Грохот пластика заставил её вздрогнуть. Редкое турецкое ругательство. Жёсткая судорога свела мышцы под лопатками. Её мозг – проклятый, неконтролируемый – прорвал блокаду. Он не просто понял – он мгновенно, против её воли, распознал диалект, уловил интонацию, выстроил связи.

«Нет. Не надо. Заткнись», – пронеслось в голове.

Дыхание сбилось. Она вцепилась в губку. Тонкая резина перчатки натянулась и лопнула с тихим щелчком. Жирная, тёплая вода коснулась кожи. Унизительно. Как и собственный мозг, предавший её. Она наказала себя за этот рефлекс, за потерю контроля. Zwiebel, Tomate, Gurke, Messer. Стена восстановилась.

Конец смены. Она вышла на улицу. Сырой берлинский воздух ударил в лицо. Кройцберг жил своей шумной, грязной, свободной жизнью. Пахло дождём, выхлопами и карривурстом. Она шла, сутулясь, пряча руки в карманы ветровки, стараясь быть невидимой.

Её комната в сквоте встретила холодом и запахом сырого бетона. Склеп. Она стянула промокшие кеды, села на матрас. В мутном свете из грязного окна сжала кулаки. Кожа на костяшках натянулась добела. Эти пальцы, привыкшие к гладкости клавиш, теперь ощущались чужими. Она разжала ладонь. Шершавая, мёртвая кожа. Доказательство.

Нулевая отдача.

Две недели – и ноль. Информационный вакуум. Артём Разумовский стоял перед огромной видеостеной в ситуационном центре СБ «Алмаз-Капитала». Сорок пятый этаж одной из башен Москва-Сити. В воздухе пахло статикой, дешёвым кофе и кислым потом аналитиков, сутками не вылезавших из-за мониторов. Его система, выстроенная на тотальном контроле, дала сбой: одна-единственная девушка исчезла без цифрового следа.

На гигантском экране светился почти стерильный «социальный граф» Кати Ястребовой. Родители, пара университетских подруг, профессиональные контакты. Все отработаны. Безрезультатно. Она не просто исчезла – она испарилась. Артём сжал кулак, ногти впились в ладонь. Ярость схлынула, оставив после себя лишь холод. Девушка из «актива» превратилась в аномалию. В сбой, который необходимо устранить. Лично.

– Шеф, – раздался за спиной усталый голос молодого аналитика, от которого несло вчерашним перегаром и мятной жвачкой. – Есть кое-что. Не факт, но… аномалия.

Артём медленно обернулся. На экране аналитика была диаграмма: ровная линия её цифровой активности. И вдруг – резкий всплеск в период с 2011 по 2013 год. Исключительно в немецкоязычном сегменте сети.

– Мы подняли архивы её старого облака. То, что она забыла удалить. Фото, курсовые. И бэкап браузерной истории с её первого ноутбука. Форумы по лингвистике, чаты, музыкальные блоги. Потом – как отрезало.

– Странно, – произнёс Артём тихо. – Для её специализации Германия всегда была на периферии.

– Вот и мы так подумали. Похоже на студенческое увлечение? В личном деле ничего нет.

– Поднять всё, – приказал Артём. – Вручную. Каждый ник, каждый пост. Мне нужны все контакты из этого сектора.

Дни превратились в смазанный поток кода и цифрового мусора. Но Артём знал: тотальное давление вскрывает любую защиту. Нужно просто давить.

Прошло ещё три дня. В динамике прозвучал его позывной.

– Нашли, – аналитик поднял на него мутные, красные от бессонницы глаза, едва шевеля губами. – Отсеяли ботов. Осталось четыре постоянных контакта. Три мёртвые. Но один…

На экране появилось имя. Клаус Рихтер. Фото – худой парень с дредами на фоне разрисованной граффити стены.

– Числится в списках известных анархистов. Официально – безработный. Неофициально – проживает в одном из сквотов в Кройцберге. Берлин.

Берлин.

Он щёлкнул мышкой, открывая её личное дело. На фото – обычная девушка. Но упрямый изгиб губ, едва заметная складка у рта – вызов. Артём медленно провёл кончиком пальца по экрану, касаясь её изображения. Холодное статическое электричество стекла.

Волк вошёл в кабинет без стука. Замер у двери.

Артём не обернулся, продолжая смотреть на карту Берлина на видеостене.

– Она там, – фраза прозвучала сухо, как щелчок затвора. Он молча развернул к Волкову защищённый планшет.

Тот взял его. Взгляд скользнул по строчкам, задержавшись на слове «анархист».

– Понял. Берлин, – Волк посмотрел на Артёма. – Опять работаем по косвенным. Ресурсы те же, что на Прагу?

Артём медленно повернулся. Его светло-серые глаза остановились на лице Волка. Пауза затянулась. Волк первым отвёл взгляд, его губы сжались в бескровную линию.

