# Восьмая шкура Эстер Уайлдинг

Холли Ринглэнд

Семь сказок из дневника исчезнувшей сестры ведут Эстер по следу любви, утраты и исцеления – от Тасмании до Фарерских островов.

Последний раз Ауру Уайлдинг видели идущей к морю. С ее исчезновения прошел год, и младшая сестра Ауры, Эстер, до сих пор не может справиться с горем. На годовщине смерти сестры Эстер узнает, что Аура вела дневник. В нем – семь сказок о шелки, женщинах и море, семь подсказок, которые помогут понять, что случилось с Аурой. Истории поведут Эстер на другой конец мира – из Тасмании в Копенгаген, а затем на Фарерские острова. Так, от австралийских пляжей до скандинавских фьордов, Эстер шаг за шагом раскроет историю любви, утраты и исцеления.

> © Holly Ringland, 2022. This edition published by arrangement Zeitgeist Agency and Synopsis Literary Agency

> © Еленя Тепляшина, перевод на русский язык, 2025

> © Татьяна Дюрер, иллюстрация, 2025

> © Издание на русском языке, оформление. Строки

> Эта книга посвящается любви и семье – особенно той, что выбрали мы сами.

> Моей сестре Миф – хранительнице света в темном лесу.

> А еще посвящаю эту книгу Сэму, моему Космоклубу

> Иные скажут, что всякая история о воде – история волшебная. Другие же назовут волшебной историей любой рассказ о любви.

> Хизер Роуз

> Женщина из реки


## Шкура первая. Смерть

### 1

Дело шло к вечеру. В день, когда Эстер Уайлдинг ехала домой по прибрежной дороге, свет был болезненно-золотистым. С тех пор как ее сестра бесследно исчезла в море, прошел год.

Стоял март, для острова – пограничное время, когда менялся характер приливов. Свежий морской бриз гулял среди эвкалиптов. Рожденные летом тюленята уже охотились самостоятельно. Черные лебеди начинали устраивать гнезда для зимних выводков. В марте созвездие Лебедя стоит низко над горизонтом, при дневном свете его не видно. Эстер переключила скорость, нога теперь давила на педаль не так сильно: Эстер смотрела на позолоченные солнцем мелкие волны. Аура любила это время года больше других. В детстве она называла его «золотое пограничье». Эстер вспомнила восхищенный голос сестры: «Слушай, Старри: можно войти в море – и наши тела поплывут между тем, что вверху, и тем, что внизу. В такое время завеса между мирами истончается и любая твоя мечта может сбыться». В глазах Ауры появлялся озорной блеск. Эстер, не в силах сдержаться, принималась протестовать: нет никакой завесы, ведь существует только один мир – наш; почему бы Ауре не признать этот факт? «Мой юный профессор, – обязательно отвечала ей Аура, крутя запястьями так, что стукались друг о друга деревянные браслеты, – в один прекрасный день я отыщу мечтателя даже в тебе».

Порыв ветра, влетевшего в опущенное окошко, принес с собой смесь ароматов. Вот он, запах дома. Эвкалипт, соль, дым костра. Эстер отвернулась, словно не желая вдыхать запахи. Совсем рядом сверкало бирюзовое море; в мелкой волне ритмично изгибались бурые водоросли, волны набегали на белый песок и снова отступали. «Наши тела, наши тела». Эстер вцепилась в руль. Дорога пошла на подъем; в отдалении показались как на ладони семь гранитных валунов, поросших ярко-оранжевым лишайником и водорослями. Напевая: «…тела, наши тела», Аура кружится на мелководье, пальцы водорослей хватают ее за лодыжки. Эстер дернула коленом. Прикусила большой палец. Ощутив вкус крови, сжала кулак большим пальцем внутрь и раздраженно вздохнула.

В последний год Эстер жила на западном побережье, словно в добровольном изгнании. Древняя река, ливневые леса – край забвения, но ведь за забвением она туда и отправилась. Там не было никаких воспоминаний, за исключением тех, которые она сама создавала и воссоздавала каждый день. На западной оконечности острова, на краю земли, Эстер обрела место, где можно дышать. Но стоило ей утром выехать на перекресток, где грунтовая дорога упиралась в шоссе, а редеющий ливневый лес сменялся сухими пастбищами, как сердце у нее сжалось. Даже когда в пикап через вентиляцию начал проникать свежий запах прибрежных эвкалиптов, свободнее не задышалось.

Весь день Эстер казалось, что она покинула собственное тело и смотрит на себя, сидящую за рулем машины, со стороны. Эту прибрежную дорогу она запомнила лет в пятнадцать: Аура, которой в ту пору уже исполнилось восемнадцать, учила ее водить машину. Рука Эстер переключала скорости, ноги нажимали на педали; она снова видела, как вписывается в поворот, а за поворотом – скала с эвкалиптом, на ветке дерева висят качели. Вот она, опустив плечи, со стуком проезжает по невысокому мосту, а вот откидывается на спинку сиденья, высматривая парусные лодки в оставшихся после прилива озерцах, где на берегах переливаются розовые ракушки и зеленые водоросли. Подается вперед, если впереди неожиданный подъем, и не так сильно давит на газ перед очередным спуском, скрытым за изгибом дороги.

Именно так они всегда и возвращались. Вместе. Окна опущены, соленый ветер в лицо. Пол пикапа усыпан фантиками от чупа-чупсов и папиросной бумагой от самокруток Ауры. На приборной доске выложены в ряд ракушки и шишки банксии. Из магнитолы громко поют Стиви Никс, Дженис Джоплин, Мелани Сафка. Сердце Эстер то сжималось, то расширялось от благоговейного восторга перед старшей сестрой, которая сидела рядом с ней.

Эстер прибавила скорость; ее пугала собственная детская неспособность принять тот факт, что море, ветер, деревья и звезды могут существовать без Ауры. И все же. Неукротимые волны накатывали на берег. В топких озерцах плескались черные лебеди. Семь валунов стояли плечом к плечу, глубоко, словно тайну, храня тепло дневного солнца. Душа сопротивлялась, но тело помнило дорогу домой. Туда, где она до сих пор оставалась младшей сестрой Ауры Уайлдинг.

Одолевая последний подъем, Эстер неприязненно взглянула на скульптуру, которая стояла почти у обочины, недалеко от моря: растрепанная женщина в бикини улыбалась, положив руки на бедра. Обе ноги женщины ниже колен были вмурованы в изображавший море камень, снабженный табличкой с крикливым приглашением: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В БИНАЛОНГ-БЕЙ!» Скульптура, которая встречала и провожала приезжих, была здесь, сколько Эстер себя помнила. В отрочестве у нее случались приступы клаустрофобии, и при виде «Девушки из Биналонг-Бей», ее прихваченной морозом улыбки, волос, бикини и ног, навечно скованных каменным морем, у Эстер потели ладони и неприятно перехватывало дыхание.

Эстер мучилась каждый раз при встрече со скульптурой; все изменилось, когда Аура начала учить ее водить пикап.

– А я знаю, как эта девица может тебя развеселить, – сказала как-то сидевшая за рулем Аура.

Эстер покачала головой. Насупилась. Аура искоса взглянула на нее и вздернула бровь; плечи сестры заливало полуденное солнце.

– А я все-таки знаю. И докажу. Прямо сейчас.

Когда они проезжали мимо скульптуры, Аура опустила окошко и вскинула руку, сжимавшую воображаемый меч.

– Сестры Тюленья Шкура и Лебяжий Пух! Шела и Ала! – нараспев прокричала она. – Взмахните мечом, возвысьте голос! – Ветер унес ее смех вдаль. – Ну же, Старри, теперь твоя очередь.

Эстер еще крепче вцепилась в руль. Она сейчас ведет машину, как когда-то Аура. Руки держат руль, как сжимали его руки сестры. В зеркале заднего вида уменьшается «Девушка из Биналонг-Бей».

Когда до мыса и Солт-Бей оставалось совсем немного, голова у Эстер начала гудеть. Адское похмелье, с которым она проснулась утром и которое пыталась победить парацетамолом, снова пошло в атаку. Эстер была в пути уже семь часов, включая вынужденные остановки: иногда тошнота становилась совсем уже нестерпимой. Ей страстно хотелось, чтобы поездка закончилась, и каждый метр, отделявший ее от дома, казался личным оскорблением. Зрение начало шалить, от усталости перед глазами заплясали черные мушки, от тревоги все стало размытым. Эстер бросила взгляд на сумки под пассажирским сиденьем, пытаясь припомнить, в какой из них затаился пакетик леденцов, купленный на последней автозаправке. Сахар приведет ее в чувство. Эстер сбросила скорость. И на секунду отвлеклась от дороги.

Все произошло мгновенно.

Что-то с грохотом рухнуло на лобовое стекло; стекло пошло мелкими трещинами, но удержалось. Эстер пронзительно закричала. От удара и от испуга она резко вильнула, вдавила в пол педаль тормоза и юзом съехала на обочину. Тошнотворный животный запах. Пахнет кровью. И резиной: что-то горело.

Машина резко остановилась, подняв тучу пыли и мелких камешков. Эстер мелко дышала; ее трясло, и гулко стучало сердце. Открыв дверь, Эстер, как в тумане, на ватных ногах вышла из машины. Разум отказывался принять увиденное: изуродованное лобовое стекло, выгнутая, смятая жесть в том месте, где еще минуту назад была крыша. Словно это не металл, а глина, которой несколькими небрежными движениями придали совершенно другую форму. Эстер уставилась на искореженный бампер. Трещина бежала дальше, стекло щелкало, но все же держалось. А в середине всего этого лежал черный лебедь – пугающе неподвижный, весь в крови, грациозная шея безвольно поникла.

Эстер в ужасе закричала. Сжав виски ладонями, она огляделась, пытаясь сориентироваться. Не сразу, но узнала эвкалиптовую рощу на мысе, где они с Аурой чуть не целыми днями лазали по семи серебристым валунам, чтобы нырять с них в потаенную лагуну. На парковке пусто. Эстер одна. Нужно успокоиться, подумать, как быть. Нужно посмотреть, что с лебедем. Вызвать полицию. А надо ли вызывать полицию, если с небес на твой пикап падает лебедь? Но кому звонить, если не полицейским? Ауре. Имя сестры всплыло само собой. У Эстер свело желудок. Она согнулась пополам, и ее чуть не вырвало желчью. Пытаясь устоять на ногах, она оперлась о машину.

– Эстер?

Услышав знакомый голос, Эстер испуганно замерла; рядом, тормозя, хрустнул гравием автомобиль. Эстер непонимающе моргнула. Из машины – встрепанные волосы, черный кожзаменитель, чулки в сеточку, джинсовая куртка и ослепительный блеск – вылезала Тина Тернер.

– Эстер? – Она схватила Эстер за руки и вгляделась ей в лицо. В глазах мелькнула тревога. – Ты цела? Ты цела.

Эстер тупо смотрела на накрашенное лицо женщины в парике.

– Я видела, как падает kylarunya[1]. Видела. – Женщина указала на лебедя, распластавшегося по пикапу Эстер, а потом на собственную машину: мотор работает, дверца приоткрыта.

Под светло-рыжими космами тяжелого парика, под ярко-голубыми тенями, розовыми румянами и коралловой помадой Эстер узнала лучшую подругу Ауры. Сестра дружила с ней всю жизнь.

– Нин? – в замешательстве спросила Эстер.

– Все хорошо. – Голос Нин смягчился. – Ты просто немного испугалась. С тобой все хорошо.

Эстер издала невнятный полузадушенный звук, полуплач-полусмех, в котором страх смешался с облегчением. Теперь рядом с ней Нин, такая утешительно знакомая.

– Иди сюда, ты вся дрожишь, как морская улитка. – Нин стала растирать ей руки.

Эстер только теперь поняла, как сильно ее трясет. Солнце зашло за тучи, превратив бирюзовое море в синевато-серое. Глаза резанул холодный ветер.

– Садись ко мне в машину, я включу обогреватель.

– А как… – Эстер обхватила себя за плечи. Ей невыносимо было смотреть на неподвижную птицу.

– Я посмотрю, что с ней. Давай сначала согреем тебя. – Нин усадила Эстер в свою машину и включила печку, взяла с заднего сиденья плед и закутала в него Эстер. Хлопнула дверцей и, неловко ступая ногами в красных лакированных шпильках, поковыляла по гравию выяснять, что с лебедем.

Эстер сморгнула набежавшие слезы; ее поразило, как быстро ее успокоили большие глаза и крепкие руки Нин, какое чувство безопасности она ощутила, глядя на дерзкий разворот плеч этой женщины. Так она и росла, опираясь то на Нин, то на Ауру, – щенок, точно знающий, где его место в мире. До поры до времени.

Эстер потрогала лоб и поморщилась: там наливалась болезненная шишка. Закрыла глаза, опустила голову на спинку сиденья. Вот Нин и Аура, взявшись за руки, идут по берегу. На шее у обеих – ожерелья из переливчатых раковин. Эстер – всегда на пару шагов позади – бежит за ними. «Подождите меня!»

– Ты, наверное, испугалась. – Нин открыла дверцу и села за руль. Ветер захлопнул дверцу; порывы становились все резче, машина содрогалась.

– Не знаю, как это произошло, – пробормотала Эстер. – Я ехала – и вдруг как будто бомба взорвалась. Бах – и я больше никуда не еду. Останавливаюсь. Пикап искорежен, а на лобовом окне – черный лебедь. – Слушая собственный голос, Эстер смотрела на Нин, лицо которой светилось сопереживанием. В горле встал ком. – Я убила лебедя. – Эстер чуть не плакала.

– Это просто несчастный случай. – Нин сжала ей руку; скрипнуло платье из искусственной кожи.

– Ты же не веришь ни в какие неожиданности. – Эстер прищурилась.

– Толковать случившееся можно по-разному, но давай не станем, ладно? На твою долю и так много всего пришлось.

Слова Нин стали тем самым холодным душем, после которого Эстер отчетливо осознала, зачем она приехала и что ей предстоит. Оглядев наряд под Тину Тернер, Эстер поняла, куда собралась Нин.

– Ты тоже туда, – безучастно сказала она. – На «вечеринку». – Эстер изобразила пальцами кавычки. – Понятно.

Нин – Тина Тернер и Аура-Шер танцуют, взявшись за руки, в прихожей Дома-Ракушки. Они собрались на свой первый костюмированный бал в средней школе.

– Мама уже там – помогает все устроить. Я обещала приехать пораньше, помочь. – Нин поправила парик. – Тебе надо к врачу.

– Со мной все нормально.

– Я не спрашиваю, а говорю: тебе надо к врачу.

– Со мной все нормально, – повторила Эстер. – Мне бы сегодняшний вечер пережить. А сейчас… – Эстер замолчала.

– Да. Но я ведь здесь, верно? Я тебя одну не оставлю.

Сил у Эстер хватило только на кивок. Порывы ветра трепали черную птицу.

– Мы не можем оставить ее здесь, – сказала Эстер.

– И не оставим. – Нин завела машину.

– Нин! – Эстер в панике схватила Нин за руку; лицо исказилось. – На мой пикап свалился черный лебедь. За несколько часов до вечера памяти моей сестры. – Она прерывисто вздохнула. – Я не смогу, сама – не смогу.

Нин, ровно и глубоко дыша, одну ладонь прижала к груди Эстер, другую – к собственной груди. Вдох-выдох, вдох-выдох.

– Дыши, не торопись. – Нин дышала вместе с Эстер, пока та не успокоилась. – Не торопись.

Потом она снова взялась за руль и медленно подъехала к пикапу.

Эстер страстно захотелось обнять ее, попросить прощения за то, что она тогда молча исчезла, спросить Нин, как ей сейчас живется, не затянуло ли ее в черную воронку горя. Как она пережила несчастье? Нанизывает ли по-прежнему ожерелья из опаловых раковин вместе с женщинами из своего рода? Эти женщины когда-то учили Эстер и Ауру звать к себе лебедей и петь тюленям.

Но ничего, кроме «спасибо», Эстер сказать не смогла.

Не глуша мотор, Нин сходила к пикапу за вещами Эстер. В одной руке она тащила сумки, а другой придерживала парик, чтобы его не унесло ветром. Открыв дверцу, Нин сложила вещи Эстер на заднее сиденье. Эстер протянула ей плед, все еще хранящий тепло ее тела.

– Старри, – запротестовала было Нин.

Но Эстер уперлась. С пледом в руках Нин направилась к пикапу. Эстер отвернулась, ругая себя за трусость. Через несколько минут машина качнулась: Нин положила лебедя в багажник.

– Больше ничего не осталось? – спросила она, снова садясь за руль.

Эстер обернулась и оглядела сумки.

– Да, все на месте.

– С пикапом разберемся завтра. Здесь ему ничего не сделается. А теперь, – Нин сняла машину с ручного тормоза, – отвезем тебя к врачу.

– Все клиники сейчас закрыты, – заспорила Эстер, хотя голова у нее гудела.

– А я не в клинику тебя повезу, сама знаешь. – Нин вывернула на прибрежную дорогу.

Эстер так разнервничалась, что у нее свело желудок.

Нин коротко, но цепко взглянула на нее и мягко сказала:

– Лебедь – это не знак. Не кори себя еще больше.

### 2

Почти всю дорогу Эстер просидела с закрытыми глазами, лишь изредка поглядывая на полосы заката, отражавшиеся в подернутом сумерками море. Она почувствовала, что машина замедляет ход и останавливается, но глаз так и не открыла.

– Приехали, – сказала Нин.

Эстер неохотно оглядела грунтовую подъездную дорогу и газон перед родительским домом. Здесь прошло их с Аурой детство. Серовато-белый фасад. Завитки дыма из трубы. Отливающие перламутром окна светятся в лучах низко висящего солнца. С тех пор как Эстер уехала, прошел год, но ей казалось, что все десять, – в такое смятение ее приводила мысль о возвращении; она заранее представляла, сколько возникнет раздражающих помех. Но в эту минуту все было просто и спокойно. Возвращение домой. Туда, откуда она родом. В Дом-Ракушку.

– Все осталось как было, – тихо проговорила Эстер.

– И все изменилось, – прибавила Нин.

Эстер кивнула. Все стало другим.

Занавешенные окна в торце дома были темными, размыто светилось только окно отцовского кабинета. Зимний полдень, голые пальцы Дерева шелки[2] стучат в окно. Голос отца: «Черная дыра, Старри, – это область космоса, где гравитация такая сильная, что захватывает даже свет».

– Я не могу явиться к ним в таком виде. – Эстер коснулась наливавшейся на лбу шишки. – Не хочу, чтобы они суетились.

– Вот это правильно, – согласилась Нин.

Эстер с недоумением взглянула на нее.

– Фрейя у себя в студии с клиенткой, работа затянулась. А у одного из клиентов Джека паническая атака, человеку срочно понадобилась сессия на дому. – Нин говорила мягко и уверенно. – Вот почему мама приехала пораньше. К тому времени, как они освободятся, все будет уже готово. Ну и я тоже приехала пораньше.

Эстер опустила глаза и стала рассматривать собственные руки. Да, возвращаться не хотелось, но она и не подумала, что родители ее не встретят.

– Как всегда, – прошептала она.

– Ну-ну, Старри. – Нин открыла ей дверцу. – Не будем спешить.

– Ты не могла бы открыть багажник?

– Зачем?

– Я не оставлю ее в багажнике. В темноте…

– Старри…

– Какого хера! – вырвалось у Эстер. – Прости, Нин. Открой, пожалуйста, багажник.

Нин примирительно вскинула руку, другой рукой она потянулась к рычагу возле своего сиденья. Эстер постаралась не обращать внимания на беспокойство, отразившееся на лице Нин.

Они вылезли из машины, забрали с заднего сиденья вещи Эстер и пошли к открытому багажнику. Нин потянулась было за лебедем, все еще завернутым в плед, но Эстер ее опередила. Осторожно подведя ладони под плед, она подняла птицу – на руки легла тяжесть мертвого тела. Мягкие перья, кости, ребра. Интересно, подумала она, как Нин уложила шею птицы. Эстер почему-то боялась, что лебедю больно.

– Мимо прачечной? – спросила Нин.

Это чтобы не идти мимо тату-студии, в которой сейчас работала Фрейя, догадалась Эстер. Она послушно последовала на Нин, неся птицу в объятиях.

Они обогнули веранду перед домом, прошли вдоль торца. Эстер пошатывалась под тяжестью лебедя. Она, дрожа, несла память о жизни, которая больше не встретит ее дома, – о быстрых шагах Ауры в прихожей. «Старри, это ты?»

Эстер стиснула зубы. Медленно и глубоко вдохнула.

– Молодец. – Нин открыла дверь прачечной.

Эстер постояла на пороге. Руки ныли от тяжести. Она половчее перехватила лебедя и вошла.


Эстер вспомнила, как годом раньше сидела в гостиной Ракушки; осенний полдень. Кожица под ногтями расковыряна до крови. Эстер ждет. Она попросила родителей провести сеанс семейной психотерапии; они не собирались втроем с тех пор, как поисковую группу отозвали. Когда терапевт назначил время, Эстер собралась с духом и решила сказать им про записку.

Психолог, коллега Джека, ждет вместе с Эстер. Он вежлив, спокойное выражение не покидает его лица с той самой минуты, как он вошел в дом. На журнальном столике остывает чай – четыре чашки, Эстер заварила на всех; еще там стоит вазочка с печеньем. Нетронутая. Тикают, заикаясь, кухонные часы. Эстер извиняется, говорит, что ей надо в туалет. Словно со стороны видит, как она идет к себе в комнату, вытаскивает из-под кровати заранее уложенные сумки, выходит через боковую дверь и шагает к пикапу. Она не оглядывается.


Нин открыла дверь бывшей комнаты Эстер.

– Я позову маму. Мама! Ты здесь? – И, оставив Эстер в одиночестве, она пошла по коридору.

Эстер ошеломленно огляделась. В комнате царил тот же беспорядок, что и в день ее отъезда. Эстер сама не знала, чего ждала: может быть, что отец переделает ее комнату в еще один психотерапевтический кабинет, а может – что мать станет хранить здесь запас пигментов для татуировки. Но все осталось зловеще нетронутым; одежда свисала из открытого шкафа, как в тот день, когда она хватала и совала в сумку все подряд, лишь бы чистое. Гирлянда из планет. На потолке – наклейки-созвездия, светящиеся в темноте. На стене – постер с Марией Митчелл[3]. Книжные полки, на которых выстроились старые школьные учебники по естествознанию. Затаившиеся в ящиках стола незаполненные бланки заявления о зачислении на курсы по астрономии. На столе – стопки незаконченных дневников. Когда Эстер было лет двадцать, Джек как раз переживал этап дарения дневников. Предполагалось, что Эстер станет записывать в них сны; этого не произошло. А потом Эстер увидела ее. На подоконнике. Фиалку в горшке, которую она купила для Ауры по случаю возвращения сестры из Дании. Фиалка выглядела ухоженной и довольной жизнью.

Ноги у Эстер дрожали от усталости: она так и держала мертвую птицу на руках. Она огляделась, прикидывая, куда положить лебедя. Свободное место нашлось под кроватью. Эстер опустила лебедя на пол и мягким движением задвинула его поглубже, чтобы скрыть от чужих глаз. Села, встряхнула руками, сбрасывая напряжение. Только теперь она заметила, что по стенам и полу быстро бегут квадратики света. Какое-то время Эстер просто смотрела на них, а потом встала и подошла к окну.

Ветер снаружи улегся. Сад, замерший за окном, сиял, как залитая неоновым светом страна чудес. В саду был устроен навес, с которого свисали зеркальные шары; они медленно вращались, бросая россыпь мерцающих бликов на большую фотографию Ауры, установленную на мольберте. Эстер вгляделась в лицо сестры. В налившейся на лбу тугой шишке стучал пульс.

– Как она?

Эстер навострила уши: голоса Нин и Куини приближались.

– Может, у нее шок? Шишка-то на лбу серьезная. А ехать в больницу она отказалась наотрез.

Какое-то время Нин и Куини перешептывались, потом послышался вздох.

– Ya[4], Старри? Nina nayri?[5]

Эстер обернулась. К ней в комнату вошла Ивонн Гулагонг[6] с докторским саквояжем в руках. К классическому теннисному платью – белому, с синей цветочной отделкой – была приколота нарисованная картонная ракетка; на спине, как щит, красовалась увеличенная копия Кубка Уимблдона в женском одиночном разряде 1980 года. Куини сходила с ума по теннису, сколько Эстер ее помнила; она часто шутила, что записи матчей Ивонн внесли не меньший вклад в спасение ее жизни, чем химиотерапия. Когда Куини увидела Эстер, на ее лице появилось знакомое выражение: смешанные в равных пропорциях подозрительность и нежность. Словно девочки снова ввалились в дом, покрытые солью, в браслетах из водорослей и ожерельях из листьев банксии, с карманами, набитыми коробочками эвкалипта, обточенными морем стеклышками и ракушками.

– Привет, Куини, – ответила Эстер. – Со мной все нормально.

– Хорошо, что я его захватила. – Куини поставила саквояж на пол, оглядела Эстер и нахмурилась. – Говорите, что случилось.

Нин пустилась рассказывать, как она ехала за пикапом и увидела, что произошла авария, как свернула на обочину и обнаружила Эстер – с шишкой на лбу и в полной растерянности. Когда Нин упомянула о погибшем черном лебеде, они с Куини переглянулись, что не укрылось от внимания Эстер. Свидетели тогда, год назад, говорили полиции, как Аура, стоя рядом со Звездным домиком, кричала морю: «Ала! Ала!»

Все казалось водянисто-бессмысленным. Эстер захотелось проснуться в своей комнате, в общежитии для персонала, в доме, окруженном старыми древовидными папоротниками, с расписными малюрами[7], щебечущими на веранде, среди раковин и камней, которые Эстер собирала по берегам реки. Эстер захотелось оказаться там, где ее прошлое не было накрепко вшито в небо, море, землю.

– Нинни, я как раз думала заварить себе чай, пока готовится луковый соус по-французски. Завари ты, пожалуйста.

Нин вышла. Эстер услышала, как на кухне зашумела вода: Нин ставила чайник. Скрипнул посудный шкафчик. Звякнули чашки и блюдца.

Куини достала из саквояжа фонарик и стетоскоп и жестом велела Эстер повернуться к ней.

– Сейчас я проверю, нет ли у тебя сотрясения мозга. Рассказывай, когда и как ты набила шишку.

– Я ехала… ехала домой, – запинаясь, начала Эстер. – Все было так неожиданно! Как гром среди ясного неба. Что-то врезалось в мой пикап, словно бомба взорвалась. Я хотела затормозить, но просто съехала с дороги в рощу возле семи валунов. Не помню, как ударилась головой. Потом я вышла из машины и увидела лебедя. Дальше помню только, как меня зовет Нин.

Куини посветила фонариком Эстер между глаз, отчего та прищурилась.

– Голова кружится? Тошнит?

– Нет.

– В сон не клонит?

– Нет.

– Резкие перепады настроения?

– Скажем так, настроение у меня как у человека, который ехал на годовщину смерти сестры и убил черного лебедя.

Куини выдавила грустную улыбку.

– Чувство юмора не пострадало, вот и славно. – Куини сняла с шеи стетоскоп и зашла Эстер за спину. Та выпрямилась. Куини собиралась проверить, все ли в порядке с дыханием. – Как тебя зовут? Полностью?

– Эстер Сване Уайлдинг.

– Где ты и почему ты здесь?

– Я у себя, в Доме-Ракушке. Доктор Куини Робертсон из Солт-Бей, что на Лутрувите[8], проверяет, нет ли у меня сотрясения мозга.

– А почему ты в Солт-Бей? – Куини села перед Эстер.

– Это тоже чтобы проверить, нет ли у меня сотрясения мозга?

Куини ждала ответа.

– Потому что, – Эстер вздохнула, – со дня исчезновения моей сестры прошло двенадцать месяцев, и родители решили, что надо устроить панихиду, или день поминовения, или как там это назвать. Маскарад в духе восьмидесятых, потому что Аура обожала костюмированные вечеринки… – Голос Эстер упал до шепота.

– Координация и рефлексы в норме. С памятью и концентрацией как будто все в порядке. – Куини взяла Эстер за руку и погладила костяшки пальцев. – Ты правильно сделала, что приехала домой. Так лучше для всех нас. Я так рада тебя видеть. – Куини кивнула в сторону кухни, где шумно возилась Нин. Эстер в ответ сжала руку Куини. – Значит, kylarunya влетел тебе в лобовое стекло? – Куини убрала стетоскоп и фонарик.

Эстер пожала плечами:

– Очень быстро все произошло. Глупо, конечно, но он как будто просто упал на меня с неба.

– Да нет, не глупо. Городской совет пытается вернуть лебедей в дикую природу и недавно запретил их подкармливать. Последние несколько недель мертвых птиц находят по всему острову. В новостях говорили. Так что вполне вероятно, что твой kylarunya обессилел, умер от голода и в прямом смысле упал с неба. – Куини покачала головой. – Наших предков хотят уморить.

Рот Эстер скорбно сжался. Она представила, как волшебная птица, одна из праматерей Нин и Куини, на пике полета теряет силы и стремительно падает в объятия смерти.

– Я похороню ее, – тихо сказала Эстер, хотя Куини, кажется, не расслышала: она внимательно смотрела на Нин, которая как раз принесла три чашки чая.

– По-моему, луковый соус уже готов. Я разложила крекеры, начала резать сыр и поставила вариться охотничьи колбаски. Морской коктейль в холодильнике – глаз не отведешь. А еще я заглянула в духовку, проверила пиццу с ветчиной и ананасами и сосиски в тесте, они почти дошли.

– Спасибо, Нинни. Поможешь мне с «волшебным хлебом»[9]? Там возни больше всего, надо приготовить с десяток подносов.

– Я могу помочь, – вызвалась Эстер.

Куини потрепала ее по плечу.

– А отдохнуть ты не хочешь? Посмотрим, как твоя шишка поведет себя сегодня вечером. Если закружится голова или затошнит – сразу скажи мне. Готовить угощение предоставь нам с Нин, а сама пей чай. И прими горячий душ. Я еще в коридоре учуяла, что от тебя пахнет спиртным. Может, тебе не стоит сегодня пить?

У Эстер запылали щеки. Нин и Куини направились к выходу.

– Можно попросить кое о чем? – торопливо спросила Эстер.

Куини и Нин обернулись.

– Не говорите маме с папой, ладно? Не хочу, чтобы они разволновались.

Куини и Нин кивнули.

– Как закончишь с душем, я помогу тебе приготовиться, – сказала Нин и вышла следом за матерью.

Когда она закрыла за собой дверь, Эстер рухнула на кровать и прижала ладони к глазам, пытаясь прогнать мысли о птице, которая покоилась у нее под кроватью, завернутая в темноту.

Четыре года назад примерно в эту пору года Аура, которой незадолго до того исполнилось двадцать семь, покинула Солт-Бей и отправилась в Копенгаген. Ауру приводила в восторг перспектива учиться в Дании, ее ждала магистратура: сестра собиралась изучать скандинавские мифы и сказки. Она покинула не только Солт-Бей; она покинула и Эстер. Чем дальше, тем реже сестра писала и звонила. А через три года внезапно вернулась, но вернулась другим человеком. Иссохшая, опустошенная, замкнутая. Где-то на пути между островами, над и под, мечтательная, прекрасная старшая сестра Эстер потеряла себя.

Эстер подтянула колени к груди, уткнулась в них подбородком. Открыв глаза, она увидела, что по спальне медленно рассыпаются узоры от зеркального шара.

### 3

На улице послышались голоса; выглянув в окно, Эстер увидела, что в саду стали появляться гости. Очередь из припаркованных машин заняла чуть не пол-улицы.

Эстер отвернулась. Глубоко вздохнув, она подошла к кровати, взглянула на закутанную в плед птицу. Закрыла глаза: ей представились безжизненно опавшие черные крылья. Безжизненно опавшие.

Она вгляделась в зеркало, критически изучая отражение. Черные джинсы, ботинки, джемпер. Если кто-нибудь спросит, она сошлется на «Семейку Аддамс». Возвращение домой отняло у Эстер все силы. Кроме того, Эстер уже сделала одну попытку найти костюм: как-то она всю ночь просидела наедине с ноутбуком и бутылкой водки, исследуя интернет в поисках идей. Но при виде вязаных гетр и щипцов для волос, колготок в сеточку и блесток на Эстер накатила паника, и понадобилось полбутылки «Смирнофф», чтобы прогнать воспоминания: ей двенадцать лет, она смотрит, как пятнадцатилетняя Аура собирается на свой первый бал. Они с Нин уже в десятом классе, их пригласили на вечеринку, где собирались двенадцатиклассники. Аура перемерила три костюма Шер; один из них наконец заслужил одобрение Фрейи и Джека. В нем они и разрешили Ауре выйти из дома.

Эстер так и сяк рассматривала свое отражение в зеркале. Сняла невидимые волоски, приставшие к черной одежде. Не с первой попытки, но сумела запудрить синяк. Если не стоять на свету, а волосы зачесать набок, то тени скроют налившуюся шишку.

В дверь комнаты осторожно постучали.

– Заходи.

– Как ты тут… – На пороге, распространяя запах лака для волос, показалась Нин. Она успела заново взбить парик и поправить макияж – голубые и коралловые тени, блеск для губ, – но глаза у нее запали. – Что это на тебе? Где костюм?

Под внимательным взглядом Нин дерзкое желание Эстер объявить себя Мортишей или Уэнсдей испарилось.

– На западном побережье не так много магазинов, где продают маскарадные костюмы. – Эстер хотелось говорить уверенно, но, услышав, как жалко прозвучал ее голос, она внутренне сжалась.

– Твою мать, – буркнула Нин.

– Я просто…

– Слушай, Старри. – Нин глубоко вздохнула, и выражение ее лица смягчилось. – Знаю, тебе нелегко. Но вообще-то нелегко всем, кто сегодня придет. Ты уехала. У тебя были причины. А остальные, кто оказался не готов избегать тех мест – ни на острове, ни в собственной душе, – которые покинула Аура… – Нин внезапно замолчала, запрокинула голову и сморгнула. Слезы покатились по вискам двумя голубыми, с блеском, ручейками и исчезли под париком. Эстер, напуганной слезами Нин, захотелось утешить ее, но она замерла, не зная, как быть.

– То есть я тебе гарантирую, – продолжила Нин, промокая глаза извлеченным из кармана бумажным платком, – никто из сегодняшних гостей не забьет на маскарадный костюм, хотя всем этим людям тоже нелегко. В эпоху интернет-магазинов добыть маскарадный костюм – пара пустяков. И пусть тот факт, что ты пальцем не пошевелила, чтобы почтить память сестры, останется между нами, ладно?

Ответ застрял у Эстер в горле. Безмолвные звездные блики, которые бросал зеркальный шар, плясали между ней и Нин, мерцали на коже. Приглушенные голоса собравшихся в саду гостей потихоньку перемещались ближе к дому. Время от времени было слышно Куини: она встречала гостей. Нин подошла к окну, Эстер встала рядом. Она пыталась уловить голоса родителей, но пока безуспешно. С увеличенной фотографии на мольберте улыбалась Аура. Фотографию сделали в аэропорту – утром того дня, когда они все вместе провожали Ауру. Ей предстоял долгий перелет в Копенгаген. Эстер обняла сестру на прощание, и ей показалось, что Аура уходит – как вода сквозь пальцы.

Чрез минуту Эстер обнаружила, что Нин уже не стоит рядом с ней, а ходит вокруг, разглядывая ее под разными углами. Наконец Нин остановилась перед Эстер, постукивая по подбородку накладным красным ногтем.

– Что ты задумала?

– Прикидываю, с чем мне придется работать. Как дополнить вот это, – Нин широким жестом указала на Эстер, – вещами, которые я тебе привезла. – Достав из кармана джинсовой куртки телефон, она начала листать экран.

– Ты привезла мне костюм? – У Эстер сжалось сердце: Нин предвидела, что у нее, Эстер, при себе только отговорки. – Нин… – Эстер снова захотелось все ей объяснить.

– Спокойно, Старри. – Нин, нахмурившись, взмахнула рукой. – Я как раз погрузилась в море ссылок по запросу «маскарадный костюм, плюс белая девушка, плюс восьмидесятые».


За двадцать минут Эстер, все еще в черном, успела перенести сеанс завивки и начеса, от которого драло кожу на голове, а сама она морщилась, зато волосы превратились в шапку взбитых кудрей. Потом Нин натянула Эстер на голову привезенный с собой козырек на резинке, вылила на копну кудрей чуть не весь баллончик лака и прихватила прическу бесчисленным множеством невидимок. Взглянув мельком на свое отражение в зеркале, Эстер застонала. Оказывается, она стала на фут выше.

– Слышать ничего не хочу, – предупредила Нин, она теперь стояла у Эстер за спиной и начесывала отдельные пряди. – Повернись лицом. И держи телефон, чтобы я видела фотографию.

Эстер повиновалась. Нин какое-то время, прищурившись, изучала изображение на экране, а потом извлекла из сумки две одинаковые брошки. Брошки она приколола к черному джемперу Эстер, на уровне сердца. Снова порывшись в сумке, Нин достала тюбик розовой губной помады и отвинтила крышечку.

– Нет. – Эстер сжала губы, она не собиралась сдаваться.

Нин ждала. Ждала.

Эстер закатила глаза и шумно выдохнула в знак капитуляции.

Нин накрасила ей губы и, склонив голову набок, немного отступила.

– Думаю, мы закончили. – Она оглядела Эстер с головы до ног. – Можешь посмотреть.

Из зеркала на Эстер взглянула Кайли Миноуг с обложки дебютного альбома, который вышел в восемьдесят восьмом году. Эстер словно сунула голову в прорезь тантамарески[10], как на карнавале, и превратилась в австралийскую поп-диву. Когда отовсюду зазвучала Тhe Loco-Motion, они с Аурой были еще детьми. Они носились по дому и распевали эту песню, пока отец не упросил их прекратить. Эстер помяла жесткий от лака локон: ни единого залома. Погладила брошки на джемпере – одинаковые солнечные очки-«кошечки», – шагнула к зеркалу и пораженно произнесла:

– Я же вылитая она.

– Тебе повезло, – подмигнула Нин, и Эстер едва сдержала смех.

За окном, прервав их разговор, грянула музыка – Ashes to Ashes Боуи. Нин и Эстер встали у окна. Толпа расступилась, чтобы освободить путь кому-то, кто направлялся к стенду с фотографией. Песня Боуи закончилась, и под навесом стало тихо. Но вот Эстер пробрал озноб: она узнала перезвон первых тактов Everywhere. Вступили барабаны. Fleetwood Mac.


Эстер, скрестив руки на груди, обиженно дуется на заднем сиденье «кингсвуда». Аура несправедливо захватила место впереди, которое сестры ценили за возможность сидеть рядом с Фрейей. Они возвращаются из Нипалуны[11], из Хобарта. По дороге туда Аура ехала впереди, и сейчас занимать почетное место рядом с Фрейей была очередь Эстер, но мать, несмотря на ее протесты, избавила Ауру от необходимости сидеть сзади. Поездка не задалась еще по одной причине: Фрейю не взяли на работу уже во второй тату-салон города, куда она хотела устроиться художницей.

– Почему? – спросила Аура и гневно сжала кулаки, когда они все втроем стояли возле «Пьяного матроса», сердито глядя на татуировщиков, которые работали в салоне. Потом Фрейя схватила девочек за руки и потащила назад, к «кингсвуду».

– Потому что этот мир – мужской клуб, – вздохнула она. – Залезайте, девочки, поехали есть рыбу с картошкой.

Фрейя отперла дверцы, и не успела Эстер оглянуться, как Аура юркнула на переднее сиденье. Эстер заныла было, но Фрейя прикрикнула на обеих, что случалось редко, и оттого Эстер стало особенно обидно.

Они едут в молчании уже второй час; хребет остался позади, и радио сменило белый шум на песню. Новейший хит любимой группы Фрейи заполняет машину: колокольчики, барабаны. Фрейя прибавляет громкость и запрокидывает голову; видно, как расслабляются плечи. Эстер и Аура помалкивают. Они уже достаточно большие, чтобы понимать: когда играют Fleetwood Mac, заговаривать с Фрейей бессмысленно. Особенно когда Фрейя рисует у себя в студии. Музыка ширится, заполняет «кингсвуд»; Аура косится на Фрейю, оглядывается на Эстер, еле заметно улыбается ей. Эстер дуется, теперь – чтобы сдержать улыбку, но нарастающая жаркая радость все-таки побеждает. Обида уходит. Эстер подергивает коленями. Качает головой в такт. Фрейя подпевает все громче и тянется к руке Ауры. Начинается припев. Фрейя, не переставая петь, смотрит в зеркало заднего вида, пытаясь поймать взгляд Эстер. Аура выкручивает громкость на максимум – еще чуть-чуть, и пойдут помехи – и поет вместе с Фрейей; она оборачивается и поет для младшей сестры. Через несколько лет, напившись в первый раз в жизни, Эстер вспомнит это легкое чувство – как будто руки и ноги куда-то делись, она вспомнит тот день, «кингсвуд», гремящих из магнитолы Fleetwood Mac. Вспомнит, как пели мать и сестра, как они завывали, будто Эстер – сама луна.

* * *

Под навесом прибавили звук. Несколько женщин, стоявших перед фотографией Ауры, расступились: через толпу шла какая-то фигура. Эстер, которая подростком проводила много времени в материнском тату-салоне, узнала этих женщин: кому-то Фрейя делала татуировки, а кого-то учила этому искусству. На лицах женщин лежала печать скорби, но они широко раскинули руки, давая место новоприбывшей. «Фрейя в студии с клиенткой, работа затянулась». Эстер стояла у окна и смотрела в сад; перезвон катился по сосудам вместе с кровью. Барабаны больно били в грудь. Эстер наблюдала. Ждала.

Танцуя в переливчатом мерцании диско-шара – длинные светлые лохмы рассыпались по плечам, развевалось многослойное шелковое платье, – Фрейя Уайлдинг подплыла к фотографии своей исчезнувшей дочери. Протянула к ней руки. Запела Everywhere.

Нин взяла Эстер за руку; Эстер, почувствовав прикосновение, взглянула на нее. Лицо Нин под личиной Тины Тернер было печальным. Эстер трясло, но она постаралась справиться с волнением и следом за Нин вышла из комнаты. Вот и коридор с семейными фотографиями на стенах.

Обе вышли из Ракушки. Они направлялись на последнюю вечеринку Ауры.

### 4

Навес неярко светился на фоне вечернего неба. На низких ветвях эвкалиптов мерцали неоновые химические фонарики – розовые, зеленые, оранжевые, желтые. Между ними радужными спиралями завивались пластиковые пружинки. По траве тянулся серпантин, кое-где прилипший к росе. Там и сям были привязаны огромные надувные символы семидесятых: стереомагнитола, роликовые коньки, три синтезатора. Надувные шары подергивались на легком ветру, который приносил аромат ночных лилий Фрейи. Когда-то Эстер любила этот запах. Сейчас он казался ей приторным, липкой пленкой оседал в горле.

Эстер шла за Нин, волоча ноги. Она потеряла мать из виду, да и отца не могла отыскать. Музыка стала тише, теперь слышались только ударные. Эстер шла, не поднимая головы; она снова ощутила прилив благодарности к Нин: козырек и взбитые волосы закрывали лицо, избавляя ее от необходимости встречаться взглядом с гостями. Избавляя ее от необходимости быть младшей сестрой. Дочерью, которая продолжает жить.

Эстер с Нин приближались к тенту; на них накатила волна всеобщей энергии. У Эстер взмокли ладони, и она сжала руку Нин. Та ответила пожатием. Они шли плечом к плечу.

С потолка тента над столом, на котором были флуоресцентно-пурпурный пунш, составленные в пирамиду большие тарелки с «волшебным хлебом» и прочие блюда шведского стола в духе восьмидесятых – его сотворила Куини, – свисал светильник из черных магнитофонных кассет. Эстер отвернулась. У одной стены возвышалась маленькая сцена с подобием диджейской кабинки, в которой пока никого не было. На подставках по обе стороны сцены мерцали экраны двух смартфонов, подсоединенных к динамикам. Дым-машина, скрытая за динамиками, время от времени испускала клубы пара с фруктовым ароматом; над ней переливались диско-шары.

С мольберта Эстер продолжала улыбаться большая, как постер, фотография Ауры. Эстер не могла отвести глаз от лица сестры, четыре года назад застывшего на снимке. Снимок – и то, что было сразу после: Аура обнимает Эстер на прощание; в глазах светится надежда. «Я найду тебе Агнете, Старри». Обещание навестить скульптуру, дань датской народной сказке, которую они столько раз слышали в детстве. Аура ушла в зал вылета, чтобы отправиться дальше, в Копенгаген. В следующий раз Эстер увидела сестру почти три года спустя, когда та, никого не предупредив, вернулась. Надежда в ее глазах погасла.

Эстер оглядела людей, собравшихся под навесом, и подняла глаза к вечернему небу. Хотелось найти созвездие, удержаться за него. Далекие звезды казались тусклыми из-за сиявшей под ними вечеринки.

Музыка оборвалась.

Фрейя, вся в блестках, как любимая ею Стиви Никс[12], поднялась на сцену, высвободившись из объятий женщин, среди которых была и Куини; татуировки этим женщинам когда-то сделала она сама. Через секунду к ней присоединился Док Браун[13] в защитном комбинезоне.

Эстер увидела отца, и на глаза у нее навернулись слезы. А какой костюм он выбрал! На Эстер нахлынули волны горя и любви. Фрейя откашлялась. Эстер укрепилась духом.

– Друзья, – сильным, чистым голосом произнесла Фрейя. – Вот и настал этот вечер. – По толпе прошел тихий гул: людям хотелось поддержать Фрейю. – Прошел год с тех пор, как нашу дочь, нашего первенца, Аурору Сэль Уайлдинг, видели в последний раз. Видели входящей в море. – Фрейя проглотила комок в горле. – Каждый из нас помнит, где был в тот день. Нас много раз спрашивали об этом. – Фрейя кивнула на Ларри Томпсона – стоявшего в толпе сержанта местной полиции, который расследовал дело об исчезновении Ауры. Именно Томпсон сказал им, что одежду и обувь Ауры нашли на песке у моря. И именно он потом принес известие о том, что поисковую группу отзывают; дело передали коронеру, который и стал руководить расследованием. Никто ничего не знал, сплошные вопросы без ответов. Они горевали и злились, и их горе и гнев пришлось выдержать именно Томпсону.

Сержант взглянул Фрейе в глаза и кивнул. Скорбное выражение его лица резко контрастировало с прической и черной курткой из «Рыцаря дорог»[14].

Фрейя какое-то время смотрела на него, после чего оглядела всех, кто стоял перед ней. Эстер затаила дыхание, ожидая, что мать заметит ее. Но глаза Фрейи, заблестевшие от воспоминаний, смотрели мимо.

– Когда Аура была совсем маленькой и я учила ее выговаривать ее имя, она решила, что Аурора – это слишком трудно. И в конце концов сообщила нам, что ее зовут Аура. Словно мы почти угадали, а она просто нам помогла.

Эстер услышала глубокое дыхание Нин, стоявшей рядом. Фрейя помолчала, взглянула на Джека, на его полное боли лицо. Глаза за очками Дока Брауна казались неестественно большими.