– Приступай, – произнёс Артём. – Изолируй периметр. Не доверяй даже собственной тени.

Мускул на челюсти Волка дёрнулся. Он молча кивнул.

– Будет сделано.

Он развернулся и вышел. Артём остался один. Подошёл к панорамному окну. Огни Москва-Сити отражались в стекле, накладываясь на его лицо. Он не доверял никому. Это было его правило. Но Волк был исключением. Был.

Ветер на крыше пах влажным бетоном и дымом. Внизу гудел ночной Берлин. Катя сидела, обхватив колени. Рядом примостился Клаус, протягивая ей бутылку дешёвого пива «Sternburg». Горечь напитка была почти успокаивающей. На мгновение она ощутила что-то, похожее на свободу, и тут же задавила это чувство.

– Ты совсем прозрачная стала, – тихо сказал Клаус. – Он так сильно тебя достал? Твой бывший.

Катя плотнее обхватила колени. Легенда звучала жалко, но Клаус верил.

– Они ищут тебя в сети, да? – продолжал он. – Эти ублюдки. По цифровым следам.

Он оживился, достал старый ноутбук. Экран залил их лица синеватым светом. Клаус подключил к нему дешёвый телефон с треснувшим экраном и самодовольно ей улыбнулся.

– Мы можем их обмануть. Смотри, – прошептал он, и его пальцы забегали по клавиатуре. – Я набросал небольшой скрипт. Он эмулирует GPS-сигнал этого телефона и заставляет его хаотично перемещаться.

Точка на карте дёрнулась и поползла по проспекту в совершенно другом районе – Нойкёльне.

– Я оставлю его включённым. Он будет создавать твоего «цифрового фантома». Пока они гоняются за этим сигналом, ты здесь. В безопасности.

Катя смотрела на мерцающую точку. Она понимала, что это, скорее всего, примитивная уловка, но ей отчаянно хотелось верить. Что-то внутри, давно омертвевшее, слабо шевельнулось.

– Спасибо, – голос сорвался, став едва слышным. – Спасибо, Клаус.

На видеостене в штабе Артёма появился Берлин. Через несколько минут аналитик доложил:

– Шеф, в Нойкёльне всплыл сигнал. Похоже на приманку. Одиночный GPS-трек. Движется хаотично.

Артём приблизил изображение. Одинокий, хаотично движущийся сигнал. Без привязки к сотовым вышкам, без пересечения с Wi-Fi сетями. Примитивная работа. Дилетантская. Он почти усмехнулся.

Фантом оказался маяком. Они пытались отвести взгляд, но лишь указали, где искать. Она пряталась не там, где был сигнал, а там, откуда его запустили. Рядом с тем, кто это сделал. Кройцберг. Клаус Рихтер.

Артём понял, что его команда не справится. Они искали беглянку по протоколу. А этот противник действовал на инстинктах, прячась в аналоговом шуме большого города. Автоматика здесь была бессильна.

Самый эффективный способ решить задачу – устранить все промежуточные звенья.

Он взял свой защищённый планшет. Открыл приложение для управления частным джетом. Пальцы медленно, без единого лишнего движения, вбили в строку полётного плана четыре буквы.

EDDT.

Он нажал «Подтвердить». Затем медленно, с сухим хрустом, повернул шею. Вправо. Влево.

Системный подход исчерпан. Начиналась охота.

Глава 5

5 апреля 2018 года. 11:00. Берлин. Сектор вторжения.

Шасси частного «Гольфстрима» ударились о мокрую полосу аэропорта Тегель. Глухой толчок, короткий визг резины.

Воздух в салоне дрогнул. Герметичная тишина треснула, впуская реальность. Артём Разумовский почувствовал это первым – тонкий запах керосина и сырого бетона, просочившийся сквозь уплотнители. Он не поморщился. Сделал медленный, почти незаметный вдох, пробуя чужую территорию на вкус.

Он спускался по трапу без суеты, в идеально сидящем кашемировом пальто Zegna. Движения экономные, выверенные. Влажный воздух Берлина окутал его, но тело не ответило даже дрожью.

У подножия трапа ждал неприметный мужчина лет пятидесяти. Дорогое пальто, лицо без единой запоминающейся черты. Профессионал.

– Герр Разумовский, – произнёс мужчина с лёгким, безупречным акцентом. – Дитер. Всё готово.

Артём коротко кивнул, не замедляя шага.

Пустой терминал для частной авиации пах полиролью и слабым кофе. Их шаги гулко отдавались в тишине. Снаружи, у самого выхода, стоял тонированный Mercedes S-класса. Чёрный, монолитный. Водитель распахнул заднюю дверь. Артём скользнул внутрь. Дитер сел рядом.

Салон был продолжением самолёта – кокон из дорогой кожи и полированного дерева. Машина тронулась плавно, и звукоизоляция отсекла серую морось улицы.

– Докладывайте, – голос Артёма упал в идеальную акустику салона, как будто внезапно возросло давление.

– Объект внутри сквота, Кёпеникер-штрассе, сто тридцать семь. Визуальное наблюдение установили час назад, – Дитер говорил так же ровно, глядя перед собой. – Она не покидала здание. Это бывшая пивоварня, много выходов. Периметр контролируют трое наших.

Артём молчал, наблюдая за мелькающими серыми фасадами, исписанными агрессивными граффити. Берлин не пытался нравиться. Огромный, равнодушный, полный хаоса, который местные по ошибке принимали за свободу. Этот хаос он воспринимал физически – как сбой в отлаженной системе, как аритмию, которую нужно было пресечь.

Наконец он прервал молчание. Вопрос упал в тишину салона:

– Команда на месте?

– Да. Две группы. Одна держит периметр, вторая ведёт объект по сигналу мобильного.

Дилетанты. Приманка. Потерянное время. Он позволил им идти по ложному следу, чтобы убедиться в правоте собственного инстинкта. Доверять нельзя никому. Особенно своей же системе.

– Отель. Hotel de Rome, – приказал он. И после паузы добавил Дитеру: – Прямую видеотрансляцию с точки наблюдения. В машину. Немедленно.

Когда «Мерседес» остановился у отеля, в стерильный запах салона на секунду ворвались звуки улицы. Гудки машин, крик торговца, пряный запах карривурста. Хаос. Он сомкнул глаза. Вдох. Выдох. Хаос нужно было упорядочить. Или уничтожить.

13:00. Пентхаус-сьют, Hotel de Rome.

Стерильный люкс пах деньгами и пустотой. Панорамные окна выходили на Бебельплац, дизайнерская мебель тонула в серых тонах. На столике стоял нетронутый завтрак: круассаны, ягоды, запотевший кувшин сока. Артём игнорировал всё это. Он стоял у окна с чашкой чёрного кофе, глядя на экран защищённого планшета.

На карте Берлина металась красная точка. Цифровой фантом Кати Ястребовой.

13:15. Траектория ползла по Карл-Маркс-штрассе.

13:22. Сигнал замер у метро Ратхаус Нойкёльн.

13:30. Фантом снова ожил.

Артём отпил кофе. Горький, обжигающий вкус. По венам разлилось холодное, выверенное презрение. Его аналитики, люди, стоившие Бурханову миллионы, две недели гонялись за этим призраком. Они следовали протоколу. Она – инстинкту.

Он поставил чашку на подоконник. Щелчок фарфора о мрамор прорезал тишину номера. Пальцы скользнули по экрану, запрашивая не отчёты, а сырые данные. Логи сигнала, пакеты, технический мусор.

И он нашёл.

Сигнал был слишком чистым. Трек от реального смартфона напоминал выхлоп дизеля: грязный, с постоянными попытками подключения к Wi-Fi, пингами от десятков сотовых вышек, фоновым обменом данными. Цифровой шум мегаполиса.

А этот сигнал был рафинированным. Вычищенным. Тонкая, ровная линия на карте. Только GPS, передаваемый через одну и ту же вышку.

Это не след. Это приманка.

Он сжал челюсть до боли. На его тонких губах не проступило ни тени эмоции, лишь жесткий излом. Его людей обвёл вокруг пальца уличный анархист с ноутбуком из комиссионки. Вспышка ярости на собственную команду тут же сменилась почти научным интересом. Она нашла союзника. Это делало её ещё более ценным активом.

Он взял свой телефон, набрал руководителя берлинской группы.

– Отбой. Всем на исходные. Перекрыть выходы из квартала вокруг Кёпеникер-штрассе, сто тридцать семь. Полное радиомолчание. Ждать моих указаний.

Он не стал объяснять. Просто перехватил управление. С этого момента система больше не работала. Работал только он.

18:00. Кёпеникер-штрассе.

К шести вечера серый день сменился фиолетовыми сумерками. В тени платанов замер тонированный «Мерседес». Внутри, в тишине, нарушаемой лишь гулом электроники, Артём слушал. Наушник передавал обрывки разговоров, шум трафика. Он впитывал хаос улицы, ожидая её шагов.

Снаружи кипела чужая жизнь. Велосипедисты с ящиками пива. Турецкие подростки, щелкающие семечки. Рядом припарковался раздолбанный фургон, из окон которого гремела надрывная попса. Водитель Артёма, бывший боец KSK, напрягся, рука легла на рукоять пистолета.

– Спокойно, – бросил Артём, не отрывая взгляда от входа в здание напротив.

Он терпел этот шум, эту грязь, эту анархию. Они были камуфляжем. И это бесило.

Вся улица свернулась для него в одну точку. Вход в сквот.

Катя Ястребова. В реальности – острее, чем на фото. Дешёвая куртка скрывала исхудавшую фигуру, потёртые джинсы выдавали долгие дни в бегах. Она двигалась тяжело, почти сутулясь, как измотанный зверь, но в каждом движении сохранился остаток упругости. Не сломлена. На последнем издыхании.