– Мы хотели назвать ее в честь сияния, которое переливалось над головами наших северных предков, и того сияния, сродни северному, что мы видим здесь, в нашем южном доме, – продолжала Фрейя. – Но вышло так, что Аура – виноват в этом ее детский выговор или нет – взяла себе имя еще лучше. Она не была небом. Она была всем, что между небом и землей. Нам повезло: она провела с нами тридцать прекрасных лет. Она – энергия, что питает нас этим вечером. То есть… взгляните на нас… – Фрейя обвела рукой толпу в маскарадных костюмах. – Когда мы потеряли ее… – Она прерывисто вздохнула и начала снова: – После того, как мы… Вы пришли. Все. Чтобы помочь нам найти Ауру. Мою девочку. Спасибо вам. За то, что пришли. Сегодня. Вы… – Голос Фрейи дрогнул, и она покачала головой.

Первые звонки и электронные письма насчет вечера памяти начались три месяца назад. Эстер так и не смогла смириться с произошедшим, сколько бы мать ни говорила о необходимости отгоревать. Она не могла смириться с тем, что Ауры больше нет, даже когда отец однажды расплакался в телефонную трубку, бормоча что-то о «неявной потере» и о том, как «важен ритуал, даже если тело так и не нашли». После этой фразы Эстер окончательно отказалась осмысливать тот факт, что сестры больше нет в живых. Она просто не могла думать об Ауре как о мертвой. Не могла думать: «Аура умерла». Наконец Фрейя перестала слать Эстер письма с идеями насчет достойного поминального вечера, а Джек прекратил оставлять сообщения на ту же тему в голосовой почте. Прошло несколько недель. Однажды Эстер, уехавшей из дома в Каллиопу[15], пришло письмо. В письме было приглашение на вечеринку «Назад в восьмидесятые»:

> Будем рады видеть вас в Доме-Ракушке на вечере памяти в честь нашей дочери Ауры Уайлдинг, которая любила костюмированные вечеринки в стиле восьмидесятых.

> Дресс-код: восьмидесятые (обязателен). Любые воспоминания об Ауре, какой она была в те годы, или то, что нравилось вам самим.

На обороте была приписка от руки: «Старри, мы любим тебя. Папа».

Эстер остро хотелось порвать приглашение, а клочья отправить прямиком в ведро, но рука не поднялась. Приглашение, прицепленное к холодильнику магнитом, будто следило за ней – до того самого дня, когда Эстер проснулась на рассвете, позвонила на работу и сказалась больной. А сама села в машину и поехала на восток.

– Мы предлагаем вам почтить память Ауры по-разному. – Голос Фрейи снова окреп. – Она любила очки «вью-мастер»[16]. Спасибо моей сестре Эрин: у нас есть слайды, они вон на тех столах.

Услышав об Эрин, Эстер выглянула из-под своего черного козырька, однако лица обожаемой тетки в толпе не увидела.

– Сегодня вечером будет звучать музыка из плейлиста Ауры. Танцуйте же! Давайте окунемся в полную радости любовь к нашей дорогой девочке. – Фрейя помолчала. – И последнее: когда вы пришли сюда, вы, наверное, заметили в дальнем углу сада гирлянду на березе – там мы поставили столик с книгой памяти. Туда можно писать все, чем вы хотите с нами поделиться. Без вас сегодняшний вечер не состоялся бы. Спасибо, что сегодня вы с нами; вы прекрасны. Я хочу особенно поблагодарить Куини, которая помогла устроить столь роскошный прием в духе восьмидесятых. Угощайтесь, прошу вас… – Конец речи потонул в воодушевленных аплодисментах. Толпа хлынула к сцене, окружив Фрейю и Джека – они как раз спускались с возвышения. Динамики пискнули, затрещали, и наконец снова зазвучал плейлист Ауры с песнями восьмидесятых. Almost With You группы The Church. Эстер ссутулилась и, оставив Нин, пробралась в конец шатра. Налила пурпурного пунша в неоново-желтый пластмассовый стаканчик и залпом выпила, поморщившись от непонятного вкуса во рту. Налила еще. Сжала зубы, проглотила тошнотворно сладкий пунш.

Люди обнимались, перемешивались в толпе. Кое-где гости расступились, и на освободившемся месте начались танцы. Пары сходились, Эстер присмотрелась к одной из них: мистер Верона, их школьный учитель английского в костюме Мадонны из «Отчаянно ищу Сьюзэн»[17] эпохи ажурных чулок, обнимал своего мужа Марко, который со светлыми локонами и ниткой фальшивых жемчугов на шее выглядел копией Розанны Аркетт из того же фильма. Аура любила обоих; когда она окончила школу, мистер Верона и Марко явились в Ракушку на ужин в честь того, что Ауру приняли в университет Нипалуны, на факультет искусствоведения. «Когда мы с мистером Вероной обсуждаем литературу, мне все еще кажется, что мечты сбываются», – сказала Аура Эстер, пока они готовились к торжеству. Эстер, тогда четырнадцатилетняя, училась в девятом классе; она улыбнулась, хотя и не поняла, что Аура хотела сказать своим «все еще». Неужели окончание средней школы – это прямо-таки судьбоносный момент жизни? Когда Аура после первого же года бросила университет и вернулась домой, мистер Верона помог ей устроиться официанткой в ресторан Марко. «Разочаровалась я в университете. Все, Старри, больше мы это не обсуждаем», – сказала она Эстер, застегивая форменное платье, причем лицо ее ничего не выражало. На этой работе сестра продержалась до двадцати семи лет – до самого своего отбытия в Данию.

Зазвучала другая песня – I Should Be So Lucky.

Внимание Эстер привлекла рука в сетчатой перчатке: мистер Верона и Марко звали ее на танцпол. Эстер неловко помахала, вежливо отказываясь от приглашения. Тогда мистер Верона, поправив бант на голове, двинулся к ней через толпу; на шее у него раскачивались крест и блестящие бусы из фальшивого жемчуга. Эстер запаниковала: ей грозила светская беседа. Она отступила в сторону, в тусклый свет, и пряталась за спинами стоявших с краю гостей, пока не увидела, как ажурные чулки мистера Вероны возвращаются к лодочкам и отутюженным чиносам Марко.

Эстер обнаружила, что стоит за крыльями и хвостом Фалькора из «Бесконечной истории»[18]. Дракон пил пунш в компании Бастиана, Атрейю[19] и Тины Тернер; Нин болтала с приятелями Ауры и коллегами по ресторану, где та работала после неудачи с университетом. Ребята были в тех же костюмах из «Бесконечной истории», что и на маскарадной вечеринке в честь двадцать первого дня рождения Ауры. В тот день они собрались у ног Ауры, которая в одной руке сжимала микрофон караоке, а в другой – бокал в держателе. Алкоголь придавал Ауре особый шарм. На ней переливались тюль и блестки цвета слоновой кости; на зализанных назад светлых волосах сияли четыре нитки жемчуга. Она не столько пела вместе с Лималем, сколько хрипло орала друзьям: «Скажи мое имя!», передразнивая Девочку-Императрицу. «Спаси Фантазию!» – и она вскидывала руки; гости восторженно орали. Она будто притягивала к себе свет всех садовых фонарей, и тот отражал ее радость. Эстер, которой до восемнадцатилетия оставалось еще несколько месяцев, стояла за спинами гостей, как и обещала. «Скажи мое имя», – упрашивала друзей Аура. Эстер, притаившись в полутьме, слушала, как друзья Ауры ревут: «Лунное дитя», и покрывалась гусиной кожей от восторга и зависти. Когда Аура, продумывая наряд, пересматривала «Бесконечную историю», она раз десять прокрутила эпизод, в котором Бастиан изливает вслух свое горе и тем спасает себя и всех, кого любит.

– Все нормально? – спросила Нин, подходя к Эстер.

– Лучше не бывает.

– Ты с ними уже говорила?

Эстер взглянула на толпу, все еще окружавшую Фрейю и Джека, и закатила глаза.

– Могла бы просто подойти к ним, – настаивала Нин.

Зазвучала Hounds of Love[20].

– Кто к кому подходит? – Эстер обвела толпу рукой. – Ну кто? – Она улыбалась Нин как ненормальная. – Хочешь пунша?

Эстер подняла пустой стаканчик и повернулась, собираясь уйти. Кейт Буш вопила на весь шатер.

– Нет, спасибо. – Нин явно встревожилась. – Старри…

Эстер отмахнулась от ее предостережений. Опрокинув один за другим еще два стаканчика и налив себе третий, она без особой цели направилась к столу, о котором упомянула в своей речи Фрейя. Тому самому, на котором лежали красные очки «вью-мастер» и альбом со слайдами. Грохот You’re the Voice Джона Фарнема отдавался во всем теле. «Пой, Фарнзи, пой!» Аура скачет по комнате, вскинув руки и выставив пальцы рожками.

Эстер взяла «вью-мастер» и выбрала диск со слайдами «Детство». Вставила диск в прорезь, поднесла очки к глазам. С того конца темно-красного туннеля на нее уставилась Аура – яркая, трехмерная, с широкой щербатой улыбкой; она держала на руках новорожденную Эстер. Глаза защипало от слез. Эстер нажала рычажок, и диск повернулся. Аура и Эстер в одинаковых ветровках стоят, придерживая капюшоны и вцепившись друг в друга, на вершине Кунаньи – горы Веллингтон – и улыбаются пухлым облачкам у ног. Эстер снова щелкнула рычажком. Они с сестрой возле Звездного домика, руки с мечами, как у принцессы Ши-Ра[21], вскинуты, лица перекошены в победном кличе; между ними смеется Джек.

Заиграла Flame Trees группы Cold Chisel. Эстер нажимала рычажок, пока не досмотрела слайды до конца. Вынув «Детство», она вставила в прорезь новый диск – «Юность». Первый слайд: Аура-подросток, веснушчатое лицо озарено огнем свечей, горящих на торте. Ауре исполнилось тринадцать лет. Волосы выгорели под летним солнцем. Открытое лицо, счастливая улыбка – Аура смотрит в объектив. Следующий слайд: Аура и Нин, одетые Шер и Тиной Тернер, готовы отправиться на свою первую большую вечеринку. Им по пятнадцать лет, они излучают восторг. Серенький день, Аура стоит в прибое спиной к фотографу, силуэт обведен серебристым светом. Щелк. Аура на веранде Звездного домика – сидит, обняв колени, отвернулась от камеры. Щелк. Аура стоит под березой и пристально смотрит прямо в объектив, словно только что заметила, что ее снимают. Джимми Бернс[22] перекрикивал подпевку. Эстер щелкала рычажком, пока не вернулась к слайду с именинными свечами. Ее поразило, насколько по-разному сестра выглядит на первом и втором дисках.

Она быстро пролистала альбом в поисках других снимков Ауры-подростка, но таковых не обнаружила. Тогда она взяла диск с надписью «Выпускной» и щелкала, пока не нашла фотографию, на которой семнадцатилетние Аура и Нин держали свидетельства об окончании школы. Там же были Куини и Фрейя. Все четверо – в ожерельях из раковин; ожерелья изготовили специально по этому случаю тетушки Куини и Нин. Глаза Ауры больше не сияли. Эстер тогда стояла рядом с Джеком, который делал снимок; ему пришлось трижды попросить Ауру улыбнуться.

Эстер отложила «вью-мастер», повернулась и оглядела гостей, толпившихся у пустой сцены. Она избегала чужих взглядов и смотрела только на отца: тот стоял у жены за спиной все время, пока та произносила речь перед гостями. Из динамиков грянула группа Huey Lewis and the News – The Power of Love.

Наконец Джек взглянул в сторону Эстер, и в груди у нее словно открылась какая-то дверца. Джек улыбнулся. Эстер еле заметно помахала ему рукой.

Отец снял очки, и они повисли у него на груди. Жестом, понятным только Эстер, Джек вытянул руку и на несколько секунд соединил большой и указательный пальцы в кольцо. Ошеломленная, Эстер ответила отцу тем же жестом. Тот снова улыбнулся, на этот раз криво: он явно волновался.

Дурнота, с которой Эстер боролась весь день, внезапно поднялась из самых глубин ее существа – настойчивая, немилосердная.

Выбегая из шатра, Эстер не заметила, что следом за ней выходит еще один человек.

### 5

Вечерний воздух оказался таким холодным, что хотелось сжаться в комок. Эстер убежала в дальний угол сада, к украшенным гирляндой деревьям, согнулась пополам, и ее вырвало на траву. Вдохнула поглубже, постаралась отдышаться, утихомирить сердце. Наконец тело исторгло из себя все, и Эстер, обессилев, села на землю.

Болела голова, пульсировала под лентой козырька шишка. Эстер вытащила заколки, державшие ленту, сорвала с головы козырек и облегченно вздохнула. Пальцами распутала волосы до самых кончиков. Залитые лаком пряди, до этого стоявшие торчком, тут же опали. Болела каждая клеточка тела. Усталость, потрясение, горе. Абсурдность происходящего.

Эстер вытерла глаза. Мертвый лебедь у нее под кроватью. Шея безвольно повисла. Не летает. Не дышит.

По воздуху поплыли звуки синтезатора. Tainted Love[23].

Эстер опустила голову. Она не видела, как он идет. Не видела, как он подходит.

– Эстер-сан…

Эстер вздрогнула. «Состаренный» при помощи талька, перед ней стоял мистер Мияги[24] в застегнутой бежевой рубахе и бежевых же штанах. На лбу красовалась знаменитая повязка-хатимаки с цветком лотоса. Эстер с трудом сдержала смех. Том Мацумото. Вот так сюрприз. Снова они вместе на задворках праздника. Как когда-то в школе. На одной вечеринке, где отрывались одноклассники, Том вот так обнаружил ее в темном углу, причем от нее несло рвотой, и протянул ей стакан воды. Его лицо было исполнено любви и заботы.

– Томми-сан! Ты что, шел за мной?

Том пожал плечами и улыбнулся. В последний раз Эстер видела его год назад, когда поисковую группу отозвали и Ауру перестали искать. К тому времени они с Томом уже почти не общались. Когда им было чуть за двадцать, произошел ужасно неловкий случай. Их пригласили на свадьбу общих приятелей, знакомых обоим еще по школе. Свободные дружеские отношения, установившиеся между ними в детстве, обернулись кое-чем посерьезнее шампанского с черной самбукой, которое они пили на свадебной вечеринке. Эстер тогда в первый раз увидела Тома пьяным. «Любовь» началась с неловких обжиманий. А рано утром оба проснулись в кустах бугенвиллеи на лужайке для гольфа. Гости уже разошлись, начали собираться служащие. Ни Эстер, ни Том потом так и не смогли преодолеть неловкость, возникшую между ними после того неуклюжего соития; они просто молча отдалились друг от друга.

Том, грустно улыбаясь, сунул руки в карманы.

– Я тебя видел. – Он кивнул на навес. – Но ты в мою сторону не смотрела.

Эстер взяла поданный Томом стакан воды, отпила и встала. Они обнялись. Эстер держала Тома в объятиях чуть дольше, чем нужно, и испытала болезненный укол, когда он высвободился. После года, проведенного на западном побережье, Эстер казалось, что новые люди, которые появлялись в ее жизни, очень скоро исчезнут снова. Туристы приезжали на неделю, персонал менялся примерно каждые три месяца, и теперь Эстер поразил вид Тома, который знал о ней столько всего. Какую огромную часть ее жизни он носит, обернув своей жизнью! В детстве они были неразлучны.

– Ну как ты? – спросила Эстер.

– Нормально.

– Остался в Нипалуне? Универ? Ламинарии, да?

– Ага. Исследования морских и антарктических систем. У нас грандиозный проект по восстановлению водорослей, просто грандиозный. Разводим ламинарию, уже сделали несколько поразительных… – Том осекся, опустил глаза и покачался на пятках. – Прости. Нашел время рассказывать про водоросли.

– Хорошо, что у тебя все хорошо. – Эстер взглянула на стоявших у края навеса. Фрейя и Джек обходили гостей. Отец вытягивал шею, пытаясь разглядеть что-то поверх толпы.

– А ты как? Астрономия? – спросил Том.

Эстер покусала нижнюю губу и отвела глаза. Том прочистил горло:

– Я все думал про твоего отца. Говорят, НАСА через пару месяцев закроет программу «Спейс шаттл»? Когда «Атлантис» в июле вернется домой. Из своего последнего полета.

Эстер поддала носком ботинка пучок травы. В детстве, которое пришлось на восьмидесятые и девяностые, они бегали в Звездный домик помечтать, и «Спейс шаттл» вызывал у них восторженный трепет. Когда они представляли себе, какими будут в двухтысячном году – им двадцать лет, они уже взрослые, – дух захватывало от фантазий о полетах в космос. Международную космическую станцию уже построили, но на что окажутся способны они сами? Том хранил верность морю и его обитателям. А Эстер? «Я стану ученым и придумаю новый способ изучения звезд». Детские амбиции. Снова свело желудок. Эстер нахмурилась. Как же она-взрослая подвела себя-ребенка! Ничтожество двадцати семи лет от роду. Эстер подавила новый приступ тошноты. На дворе 2011-й, она взрослая – но разве ее жизнь хоть чем-то напоминает ее же детские мечты?

– Мне чуть башню не снесло, когда Джек выдал тебе знак Космоклуба.

– Так ты заметил? – еле слышно спросила Эстер.

Том кивнул.

– Помнишь день, когда он научил нас этому знаку? – Эстер вытерла нос рукавом.

– Конечно. – Том криво улыбнулся. – Джек такой: «Сегодня космос расскажет нам о будущем», а ты его к черту послала.

– Неправда!

– Правда. Слушать про космос тебе нравилось, но твой папа все равно с тобой намучился. И я тоже.

– А потом он придумал секретный знак Космоклуба. И состоять в Космоклубе стало круто. Тогда я и присоединилась.

– Точно. А до этого он даже футболками не мог тебя заманить.

– Да уж. – Это Эстер помнила. – Проклятые футболки.

– Я свою храню до сих пор.

– Да ладно.

– Нет, правда. Ну как забыть такой девиз?

Оба улыбнулась: они снова понимали друг друга.

– De Profundis ad Astra, – нараспев произнесли они в один голос. – «Из бездны к звездам».

Из шатра на весь сад грянули Simple Minds – Don’t You Forget About Me.

– Ты не просветила отца, что мы нашли его подшивку научно-популярных журналов и сообразили, что девиз он не сам придумал?

– Чтобы разбить ему сердце? – Эстер фыркнула.

Том усмехнулся.

– Иногда я смотрю в ночное небо – и не могу удержаться. – Он поднял руку и свел в кольцо большой и указательный пальцы. Посмотрел в «телескоп», перевел взгляд на Эстер и поднял бровь, приглашая последовать его примеру.

Эстер коротко улыбнулась. Подняла ладонь, задев кисть Тома. Оба замерли, вскинув руки к звездам.

– Если смотреть с такого расстояния, то участок неба размером с песчинку вмещает десять тысяч галактик. А в каждой галактике – миллиарды звезд, – продекламировала Эстер, припомнив лекцию Джека в Космоклубе.

– У меня это до сих пор в голове не укладывается, – сказал Том.

Они постояли, глядя на небо. Кенни и Долли[25] запели Islands in the Stream.

– Как же я любил Космоклуб, – проговорил Том. – Особенно когда Джек водил нас в Звездный домик.

– Ага. Наш любимый Космоклуб.

В детстве Эстер и Аура не складывали шалашей и не устраивали себе хижин. У них был Звездный домик. Его еще в XIX веке построили охотники на тюленей и лебедей. Со временем деревянная лачуга пришла в упадок и разрушилась бы окончательно, если бы Джек Уайлдинг не предложил муниципальному совету объявить сбор средств на реставрацию. После восстановления он собирался взять заботу о домике на себя.

История Звездного домика стала любимой сказкой Уайлдингов. В то лето, когда Фрейя вынашивала Ауру, а островные тюленихи – тюленят, Джек восстанавливал хижину. Доска за доской, балка за балкой, гвоздь за гвоздем. Через три года, когда Фрейя вынашивала Эстер, а на недальних болотах высиживали лебедят черные лебеди, Джек устроил в бывшем охотничьем домике обсерваторию, где можно было наблюдать звезды в любую погоду. Несмотря на немудрящее устройство – комната с двумя аккуратными окнами и маленькая открытая веранда, – из Звездного домика отлично просматривались и ночное небо, и море, и болота.

– Эстер?

Эстер непонимающе взглянула на Тома.

– Я спросил – ты много времени проводишь в Звездном домике?

Эстер покачала головой:

– Сейчас – нет. Последний год я прожила на западном побережье. После того как… – Она не договорила.

– Понимаю, – тихо сказал Том. – Я бы тоже уехал куда подальше.

После той злополучной свадьбы они с Томом не общались, но, когда жители городка приступили к поискам Ауры, Том появлялся в Ракушке первым и уходил последним. О тех днях у Эстер остались лишь смутные воспоминания, но одно она помнила твердо: присутствие Тома. Он приходил к ним утром и поздно вечером: разливал по термосам горячий чай, готовил горячие сэндвичи с сыром и помидорами. Он был с Уайлдингами, когда полиция объявила, что поисковую группу отзывают, а дело об исчезновении Ауры передают коронеру; когда Джек держал в объятиях бившуюся в рыданиях Фрейю, когда прибежала Куини с медицинским саквояжем. Том был в Ракушке и в ту ночь, когда Эстер выскользнула из дома, думая, что уходит незамеченной. А потом, оглянувшись, увидела, что Том смотрит на нее в окно. Смотрит, как она сидит на березе и обдирает с дерева кору.

Эстер посмотрела на Тома, одетого мистером Мияги. Интересно, а он тоже вспомнил ту ночь? Серебрилась кора березы, увешанной электрической гирляндой. Под березой стоял столик, накрытый неоновой скатертью. Большая тетрадь в твердой обложке открыта, посредине лежит ручка. A-ha запели Take On Me.

– Ты уже написал что-нибудь?

– Нет, – ответил Том и поспешно добавил: – Но напишу.

– Да мне все равно.

Интересно, подумала Эстер, остался ли еще пунш.

– Я так понимаю, ты тоже не собираешься ничего писать?

– Нет. – Эстер фыркнула и отбросила от лица прядь жестких от лака волос. – Чтобы написать об Ауре, мне не хватит всех тетрадей мира.

Том мягко посмотрел на Эстер и попросил:

– Расскажи мне о ней.

Эстер почесала нежный рубец на запястье.

– Если хочешь, конечно, – прибавил Том.

Эстер помнила, что значит дружить с Томом. Помнила, как деликатно он соблюдал ее границы. Он всегда соблюдал ее границы.

– Аура любила эту старую березу, – прошептала Эстер и смущенно добавила: – Но ты и так знаешь эту историю.

– Расскажи еще раз. – У Тома на глазах выступили слезы. – Хочу послушать.

Из-под навеса раздался перебор гитар: The Church исполняли Under the Milky Way.

Эстер сделала глубокий вдох.

– Мы были подростками. Мне тринадцать, а Ауре, значит, шестнадцать. Мама как раз собралась расширить свое тату-производство. Помнишь?

– Помню.

– Она подумывала переделать этот уголок, но тогда пришлось бы срубить березу. Аура взбесилась. Мы все знали, что ей дорого это дерево, но тут она просто с катушек слетела. И в знак протеста начала составлять список фактов.

– Потрясающий был список, – улыбнулся Том.

– Да уж. – Эстер вспомнила, как Аура ходила за Фрейей по пятам по всей Ракушке, читая вслух то, что она узнала о березах; ее голос дрожал от страсти, гнева и веры в свою правоту: «Кора серебристой березы обновляется так же, как человеческая кожа. В дикой природе серебристые березы редко растут поодиночке: они легко размножаются семенами и растут, как правило, рощами. Каждое дерево дает кров и пищу сотням живых существ». И так – каждый день. Каждый день битва между мамиными татуировками и рассказами Ауры начиналась снова.