Он следил за ней, мозг безэмоционально просчитывал каждую деталь: траекторию, скорость, уязвимость. Как зябко повела плечами. Как убрала за ухо выбившуюся прядь – жест, в котором было больше достоинства, чем во всех женщинах его круга.

Что-то сместилось. Мозг зафиксировал деталь не как тактик, а как собственник. И там, где кончалась логика и начинался инстинкт, выжглось одно слово:

Моя.

Она была не просто ключом. Она стала тем хаосом, что пробил брешь в его системе. Единственным выходом было подчинить этот хаос. Присвоить.

Из входа в сквот вышел анархист Клаус. Дреды, пирсинг, самодовольная улыбка. Он подошёл к Кате, быстро заговорил. Она кивнула, плечи на мгновение поникли. Он небрежно, по-дружески, положил ей руку на плечо.

Вторжение. Чужая рука на его вещи.

Он сжал эту эмоцию, превратив её в ледяное остриё приказа:

– Вперёд. Полметра.

Машина плавно качнулась, проехав эти пятьдесят сантиметров. Бессмысленное действие. Физический выброс гнева. Его задача стала личной. Он заберёт её. И первое, что он сделает, – сотрёт с её кожи следы чужих прикосновений.

Десять вечера. Кройцберг погружался в беспокойный сон. Вибрация защищённого телефона в кармане пальто – как удар тока. Шифрованное сообщение от Волка.

«Горец в городе. Двое его людей приземлились час назад. Аэропорт Тегель».

Артём перечитал трижды. Лицо, освещённое экраном, не изменилось. Но водитель, следивший за ним в зеркало, невольно задержал дыхание.

Ташаев. Здесь.

Удар под дых. Аслан Ташаев, Горец. Его тень. Если Ташаев здесь – в его логове в Москве утечка.

Охота закончилась. Теперь на кону стояла скорость. Пальцы сжались на телефоне. Он нашёл в контактах Волка. Вызов по защищённому каналу.

– Ташаев. В Берлине, – голос Артёма был ровным, и от этого ещё страшнее. – Мой канал был чистым, Сергей. Докладывай.

На том конце – заминка. Доля секунды тишины сверх протокола. Артём отметил её, как снайпер – поправку на ветер.

– Источник засекли… пять минут назад, – голос Волка звучал напряжённо. – Вероятно, утечка на их стороне. Из Центрального офиса. Уже работаем по их людям здесь.

Врёшь. Слишком быстро. Слишком подготовленный ответ.

– Мне плевать, где утечка, – сказал Артём. – Мне нужна их позиция в ближайшие часы. И окно, чтобы её забрать. Работай.

Он оборвал разговор. План долгой осады рухнул. Люди Ташаева будут действовать быстро и грубо. Возьмут сквот штурмом, перережут всех внутри и заберут её. Или убьют.

Её нужно было выманить. Заставить выйти на открытое пространство, в толпу, где хаос и темнота станут прикрытием для захвата.

Палец снова нашёл в контактах Волка.

– Пробей его контакты. Этого анархиста. Куда они ходят по ночам. Клубы, бары. Всё. У тебя час.

Он снова отключился. Рука потянулась к титановой фляжке. Короткий глоток односолодового виски обжёг горло, усмиряя пульс. Ясность.

Он убрал фляжку. Взгляд был прикован к окнам сквота, но видел он уже не цель. А добычу. Голод хищника, у которого шакал пытается отнять её из-под носа.

Она была его. И сегодня ночью он придёт за ней.

Глава 6

Пятого апреля, в половину одиннадцатого вечера, Берлин дышал влажным асфальтом и донёром. В общей кухне сквота на Кёпеникер-штрассе этот запах смешивался с другими: кислой капусты, дешёвого табака и сырости, въевшейся в пожелтевшие стены. Катя стояла у раковины, оттирая со старой эмалированной кружки следы чужого чая. Вода была ледяная. Химическая отдушка моющего средства царапала нёбо и почти не пенилась.

За спиной, у шаткого стола, двое сквоттеров вели тихий разговор. По-русски.

Она застыла, пальцы до боли впились в скользкую эмаль, мышцы спины натянулись. Говорили не о ней – ленивый трёп о футболе, о ценах на пиво. Но разум молчал, уступая место паранойе. Она слышала только знакомые шипящие и рычащие – звуки языка, от которого бежала.

Ей показалось, что они замолчали. Специально. Ждут, когда обернётся. Катя медленно, боясь издать лишний звук, повернула голову. Два мутных взгляда скользнули по ней и погасли. Обычное любопытство. Или оценка. Добыча. Сломать. Использовать. Сквот, казавшийся уродливым, но безопасным коконом, за секунду превратился в террариум. Она была здесь чужой. Заметной. Уязвимой.

Пульс ударил в уши. Она не бросила – швырнула кружку в раковину. От резкого удара парни вздрогнули. Катя, не извинившись, метнулась из кухни в свой угол за занавеской из старого одеяла. Два квадратных метра, воняющий пылью матрас и шаткий ящик. Она села на край, обхватив себя руками. Оставаться здесь – пытка. Бежать некуда.

Занавеска резко отдёрнулась. Клаус. Высокий, худой, в рваной футболке с анархистским символом. Несло пивом и сигаретами.

– Катерина! Не кисни! – его немецкий был грубым, берлинским. – Сегодня пятница! Время смыть с себя всё дерьмо!

Он сунул ей под нос замусоленный флаер. Чёрно-белое фото индустриального здания. Одно слово, набранное брутальным шрифтом: BERGHAIN. Его взгляд горел почти оскорбительным для неё восторгом. Внутри у неё всё выжгло.

– Я не могу, Клаус, – слова вышли шёпотом. – Я устала.

Она не могла вздохнуть полной грудью. Тело отказывалось подчиняться, требуя только одного: упасть и замереть.

– Устала? – он искренне изумился. – От мытья тарелок? Катя, это не жизнь, это летаргия. Ты не можешь вечно прятаться от своего мудака. Он в Москве, а ты здесь!

Он присел на корточки, его взгляд стал серьёзным.

– Послушай, я знаю, что тебе хреново. Но если ты будешь сидеть здесь, ты сгниёшь. Тебе надо… раствориться. Там, внутри, – он ткнул пальцем во флаер, – нет ни имён, ни прошлого. Только бас, который выбьет из тебя всю эту херню. Позволь грохоту перемолоть твои мысли. Стань никем. Никто не ищет того, кого нет.

Сделать себя фоном. Стереть контуры. Стать никем в толпе.

Он предлагал не веселье. Он предлагал забвение. Мысль остаться здесь, за тонкой занавеской от русских голосов, стала невыносимой. Клетка захлопнулась. Клаус предлагал другую – огромную, грохочущую, анонимную. Опасность снаружи казалась предпочтительнее опасности внутри. Это было движение. Побег. Шум, который, возможно, заглушит голоса в её голове. Она посмотрела на него со спокойствием человека, решившего утонуть.

– Хорошо, – её подбородок дёрнулся в коротком, резком кивке. – Я пойду.

Просто другой вид ловушки.

Артём Разумовский сидел в капсуле чёрного «Майбаха», припаркованного в тёмном переулке в двух кварталах от сквота. Снаружи моросил грязный дождь. Внутри пахло кожей и односолодовым виски. Салон отфильтровывал хаос, оставаясь его единственной точкой опоры.

Защищённый телефон завибрировал. Беззвучно. «Волк». Артём поднёс его к уху. Молча.

– Шеф… – Волков говорил ровно, но Артём, знавший его пятнадцать лет, отметил, что тембр был слишком гладким, без привычных в стрессе хриплых сбоев. Ложь. – Есть наводка. Объект с анархистом Рихтером собираются в «Бергхайн». Инфа от моего человека в их тусовке.

Артём молчал три секунды.

– Источник? – его голос был лишён интонаций.

– Надёжный. Работаем не первый год. Говорит, это их стандартное место.

Слишком гладко. Волк продавал легенду.

– Принял. Отбой.

Артём убрал телефон. Волк врёт. Наводку слил Ташаев. Загнать его в подготовленное место, используя реальные данные. Устранить чужими руками или подставить под полицию. Теперь это гонка. Внутри поднялось холодное презрение, переходящее в ярость. Предательство – системная ошибка. Ошибки исправляют.

Он взял защищённый планшет. На экране ожили технические чертежи «Бергхайна», полученные от команды Дитера: эвакуация, вентиляция, все камеры, даже неофициальные. Его пальцы, сухие и холодные, скользили по экрану. Вход. Отход. Мёртвые зоны. План складывался сам собой.

Штурм отпадал. Грязно, шумно. Операция должна быть чистой. Без следов. Он будет работать один. Он больше никому не доверял. Он сам загонит её в угол. Внутри этого бетонного лабиринта он создаст свою мёртвую зону.

Он открыл шифрованный мессенджер, набрал короткий приказ Дитеру, но замер. Стёр текст. Набрал другой: «Последний раз. Она говорила с кем-то. Просила о помощи. Кто? Имя. Адрес». Отправил. Откинулся на сиденье. Расчёт был чист. Но внутри что-то мешало. Образ её лица, который он видел час назад через бинокль. Бледное. Измождённое. Упрямое. Образ вторгался в расчёты, как помеха, которую он не мог отладить. Холодное чувство собственничества – сбой в программе. Это бесило его больше, чем предательство Волка. Он терял контроль. Не над ситуацией. Над собой.