– Я знаю, на кого бы я поставил. – Том взглянул на березу.

Эстер улыбнулась.

– Самый убойный аргумент она предъявила как-то вечером, за ужином. Объяснила наконец, что когда она за год до всей этой истории попала в больницу с аппендицитом, то очень боялась операции. А Эрин объявила ей, что береза будет ждать ее. Рассказала, что у народов Восточной Европы серебристая береза почитается как средство от печалей: надо высказать дереву душевную боль, обнять его – и береза заберет все твои горести. А потом сбросит вместе с корой, как ненужную кожу. Все меняется: ты, твоя боль, дерево. – Эстер взглянула на березу, бледный ствол которой светился в вечерней темноте. – Тем вечером за ужином Аура поделилась, что после выписки из больницы у нее появился ритуал – рассказывать истории этой березе. Поэтому дерево было ей так дорого. Береза забирала ее печаль и страхи и сбрасывала их с корой, серебристой, как шкура тюленя. Вот почему Аура называла ее Деревом шелки. Мама тогда, я помню, побелела.

– Аура любила рассказывать истории про шелки, – задумчиво сказал Том.

– Да. Она по ним с ума сходила, сколько я себя помню, – прошептала Эстер.

* * *

Эстер и Аура свернулись рядом в креслах-подушках. Они в библиотеке начальной школы. На коленях у девочек раскрыта большая книжка со сказками. Ланч-боксы они пристроили рядом. Держа в одной руке половину вегетарианского сэндвича, Аура медленно читает, водя пальцем по строчкам, чтобы Эстер успевала за ней.

– Жители островов Северной Атлантики рассказывают о шелки – полулюдях-полутюленях, способных принимать человеческий облик. В самых известных легендах говорится о том, как шелки в полнолуние выходят из моря, сбрасывают шкуру и оборачиваются женщинами. Какой-нибудь любопытный рыбак крадет и прячет шкуру одной шелки, отчего ей приходится семь лет прожить с ним. Рыбак обещает вернуть шкуру, но медлит. Шелки находит шкуру сама. Набросив ее на себя, она снова оборачивается тюленем и возвращается в море.

Аура замолкает и, едва дыша, поворачивается к Эстер. Глаза у той широко раскрыты от восторга.


Эстер взглянула на небо. Звездный свет лился на березу, нежные ветки которой шевелил вечерний бриз.

– Она всегда была тюленем, а я – лебедем.

– И о чем Аура рассказывала Дереву шелки? – спросил Том, но тут же покачал головой. – Прости. Не говори, не нужно.

– Да ладно. – Эстер пожала плечами. – Наверное, обычную подростковую чепуху. Ее вера оказалась заразной. Через несколько дней после того, как Аура рассказала нам про Дерево шелки, мама возвращалась вечером из студии – и увидела нас. Аура привела нас с папой к березе, и мы говорили коре о своих бедах. Аура – что какие-то придурки в школе не дают ей жить спокойно. Я тоже кое о чем рассказала. Помню, как папа улыбнулся маме, когда она нас заметила: мол, нам ее – Ауру – не одолеть… А потом уже мама обнимала березу, а папа с Аурой плакали. Сильное было зрелище, но такая уж у меня семья.

– А что с планами Фрейи насчет расширения производства?

– Она о них больше не вспоминала.

Том усмехнулся и чуть погодя сказал:

– В этом что-то есть.

– В чем?

– В идее, что Дерево шелки способно забрать у человека его боль. Потому что деревья и правда как будто умеют чувствовать боль другого дерева.

Эстер скептически нахмурилась.

– Нет, все так и есть. Если какому-то дереву грозит опасность, оно может через корневую систему оповестить об этом другие деревья. Те примут сигнал и ответят. Если, например, коре Дерева шелки угрожают насекомые, оно посылает сигнал бедствия соседям, и их кора начнет вырабатывать особое химическое вещество, вроде репеллента. Так что не исключено, что в любимых Аурой народных сказках о березах имеется рациональное зерно.

Эстер взглянула на Тома: несмотря на сумрак, на его лице читалось сострадание. Том как он есть: взять у Эстер то, чем она с ним поделилась, внимательно рассмотреть это что-то, важное для нее, и вернуть ей – но уже чуть светлее, чем было. Оказывается, такую доброту трудно переносить. Эстер шутливо толкнула его локтем в бок.

– Ты чего? – спросил Том.

– Ничего.

Оба молча смотрели в темное небо.

– Твой отец всегда был таким. Хорошим, – произнес наконец Том.

Эстер взглянула на него.

– Живо представляю себе, как Джек рыдает, обнимая березу, которую его дочь назначила Деревом шелки, – пояснил Том. – Он всегда такой. Одной своей добротой всему добавляет нежности и чуда. Надо же, учил нас, десятилетних, искать будущее среди звезд. – Том покачал головой.

Эстер улыбнулась. Ей вспомнилось, как Джек в футболке Космоклуба спускается к Звездному домику. За ним хвостиком следуют Эстер и Том. Джек указывает им на участки неба, где можно увидеть созвездия.

– А знаешь, он все еще со мной.

– Кто?

– Знак Космоклуба. Когда мне хреново, я вспоминаю про десять тысяч галактик в песчинке. Никто из моих знакомых не рассказывал десятилеткам таких историй. – Том взглянул Эстер в глаза и откашлялся. – Иногда мне кажется, что в детстве Джек сходил мне за отца. Как ему в голову пришло рассказывать нам про космос? Про будущее?

– Тебя травили в школе, – напомнила Эстер.

– Да уж. А ты завидовала Ауре, потому что она растет быстрее. Я помню, как ты злилась на время: почему оно не может поторопиться? Ты бы тогда поспевала за Аурой. Была бы в точности как она.

Оба улыбнулись, но Эстер, не выдержав, закрыла лицо руками.

– Эстер! – Том потянулся поддержать ее. – Зря я это сказал. Да еще в такой вечер. Мне и то тяжело… не знаю, как ты все это выносишь.

Сердце Эстер застучало в такт синтезаторным басам Bananarama – Cruel Summer.

Эстер оглядела костюм Тома, его волосы, зачесанные назад и присыпанные тальком. Вспомнила текст приглашения: «…любые воспоминания об Ауре, какой она была в те годы, или то, что нравилось вам самим».

Ей вспомнился вечер, когда их, девятилетних, приняли в Космоклуб. Джек затеял этот клуб с еженедельными заседаниями, чтобы отвлечь Эстер от болезненных переживаний: Ауре исполнилось двенадцать, и она начала отдаляться от сестры. Еще Джек позвал в клуб Тома – лучшего друга Эстер. После церемонии они поставили любимое кино Эстер, «Парня-каратиста», и съели по тарелке вегетарианских гёдза[26], приготовленных мамой Тома. Потом, когда Том изображал мистера Мияги, а Эстер – Дэниела, Том наклонился и поцеловал ее, прижавшись сомкнутыми губами к ее губам всего на несколько секунд, но это был ее первый поцелуй. Который принадлежал только ей и ему.

– У тебя костюм мистера Мияги, – проговорила Эстер, глядя на крону березы и вспоминая, каким Том был в детстве. Она вспомнила его любовь к Космоклубу, его тактичность и серьезное лицо. Как покалывало губы после его поцелуя, странно влажного. Как в животе растеклось тепло.

– Я не так уж хорошо знал Ауру, – сказал Том. – У меня нет каких-то особых воспоминаний. А мое лучшее воспоминание о восьмидесятых – это как мы с тобой смотрели «Парня-каратиста».

Горло у Эстер перехватило от отчаяния. Она целый год училась плавать без руля и ветрил. А теперь все пошло насмарку. Том был таким знакомым – чудесное ощущение!

– Прости, Том. За…

– Тебе не за что просить прощения. Но если уж тебе так хочется, то и ты меня прости. – Том положил руку ей на локоть. – Нам на собственном горьком опыте пришлось узнать, что делают с дружбой несколько порций черной самбуки. – Он улыбнулся. – Господи, как вспомню, так блевать тянет. В смысле, как про самбуку вспомню, а не про, ну, другое. – Он слегка покраснел.

Эстер закатила глаза и покачала головой – неловко было обоим. Из шатра донеслись первые звуки To Her Door Пола Келли. От пальцев Тома, лежавших на локте, по всему телу растекалось тепло. Эстер коснулась его руки, он улыбнулся и спросил:

– Все нормально?

Не убирая руки, Эстер шагнула к нему. На лице Тома появилась неуверенность, но Эстер, не обращая внимания, взялась за пуговицу бежевой рубахи и нагнулась, чтобы прижаться к ней губами.

Том отшатнулся.

– Боже мой, Эстер, не надо. Прости, прости меня. – Он прижал ладони ко рту.

На пальце Тома, заметила Эстер, что-то блестит. Обручальное кольцо.

Поодаль кто-то тоскливо выл.

Пылая от унижения, Эстер бросилась бежать. Подальше от Тома, который кричал ей вслед: «Эстер, Эстер!» – через сад, подальше от навеса, родителей, подальше от самой себя.

Наконец музыка из плейлиста Ауры стихла. Эстер стояла на берегу моря возле старого Звездного домика и слушала, как шумит в ушах. Плескались волны, гудел в эвкалиптах ветер. Но вой добрался до нее и здесь.

Эстер не сразу осознала, что лицо у нее мокрое. И что воет она сама.

### 6

На лице Эстер, призывая ее из неглубокого сна в утро, играл солнечный свет. Эстер открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Снова напомнила о себе почти забытая уже тошнота. Эстер огляделась. Она лежала в кровати у себя в комнате. В памяти всплыли обрывки ночи: Нин ведет ее домой. Укладывает спать.

Эстер откинулась на подушку. Натянула одеяло до подбородка. На стене переливались фиолетово-золотистым нечеткие тени деревьев, качавшихся за окном на ветру. В последний год каждое утро начиналось одинаково: сначала несколько блаженных секунд, а потом Эстер вспоминала, что Ауры больше нет. Сегодня Эстер настигли еще и звуки: визг покрышек, звон бьющегося стекла, металлический запах крови; руки ощутили мертвый вес погибшей птицы. Фотография Ауры улыбается в бликах диско-шаров. Поет мать, лучезарная в своем горе. Отец дарит ей, Эстер, тысячи галактик в кольце из большого и указательного пальцев. Том. Какое у него было лицо, когда он от нее отшатнулся. Эстер со стоном зажала уши, зажмурилась и лежала так до тех пор, пока мир не погрузился в немую тьму.

Сбежав от Тома, сбежав с вечера памяти, Эстер нашла убежище в Звездном домике. Какое-то время она сидела на веранде, тщетно рассматривая звездное небо. Время года не то, созвездие Лебедя опустилось ниже горизонта. Рядом сидит, касаясь ее плечом, Аура. «Мне папа рассказывал еще до того, как ты родилась. Водил меня сюда… показывал созвездие Лебедя и говорил, что моя младшая сестра уже летит ко мне на крыльях с самой яркой звезды, что в „шее“ Лебедя. А когда тебя привезли из больницы, я, оказывается, подняла крик и потребовала, чтобы тебя увезли обратно. Папа рассказывал: я ждала младшую сестру – звездного лебеденка, а мне подсунули бесформенного крикуна, лицо с кулачок».

Под утро к Звездному домику явилась Нин. Парик Тины Тернер она несла в руках; на лице читалась тревога. Эстер повисла на ней. Конечно, Нин знала, где ее искать. Когда Эстер переполняли чувства, она искала утешения в Звездном домике. В день, когда Ауру в последний раз видели живой, ее видели именно возле Звездного домика. Аура кричала морю: «Ала, Ала!» Она звала Эстер. И теперь Нин сидела с Эстер и смотрела на звезды, дожидаясь, когда та сможет встать.

Эстер повернулась на бок, пытаясь отодвинуться от воспоминаний, но только провалилась в них еще глубже. Лицо Ауры скрыто маской принцессы Ши-Ра, видны только глаза, в которых светится буйное озорство. «Сестры Тюленья Шкура и Лебяжий Пух! Шела и Ала! Взмахните мечом, возвысьте голос!» Восклицания эхом отдаются от гранитных валунов; Аура сбегает от Звездного домика на песок, мимо лиан и ракушек. Эстер с воплями несется следом за старшей сестрой, обе размахивают пластмассовыми мечами Ши-Ра.

Эстер села и пинком отбросила одеяло. Спустила одну ногу под кровать, дотронулась пальцем до мягкого пледа, внутри которого покоился мертвый лебедь. Быстро забилось сердце.

– Как ты там? – прошептала она.

За закрытой дверью лентой струился из прихожей смех Нин. Эстер встряхнулась, чтобы прийти в чувство, вышла из спальни и направилась на кухню.

На плите, шипя, остывали сковородки. В воздухе висел запах яичницы, тостов и кофе, и от голода у Эстер заурчало в желудке.

– Ya, Старри, – произнесла Нин с набитым ртом – она дожевывала остатки тоста с желтком.

– Ya, Старри. Nina nayri? – Куини, которая сидела рядом с Нин и обнимала ладонями чашку чая, подняла брови, осведомляясь о самочувствии Эстер.

– Доброе утро. Нормально, – ответила Эстер Куини, после чего повернулась к Нин: – Спасибо, что привела меня… – Она запнулась: Нин кому-то улыбалась. Шея покрылась гусиной кожей: Эстер почувствовала, что у нее за спиной кто-то есть.

– Неужто конденсатор потока[27] меня обманывает? – Отцовский голос. Эстер обернулась – отец протягивал к ней руки. – Или это наша девочка, которая вернулась домой?

– Привет, пап. – Эстер шагнула в его объятия, расслабленно прижалась к потертой фланелевой рубашке, такой надежной, вдохнула запах сандалового мыла, исходивший от отцовской кожи. Жесткая ключица вдавилась ей в щеку; зарыться лицом было не во что. Прошлой ночью отец был в мешковатом костюме, и Эстер не разглядела, как он похудел, какую плату взял с него этот год. – А где…

– Мы уже уходим, – вмешалась Куини, – а вы оставайтесь, наверстывайте упущенное.

Нин поняла намек и принялась собирать сумки, с которыми обе приехали в Ракушку, прихватив небольшую стопку тарелок, на которых Куини вчера раскладывала закуски.

– Спасибо за то, что вы сделали вчера вечером, и… за все. Мы вам очень благодарны, Куини, – сказал Джек.

– Не за что. Wulika.

– До свидания, Куини.

– Я вас провожу, – вызвалась Эстер. Нин запротестовала было, но, увидев лицо Эстер, замолчала.

– Что с тобой? – спросила Нин, когда они остались у входной двери вдвоем.

Эстер теребила подол рубашки, слова полились потоком.

– Мне надо уехать, я не могу здесь оставаться, Нин. Ты видела маму сегодня утром? У нее что, нет времени вылезти из своей студии и позавтракать с нами? Со мной? Я с самого приезда с ней не поговорила. А папа… Какой он грустный. Как похудел. Черт, как же он похудел.

– Спокойней. – Нин обняла ее. – Я так понимаю, ты тоже не потрудилась подойти к матери, поговорить с ней?

– Нет, – поколебавшись, призналась Эстер.

– Всему свое время. – Нин порывисто обняла ее. – Дело не в тебе одной. Не только ты сейчас переживаешь боль. Согласна?

– Да.

– Хорошо. Теперь вот что. Сегодня я буду разбираться с твоим пикапом. Ключи все еще у меня. Позвоню Нифти, договорюсь, а потом скажу тебе, сколько времени займет ремонт.

Напряжение покинуло Эстер, плечи обмякли.

– Что бы я без тебя делала. Спасибо. Спасибо за прошлую ночь, за все, за то, что заботишься обо мне, Дурашка. – Прозвище, которое Аура когда-то дала своей лучшей подруге, само сорвалось с языка. – Прости, – пробормотала Эстер. – Я по привычке.

Нин сжала зубы.

– Долго меня никто так не называл. – Она сделала глубокий вдох. Подождала. – Я знаю одно: когда мы теряем любимых людей, они возвращаются к нашим предкам, на звезды. Их любовь не исчезает бесследно. Ее впитают земля, море и небо, все вокруг, и их любовь продолжит жить. Вот что я знаю. Но мне все еще больно. Больно каждый день, когда ее нет с нами.

На глаза Эстер навернулись слезы.

– Спасибо, что говоришь об этом. О том, как ее не хватает.

– Слушай, – сказала Нин, помолчав. – Сегодня мама на дежурстве, но после вчерашнего вечера нам надо прийти в себя, поэтому мы отправляемся за ракушками. Если тебе станет совсем невмоготу, присоединяйся к нам. Как в старые времена.


Эстер и Аура сидят рядом – две девчонки на белом песке. За спиной у них высятся эвкалипты, колышется прибрежный вереск. Перед ними бархатной драпировкой ювелира раскинулось море. Они сидят под ласковым ветерком, под жарким солнцем, карауля фляги с чаем и печенье, и не сводят глаз с женщин на берегу. Нин, Куини и другие женщины из их рода стоят, закатав штаны и согнувшись, по щиколотку в соленой воде, и водят руками в зарослях водорослей. Время от времени достают неказистые бурые раковины, опускают их в прозрачные баночки. Раковины они заберут домой, вычистят и, в соответствии с неизвестным Эстер и Ауре древним ритуалом, разложат переливчатыми горками на столе Куини, за которым она станет нанизывать их на нитку, собирая ожерелья. И они засветятся, словно изнутри, волшебным сиреневым, голубым, зеленым, розовым серебром и золотом – цветами полярного сияния.


– С удовольствием, – ответила Эстер. – Посмотрю, что будет, если мама найдет в себе силы разлучиться с тату-машинкой. Напишешь мне? – И она открыла входную дверь.

– Договорились. – Нин пошла к машине, где ужа ждала Куини. – Старри?

– Что?

– Скажи ему. Не откладывай. Про kylarunya. Чтобы больше об этом не думать. Начинай травить истории.

Помахав вслед Нин и Куини, Эстер вернулась в дом и прислонилась к входной двери.

– Старри? – позвал Джек. – Выпьешь чаю?

Эстер вернулась на кухню. Она так нервничала, что свело желудок. Как вести себя дома наедине с отцом? Как возродиться в месте, из которого она сбежала в тот тихий полдень? С чего начать, как распутать узел невысказанных слов, который все затягивался – с того самого дня, как Аура вернулась из Дании, чтобы исчезнуть без следа? И главное – как приступить к рассказу о несчастном случае с лебедем?

– Эстер, да ты вся дрожишь. Иди сюда, садись. – Отец подвинул стул к кухонному столу.

Эстер села. Джек шагнул к чайнику и залил чайный пакетик горячей водой.

– Так где мама? – спросила Эстер.

– Ушла понырять. – Джек так и стоял к ней спиной. – С утра пораньше.

Ну да. Если Фрейя не в салоне, то она в море. У них с Аурой была одна страсть на двоих – исследовать глубины, где растут подводные леса и плавают тюлени.

Джек повернулся к Эстер, но все еще не мог взглянуть ей в глаза. Поставив перед ней чашку имбирно-лимонного чая, он сел рядом.

– Вчера я тебя почти не видел. Узнал только, что вы с Нин в конце концов оказались в Звездном домике. Как ты?

Эстер с наслаждением сделала глоток – очень хотелось горячего.

– А покрепче ничего нет? – пошутила она.

– Есть. – Джек поднялся.

– Папа, я пошутила.

– Есть виски, сливовая наливка и глинтвейн. Налью чего хочешь, только скажи, как ты себя чувствуешь. – На этот раз отец взглянул ей в глаза.

– Виски.

Отец взял бутылку с полки над плитой, открутил крышку. Налил немного в дымящуюся чашку Эстер. Снова сел и выжидательно посмотрел на нее. Эстер вздохнула.

– Я приехала домой, и мне нелегко. Вот и все.

– Понимаю.

– Нет, папа, я… сука.

– Не ругайся, Старри.

– Я убила лебедя. – Эстер снова села и убрала волосы со лба, чтобы показать Джеку шишку.

– Что ты сделала?

– Куини осмотрела меня вчера перед поминальным вечером. Со мной все в порядке. Это случилось в роще, возле гранитных валунов. Я его сбила. Лебедя. Или он упал на мой пикап. Не знаю, как эта херня вышла…

– Не ругайся, Старри. – Отец, ласково обхватив ее за щеки, осматривал ушиб на лбу. – Расскажи, что произошло.

Эстер пересказала, как ехала домой.

– А птица?

– Она у меня под кроватью.

– Не понял.

– Я должна ее похоронить, – тихо сказала Эстер.

– Давай я похороню.

– Папа, я должна сама ее похоронить. – Голос Эстер дрогнул.

Джек кивнул, что-то обдумывая.

– Хорошо. Тебе понадобится лопата. Схожу в сарай, принесу.

– Спасибо.

Эстер снова отпила из чашки.

– А что с пикапом?

– Ветровое стекло в трещинах, капот погнулся. Нин взяла его на себя.

От виски немного расслабилась челюсть, из глаз ушло напряжение.

– Значит, какое-то время ты побудешь дома.

– Да, несколько дней.

Каминные часы, стоявшие на верхней полке, – подарок датской родни – прозвонили четверть второго, запнувшись на последнем «динь», как всегда.

– Как на работе? – спросил Джек. – Управлять «Каллиопой» – задача не из легких.

– Все отлично. Дел по горло.

– Я горжусь тобой. Из тебя вышел прекрасный менеджер. Для такой работы нужна недюжинная сила характера. Учитывая, какой год мы пережили. Тебе пришлось нелегко.

У Эстер запылали щеки.

– Ну… – Она выдавила улыбку. – Мои ребята – лучшие в мире. И потом, это всего лишь «Каллиопа». Я же не отелем «Риц» управляю.

– Конечно. У тебя под началом всего-навсего историческое поселение-заповедник, персонал и туристы.

– Ты так говоришь, потому что я твоя дочь.

– И я очень этому рад. – Джек подмигнул ей. Поколебался. Вздохнул. – Ты ничего не сказала про вчерашний вечер.

Эстер припала к чуть теплому чаю.

– Хорошо, что ты приехала. Как жаль, что возвращение вышло тяжелым. – Джек обнял ее.

Эстер вспомнила, какое выражение появилось у него на лице, когда он заметил ее в толпе, и у нее заболело сердце. Она положила голову Джеку на плечо.

– Может быть, расскажешь, как ты себя сегодня чувствуешь? – спросил он ей в макушку.

Эстер окаменела, не позволяя себе повестись на психотерапевтические интонации Джека. Она вспомнила, как когда-то выкрикнула ему: «Я тебе не пациентка!»

Тикали часы. Эстер молчала.

– Эрин искала тебя вчера вечером – ты ее видела? – Джек сменил тему, и голос зазвучал повеселее.

Эстер помотала головой:

– Нет, но хотела увидеть.

– У тебя будет время с ней пересечься, пока пикап в мастерской.

Эстер залпом допила сдобренный виски чай и встала.

– Я, пожалуй, пойду. Мне скоро ракушки собирать с Нин и Куини.

– Старри, – Джек потянулся к ней, – послушай… – Его лицо исказило отчаяние. – Сама понимаешь: несчастный случай с лебедем не знак судьбы. Твое присутствие ее бы не спасло, и ты это знаешь.

Эстер потерла грудь ладонью и хмыкнула.

– Не думай, что видишь меня насквозь.

– Боюсь, что я вижу тебя насквозь, – улыбнулся Джек. – Извини.

Эстер вытерла нос тыльной стороной ладони. Болела голова – Эстер устала и не знала, как быть. Она снова сделала шаг к двери.

– Может, начнем сначала? – Джек вздохнул. – Я просто очень рад тебя видеть. Если ты не хочешь о чем-то говорить – значит, не будем. Но поесть все-таки надо. Согласна? Хочешь, я приготовлю яичницу? С острым соусом, твою любимую?