Общий санузел в сквоте. Стены, облицованные жёлтым кафелем, покрывала сеть чёрной плесени. С потолка, пропитанного конденсатом, ритмично капала вода. Тяжёлый, спёртый воздух – смесь застарелой мочи, едкой хлорки и затхлого белья. Единственная грязная лампочка отбрасывала на треснутое зеркало болезненный, гнойно-жёлтый блик.

Катя смотрела на своё отражение. Косая трещина рассекала её лицо. Глаза – глубокие провалы, кожа на острых скулах казалась серой, неживой. На ней было дешёвое чёрное платье, одолженное у соседки. Ткань липла к телу, пропитанная чужими запахами: табачным дымом, приторными духами, потом. Смесь лезла в ноздри, вызывая тошноту.

Она попыталась поправить волосы. Попробовала улыбнуться. Скулу свело, улыбка обернулась гримасой. В глазах потемнело. Катя ухватилась за холодный край раковины.

Взгляд упал на заваленную хламом полку. Тюбик с помадой. Старый, с облупившимися буквами. Колпачок подался с хриплым шорохом. Цвет – тёмно-алый, как старая кровь. Подчиняясь импульсу, она грубо, неровно нанесла помаду на губы. Не смотрела в зеркало, просто водила по сухой коже, чувствуя восковую, неприятную текстуру.

Закончив, она подняла взгляд. Из разбитого зеркала смотрело чудовище. Губы, налитые цветом свежего пореза, казались единственным живым местом на мертвенно-бледном лице. Она походила на сломанную куклу, измазанную кровью.

Из груди вырвался тихий, сдавленный звук – не то стон, не то смешок. Она с силой провела по губам тыльной стороной ладони. Красный пигмент размазался, оставив грязный, уродливый след. Теперь она выглядела так, будто её ударили по лицу. Честнее. Она плеснула в лицо ледяной водой, чувствуя на коже жгучий удар. Не глядя больше в зеркало, вышла, готовая идти навстречу шуму, который должен был её поглотить.

«Майбах» стоял в тени промышленного здания напротив «Бергхайна». Внутри царил холодный покой, пока снаружи извивалась очередь. За толстыми стёклами стояла тишина, герметичная, как в подводной лодке, но сквозь неё всё равно просачивался низкочастотный рокот. Бас не достигал уха, он давил на диафрагму и виски, превращаясь в физическое давление.

Артём сидел на заднем сиденье, идеально неподвижный. Он закрыл глаза, проходя всю операцию. Вход. Движение сквозь толпу. Идентификация. Изоляция. Захват. Вывод.

Но система давала сбой. Образ её лица вторгался в ментальную репетицию. Блять. Эмоции – ржавчина на механизме.

Он сделал медленный, контролируемый вдох. Задержал дыхание. Выдохнул. Старый приём боевой медитации. Превратить хаос в одну-единственную цель. Сегодня получалось с трудом. Под выверенной бронёй профессионализма ворочалось что-то горячее, живое. Ярость. Голод.

Артём открыл глаза.

Они вышли из-за угла. Клаус – развязный, высокий, что-то оживлённо говорил. И она. Маленькая, съёжившаяся фигурка. Шла чуть позади, прячась за его спиной. Когда они подошли ближе и остановились под светом фонаря, она подняла голову.

На секунду её лицо оказалось в идеальном фокусе.

Его хладнокровие треснуло. Рука с такой силой сжалась на подлокотнике, что дорогая кожа заскрипела. Он увидел небрежный, тёмный мазок, похожий на свежий синяк, пересекавший её скулу. И в этом следе, в отчаянии, исказившем её взгляд, он почувствовал укол чего-то хуже ярости.

Это было неправильно. Она не должна была так выглядеть. Она не должна была быть здесь. Её место – в его доме. Под его рукой. И точка.

Он оставался неподвижен. Сидя в тёмной, безмолвной капсуле, он смотрел, как она – его цель, его наваждение, его собственность – делает шаг навстречу ловушке.

Глава 7

Свен Марквардт, татуированный цербер у врат этого бетонного ада, даже не удостоил её взгляда. Лишь скользнул по ней глазами, как по пустому месту. Его зрачки не зафиксировали ни дешёвого платья, ни красного мазка на щеке. Она была никем. Ещё одна душа, пришедшая сюда потеряться.

Это было унизительно, но именно это абсолютное безразличие, эта роль пустого места, стала её спасением.

Секунда равнодушия от фейсконтрольщика – и она внутри. Клаус что-то ободряюще прокричал ей в ухо, его рука коротко сжала её локоть, а потом он шагнул к бару, и тьма мгновенно его поглотила. Она осталась одна.

Её накрыло не звуком, а его физической массой. Давление проникало сквозь кожу, заставляя внутренности вибрировать в такт безжалостному, механическому биту. Воздух был вязким, с привкусом статики и кислого пива. Запах перегретой проводки щекотал ноздри. Темнота. Почти абсолютная, которую кромсали белые вспышки стробоскопов, на долю секунды выхватывая из мрака мокрое от пота лицо, запрокинутую в экстазе голову, блеск пирсинга в чьём-то языке.

Катя двинулась в самый центр, инстинктивно ища не безопасности, а анонимности. Она протискивалась между влажными, горячими телами, чувствуя чужие прикосновения как касания безликих препятствий, тёплых кусков плоти. Мысли, до этого метавшиеся в черепе, затихли, выдавленные гулом. Остался только бит. В рёбрах. В зубах. Везде.

Она нашла пятачок пространства и заставила себя двигаться. Тело, истощённое неделями недосыпа, отказывалось подчиняться. Но бас не предлагал – он вбивал себя в кости, в мышцы, в кровь, навязывая свой монотонный ритм. Она закрыла глаза и позволила грохоту выбить из головы всё: преследователей, сквот, стих, холодную квартиру в Москве. Её рваные, отчаянные движения походили на ритуал изгнания памяти. Она двигалась, пока кожа не стала липкой, а в лёгких не запекло. Мысли стёрлись. Осталась лишь чистая физиология, выжженная добела грохотом.

Катя резко вдохнула, и лёгкие обожгло. Вспышка стробоскопа залила пространство мертвенным, выжигающим светом.

Там, наверху, на металлической галерее – высокий, неподвижный мужской силуэт. Он не танцевал, не пил. Опершись на перила, он смотрел вниз, прямо на неё.

Воздух застрял в горле. Кожу тут же покрыла липкая испарина. Этого не могло быть. Просто игра света, обман измученного сознания. Сглотнуть не удалось. Но даже когда мрак снова поглотил галерею, она чувствовала его взгляд на себе, будто раскалённое клеймо. Метка поставлена. Она перестала быть анонимной частью толпы и снова стала добычей.

Артём вошёл не через главный вход. Его путь лежал через служебную дверь с литерой «B» в торце здания. Дежурный техник, пожилой немец с обручальным кольцом, которому Дитер утром показал несколько фотографий его дочери-студентки, входящей в свою квартиру, лишь молча кивнул и отступил в сторону. Разумовский двинулся по гулким техническим коридорам. Запах сырого бетона и машинного масла. Грохот музыки доносился глухо, низкочастотным рокотом, заставляющим вибрировать воздух.

Он поднялся по металлической лестнице и вышел на галерею. Под ним, в полумраке, кипел котёл из сотен тел. Брезгливость. Он видел лишь энтропию. Беспорядочное сокращение мышц под действием дешёвых стимуляторов. Слабость. Но эмоции были фоновым шумом. Его разум работал. Взгляд скользил по толпе, отсекая тех, кто двигался в такт. Он искал аритмию. Нервный, судорожный излом в общем потоке. Агонию, замаскированную под танец. Крик о помощи на языке тела, который он читал безошибочно.

И нашёл. Третий сектор. Её отчаянные, ломаные движения были борьбой. Даже на расстоянии, в прерывистом свете, он видел напряжение в её плечах. И этот красный мазок на щеке. Он не почувствовал жалости. Внутри, под грудной клеткой, туго сжалась пружина. Идеальный сбой. Он нашёл то, что искал.

Цель установлена.

Он развернулся и начал спускаться, заходя в обход, со спины.

В это же самое время у бара на первом этаже, прислонившись к липкой стойке, стоял Руслан. Гребаная немецкая музыка, похожая на шум работающего завода, била по голове. Вонь пота и какой-то химической дряни. Он держал её в поле зрения уже три минуты. Дёргается, как подстреленная. Идеально. Он уже подал знак напарнику у другого выхода. Ещё минута, и они начнут её выдавливать в технический коридор.

И тут он увидел его. С лестницы спускался Бетон. Один. Сука. Он шёл не к ней. Он шёл к точке перехвата. Их план был вскрыт. Руслан выругался и рванул наперерез, понимая, что опоздал. Плыть против течения в реке из потного, липкого мяса было бесполезно. Он врезался в чью-то спину, получил локтем в бок и окончательно завяз.

Лёгкие свело судорогой. Она пыталась убедить себя, что это галлюцинация. Когда она медленно обернулась, грохот басов сменился аритмичным, оглушительным стуком её сердца. На долю секунды стена из тел перед ней расступилась, словно по команде.

Вспышка стробоскопа. Он. Артём. В десяти метрах. Он стоял неподвижно посреди хаоса, и его серые глаза смотрели не на неё, а сквозь, словно уже видели конечную точку её маршрута. Он нашёл её.

В голове не осталось мыслей. Только инстинкт, ударивший в основание позвоночника: «Бежать!».

Резко развернувшись, она едва не упала, но тут же бросилась вглубь толпы. Она шла напролом, как ледокол сквозь паковый лёд. Люди отшатывались, кто-то глухо ругался ей в спину. Пьяный парень в кожаных шортах попытался схватить её за талию. Она отбросила его руки и рванулась дальше. Движения стали вязкими, а каждый вдох обдирал глотку. Звуки и свет смазались, зрение сузилось до одной точки – выхода.