Все накопленное Эстер желание сопротивляться покинуло ее в мгновение ока, и она села, опустошенная.

– Яичница – это усраться как здорово.

– Не ругайся, Старри.

* * *

На прибрежной дороге лежали пятна теплого света. Эстер ехала на юг, через эвкалиптовые рощи и заросли казуарины. Морской воздух, насыщенная смесь запахов: ароматов водорослей, соли и чайного дерева от тянувшихся вдоль дороги кустарников – кружил голову. Заметив машину Нин рядом с парой других, Эстер остановилась. После тостов с яйцом Джек предложил Эстер взять его синий «нептун-комби» шестьдесят восьмого года – другой машины у него в жизни не было. Эстер не стала долго раздумывать. Подростком она бы почку продала за «комби» Джека, когда Аура вечером перехватывала у нее пикап без очереди. Но в те дни Джек бывал непреклонен. «Я готов отдать вам звезды, но „комби“ даже не просите». А теперь – вот. «До скорого», – сказал Джек, легко вручая ей ключи; услышав собственные слова, он улыбнулся и повторил: «До скорого. На ужин я испеку пирог с картошкой и сыром». Это он прокричал, когда Эстер уже отъезжала. Ее любимый пирог. Выбираясь на подъездную дорогу, она оглянулась еще раз. Ей показалось – или в окне материнского тату-салона за домом действительно мелькнула тень?

Захватив сумку и термос, Эстер выбралась из «комби» и закрыла дверцу; звук, с которым дверца захлопнулась, доставил ей громадное удовольствие. Пройдя под соснами и акациями, Эстер очутилась на извилистой дорожке, которая привела ее через заросли вереска и банксии к камышам. Эстер провела рукой по белым ирисам, вспоминая корзиночки, что Куини плела Фрейе многие годы. Когда Куини приходила к Фрейе в салон, после нее всегда оставалась новая корзинка – на каминной полке, на подоконнике, на краю стола, на книжной полке. Они обменивались историями, и им были не нужны слова.

Выходя из-под полога деревьев, Эстер приставила ладонь козырьком, чтобы защитить глаза от солнца. Женщины, согнувшись и опустив головы, стояли на мелководье. Руки их двигались по песку: они собирали раковины. Что-то отправлялось в банку, что-то отбраковывалось. Ритуал, который повторялся вновь и вновь.

Эстер сбросила резиновые шлепанцы и пошла по белому песку босиком. Песок был таким мягким, что поджимались пальцы.

– Ya, Старри, – крикнула ей Нин и помахала рукой. Куини подняла голову и тоже помахала, другой рукой прикрывая прищуренные глаза от солнца.

Эстер помахала в ответ и подняла термос с чаем.

– Я привезла печенье с кокосовой посыпкой, – пропела она, усаживаясь на песке, поодаль от собиравших раковины женщин.

– Перекур, – пронзительно крикнула Нин через плечо и побежала к Эстер.

### 7

После сэндвичей с сыром и салатом Эстер открутила крышку термоса и стала разливать чай в стаканчики, которые подставляли ей Куини, Нин и прочие женщины ее рода, сидевшие на складных стульях. Эстер распечатывала упаковки печенья и пускала их по кругу.

– Здравствуй, Корал, – сказала Эстер одной из младших двоюродных сестер Нин, наполняя ее стаканчик.

– Ya, Старри, – ответила Корал с застенчивой улыбкой.

– Как стажировка? – беззаботно спросила Эстер, коротко взглянув на татуировку в виде листа эвкалипта, украшавшую лодыжку Корал. Работа Фрейи.

– Хорошо, – порозовев, ответила Корал. – Твоя мама – удивительный человек.

В душе у Эстер сцепились гордость и зависть, но она постаралась скрыть чувства улыбкой.

– Ya pulingina, Старри, – вступила в разговор Роми, старейшина рода Нин. – Добро пожаловать. – Она облизала с пальцев кокосовую стружку и с довольным видом пошевелила бровями. – Рада тебя видеть.

– И я тебя, тетя Ро. – Эстер обрадовалась, что можно переключиться на что-нибудь еще.

– Пойдешь? – Тетя Ро оглядела Эстер с головы до ног. Та выдержала взгляд.

– Я больше не плаваю в море, тетя Ро. Вы что, забыли?

После того как Аура покинула их, Эстер поклялась, что больше никогда в жизни не шагнет в воды океана.

Тетя Ро невозмутимо разглядывала Эстер.

– Тебя не было очень долго, – объявила она.

– Да, меня долго не было. – Эстер налила стакан чая и себе. – Как продвигается дело? – Ей очень хотелось сменить тему. С самого детства Эстер приходила посидеть на песке, пока Нин и Куини собирают раковины, но сама к ним не присоединялась. Куини еще в детстве объяснила ей, что kunalaritja, искусство нанизывания ожерелий, ей знать не полагается.

– Хорошо. Но тревожно. В последний раз я видела столько раковин только в молодости. Когда их собирала мама. Или ее мама. Или Пилунимина. – Тетя Ро поцокала языком. – В океане слишком жарко. Rikawa[28] погибает.

Слушая тетю Ро, Эстер зарыла руки в песок и сжала в кулаки – ей хотелось что-нибудь удержать. Пару радужных раковин. Засыхающие водоросли.

– Помнишь историю Пилунимины?

– Да, тетя Ро.


Эстер следом за Нин и Аурой идет по тихому вестибюлю художественной галереи. Девочки дрожат от восторга; перед ними Фрейя, Куини, тетя Ро и Зои – двоюродная сестра Куини. Зои в униформе, как у всех в галерее. Она ведет их в прохладный сухой зал, где собраны самые разные тумбы с выдвижными ящиками, полки и лампы. Эстер с восхищением смотрит на большую морскую раковину на черном шнурке, которая висит у Зои на груди. Зои выдает им тканевые перчатки и подводит к витрине с ящиками. Куини и тетя Ро держатся за руки. Зои медленно выдвигает один ящик. Все, кажется, затаили дыхание: Зои извлекает на свет самое старое ожерелье из коллекции kanalaritja[29], что хранится в галерее, – длинную, ослепительно переливающуюся нить радужно-голубых острых завитков, некогда принадлежавшая Пилунимине.

По дороге из Солт-Бей тетя Ро рассказывала о женщинах пакана[30]. Такой была и Пилунимина, которую еще девочкой похитили европейцы, охотники на тюленей, и которая двадцать жутких лет выживала, переходя от одного такого охотника к другому и переселяясь с одного острова на востоке Бассова пролива на другой. О женщине, которая взбунтовалась против навязанной ей религии и, несмотря на наказания, продолжала придерживаться традиций и ритуалов, подобных kanalaritja.

Эстер склоняется над ожерельем Пилунимины, раковины на котором нанизаны от малых к большим. Зои рассказывает, что Пилунимина создала его в 1854 году, когда ей было за пятьдесят, а жила она тогда в нужде. Эстер пытается понять, как можно было сотворить эту сияющую, сильную, вечную красоту во времена таких страданий. И все же вот оно, переливается в свете ламп – сделанное вручную ожерелье из раковин; ему полтора века, в нем мудрость многих женщин, в его мерцании – все краски моря, звезд и луны.

Куини опускается на колени рядом с Нин, Аурой и Эстер.

– Kanalaritja – наша история, которая непрерывно соединяет прошлое, настоящее и будущее.


Эстер раскрыла ладони, чтобы захватить еще песка, и взглянула на Нин и ее семью. Люди этого рода вынесли все тяжести колонизации – и выжили, а теперь их море опасно нагрелось. Ламинария умирает. Не будет водорослей – не будет и раковин. У Эстер свело желудок.

– Мы собираем раковины для особой выставки, – звонко объявила Куини. – Нин уже говорила тебе? Она работает вместе с Зои. – Лицо Куини светилось от гордости. – Наши ожерелья повезут в турне по всей Тасмании. Нин и Зои сейчас заканчивают советоваться с галереей и общиной, а еще на этой выставке будут работы нашей Нинни. Она теперь человек влиятельный: в галерее на Саламанка-маркетс раскупили ее первую коллекцию kanalaritja, а несколько скульптур забрали. – Куини подмигнула.

– У тебя была выставка? – Эстер с восхищением взглянула на Нин. – Когда?

– С полгода назад. – Нин просияла. – Сейчас я леплю скульптуру, выставим ее во время тасманийского тура.

– Нин, – ахнула Эстер, – так ты самая настоящая художница? Я и не знала.

– Я писала тебе про выставку. И приглашение посылала, – довольно сухо сказала Нин.

– Ну что? – Куини вскочила с раскладного стульчика, и Эстер мельком увидела выглянувшую из-под рукава татуировку – серо-голубой рыбий хвост. Работа Фрейи. – Продолжим?

Нин обняла Эстер, и они стали смотреть, как женщины возвращаются на мелководье.

– Прости, Нин, – сказала Эстер, скручивая между ладонями бумагу из-под сэндвичей. – Прости, что пропустила твою выставку. После ее ухода я перестала проверять почту, соцсети, вообще все перестала проверять. Решила, что, если случится что-нибудь важное, мне позвонят на работу.

– Это же ужасно – не подпускать к себе тех, кто тебя любит.

– Какая я была сволочь. – Эстер помолчала, и слова повисли в воздухе. Не смея смотреть на Нин, она перевела взгляд на женщин ее рода, стоявших на мелководье. – Но мне до сих пор очень важно приезжать сюда. Спасибо. Спасибо, что снова меня позвала.

– Всегда пожалуйста, Старри, – вздохнула Нин. – Сволочь ты или нет – без разницы.

Они стали смотреть на женщин вместе. Левые руки поднимают водоросли, правые проводят по ним, ища ракушки.

– Я лечусь тем, что бываю среди них, – сказала Нин. – Отношений крепче, чем с этими женщинами, у меня в жизни не было.

– Могу себе представить. – Эстер смотрела на женщин. В детстве она почитала себя счастливой, ведь ей выпала удача слушать их рассказы. – А что с выставкой? Которую вы повезете по всей Тасмании? В голове не укладывается.

– С выставкой все хорошо. Пожертвования уже пошли. Твоя мама на тату-фестивале в Мельбурне объявила сбор средств, она там была ведущей. Ну, ты знаешь. Она сильно помогла.

– Конечно знаю. – Эстер набрала в грудь воздуха. О том, как ее родители прожили этот год, она не знала ничего.

– Удивительно, да? На том фестивале все свободное время в ее расписании расхватали за двадцать минут, и все равно женщины стояли в очереди – просили наколоть им созвездия, просили, чтобы их записали, если остались свободные места. Фрейя перечисляла в наш фонд часть денег от каждой татуировки. Благодаря этому про фонд и узнали.

Эстер выдавила улыбку:

– Если маме что западет в сердце, ее не остановишь.

– Это точно.

– Куини сказала, что на выставке будут твои новые ожерелья?

Нин застенчиво покраснела – редкое зрелище.

– Я сейчас работаю над собственной коллекцией, небольшой, и помогаю женщинам общины – тем, кто еще только учится.

Эстер открыла рот и в изумлении покачала головой.

– Помнишь, как вы с Аурой взяли меня с собой к могиле Вупатипы?..

– «Взяли»! – Нин шутливо бросила в Эстер горсть песка. – Ты спряталась в кузове пикапа. Я на десять лет постарела!

– Я так и сказала, – улыбнулась Эстер. – Вы взяли меня с собой.

Нин фыркнула.

– Помнишь, как мы стояли там, над могилой Вупатипы? – Эстер посерьезнела. – Ты тогда сказала, что сделаешь все, чтобы однажды это произошло.

Стояла весна. Нин исполнилось семнадцать, она только-только получила водительские права. Готовясь к экзаменам в автошколе, они с Аурой лишь и обсуждали, что предстоящую поездку – точнее, только это Эстер и смогла подслушать, припав ухом к стене спальни. Они собирались на восточное побережье, к холму, с которого смотрела на море могила великой женщины. Полюбоваться, как цветут подснежники Вупатипы. Эстер услышала, как приглушенный голос Нин за стеной предложил Ауре: «Давай отвезем ей несколько раковин».

Эстер знала о Вупатипе от тети Ро и решила, что не даст Нин и Ауре поехать на могилу без нее. На могилу Вупатипы, которую еще подростком похитили и сделали рабыней европейцы-зверобои. Вупатипа, которая, подобно всем женщинам и девушкам пакана, отлично плавала, ныряла в ледяную воду и спасала державших ее в рабстве мужчин. Вупатипа, которой никто не пришел на помощь, когда она в этом нуждалась. Она бежала с другими рабынями-пакана, за ними отрядили погоню. В газетной заметке, посвященной ее смерти, говорилось: «Возможно, она скончалась от ран, полученных во время поимки, которая, без сомнения, происходила не без кровопролития». После убийства Вупатипы на место ее гибели положили могильный камень. Надпись на нем гласила: «От белых друзей Вупатипы». Эта могила до сих пор оставалась единственным захоронением человека из племени пакана. Через несколько десятилетий после смерти и похорон Вупатипы, в самом конце XIX века, могилу – «для научных целей» – разрыл Музей Тасмании. Останки Вупатипы сложили в коробку, на которой было написано: «Местная смородина» – и отправили в Нипалуну, в Хобарт. Мнением людей насчет эксгумации никто не поинтересовался. Прошло почти сто лет, прежде чем останки Вупатипы вернулись в общину пакана. Европейская могила этой женщины так и осталась пустой. Говорят, подснежники цвели в изголовье могильной плиты каждую весну.

«Думаешь, подснежники и правда цветут для нее?» – спросила Аура Нин.

Эстер, которая подслушивала через стенку, составила план.

В день поездки она спряталась в кузове пикапа и всю дорогу пролежала, рассматривая изменчивое небо. Когда пикап наконец остановился, она сунула голову в кабину и заверещала – решила напугать Нин и Ауру.

Аура и Эстер задержались, чтобы Нин первой подошла к пустой могиле Вупатипы. Вокруг плиты цвели подснежники. После к Нин присоединились сестры, и они все втроем уселись вокруг того, что когда-то было местом последнего упокоения рабыни. Нин рассыпала в головах надгробия белые раковины. В изножье положила несколько толстых плетей высохших водорослей. Пока они сидели у могилы, она не произнесла почти ни слова. Когда тени стали удлиняться, Нин поднялась. Сжала кулаки. «Я сделаю все, чтобы люди узнали об этой luna rrala[31]. О наших женщинах, нашей силе. О нашей красоте. О нашей культуре».

Эстер вынырнула из воспоминаний, снова сосредоточившись на женщинах на мелководье.

– Мало кто остается верным своим обещаниям. А ты исполнила обещанное. Нин, ты просто космос.

Нин отмахнулась от похвалы, но на Эстер взглянула с благодарностью, после чего повернулась и стала смотреть, как Куини и ее семья собирают раковины.

– Вот он, источник моего вдохновения, – сказала она.

Эстер проследила за ее взглядом. На берегу сидит Аура и наблюдает, как Куини учит женщин, какие раковины выбирать, а какие – выбрасывать. Улыбается, переводит взгляд на Эстер. «Похоже на тайный язык», – говорит сестра. В тихом голосе звучит восторг.

– Она бы тобой так гордилась. – У Эстер дрогнул голос. – Аура с ума бы сошла от радости за тебя.

Нин обхватила себя за плечи и кивнула.

– Ей с тобой повезло, Нин. У меня никогда не было такой подруги. – Эстер набрала горсть песка и стала пересыпать его из ладони в ладонь. – У меня была только Аура.

– Ну-ну. – Нин обняла ее, утирая глаза.

– Ты знаешь, о чем я. Да, ты всегда была рядом со мной. Еще у меня были папа, тетя Эрин и иногда – мама. В детстве, наверное, Том. Брр. – Эстер передернулась, вспомнив, как прижималась к нему прошлой ночью. – Но так, как вы с Аурой, я ни с кем не дружила.

– А на западном побережье? Ты же мэр – целого города или вроде того? Все еще не встретила там своих женщин?

Эстер коротко усмехнулась:

– Какой там город. Просто старый медный рудник на реке, домики переделали в коттеджи для туристов. На союз сестер не тянет.

– Да, понимаю, – сказала Нин. – Кому же хочется дружить с начальством.

От ответа Эстер спас телефон Нин. Та какое-то время слушала, после чего показала Эстер оттопыренный большой палец и нажала «Отбой».

– Твой пикап пока на лом не пойдет, – торжествующе объявила Нин. – Ему нужны новое ветровое стекло и рихтовка. Завтра у Нифти закрыто, но он велел позвонить в понедельник. Тогда и узнаем, во что обойдется ремонт.

У Эстер подскочил пульс. Вчера на последней заправке она и так превысила лимит на счете.

– С твоим пикапом все будет нормально, – подбодрила Нин, неправильно истолковав тревогу на лице Эстер. – С тобой все будет нормально.

Эстер была уверена в чем угодно, только не в этом.

– У тебя сегодня еще есть дела?

– Встреча с галеристами. А у тебя?

Ответ Эстер прозвенел колоколом:

– Мне надо похоронить лебедя.

Нин долго не сводила с нее глаз.

– Kylarunya?

Эстер кивнула.

– Ты точно справишься?

Глядя на золотистые завитки водорослей на мелководье, на ритмично накатывающиеся на берег волны, Эстер кивнула.

– А где? Уже знаешь?

Эстер покосилась на Нин.

– Ах да, – сказала та, поняв все по ее лицу. – Ты похоронишь ее там.

Эстер внимательно всмотрелась в вечереющее небо.

– До первой звезды, – сказала она и начала собирать вещи.

* * *

Когда Эстер вернулась в Дом-Ракушку, к свету уже начинали примешиваться оттенки красного. Сад погружался в сумерки, и тент, под которым проходил вечер памяти, казался кораблем-призраком.

«Комби» стоял на подъездной дорожке, работая на холостом ходу. Фары освещали прислоненную к стене дома лопату с прикрученной к черенку скотчем запиской. Рядом, на земле, лежал букетик розовых маргариток.

Эстер вышла из машины и в тускнеющем свете стала читать записку отца.

> Старри,

> Мы не обсудили, где ты собираешься ее похоронить. Заверни ее во что-нибудь, что со временем разложится, во что-нибудь хлопковое или шерстяное, ладно? Главное, чтобы могила была не меньше трех футов в глубину. И копай пошире, чтобы стенки не осыпались. Могила должна быть достаточно большой, чтобы птица легла в ней свободно. Когда будешь забрасывать землей, время от времени утаптывай слои. Как закончишь, сделай небольшую насыпь, земля потом осядет.

> Старри, похороны лебедя могут оказаться очень нелегким делом. Я сейчас вышел на пробежку, но скоро вернусь готовить ужин. Если хочешь, заезжай за мной. Тебе не обязательно хоронить птицу в одиночестве.


> Папа


> P. S. Я нарвал маргариток – вдруг ты захочешь положить их в могилу.

Эстер дважды перечитала записку, сложила ее в маленький квадратик и сунула в карман. Год прошел, а Джек все еще бегает по вечерам. Делает вид, что бегает, чтобы взбодриться, а не исполняет тот же ритуал очищения на берегу, что и весь год с того дня, как Аура пропала без вести.

– Папа? – позвала Эстер, войдя в дом.

Никто не ответил.

– Мама?

В ответ прозвонили на кухне часы – как всегда, запнувшись.

Эстер прошла по прихожей, не глядя на закрытую комнату Ауры. Не позволяя себе мысленно открыть ее. Порывшись в ящике с бельем, Эстер вытащила первый попавшийся шерстяной плед, поймав себя на мысли о том, что птице нужно что-нибудь не хлопковое, а шерстяное. Надо, чтобы ей было тепло.

У себя в комнате Эстер захватила перчатки и налобный фонарик и отправила их в сумку вместе с пледом. Сердце билось слишком быстро, и Эстер медленно выдохнула.

Выждав пару секунд, она полезла под кровать.

* * *

Эстер закончила раскапывать мягкую землю за Звездным домиком, когда на небе уже мерцала первая звезда. На лбу у Эстер бусинками выступили капли холодного пота. Она остановилась перевести дух. Постояла, опираясь на черенок лопаты. Под ногти и в трещины на руках набилась черная земля.


Испуганная Аура сидит лицом к солнцу, ветер играет с ее волосами. Рядом грустная Нин, она хочет взять Ауру за руку. Позади них, на расстоянии, стоит Эстер.

– Что, девочки? – Фрейя идет к ним, проваливаясь в песок. Они выбрались на пикник на берегу – Фрейя в кои-то веки «взяла выходной» в своей тату-студии. Аура первой заметила крошечного тюлененка, запутавшегося в водорослях. Малыш неподвижно лежит на боку.

– Мама, он умер? – дрожащим голосом спрашивает Аура; Фрейя уже стоит рядом.

Эстер смотрит на мать, и ее пробирает холодная дрожь. Фрейя падает на колени, берет малыша на руки, обнимает.

– Мама, – тихо повторяет Аура.

Эстер бросается к Нин и утыкается лицом ей в плечо.

Потом Фрейя роет яму за Звездным домиком; по ее просьбе девочки нарвали маргариток. Фрейя сжимает их в кулаке – у нее побелели костяшки пальцев. Наконец она бросает цветы в могилу, берет лопату и начинает забрасывать могилу землей.

– Моя любовь тебя не оставит, – шепчет Фрейя. – Моя любовь тебя не оставит. – Всхлипывания прерывают ее слова.

Эстер, замерев, смотрит, как земля покрывает розовый сверток на дне ямы: Фрейя закутала тюлененка в их детское одеяльце, найденное в глубинах бельевого шкафа. Эстер думает: «Под землей, наверное, холодно», – странная мысль.

Наконец тюлененок зарыт. Эстер пытается прижаться к Фрейе, но мать смотрит на нее глазами, похожими на пустые комнаты.

* * *

Порывшись в рюкзаке, Эстер достала налобный фонарик. Приладила его на голову так, чтобы он не давил на болезненную шишку на лбу. Включила. Лебедь, завернутый в плед Нин, лежал у ее ног. Эстер прикусила щеку. Постояла, ничего не делая.

– Да ну на хер, – буркнула она, ни к кому не обращаясь.

Сделав несколько резких вдохов, чтобы взбодриться, Эстер развернула плед. Мертвые глаза черного лебедя. Красный клюв раскрыт. Трещины на лобовом стекле.

Эстер, дрожа, расстелила шерстяное одеяльце и, бережно поддерживая голову лебедя, перетащила птицу на него. Завернув лебедя, она для надежности намотала концы пледа себе на руки и опустила птицу в могилу.

Букетик розовых маргариток полетел в темный зев земли – цветы словно светились на дне ямы сами по себе. Эстер постояла, глядя в яму, и прошептала:

– Моя любовь тебя не оставит.

Когда она подбирала плед, из него что-то выпало. Два черных перышка. Потом еще одно. И еще. Эстер развернула плед и нашла еще четыре пера. Собрав их, она бережно сунула перья в задний карман.

Тяжело дыша, Эстер принялась забрасывать могилу землей. Они с Аурой – дети моря и неба с их первого вдоха на земле. Аура родилась в летние дни, когда появляются на свет тюленята. Эстер – зимой, когда лебеди выводят птенцов. Об этом им говорили сказки Фрейи и их имена. Аурора Сэль. Эстер Сване.

От работы разболелись плечи, на ладонях налились саднящие пузыри. Эстер старалась не думать о лебединых костях, о тюленьих костях, о детском одеяльце, что покоились на глубине трех футов в земле, на которой Ауру в последний раз видели в живых. Перья, спрятанные в кармане, прожигали дыру в ее совести, и она старалась не думать о них. Эстер пыталась похоронить собственные мысли о банковском счете, на котором пусто, о хаосе, который она оставила в Каллиопе. И о всепроникающем страхе: что еще может пойти к чертям из-за того, что она сделала ошибку, вернувшись домой? Эстер продолжала забрасывать могилу землей.

«Моя сестра-лебедь». Аура улыбается ей в тусклом свете пасмурного дня, они сидят на белом песке, привалившись спинами к одному из семи гранитных валунов. Смотрят, как над морем летят черные лебеди, как ртутью вспыхивает на солнце белый испод черных крыльев.

## Шкура вторая. Расплата

### 8

Назад Эстер ехала уже под крапчатым черным небом, припудренным звездами. Впереди светилась Ракушка. Сама себе остров, сама себе звезда.

Эстер свернула на подъездную дорожку. Кто-то – наверное, Джек – оставил для нее свет на веранде. Свечу, которая горела в кухонном окне, Эстер увидела, лишь когда вылезла из «комби». Где бы Фрейя ни находилась, днем или ночью она всегда зажигала свечу – дань уважения умершим близким. «Предки не спят». При виде одинокого огонька сердце Эстер пропустило удар. Она медленно прошла через сад и поднялась на веранду. Мышцы после лопаты сводило, тело словно окоченело. Эстер потянулась было открыть входную дверь, как вдруг та распахнулась.

– Мама! – От удивления у Эстер сдавило горло.

На пороге стояла Фрейя: глаза налились слезами, светлая коса-колосок с серебристыми прядями перекинута через плечо.

– Min guldklump, – прошептала Фрейя, – так она звала Эстер в детстве. «Мой золотой самородок». Фрейя раскинула руки.

Застигнутая врасплох, Эстер не удержалась и упала в объятия матери. Закрыв глаза, она вдыхала запах Фрейи – соленая вода, шалфейный шампунь, легкий лимонный аромат жидкости для смывки пигмента. Пару секунд Эстер казалось, что мать дрожит. Потом они расцепили объятия, и Эстер все поняла.

Фрейя стояла прямая как палка, с напряженным лицом.

– Я искала тебя ночью, на вечере памяти.

– Да? – Эстер сжала зубы.

Фрейя, кажется, хотела что-то объяснить, но передумала.

– Я рада, что ты приехала.

Эстер кивнула, старательно избегая смотреть матери в глаза.

– Входи. – Фрейя отмахнулась от несказанных слов. – Я приготовила ужин.


Стол в гостиной был накрыт на троих, в центре горели четыре свечи. Джек сидел за столом в свежей фланелевой рубашке, с волосами, еще влажными после душа.

– Привет, папа. – В голосе Эстер прозвучала легкая настороженность, и она тихонько прибавила: – А как же пирог с картошкой?

Джек в ответ молча подмигнул и выдвинул стул рядом с собой. Эстер села.

– Все в духовке, горячее, – сказала Фрейя.

– Тебе помочь? – спросила Эстер.

– Нет, – резко ответила мать и прибавила уже мягче: – Нет, спасибо. Вот-вот будет готово.

И она ушла на кухню.

Эстер подождала. Когда мать, по ее подсчетам, уже не могла расслышать ее слов, она прошипела Джеку:

– Что стряслось? Не помню, когда мама в последний раз готовила.

– Расслабься. – Джек ободряюще улыбнулся ей. – Как с лебедем? Нормально себя чувствуешь? – Он накрыл ладонь Эстер своей.

Эстер в ответ пожала плечами.

– Ну вот мы и собрались все вместе, – объявила Фрейя, внося с кухни блюда и тарелки: от большой миски с картошкой в сливочном соусе с петрушкой шел пар. Последовали горшочки с маринованными огурцами и свеклой. Тарелка котлеток из тофу с солью и перцем. Буханка rugbrød[32] и масленка со сливочным маслом.

Джек погладил пальцы Эстер, которая смотрела на стол округлившимися глазами.

Фрейя села и разлила по бокалам красное вино.

– Skál[33], – провозгласила она, подняв свой бокал и слегка порозовев.

Джек присоединился к тосту. Свободная рука лежала на спинке стула Фрейи.

– Skál. – Эстер подняла бокал, пытаясь не дать нарастающему страху отразиться на лице.

Фрейя, основательно отпив из бокала, придвинула к Эстер миску с картошкой.

– Джек, нарежь, пожалуйста, хлеб.

Эстер переложила себе на тарелку несколько картофелин. Котлетку из тофу. Она не могла припомнить, когда Фрейя в последний раз готовила вегетарианское ради нее. «Расслабься».

– Какая красота, мам.

Она даже не соврала.

Фрейя помолчала. Боль в ее глазах моментально сменилась некоторым облегчением.

– Ну и хорошо. Мне хотелось, чтобы это был особенный ужин.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Эстер выдавила улыбку. Все трое приступили к еде.

– Ну, Старри, – начал Джек после некоторого молчания, – как дела в «Каллиопе»?

Хлеб с маслом застрял у Эстер в горле. Она торопливо запила его вином, прикончила бокал и тут же налила еще.

– Отлично, – срывающимся голосом проговорила она. – Хорошо. В «Каллиопе» все хорошо. – Еще один основательный глоток вина. – Мне там очень нравится.

Эстер не удержалась и бросила на мать вызывающий взгляд.

– Тебе там очень нравится, – повторила Фрейя. Джек предостерегающе взглянул на жену, но та не обратила на него внимания. – Значит, тебя вполне устраивает тот факт, что ты променяла научную степень на работу в гостинице?

Уязвленная, Эстер сердито взглянула на мать.

– Старри, она не хотела… – Джек осекся и повернулся к жене: – Фрей!

– А что такого? Я не хотела никого обидеть. Эстер сказала, что ей очень нравится ее работа. Вот я и захотела узнать, какие преимущества таит в себе гостиничный бизнес. Я просто хочу понять. – И Фрейя отпила вина.

– Что понять? – парировала Эстер. – Как я могу быть счастливой, живя собственной жизнью? Не с тобой? Не здесь? – Кровь застучала в ушах.

– Достаточно, – тихо призвал Джек. – Давайте просто поедим спокойно. – Он перевел взгляд с Эстер на Фрейю. – Давайте просто радоваться тому, что мы наконец снова вместе, за одним столом.

Эстер заставила себя проглотить ответ. «Я бы ни за что не уехала, если бы хоть один из вас пришел, раз обещал. Если бы хоть один из вас выбрал нашу семью, а не собственное горе».

Все трое уставились в тарелки, стараясь не смотреть друг на друга. Напряженное молчание нарушали только просьбы передать соль или нарезать еще хлеба.

Когда ужин близился к концу, Джек прочистил горло:

– Удивительно вкусный хлеб, Фрей.

Фрейя натянуто улыбнулась. Джек повернулся к Эстер:

– А помнишь, Старри, как ты в первый раз пекла такой хлеб? Для заседания Космоклуба, еще Том там был? Хлеб вышел кривой и в середине не пропекся. – Улыбка не могла скрыть отчаянной мольбы, с которой отец смотрел на Эстер. Старый психотерапевтический трюк: связать настоящее с каким-нибудь счастливым моментом из прошлого.

– Да, не пропекся, – медленно проговорила Эстер, в очередной раз приложившись к бокалу. – Мама обещала научить меня печь ржаной хлеб. – Она перевела взгляд на Фрейю. – А сама забыла про свое обещание, потому что ушла в тот день с Аурой понырять. Поэтому я испекла rugbrød как умела.

Фрейя швырнула салфетку на стол. Со скрежетом отодвинула стул и принялась убирать со стола.

Эстер, не поднимая глаз, вцепилась ногтями в нежную кожу запястья.

Аура, которой здесь не было, тихо сидела за столом, она была в каждой минуте, в каждой ложке еды. В трепещущем пламени всех четырех свечей.

### 9

Когда со стола убрали и Фрейя вновь пришла из кухни, Эстер снова потянулась за вином. Выливая остатки к себе в бокал, она заметила, как родители обменялись взглядами.

– Что это?

– Что, Старри?

– Вот эти взгляды. – Эстер не торопясь, основательно отпила из бокала. – Вы только что переглянулись.

Фрея прикусила щеку; она не спускала глаз с бокала в руке Эстер.

– Хочешь что-нибудь сказать? – У Эстер запылали щеки.

Джек закрыл глаза и вдохнул поглубже. Отец пытался разрядить напряжение, повисшее в воздухе.

– Может быть, десерт? Мама приготовила рисаламанде[34] с вишневым соусом. – Он умоляюще взглянул на Фрейю.

Та выдержала его взгляд.

– Да. С вишневым соусом.

– Мне не надо, я наелась. – Эстер испытала хулиганское удовольствие от того, что отвергла десерт, приготовленный матерью. Она даже не успела провалиться в отвращение к себе.

Фрейя, кажется, этого не заметила. Она не сводила глаз с Джека, они словно продолжали свой безмолвный разговор. Наконец Фрейя повернулась к Эстер:

– Нам нужно кое-что тебе…

– Фрей, я не знаю, можно ли… – вмешался Джек.

– …кое-что сказать тебе, Эстер, – закончила Фрейя.

Желудок Эстер сделал отвратительный кульбит.

– Что?

– Я нашла… – Глаза Фрейи налились слезами, – одну вещь, которая принадлежала Ауре.

Джек, словно в молитве, закрыл ладонями рот, глядя на Фрейю; та сходила к стеллажу и вернулась, прижимая к груди какую-то книжку. Села, в упор уставилась на Эстер и начала:

– Я прибирала у нее в комнате. После того, как она нас покинула…

Эстер представила себе, как мать заботливо прикасается к вещам Ауры, и сморгнула.

– Вот это лежало на столе. – Голос Фрейи почти не дрогнул. Она подвинула книгу Эстер. – Узнаешь?

Эстер, захваченная врасплох, уставилась на подростковый дневник Ауры. Ши-Ра на обложке держала в руках меч Могущества, рукоять которого сверкала драгоценными камнями; за спиной у принцессы, на черном фоне, водили хоровод золотые звезды. Дневник был снабжен золотой закладкой и золотой же резинкой, не дававшей ему раскрыться. Аура выиграла эту записную книжку в лотерею, когда они все вместе ездили в Хобарт на Королевское шоу. Эстер с ума сходила по этому набору: золотая маска и меч принцессы Ши-Ра, голографическая наклейка и дневник с изображением принцессы. Копила на него несколько недель. А Аура выиграла свой набор, купив лотерейный билетик за пятьдесят центов.

Эстер пыталась унять дыхание. Дневник Ауры был потертым на краях, углы и корешок тоже немного затрепались.

– Открой, – настаивала Фрейя.

Эстер потянулась к дневнику. Сняла золотую резинку. Подцепила пальцем обложку. Витиеватый почерк сестры бросился ей в глаза.

Тяжело дыша, Эстер захлопнула дневник. Где-то в недрах сумки, висевшей на стуле, зазвонил телефон.

– Старри, – сказал Джек.

– Эстер, – перебила его Фрейя; на лице читалось напряжение. – Это дневник Ауры. Или что-то вроде дневника. Подросткового. Но он, наверное, был очень важен для нее – она взяла его с собой в Данию.

Фрейя потянулась к дневнику и раскрыла его перед Эстер. Медленно перелистнула несколько незаполненных страниц в самом начале. Вот и первая запись:


Точки у восклицательных знаков были в виде сердечек. Эстер стало больно: подростком Аура, выписывая «й» и восклицательные знаки, вместо точек рисовала сердечки. Эстер, конечно, втайне подражала сестре, когда делала домашние задания, но ей не хватало аккуратности, и сердечки у нее выходили похожими на фасолины.

Фрейя перелистнула еще несколько страниц и снова развернула дневник к Эстер. На этих страницах подростковый почерк Ауры сменился взрослым. В центре страницы значилось:


Эстер перевела взгляд со слов, написанных рукой сестры, на лица родителей. Фрейя знаком показала, чтобы Эстер перевернула страницу; та послушалась.

На Эстер уставилась Девушка из Биналонг-Бей: отксерокопированная и обрезанная фотография скульптуры была наклеена на страницу. Над фотографией Аура написала загадочные слова:


На следующей странице Аура написала:


Эстер продрал озноб.

– Что это значит? – спросила она родителей, отдернув руку от дневника.

– Мы не знаем. – Фрейя перевернула очередную страницу. Еще одна отксерокопированная фотография, еще одна надпись, позагадочнее прежних:


Картинка изображала подводную сцену: обнаженный молодой мужчина, чье лицо скрывала пугающе густая копна темных волос, возлагал венок из цветов на голову целомудренной, полностью одетой женщины. Вокруг плавали серебристые рыбки.

На соседней странице Эстер прочитала еще две фразы.


У Эстер заныло в животе, хотя она и не поняла смысла написанных Аурой слов. Она пролистнула дальше. Аура наклеила семь фотографий – скульптуры или иллюстрации, – сопроводив их загадочными надписями на соседних страницах.

– Они тебе о чем-нибудь говорят? – напряженно спросила Фрейя.

Эстер полистала вперед, потом назад. Голову словно распирало изнутри.

– Нет. – Закрыв дневник, она отодвинула его от себя.

Фрейя раздраженно потерла виски, глядя на нее.

– Но это дневник твоей сестры. Как ты можешь отмахиваться от него?

Джек тихо сказал:

– Не надо так. – И потянулся к Фрейе.

Та попыталась взять себя в руки.

– Все эти рисунки и надписи что-то значили для Ауры. Неужели тебе не хочется разобраться, о чем они?

– Да мне все равно. Не понимаю, почему из-за этого дневника столько шума. Аура всегда носила с собой блокноты. – Рассердившись, Эстер не поддалась желанию придвинуть дневник к себе, прикоснуться к витиеватым каракулям Ауры. Изображать нерешительность было проще, чем признать правду: дневник сестры пугал ее, служил болезненным свидетельством того, как мало Эстер знала о последних днях сестры.

– Шума много, потому что мы считаем этот дневник очень важным. – Фрейя заметно дрожала. – Достаточно важным, чтобы попросить… – она широко раскрытыми глазами всмотрелась в лицо Эстер, – чтобы ты прочитала его и взяла с собой.

Какое-то время Эстер переводила взгляд с матери на отца и обратно.

– Куда я должна его взять?

Фрейя взглянула на Джека, но тот не сводил глаз с Эстер. Фрейя сложила руки на груди и сделала резкий вдох.

– Мы хотим, чтобы ты поехала в Данию.

– Ну конечно. – Эстер фыркнула.

– В последний год мы много думали, хотели узнать побольше о том, как Ауре жилось в Дании и что с ней произошло перед возвращением. С того дня, как я нашла ее дневник, путешествие в Данию кажется… – Фрейя умолкла.

– Чем? Чем оно кажется? – насмешливо спросила Эстер. – Вы что, смеетесь? – Она недоверчиво уставилась на родителей. Перед глазами Эстер опять возникли кадры из «вью-мастера»: Аура стоит на берегу лицом к морю и спиной к неведомому фотографу, руки на бедрах. На дне сумки снова зазвонил телефон, дрожь звонка передалась Эстер, прошла по хребту. – Смеетесь? – повторила она. – Вы правда хотите, чтобы я отправилась на другой конец света только потому, что вы нашли записную книжку с писульками Ауры?

– Эстер! – Фрейя повысила голос и встала.

Материнский окрик заставил Эстер подпрыгнуть.

– Фрей, – встревоженно произнес Джек.

Та пропустила его предостережение мимо ушей. Она оперлась на стол и подалась вперед, стараясь сдержаться.

– Эстер, ты ничего не понимаешь. Вот это – не случайные «писульки». – Она потыкала дрожащим пальцем в дневник. – «Если хочешь перемен – взмахни мечом, возвысь голос». Для Ауры эти слова что-то значили. К тому же ты не знаешь… – Рот матери скривился. – Перед тем как исчезнуть, она вытатуировала все семь строк у себя на теле.

Эстер рассмеялась ей в лицо.

– Ничего подобного. У Ауры не было татуировок. Она боялась иголок. – Жаркое негодование сдавило ей горло.

Фрейя села.

– Послушай меня, Эстер, – требовательно сказала она. – Аура никому не показывала свои татуировки. Они всегда были закрыты одеждой.

Эстер уставилась на мать.

– Нет. – Мысли замкнуло. – Не может такого быть. Я бы знала про татуировки. Она бы мне сказала. Я бы их заметила. К тому же, если она никому их не показывала, как ты о них узнала? – Эстер показалось, что это хороший аргумент.

Фрейя взглянула на Джека. Он еле заметно пожал плечами, и Эстер поняла: отец знает и скрывает от нее что-то, о чем она, Эстер, не в курсе. Это больно ее задело.

– Папа, – проскулила Эстер, – ты об этом знаешь?

Джек посмотрел на нее – в глазах стояли слезы.

Фрейя холодно взглянула на дочь:

– Я знаю про татуировки Ауры, потому что некоторые нанесла сама.

Эстер не мигая смотрела на мать.

– Кое-какие она сделала, когда была за границей. Другие сделала я, когда Аура вернулась. Перед тем, как она умерла. – Фрейя проглотила комок и раздраженно посмотрела на Джека. – Скажи что-нибудь, – призвала она мужа.

Джек прочистил горло.

– Старри, – хрипло начал он. – Мы… надо, чтобы ты… Чтобы ты отправилась в Копенгаген и выяснила, что случилось с Аурой в этом городе. Там произошло что-то, после чего она вернулась. Ты сама знаешь, как она изменилась. Какой она стала… отстраненной. – Отец помолчал, прикрыв рот ладонью, и продолжил: – Мы пытались связаться с людьми, с которыми она общалась в Дании, но… мы просто не знаем, что с ней там случилось.

– Это правда, – подтвердила Фрейя, к которой вернулась уверенность. – Но что-то с ней явно произошло. Мы затащили тебя домой, чтобы показать тебе… чтобы ты сама увидела, какой необычный дневник вела Аура. – На лице Фрейи читалось лихорадочное отчаяние. – Ответы должны быть где-то там.

Эстер воззрилась на родителей.

– Если вам так уж надо это знать, если вам так уж надо в Данию, то почему бы вам не отправиться туда самим? – выпалила она.

Фрейя села. Джек старался не смотреть Эстер в глаза.

– Так почему? – Эстер перевела взгляд с отца на мать.

– Ты была к ней ближе всех, – сдавленно проговорила Фрейя. – Поэтому именно тебя мы просим поехать в Данию. Ты знала ее лучше всех. Ты сможешь докопаться до правды. Понять, что именно она не сумела сказать нам, не смогла себя заставить. – Фрейя положила ладонь на нарисованную на обложке Ши-Ра. Джек молчал.

Эстер не шевелилась. Как бережно мать держит дневник Ауры. В уме проплывали образы: вот Фрейя делает татуировку Ауре, вот Аура закрывает татуировки от всех, включая Эстер. Ей вспомнился день, когда Джек позвонил ей и сказал: «Старри, Аура вернулась». В голосе отца было что-то странное.


Эстер гонит машину из Нипалуны, она же Хобарт, в сторону Солт-Бей. Она чуть не подпрыгивает от восторженного нетерпения: она не видела сестру почти три года, сейчас они встретятся вновь. Наконец-то, твердит она себе. Сестры иногда отдаляются друг от друга, особенно когда одна из них улетает за океан. Неожиданно для себя Эстер останавливается у придорожного магазинчика и покупает Ауре цветы – голубую узамбарскую фиалку в горшке. Аура еще подростком предпочитала живые цветы срезанным.

Подъехав к Ракушке, Эстер бросается к двери, держа в дрожащих руках фиалку. Она ожидает увидеть молодую женщину, с которой простилась в аэропорту: блестящие глаза, звенящие браслеты, сияющая улыбка. Но в гостиной сидит на диване хрупкое подобие, тень некогда полной жизни сестры, которую Эстер знала и любила.

Все следующие недели Аура оставалась у себя, почти не обращая внимания на Эстер, когда та стучалась к ней. Эстер начала испытывать сосущий, тошнотворный страх. Аура дома. Но это совсем не та Аура, которую знала Эстер.

* * *

Сейчас, сидя за столом с Фрейей и Джеком, Эстер почувствовала, как по телу расползается тот же тошнотворный страх. Из сумки снова донесся приглушенный звонок телефона. Она поковыряла кожу вокруг ногтя. В ушах звенели слова Фрейи: «Мы затащили тебя домой, чтобы показать тебе, чтобы ты сама увидела, какой необычный дневник вела Аура». Эстер медленно перевела взгляд с Фрейи на Джека.

– «Затащили»? В каком это смысле? – Она посмотрела на родителей, сузив глаза. – Мама, что значит «затащили тебя домой»?

Ни Фрейя, ни Джек ей не ответили.

– Боже мой. – Эстер уже все поняла, но отказывалась поверить. – Вы ради этого и устроили вечер памяти? Вчера? Чтобы заманить меня домой?

– Нет, Старри, – тихо сказал отец. – Были и другие причины.

Эстер со скрежетом отодвинула стул и встала.

– Не семья, а черт знает что.

– Не ругайся, Старри.

– Папа, ты что, смеешься надо мной? Я бросила… – Она еле успела прикусить язык и начала снова: – Я уехала с работы, семь часов за рулем, я убила этого гадского лебедя. Да, мама. Папа тебе не сказал? Эта черная сволочь упала мне на пикап, прямо на ветровое стекло, и убилась. Нин привела меня в чувство, отвезла домой. Все это сделала она. А потом переодела меня в эту сучью Кайли Миноуг, потому что кем надо быть, чтобы явиться на вечер памяти в честь сестры без маскарадного костюма. – Эстер покачала головой. – Оказывается, это был просто предлог? Вы хотели заманить меня домой. Вы же знали, что я не смогу не приехать. Знали, что ради нее я вернусь. Знали, что я всегда… – Голос Эстер дрогнул. – Ни один из вас не в состоянии сказать себе честно, почему я уехала. Вы что, не видите, что мы по уши в дерьме? Конечно, ваше горе всегда было важнее моего.

Снова зазвонил мобильный. Эстер наконец добыла его из сумки, взглянула на экран и тихо сказала:

– Придется ответить.

Она отвернулась и отошла подальше, так чтобы родители ее не слышали. Дрожащий палец коснулся зеленого значка на экране.

– Мисс Уайлдинг, – произнес язвительный голос, не узнать который было невозможно. – Это Саймон Макгрэт, управляющий «Каллиопа Лаунж». Мне стало известно, что вчера вы покинули рабочее место, никому не сообщив, а сегодня не вышли на работу.

Эстер собралась с духом.

– Срочное семейное дело, – забормотала она в телефон, прикрывая микрофон ладонью. – Я оставила сообщение дежурному менеджеру.

Перед тем как уехать, Эстер написала менеджеру, присматривавшему за кухней: «Кейн, уезжаю домой по срочному семейному делу, вернусь как только смогу, прикрой меня».

– Кейн говорит, что никаких сообщений не получал.

Эстер вполголоса выругалась на свое непосредственное начальство: они с Кейном провели вместе немало пьяных ночей, и у нее была причина ожидать от него дружеской поддержки.

– К завтрашней вечерней смене будьте на месте. В противном случае можете собирать вещи.

Макгрэт отключился. Эстер сунула телефон в карман и повернулась к родителям.

Фрейя сидела взявшись за голову. Джек посерел лицом. Руки и ноги у Эстер начало покалывать; страстно хотелось сбежать.

– Я знала, что это все неспроста. – Она снова села. Взяла дневник Ауры. – Ну почему нельзя было просто поужинать вместе? – тихо проговорила Эстер.

– Старри, давай я сварю кофе, и мы все обсудим. – Джек встал и раскинул руки, словно желая обнять ее.

– Да, кофе, – настойчиво подхватила Фрейя. – Я расскажу тебе про семь татуировок Ауры, расскажу все, что про них знаю, и мы обдумаем твое путешествие в Данию. Моя двоюродная сестра Абелона давно хочет повидать тебя.

Эстер взорвалась.

– Ни в какую Данию я даже не собираюсь, – скептически сообщила она. – Дания – это не про меня. – Она взмахнула дневником Ауры. – Это про вашу неспособность принять то, что нас мучит. Она ушла. Ушла.