Артём не бежал. Он шёл. Быстрым, тяжёлым шагом хищника. На его пути возникла плотная группа туристов. Он не стал их обходить. Он прошил толпу насквозь, жёстко работая плечами, оставляя за собой коридор из возмущённых тел. Кто-то крикнул ему в спину. Он не обернулся. Он не терял её из виду.

Она почти пробилась к выходу. Впереди виднелась спасительная арка. Но из тени у стены отделилась фигура. Крупный мужчина с бритой головой. Дитер. Он не смотрел на неё, но его положение отрезало путь. Западня. Слева – стена из тел. Справа – тёмный провал коридора с табличкой «Nur für Personal». Её загнали. Выбор, которого не было. Она нырнула в темноту.

Тупик. Коридор упирался в трансформаторную. От стен исходил низкий, утробный гул, а воздух пах раскалённым металлом и едкой химией. Стены из голого бетона, покрытые пылью. В дальнем конце – массивная стальная дверь с огромным, ржавым замком. Низкочастотный бас, проходя сквозь толщу бетона, заставлял дрожать пол под ногами. Капкан сомкнулся.

Она развернулась. В дверном проёме стоял он. Артём. Его тёмный силуэт полностью перекрывал свет. Он просто стоял и смотрел. Дал ей ровно три удара сердца на осознание всей безнадёжности своего положения.

Когда он сделал первый, медленный шаг внутрь, из её горла вырвался задушенный звук. Она рванула к стене, срывая с креплений красный, тяжёлый огнетушитель. Баллон оказался неуклюжим, шершавым от пыли. Она вскинула его, пытаясь замахнуться.

Он даже не ускорил шаг. Подошёл и перехватил её движение. Его пальцы сомкнулись поверх её с силой стального зажима. Движение замерло, будто врезалось в бетон. Вторая рука легла на её запястье, сдавив так, что у неё в глазах потемнело. Огнетушитель с грохотом рухнул на пол. В ту же секунду он развернул её и вжал в холодный, шершавый бетон. Ладонь зажала ей рот, прерывая крик. Она забилась в его хватке, один раз, второй. Бесполезно. Он был везде – его вес, его сила, его запах: дорогая кожа, табак и едва уловимый холодный запах оружейной смазки. Он наклонился, его щетина оцарапала ей кожу уха. Сквозь гул трансформаторов и глухую пульсацию басов она услышала одно слово, произнесённое ледяным шёпотом.

– Тихо.

Мышцы, до этого скованные, сбросили напряжение.

Охота окончена.

Глава 8

Сначала была жажда. Потом – боль. Сознание возвращалось не целиком, а осколками, собранными из этих двух ощущений. Язык прилип к нёбу – сухой, грубый пласт, мешающий дышать. Горло саднило, каждый судорожный глоток сдирал с него несуществующую кожу.

И только потом, сквозь боль, проступила реальность – тугие верёвки.

Жёсткое волокно впивалось в запястья, перетягивая их до онемения; пальцы стали чужими, восковыми. Лодыжки были примотаны к ножкам стула, торс стянут к деревянной спинке. Правое запястье горело и пульсировало, как отдельное, повреждённое сердце.

Попытка дёрнуться была ошибкой. Узел затянулся, и острая боль прострелила руку до плеча, вырвав из груди сдавленный скулёж.

Зрение вернулось рывком. Муть в глазах схлынула, уступив место болезненно-чёткой картинке.

Это была камера: голая бетонная коробка без окон. Штукатурка облезла, обнажая холодный шершавый бетон. Над головой, на скрученном проводе, висела лампочка, её тусклый жёлтый свет тонул во мраке по углам. Кроме стула, к которому она была привязана, в камере стояли только грубый деревянный стол и ещё один стул напротив. Воздух здесь был тяжёлым, как влажный камень, он давил на лёгкие и оставлял на языке горький, едва уловимый привкус остывшей стали и оружейного масла.

Этот запах заставил её вскинуть голову.

Он сидел там. За столом, почти сливаясь с серым фоном. Артём. Она не сразу его увидела – сперва почувствовала. Воздух в коробке стал плотнее. Мышцы вдоль позвоночника свело судорогой. Он не смотрел на неё. Его внимание поглотили детали пистолета, разложенные на промасленной тряпке. Его движения были выверенными, механическими, лишёнными суеты. Тишину нарушал только скрежет шомпола да шелест ветоши.

Щёлк.

Серия сухих, точных щелчков, отсчитывающих секунды её унижения.

Щёлк.

Этот звук был единственным хронометром её новой реальности. В этой реальности она была вещью. Его полное, абсолютное игнорирование пугало больше угроз. Она была для него не более чем предметом интерьера. В животе что-то оборвалось, стало пусто и холодно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.