Эстер глубоко вздохнула. Плечи опустились. Она взглянула на Джека, потом на Фрейю.

– Даже если я отправлюсь в Данию, Аура домой не вернется, – тихо проговорила Эстер. Сдернув свой рюкзак со спинки стула, она схватила дневник Ауры и вышла из дома. В серебристый холодный вечер.

### 10

Эстер сидела на крыльце Звездного домика. На коленях лежал открытый дневник Ауры, подсвеченный телефонным фонариком. Эстер переворачивала страницу за страницей, и волоски на шее вставали дыбом.

Первая часть дневника повествовала о жизни Ауры в начале 95 года, когда ей только-только исполнилось пятнадцать. На Эстер смотрели фотографии Нин и Ауры, вырезанные и наклеенные на страницы, края Аура обвела разноцветными фломастерами с блестками. Улыбающиеся лица, скрытые за огромными солнечными очками; ожерелья из конфет, добытых в автоматах со жвачкой. Волосы за летние дни, проведенные на пляже, выцвели на концах, одежда – последний улов в местном благотворительном магазине: винтажные ночные рубашки из шифона, которые девчонки носили как платья, сочетая их с берцами. Каждую фотографию Аура снабдила подписью. «Раковина и Тюлениха – друзья навеки». Странная запись рукой Нин: «Друзья, пока радуга не разогнется, кухонная раковина не породит жемчужину, а бабочка не станет бабушкой». Эстер покачала головой. Этот подростковый язык Ауры и Нин и смешил ее, и вызывал в ней нежность. С кем она говорила так в свои пятнадцать, когда голова кружится от счастья дружбы? Ни с кем. У нее был только Том, но их разговоры сводились в основном к обсуждению космоса. Эстер перевернула страницу, потом еще одну. Десяток покоробившихся страниц с приклеенными к ним вырезками из «ТиВи хитс», «Смэш хитс» и «Долли»[35]. Во всех речь шла о Ривере Фениксе, все вырезки Аура сопроводила декларацией «Аура Е-2 жива от любви к Риверу».

Эстер вздохнула, припомнив безумное увлечение Ауры этим актером.

Припомнила разговоры, которые Нин и Аура вели, когда Куини бывала на ночном дежурстве и Нин ночевала у них. Ривер. Он, конечно, старше, ну и что? Ауре просто будет о чем с ним поговорить, в отличие от мальчишек из ее класса. Эстер зарывалась лицом в подушку, чтобы никто не слышал ее буйного смеха: ей было даже неловко, что Аура говорит о Ривере Фениксе так, будто он еще жив[36], обитает в Солт-Бей и рано или поздно обязательно влюбится в Ауру, как непременно влюбится в нее и весь остальной мир.

Зажав телефон под подбородком, Эстер взялась за дневник обеими руками. Пролистав страницы, посвященные Риверу Фениксу, она открыла разворот со списком. Взглянула – и глаза наполнились слезами.


Эстер стала читать пункты, отмеченные жирными точками.

> • Научиться плести макраме.

> • Научиться печь расписной кекс, как у Эрин.

> • Устроить гаражную распродажу, продать детские вещи и начать копить на машину.

> • Вместе с Нин работать добровольцем в Комиссии по дорожным авариям.

> • Научиться играть на гитаре.

> • Положить конец голоду на планете.

> • Выучить названия лунных морей.

> • Побывать на концерте Fleetwood Mac.

> • Поплавать с тюленями в Сент-Хеленс.

> • Стать инструктором по дайвингу.

> • Работать над сохранением водорослевых лесов.

> • Стать всемирно известной специалисткой по сказкам.

> • Построить Нин скульптурную мастерскую, а еще галерею, где ее род будет хранить свои kanalaritja.

> • Произнести заклинание, чтобы призвать шелки и встретиться со своими морскими сестрами.

Рисование всегда давалось Ауре плохо. На полях сестра изобразила некое существо – кажется, она имела в виду тюленя, но вышел у нее плод внебрачной связи таксы с дельфином, при виде которого Эстер чуть не рассмеялась вслух. Она перечитала последний пункт, удивляясь тому, как быстро в ней вспыхнула детская ревность.

> • Произнести заклинание, чтобы призвать шелки и встретиться со своими морскими сестрами.

И Аура, и Эстер знали свою личную мифологию: сестра морская и сестра небесная. Они знали сказки о тюленях и лебедях. Эстер любила их, но любовь кончилась, когда Аура стала подростком и ею овладела мысль найти сестер-тюленей. Ей настолько хотелось оказаться среди своих морских сестер, что она начала нырять вместе с Фрейей. А Эстер нырять так и не научилась. Оказавшись в воде глубже, чем по пояс, она пугалась: ноги переставали чувствовать песок. «Я ее что, не устраиваю?» – со слезами спросила Эстер Джека, когда они как-то утром вместе сидели на верхней ступеньке Звездного дома, а Фрейя и Аура ушли нырять. Вместе. «Она очень любит тебя, Старри», – ответил Джек, пытаясь ее утешить. Много позже Эстер поняла, что ни она, ни отец не уточнили тогда, о ком они говорят.

Последний пункт списка был написан красными чернилами.

> • Платить за Старри в астрономической школе, поддерживать ее мечту и помочь ей стать ученым. Пусть она прославится на весь мир, как Карл Саган[37].

Эстер несколько раз перечитала эти слова, потирая грудь. Забота пятнадцатилетней Ауры о ней, Эстер, о ее мечтах поражала. Когда Аура писала эти строки, Эстер еще не исполнилось двенадцати. Когда это Аура обращала внимание на ее мечты о науке, в особенности об астрономии? И все же вот оно, свидетельство заботы. Оставленное рукой Ауры.

Следующая страница была заполнена сердечками и летучим почерком Ауры: они с Нин собираются на свою первую серьезную вечеринку. Воспоминание пахло мускусом и ванилью: Эстер торчала в коридоре, в ароматном облаке, наблюдая, как Аура и Нин поливают друг друга дезодорантом «Импульс». Они готовились отбыть из Ракушки.

> 9 апреля 1995 года.

> Сегодня у нас с Нин в школе отобрали бумажные гадалки – пригодятся, когда мы все соберемся. Подумаешь! Свое предсказание я уже прочитала. Я буду целоваться с Ривером!!! Да, буду! Сегодня на вечеринке в стиле восьмидесятых. Нин вот-вот приедет. Она оденется Тиной Тернер – естественно, она же Simply the Best[38]! А я буду Шер – естественно, потому, что сделаю все, чтобы повернуть время вспять[39]; Ривер на углу магазина снова впервые заговорит со мной, и я снова замру!!!

Эстер перечитала запись. Что, если в жизни Ауры и правда был парень, которого звали Ривером? Она не могла припомнить ни одного мальчика с таким именем, который жил бы в их городе. Эстер пролистала страницы назад, потом – вперед. В душе поднялось непонятное, непрошеное чувство. После страницы, посвященной вечеринке, подростковые записи кончались. Дальше следовало несколько чистых листов, и вот наконец слово, отмечавшее начало жизни Ауры в Дании: «Семь шкур».

Эстер прошептала: «Семь шкур», пробуя на язык холодные грани слов, отчего ее бросило в дрожь. Пролистала семь страниц с фотографиями скульптур и копиями иллюстраций. Задержалась на семи заголовках и строчках под ними. «Шкура первая. Смерть. Если хочешь перемен – взмахни мечом, возвысь голос. Шкура вторая. Расплата. Он подарит тебе цветы: забудь. Ты посеешь семена: помни». Сердце Эстер громко забилось. Она держала в руках нечто доселе ей незнакомое, но принадлежавшее Ауре, и душа наполнялась неверной, пугающей надеждой. Однако надежда эта таила в себе опасность: Эстер казалось, что Аура где-то рядом. Эстер покрылась гусиной кожей, будто Аура, облитая лунным светом, в ожерелье из радужных раковин, в любую минуту могла показаться на дорожке, ведущей к Звездному домику. «Значит, ты нашла мой дневник, Старри?»

– Старри?

Охнув от ужаса, Эстер направила слабый луч телефонного фонарика в темноту.

– Ну-ну, это же я. – Из темноты возникло теткино лицо.

– Эрин?

– Прости, не хотела тебя напугать. – Эрин подняла богато украшенную татуировками руку. – Я знала, что найду тебя здесь.

Эстер поднялась и обняла тетку.

– Ты бальзам для скорбящих глаз. – Она отстранилась и окинула взглядом Эрин, стоящую перед ней в ярком лунном свете.

Тетка погладила ее по волосам, по щеке.

– Ну и гуля, – заметила она, глядя на шишку на лбу Эстер. – Джек рассказал мне про лебедя.

– Я похоронила его вон там. – Эстер указала на свежий холмик; под ногтями все еще чернела земля.

Эрин покачала головой:

– Никогда ничего не делаешь наполовину, да? Ну, идем домой. Ночью ждут холодный фронт.

– Никуда отсюда не пойду.

– Я имею в виду – ко мне домой. Пока мы тут разговариваем, на кухне остывает расписной кекс.

– Да? – Эстер посмотрела на тетку, вздернув бровь.

– И нечего корчить мне рожи, – усмехнулась Эрин. – Идем, идем.

Сунув дневник Ауры под мышку, Эстер следом за теткой пошла по дорожке к шоссе. Мысли в голове неслись одна за другой. Эстер подняла глаза к звездам. Какое хорошее напоминание: есть все-таки нечто неизменное в ее жизни.

### 11

Эстер провела на западном побережье год, но обшитый досками дом Эрин на берегу моря в ее глазах никак не изменился, разве что историй в нем стало больше: книги, картины, витрины с редкостями – костями, раковинами, засушенными водорослями, необработанными драгоценными камнями. И если Фрейя на этом острове славилась как реформатор искусства татуировки, то ее сестра Эрин, человек с университетским образованием, пристально изучала роль женщин в мифах, фольклоре и сказках. Эрин была внештатным преподавателем в университете Нипалуны-Хобарта, ее часто просили прочитать лекцию или провести семинар по женским повествовательным практикам. Она была первым человеком, которого Аура посвятила в свои планы отправиться в Данию и учиться в Копенгагене.

Эстер устроилась за кухонной стойкой. Эрин сорвала с мяты, росшей на подоконнике, несколько листочков и вскипятила чайник. В воздухе густо пахло медом, специями и… сексом.

– А мы… – Эстер оглядела крошечную студию, – …одни?

И она, вскинув бровь, взглянула на тетку.

Эрин, сдержанно улыбаясь, отрезала от расписного кекса два щедрых куска, положила их на винтажные блюдца и добавила по ложке медового мороженого. Одно блюдце вместе с серебряной вилочкой она подвинула Эстер, которая при виде угощения тихонько присвистнула от восторга. Густая глазурь, украшенная розовыми лепестками, дроблеными фисташками и засахаренным имбирем, стекала по бокам кекса. Выпечка пирогов, как и многие другие увлечения Эрин, была тесно связана со сказками; она открыла для себя расписные кексы, прочитав итальянскую сказку XVII века про сбежавшего жениха и невесту. Девушка испекла пирог в виде суженого и тем вернула беглеца. Еще подростком Эстер знала: Эрин печет, чтобы наколдовать любовь.

– Ну так что? – спросила Эстер, с улыбкой отправляя в рот первый кусочек. Кекс, благоухающий кардамоном, миндалем, розой и имбирем, таял на языке. Голова кружилась от облегчения: как хорошо оказаться подальше от родителей. От грозного звонка с работы. Подцепив немного медового мороженого, она закатила глаза от удовольствия. – Повторю. – Она отломила вилкой еще кусочек. – Ну так что?

Эрин усмехнулась. Привалившись к стойке и красиво скрестив ноги, она с непроницаемым лицом ела кекс с мороженым. Дверь спальни открылась, и Эстер увидела знакомое лицо. Ей застенчиво улыбался Френки, местный рыбак, от которого она редко слышала больше двух слов подряд. Френки подошел к Эрин, поцеловал ее в щеку и прошептал что-то на ухо.

Эстер выпучила глаза.

– Ты приворожила Френки расписным кексом? – просипела она, когда за рыбаком закрылась входная дверь.

– Не стоит недооценивать тихонь, – блаженно вздохнула Эрин и поднесла вилку с куском пирога к губам. – Или магический потенциал рецепта из старой сказки.

Эстер фыркнула:

– Не хочу показаться маловеркой, но, подозреваю, дело не только в пирогах. – Она указала вилкой на тетку: копна кудрей, изящные татуировки от пальцев до локтей, серебряные украшения, яркие, пронзительно-светлые глаза. – Возьмись я печь пирог по рецепту из сказки, чтобы приворожить себе любовника, то приворожу… – Эстер помолчала, вспоминая своих коллег из «Каллиопы», – …малька какого-нибудь.

– Хм. Множество сказок начинаются с мальков, – парировала тетка. Она облизала вилку и поставила пустое блюдечко в раковину. – И потом, неужели ты, моя восточная звезда, забыла, что смысл не в пироге, а в ритуале. – Эрин вымыла и вытерла руки. Процедив мятный чай, она повернулась к Эстер. Легкомысленное выражение сменилось серьезным. – Нелегкие тебе выпали дни. Лебедь. Вечер памяти. А сегодня, кажется… перебор.

Эстер всмотрелась в теткино лицо.

– Кто из них тебе все рассказал?

– Фрейя. Когда ты убежала. Если хочешь, расскажи ты.

Эстер пожала плечами. Эрин потянулась к шкафчику над холодильником. Достав бутылку датского аквавита[40] и два стаканчика, она, повернувшись к Эстер, покачала их в ладони. – Может, ну его, этот чай? Давай призовем Йоханну и Гулль?

Эстер неохотно улыбнулась тетке. Призывать далеких датских предков всегда было делом Эрин и Ауры, к Эстер этот ритуал отношения не имел.

Поставив стаканчики на стол, Эрин налила в каждый на два пальца. Из невысокого секретера достала банку с морской водой, пузырек черных чернил, свечу и спички. Повернулась к Эстер, вскинула бровь. Та недовольно засопела, но расчистила место, убрав со стойки книги, бумаги, ручки, ракушки и пемзу с пляжа. Эрин расставила на стойке банку, пузырек и свечу, чиркнула спичкой и поднесла огонек к свече. Эстер смотрела, как занимается фитиль. Как Аура любила этот момент! Эстер ждала, что скажет тетка.

– Старейшины. Предки. Йоханна и Гулль. Женщины нашего рода, женщины моря и звезд, мы просим у вас отваги. – Эрин открыла банку с морской водой, окунула палец и провела себе на запястье прозрачную мокрую черту. Эстер последовала ее примеру. Открыв пузырек с чернилами, Эрин прочертила по другому запястью черную мокрую линию. Эстер снова повторила за ней. Эрин дала ей полотенце, вытереть пальцы. Эстер смяла его, глядя, как блестят на коже морская вода и чернила: одна черта прозрачная, другая – черная.

Когда линии на запястьях подсохли, Эстер и Эрин подняли стаканчики и залпом выпили.

– Живая вода. – Эстер закашлялась.

– Жидкий огонь, – просипела Эстер, чувствуя, как аквавит стекает по пищеводу. – А дальше что? Мороз по коже? Стакан упадет с полки? Свет замигает? И Йоханна и Гулль вот-вот завоют как ветер?

Эрин оперлась о стойку и посмотрела Эстер в лицо.

– Когда мы с твоей мамой подростками были в Дании, с этим ритуалом нас познакомила наша двоюродная сестра Абелона, и мы сразу усвоили его смысл: установить связь со всем, что больше твоей собственной жизни. Принять истории, из которых мы вышли и в которые уйдем. Смысл ритуала в том, чтобы распахнуть разум и душу. Судя по тому, что произошло сегодня за ужином, он может пойти тебе на пользу.

Эстер залилась краской стыда под испытующим взглядом Эрин.

– Ты знаешь про дневник? – спросила она, хотя ответ был уже ясен.

– Фрейя мне его показывала.

Эстер помолчала, пытаясь не расплакаться. Почему она все узнала позже всех? Эстер достала из рюкзака дневник и положила его на стойку. С обложки на них смотрела Ши-Ра.

– Мама с папой уверены, что вторая часть, «Семь шкур», полна символов. Они желают, чтобы я тоже отправилась в Данию. Разобраться, что это за символы. Но ты, конечно, и без меня это знаешь.

– Конечно. – Эрин не сводила глаз с дневника. – Они так решили не на пустом месте, верно? Твои родители? – Эрин придвинула дневник к себе и пролистала его до изображения Девушки из Биналонг-Бей. – То, как мы понимаем истории, раскрывает и натуру рассказчика, и натуру того, кто читает и слушает. Сказания – живые существа, верно? Они умирают, только когда их забывают. Мне кажется, твои родители могут быть правы насчет этого дневника, если смотреть на него как на истории, которые оставила после себя Аура. Истории, которые по той или иной причине имеют ценность.

Эстер скривилась:

– Это все очень хорошо, но можно поменьше Эрин-профессора и побольше Эрин – моей тетки? Мне нужны подробности. О жизни Ауры. Мама сказала, что Аура вытатуировала на теле семь строчек. Поэтому какие бы картинки она сюда ни вклеивала, какими бы словами их ни подписывала – они очень много для нее значили. – Эстер невольно повысила голос. – И ни об одной татуировке она мне не говорила.


Эстер выходит в коридор. Дверь ее спальни хлопает громче, чем ей бы хотелось. Эстер бросается к входной двери, но все же оборачивается. Взгляды встречаются: Аура медлит на пороге своей комнаты, в воздухе висит вопрос Эстер, оставшийся без ответа. «Аура, скажи, что с тобой? Скажи мне, что с тобой происходит с тех пор, как ты вернулась из Дании, и я останусь, я не поеду назад, в Нипалуну. Я останусь с тобой. Только расскажи. Просто скажи мне, что с тобой».


Эрин потянулась к дневнику Ауры, погладила обложку.

– Да-а, помню это ужасное потрясение: оказывается, наши сестры не говорят нам всей правды.

Эстер провела ладонью по напрягшейся шее.

– Помоги мне, пожалуйста. Я приехала домой на вечер памяти Ауры и обнаружила, что его затеяли только для того, чтобы предъявить мне вот это. – Эстер указала на дневник. – А потом мама сказала, что я должна перепахать всю свою жизнь и умчаться на другой конец земли по следам Ауры – чего ради? Чтобы привезти домой ответы, которые, по их мнению, вернут нас друг другу? Как будто путешествие по стране, которой я не знаю, в которой у меня нет знакомых и на языке которой я не говорю, может кончиться чем-то еще, кроме полной катастрофы. Я никуда не полечу. Что бы ни было написано в этом дневнике, что бы ни означали эти семь шкур – ничто не вернет Ауру. Ничто не объяснит, что случилось с ней в тот день. Ты знаешь, что папа до сих пор бегает по вечерам? Все еще надеется ее найти. Надеется, что он… – Голос Эстер дрогнул.

Обе несколько секунд молчали.

– С чего начнем? – спросила Эрин.

Эстер шумно выдохнула.

– Не знаю. У тебя фора, я-то ее дневник только сегодня увидела. Так что…

– Ты просмотрела все семь изображений? Прочитала все семь строчек?

– Да, пролистала.

– Узнала кого-нибудь?

– Девушку из Биналонг-Бей. Конечно же. И строчка – первая татуировка Ауры. «Если хочешь перемен – взмахни мечом, возвысь голос». Когда мы были подростками, то, каждый раз начиная какое-нибудь дело, ходили к этой сучьей скульптуре. Мне плохо делалось от ее вида, но потом… Аура… благодаря Ауре я стала смотреть на нее иначе. И я, когда мы проезжали мимо этой девицы, больше не чувствовала себя загнанной в ловушку – я начала ощущать силу и радость.

Эрин вздернула бровь.

– Может быть, здесь, – она кивнула на дневник, – Аура делает что-то подобное. Может быть, первая строка, ставшая ее первой татуировкой, позволила ей переосмыслить ее отношения с этой скульптурой? Может быть, Аура переписала историю Девушки, поняла, что для нее значит эта скульптура?

Эстер представила себе Девушку из Биналонг-Бей – не настоящую, а свободно выходящую из каменного постамента, который держал ее за ноги, одна рука на бедре, в другой, поднятой, – меч. Теперь у Девушки было лицо познавшего себя, свободного человека.

– Да? И слова ее тоже об этом? И ее первая татуировка? – спросила Эстер.

– Взгляни на второй рисунок. – Эрин перевернула страницу. Мужчина и девушка под водой, он держит над ее головой венок из цветов. Эстер всмотрелась в рисунок, но ничего не увидела.

– Агнете… – намекнула Эрин.

– Боже мой! – Эстер снова склонилась над фотографией. – Я не знала этого рисунка. Но это же она, да?

О датской сказке Agnete og havmanden, «Агнете и Морской король»[41], Эстер и Аура вспоминали в детстве всякий раз, когда кухонные часы, запинаясь, отбивали время. Морской король и его семеро сыновей поддерживали циферблат с обеих сторон, дожидаясь, когда вернется их Агнете. Часы прибыли из самого Копенгагена в плотно набитой посылке, покрытой почтовыми штампами, когда Эстер и Аура были еще маленькими. Их прислала в подарок датская кузина Фрейи и Эрин, Абелона. Та самая Абелона, у которой Фрейя и Эрин останавливались в Копенгагене, когда были подростками, и которая обучила их ритуалу предков. Эстер и Аура знали про Абелону только по письмам, которыми Абелона и Фрейя время от времени обменивались. Она виделась им кем-то вроде Ханса Христиана Андерсена: сказки про снег и лед, море и северное сияние, которыми она наполняла свои послания, написанные на северном острове, казались девочкам знакомыми, но странно зачарованными отражениями их южного дома.


Сидя на кухне, Эстер под тиканье новых часов слушает, как Аура вслух читает письмо Фрейе. В Копенгагене установили новую скульптуру, посвященную балладе об Агнете и Морском короле; в честь события выпустили разнообразные сувениры, в том числе и эти часы.

– «„Агнете и Морской муж“ – самая молодая скульптура в Копенгагене и одна из самых старых и любимых сказок», – читает Аура. Глаза ее блестят. – «Фрейя, мама когда-нибудь рассказывала ее тебе? Однажды девушка по имени Агнете прогуливалась по берегу моря. Вдруг из воды показался Морской муж, он стал просить Агнете уйти с ним. Агнете была смелой девушкой и любила приключения. Она согласилась. Морской муж возложил венок из морских цветов ей на голову, и Агнете забыла обо всем, что оставила в земном мире. Семь лет прожила она в морской глубине, семерых сыновей родила; и все бы хорошо, но однажды Агнете плавала у поверхности озера и услышала, как звонят колокола в церкви. Она вспомнила дом, вспомнила все, что любила, и бросила море, пообещав мужу и детям, что вернется».

Аура замолкает, сжав губы.

– А дальше? – Эстер, опираясь на расставленные локти, подается вперед.

Аура держит театральную паузу.

– А дальше? – умоляюще повторяет Эстер.

Насладившись интригой, Аура низким голосом продолжает:

– «Иные говорят, что Агнете вернулась в свой подводный дом. Но другие, например скульптор Сусте Боннен, считают, что Агнете отвергла подводную любовь и чары, которые завлекли ее на дно морское. Она осталась со своей семьей на берегу и не вернулась в море».

Эстер берет фотографию, рассматривает скульптуру. Восемь фигур – Морской муж и семеро его сыновей, отлитые из бронзы, – сидят на бронзовой платформе, скрытые неглубокой зеленоватой водой. Эстер переводит взгляд с фотографии на часы. Протягивает руку за письмом.

– «Люди, которые идут вдоль канала Фридериксхольм, проходят мимо этого изваяния каждый день, – читает она вслух. – Они и не подозревают, что там есть скульптура, потому что на воде рябь, день слишком пасмурный или солнце светит слишком ярко. Но если вода спокойна, если солнце освещает ее правильным образом, то в воде видны фигуры. Морской муж и семеро мальчиков ждут, когда Агнете вернется домой». Наверное, этот Морской муж был сказочно прекрасен, – мечтательно вздыхает Аура.

Эстер больно глядеть на изваяния Морского мужа и его детей среди бородатого мха. Они застыли в осязаемой тоске. Кто-то уткнулся лицом в сгиб локтя, а кто-то тянется к поверхности, умоляя Агнете вернуться. Самой Агнете среди них нет.


– Старри? – Эрин коснулась руки Эстер.

Та взглянула на тетку:

– Я вспомнила наши часы, вспомнила, как Аура любила сказку про Агнете.

Аура улыбается у выхода на посадку. Она улетает в Копенгаген. «Я найду для тебя Агнете, Старри». А потом она их оставила. И в каком-то смысле тоже не вернулась домой.

Взяв дневник, Эстер провела пальцами по строфе, которую Аура написала на соседней странице, рядом с Агнете и Морским мужем. «Он подарит тебе цветы: забудь. Ты посеешь семена: помни».

– Ты думаешь, что эти строчки – попытка Ауры переосмыслить истории, которые стоят за каждой фотографией или иллюстрацией? – спросила она.

– Тебе виднее. – В глазах Эрин отражался огонек свечи.

Эстер пролистала дневник до третьей фотографии. Еще одна скульптура. На постаменте стояла на фоне деревьев девушка – босая, в крестьянском платье, голова покрыта платочком. Узкие плечи, одна рука на животе, другая касается шеи. Какая она хрупкая! Над фотографией Аура написала:


А на соседней странице – третья строка:


– Нет. – Оттолкнув дневник, Эстер закрыла глаза, но образ безжизненного тела Ауры в морских волнах никуда не делся. Она затрясла головой. – Мне надо проветриться.

– Хорошо, Старри. – Эрин сжала ее пальцы, потом отпустила и сняла с вешалки шерстяной шарф. – Пойдем подышим морским воздухом.

### 12

Берег серебрился в свете полной луны, чернильно-черное море серебрилось пеной. Маленькие спокойные волны, катившиеся от самого горизонта, казались Эстер похожими на обрывки бумаги, плотики, дрейфующие по лунной дорожке. Идя рядом с Эрин, она полной грудью вдыхала запах соли, водорослей и эвкалипта.

Впереди высились фиолетовые, очерченные серебристым морским светом силуэты семи валунов, надежного оплота всей жизни сестер Уайлдинг. Эстер бросила взгляд через плечо – отпечатки ее следов на мокром песке наливались лунным светом. В ночь, когда она выскользнула из дома и убежала за Аурой к морю, ее следы были куда меньше. Всю дорогу она думала, что ее не видно, но вот сестры вышли на холодный песок.


Аура оглядывается через плечо:

– Хочешь со мной?

Эстер догоняет сестру. Робко протягивает руку – Аура сжимает ее ладонь. Эстер почти десять, Ауре – тринадцать. На плече висит сумка.

– Ты уходишь от нас? – хнычет Эстер.

Аура останавливается и наклоняется так, чтобы смотреть ей прямо в глаза.

– Я никогда не покину тебя, Старри. Как бы ты мне ни надоедала.

Душа у Эстер сияет ярче луны.

– Если не от меня, то куда ты идешь?

Аура указывает на валуны.

– Вон там лагуна, ее не видно. Хочу произнести заклинание и наколдовать любовь шелки.

Эстер сдавленно фыркает. Она ждет, что сестра присоединится к ней или скажет, что пошутила, но сестра молчит. С тех пор как Ауре исполнилось тринадцать, Эстер все чаще видит у нее в глазах особое выражение: как будто Аура обладает неким тайным знанием, недоступным Эстер.


– Ну как? – спросила Эрин, обнимая Эстер за плечи.

– Полегче. Воздух пошел на пользу.

– Может, присядем? – Эрин указала на лежавший на берегу ствол эвкалипта, и Эстер уселась.

– Ты так и не сказала.

– Чего не сказала? – спросила Эрин.

– Что ты думаешь насчет дневника Ауры?

Эрин набрала в грудь воздуха, сложила руки на коленях и отвернулась к морю.

– Мне кажется, в нем каждое слово выверено. Я имею в виду часть «Семь шкур».

– В каком смысле?

– Аура выбрала число семь не просто так. Не просто так выбрала «шкуры» – в некоторых сказках сюжет завязан на шкуре. Не просто так выбирала фотографии и рисунки, и слова, которыми она их снабдила, тоже тщательно обдуманы. Я знаю, Старри, что тебе сложно все это осмыслить, но тут я согласна с твоими родителями: я считаю, что в дневнике Ауры изложена ее история.

Эстер покачала головой, пытаясь угнаться за мыслью Эрин.

– Не все сразу. Семь. Почему семь?

– Ты же знала ее, – твердо ответила Эрин. – Ты помнишь, как страстно Ауру увлекала любая сказка, любой сюжет, которые могли бы помочь ей понять себя. Она отправилась в Копенгаген в первую очередь именно поэтому: там она собиралась изучать свои любимые мифы и сказки, ее жизнь стала бы осмысленной. На сколько лет она застряла в официантках после того, как в восемнадцать бросила колледж? На восемь? Истории стали ее страстью. Аура жила в них, она их проживала. В каком-то смысле она заблудилась в них. – Эрин помолчала. – Вот почему я сказала, что она выбрала число семь не просто так. В мире мифов, в фольклорном, сказочном мире семь – магическое число.

Эстер знаком попросила Эрин продолжать.

– Оно может быть про повседневность, да? Семь дней недели. Или про религию: семь смертных грехов, семь священных скорбей. Семь чакр. Оно может быть и про природу: семь цветов радуги, семь континентов. Миф о семи морях, – объяснила Эрин. – Вспомним и небесную семерку: тебе известно, что в каждой мировой культуре с глубокой древности есть свои истории о семи сестрах Плеядах.

– И семь этапов в жизни звезд, – прибавила Эрин.

Эрин вопросительно взглянула на нее.

– Рождение, зрелость, красный гигант, белый карлик, сверхновая, нейтронная звезда и черная дыра, – перечислила Эстер. – Звезда формируется, горит, взрывается и умирает.

– То есть она меняется. – Эрин внимательно смотрела на Эстер. – Проходит семь стадий жизни?

– Да. – Такой зуд восторга Эстер в первый раз ощутила в затемненной университетской аудитории, в день, когда впервые узнала о жизненном цикле звезды.

– А еще есть бесконечное множество мест, в названии которых упоминается семерка, – продолжала Эрин. – Дом о семи фронтонах в массачусетском Салеме, вдохновивший Натаниэля Готорна на роман, ставший классикой[42]. Японский лес Семи божеств удачи в тысячелетней роще. Семь священных прудов на Гавайях, Лагуна Семи Цветов в Мексике, Семицветные пески на Маврикии, скалы Семь Сестер в Англии. Могу продолжать.

– В Норвегии есть водопад Семи Сестер[43], – вспомнила Эстер. – Когда Аура была подростком, у нее в комнате висела фотография этого водопада. – Она вдруг словно наяву увидела страницу, которую Аура вырвала из «Нэшнл Джеографик» Джека и прикнопила к своей пробковой доске.

– Правда? – спросила Эрин.

Эстер кивнула. Ей представились поросшие буйной зеленью фьорды и семь потоков, вспомнилась история, которую рассказывала Аура, и она стала объяснять:

– Высокий водопад по другую сторону реки называется Жених. Отвергнутый после нескольких безуспешных попыток посвататься к сестрам, он проводит свои дни в одиночестве.

– Это зеркальное отражение легенды о семи сестрах-звездах. Безответная любовь – еще одна частая тема в мифах и сказках, – заметила Эрин.

– Думаешь, она тоже как-то связана с дневником Ауры?

– «Он подарит тебе цветы: забудь. Ты посеешь семена: помни», – процитировала Эрин.

– Это про кого-нибудь, кто остался в Дании?

– Кто же знает.

Эстер подобрала плеть Нептунова жемчуга[44] и стала вертеть ее в руках.

– Значит, по-твоему, Аура выбрала семерку, потому что в ее любимых сказках о любви это число магическое?

– Да. Но интуиция мне подсказывает, что она выбрала семерку еще и потому, что семь – это число трансформаций, сама суть повествования.

– Объяснишь непосвященной?

– В нарратологии…

– Непосвященной, – со стоном напомнила Эстер.

– Хорошо-хорошо. – Эрин рассмеялась. – В академических кругах существует теория о том, что в каждом повествовании есть семь основных точек. Вроде семи этапов в жизни звезд.

– В повествовании бывают не только начало, середина и конец? – спросила Эстер.

Тетка покачала головой:

– Представь себе эти моменты как события, как семь этапов, через которые должна пройти главная героиня. Они понемногу меняют ее, заставляют надеть и сбросить семь шкур, выражаясь словами Ауры. И то, кем она станет в конце, сменив семь шкур, или семь историй, есть результат того, через что она пройдет, нося каждую из этих шкур.

Эстер сосредоточенно нахмурилась.

– Число перемен, – задумчиво проговорила она.

– «Шкура первая. Смерть», «Шкура вторая. Расплата», – проговорила Эрин.

Эстер в голову пришла мысль, которая заставила ее вздрогнуть.

– Думаешь, пронумерованные заголовки означают именно это? Думаешь, они говорят о событиях, которые происходили в жизни Ауры?

– Возможно.

Эстер вспомнила, сколько хрупкости в изваянии девушки на третьей фотографии. «Шкура третья. Приглашение». Почерком Ауры: «Может быть, она выбрала глубину. Может быть, она свободна». Глаза наполнились слезами.

– Третья запись… – Эстер проглотила комок и провела рукой по груди. – Прочитала – и стало больно.

– Мне тоже стало больно, когда я в первый раз прочитала эти слова. – Эрин не сводила глаз с моря. – Меня утянуло в кроличью нору желания. Желания знать, желания думать, что я все понимаю. Она хотела нам что-то сказать? «Может быть, она выбрала глубину. Может быть, она свободна». Она хотела проститься? – Эрин прерывисто вздохнула. – Но я напоминаю себе: Аура написала эти слова больше года назад, когда жила на другом конце земли. Мы не знаем, что означали для нее в то время эти слова. Не знаем, имеют ли они отношение к тому, что произошло потом… – Эрин помолчала и продолжила, когда снова смогла говорить: – Нам остается искать утешения в словах, которые Аура вкладывала в эти рисунки и фотографии, в истории, стоящие за ними.

– Например?

– Не могу сказать. – Эрин грустно улыбнулась. – Я пыталась искать в интернете «статуя девушки на фоне деревьев», но пока безрезультатно.

Эстер зарыла пятки в песок.

– Я знаю, что для тебя и мамы с папой этот дневник – великое открытие, что вы из-за него места себе не находите, но меня это бесит, – тихо сказала она. – Я просто не понимаю. Ну да, Девушка из Биналонг-Бей, Агнете – я знаю эти истории, но не знаю, зачем Аура вклеила их в дурацкий подростковый дневничок, приписала что-то рядом, а потом еще и вытатуировала написанное на себе. – Эстер потерла бровь, пытаясь снять напряжение. – Мама с папой хотят, чтобы я тоже смотрела на этот дневник как на дело великой важности, чтобы я из-за него полетела в Данию на поиски своей умершей сестры, как будто я Фродо какой-нибудь, но мне так совершенно не кажется. – Она опустила голову. – Они хотят, чтобы я полетела в Данию, поскольку я якобы знала Ауру лучше всех, но читаю ее дневник, и мне кажется: я в последние годы вообще плохо представляла себе, что у нее на душе и в голове.

– Ах, Старри. – Эрин крепко обняла ее, словно стараясь обнадежить. – Тяжело это все.

Эстер привалилась к Эрин – напряжение начало было отпускать, но червячок внутри ожил. Она вновь села и посмотрела на тетку.

– Ты так и не сказала, давно ли ты знаешь про ее дневник. Похоже, ты его уже наизусть выучила.

Эрин выпрямилась.

– Я узнала про него не так давно. Фрейя нашла дневник в комнате Ауры через пару месяцев после того, как та исчезла, – после того, как ты уехала на западное побережье. А увидела я его всего недели две назад. И мысль о нем привязчивая, как дурацкая песенка. Не могу выгнать ее из головы.

– Две недели? Ты знаешь о дневнике уже две недели? – Эстер вскочила и заходила взад-вперед.

– Фрейя показала его мне до твоего приезда. Ей просто нужно было мое мнение специалиста о фотографиях и рисунках, об историях, которые за ними стоят, и о том, как с ними связаны строчки, написанные Аурой. С ними и с татуировками. Фрейя хотела, чтобы, когда она покажет дневник тебе, у нее были бы ответы, а не только вопросы.

– Но вопросов все еще хоть отбавляй. – Эстер остановилась перед теткой, спиной к океану и луне. – Например: почему я не знала про семь татуировок Ауры? Почему она сказала о них маме, а от меня скрыла?

На лице Эрин промелькнуло непонятное выражение.

– Могу задать вопрос иначе: случалось ли тебе проводить с Аурой так много времени, чтобы увидеть что-то, что она считала глубоко личным?

Эстер шагнула назад – слова Эрин ударили ее, как кулак.

– Она улетела на другой конец земли и закрылась от нас. Закрылась от меня. Я месяцами писала ей в Копенгаген, звонила, слала сообщения. И вот она внезапно является домой. От меня-то чего ждали? Что я вечно буду где-то поблизости на случай, если она решит сказать мне больше двух слов? Что я должна была сделать? – Эстер вскинула руки. – Не возвращаться в университет? Только потому, что Аура вдруг решила появиться, не объясняя ни где была, ни почему отгородилась от нас? Я должна была весь день сидеть у нее под дверью, на случай если она – может быть – откроет мне? Скажет мне, что с ней случились? Я и так отложила учебу на целый семестр. Я сидела под дверью. Упрашивала. Она мне не открывала. А потом я уехала… – Эстер прерывисто вздохнула. Она едва не сказала про записку, которую Аура оставила ей в последний день, но у нее перехватило горло, и слова остались невысказанными.

– Послушай, – твердо сказала Эрин, – ты пытаешься понять, почему ты не знала о татуировках Ауры. Я просто хочу тебе помочь. Если бы вы проводили больше времени вместе…

– Нечего, – резко перебила Эстер. – Нечего вешать все на меня. Я была здесь.

Повисло натянутое молчание. Эстер сжала зубы. Как же изменилась ее жизнь, а ведь времени прошло всего ничего. Чуть больше года назад она еще училась в университете, у нее были друзья, они в складчину снимали дом в Нипалуне, и она любила этот дом. А потом Аура вернулась домой, и все пошло прахом. Челюстям стало больно. Прежняя жизнь казалась Эстер сном. Сном, который не вернуть.

Помолчав, Эрин встала с эвкалипта и шагнула к Эстер.

– Прости.

От злости Эстер не чувствовала собственного тела.

– Прости, – повторила тетка. – Могу только догадываться, что ты чувствовала и чувствуешь сейчас, вспоминая, как Аура исключила тебя из своей жизни. – Она потянулась взять Эстер за руку. – То, что я тут наговорила, тебе никак не поможет. Прости. Иногда горе подкрадывается и ко мне.

Эстер с благодарностью сжала ей руки – и тут же выпустила. Подставила лицо поднявшемуся ветру. Холодный соленый воздух остудил ее гнев.

– Больше я этого не сделаю. Не брошу свою жизнь, чтобы отправиться на поиски Ауры. Потому только, что мама с папой решили, будто Аура зашифровала свою биографию в семи старых сказках и каких-то татуировках. Они не укажут, где ее искать. Ее ничто не вернет.

Эстер решила сменить тему и спросила:

– А помнишь, как ты учила ее ирландскому языку?

– Было дело. Когда Ауре в школе задали изобразить родословное древо. Помнишь? Тогда-то она и заинтересовалась кельтской ветвью нашего рода. А что?

Эстер пожала плечами:

– «Сестры Тюленья Шкура и Лебяжий Пух!» – Она взмахнула воображаемым мечом. – Аура так гордилась, что учит меня ирландскому: Шела и Ала. Тюлень и Лебедь. – Эстер вздохнула. – Это последнее, что она произнесла в тот день. «Ала. Ала». Она звала меня, а меня не было рядом.

– Не казни себя, почему ты так в этом уверена? Мы не знаем, кого она призывала. Не знаем, о чем она в тот момент думала или что с ней происходило. Даже если нам кажется, что знаем.

Что же еще там могло быть? Но Эстер слишком устала, чтобы спорить.

Тетка зашагала назад, к дому. Эстер, не отставая, шла рядом с ней. Где-то рядом захлопали крылья и прокричал по-ночному козодой.

– Я так и не решилась вам сказать. – Эрин смотрела вперед, на освещенном луной лице была грустная улыбка.

– Что сказать?

– Однажды, когда вы были маленькими, я присматривала за вами. Аура пристала ко мне: как по-ирландски будет «тюлень» и «лебедь». Я пыталась работать и слушала ее вполуха, но она не сдавалась. И я выдала ей ирландский словарь, чтобы она оставила меня в покое. А потом, когда я увидела, как вы играете у моря, в каком вы восторге от ее открытия, у меня не хватило духу вас разочаровать.

– В смысле – «разочаровать»?

– По-ирландски, – объяснила Эрин, – тюлень, про которого спрашивала Аура, – ròn. Вы должны были стать сестрами Тюленья Шкура и Лебяжий Пух, Рон и Ала. Но Аура прочитала не ту словарную статью. – Эрин усмехнулась. – Она прочитала séala[45] – пробка.

– Что? – Эстер фыркнула от неожиданности. Рассмеялась, покачала головой. – То есть мы носились по городу и орали, что мы – воины Лебедь с Пробкой?

– Или с Печатью. – Эрин сжала губы в ухмылке. – Аура была просто в восторге от того, как похоже звучат слова, и я не решилась ее исправить. – Тетка хохотнула.

Эстер рассмеялась, но гулкий смех оборвала печаль.

Лунный свет оседлал катившиеся к берегу волны.

– Иногда мне кажется, что в этом есть какой-то смысл, – сказала Эрин.

– В чем? – Эстер вытерла ладонями мокрые щеки.

– Когда Аура нашла в словаре эти слова и объявила, что вы Шела и Ала, она, я помню, с довольным видом сказала: «Так тому и быть». – Эрин обняла Эстер за талию. – Если подумать, это правда. Еще одно значение этого слова – «печать». Судьба отмечена печатью, предрешена. Ее судьба. И твоя тоже. Вы есть и всегда будете сестрами тюленей и лебедей. Аура Сэл. Эстер Сване[46].

Острая боль, резкий вдох. Эстер горько сжала рот.

– Не торопись, – посоветовала Эрин. – Почитай дневник. Почитай слова Ауры, ее татуировки. Впитай, что сможешь. А потом, может быть, ты начнешь прикидывать, какие мысли и чувства вызывает у тебя Дания. – И тетка погладила Эстер по спине.


Когда они вернулись домой, Эрин разложила в гостиной диван для Эстер.

– Завтра у меня ранние лекции. Давай-ка спать.

Наконец обе пожелали друг другу доброй ночи. Эстер еще какое-то время сидела в полутьме, подставив под лунный свет дневник Ауры с фотографией девушки. «Приглашение».

Тетка уже давно уснула, а Эстер все сидела, глядя, как катятся в заливе волны под путеводным светом луны.

### 13

В самый темный час, перед рассветом, Эстер приняла решение. Если она откажется от своей жизни на западном берегу, то это будет крах всего. Нужно вернуться, нужно сохранить работу, твердила она себе. Бросив после исчезновения Ауры университет, Эстер уверяла себя, что просто потеряла интерес к астрономии. Покидая родителей и восточное побережье, Эстер убеждала себя, что это место перестало быть ей домом, что одиночество спасет ее. Когда жизнь на западном побережье затрещала по швам, когда Эстер начала слишком усердно посещать разгульные вечеринки в «Каллиопе» и на нее посыпались выговоры, она твердила себе, что так принято среди персонала отеля. Эстер неплохо научилась сбегать от себя. Делать что угодно, лишь бы не признавать, что она опять сошла с важной для себя дороги. Лишь бы не смотреть в лицо тому, чего она не в силах перенести. Жизни без Ауры.

Лежа на диване Эрин, Эстер наблюдала, как над черно-бирюзовой водой поднимается розовый шар солнца. Лучи упали на валуны. Буро-красные водоросли осветились, оранжевые – заполыхали огнем.

Эстер аккуратно свернула постель и оставила на холодильнике, под магнитом, записку с множеством извинений. Дневник Ауры так и лежал на кухонной стойке. На его страницах Эстер не нашла ничего. Ничего, кроме вещей, о которых она знать не хотела.

Прокравшись к ключнице, висевшей у входной двери, Эстер подцепила ключи от машины Эрин и выскользнула в прохладное голубое утро.

Гостиную заливал свет утреннего солнца. Позади Эстер толклись в воздухе сверкающие пылинки. За закрытой дверью Эрин запищал радиобудильник. Через несколько минут зашумел душ.

Входная дверь осталась приотворенной. Эстер осторожно заглянула – дверь Эрин пока закрыта. Эстер бросилась к кухонной стойке, схватила дневник Ауры и снова выбежала. У нее за спиной с тихим щелчком закрылся замок.

* * *

Солнце еще не успело подняться высоко, а Эстер уже ехала по шоссе на запад. Хребет, эвкалиптовый лес, яркие краски позднего утра. Эстер возвращалась в Каллиопу, в край темно-зеленой реки, который она любила. У нее еще достаточно времени принять душ, выпить двойной эспрессо и вовремя явиться на кухню.

Через час после начала смены, после того как директор, проходя мимо, отметил, что Эстер на месте, на кухне зазвонил телефон.

– Возьми, – распорядился Кейн.

Эстер насупилась, вытерла руки о передник и взяла трубку.

– Вам звонят, – послышался голос администратора.

У Эстер свело желудок. Она просила родственников не звонить ей на работу без крайней необходимости.

– Эстер.

– Эрин… – Эстер помолчала и, укрепившись духом, продолжила: – Эрин, прости, пожалуйста, что я взяла твою машину. Я написала в записке, что мне пришлось срочно возвращаться, из гостиницы позвонили. В свой следующий выходной, через пару дней, я пригоню машину назад и заберу свой пикап. У меня не было выбора. Я знаю, что на работу ты ездишь на велосипеде, и подумала, что ты…

– Эстер! – Голос тетки был таким жестким, что Эстер замолчала и стала слушать. – Мы поговорим обо всем этом позже. Заодно объяснишь, почему соврала насчет своей гостиничной должности. – Эрин вздохнула. – Когда я попросила соединить с тобой и сказала, что ты менеджер, администратор меня исправила. Сказала, ты посудомойка.

Эстер опустила голову и зажмурилась.

– Зачем понадобилось нам врать? Тебе никому ничего не нужно доказывать, тем более родственникам.

Эстер отвела трубку подальше от уха, а потом впечатала ее себе в лоб.

– Эстер, что с тобой происходит? Прежде чем взять машину, надо было спросить у меня, ты же не знаешь моего расписания. А вдруг бы я собиралась в Лонсестон на конференцию?

Эстер ничего не ответила.

– Эстер, я волнуюсь за тебя. Меня тревожит твое поведение. У тебя явно очень тяжело на душе. Тебе нужна помощь, нужна…

– Эрин, ты очень добра ко мне, спасибо.

– Эстер, я…

– Люблю тебя. Извини, мне пора. – Эстер вдавила трубку в рычажки. Сердце неслось вскачь. В груди затягивался узел, который Эстер по опыту опознала как панику.

– Кейн! – резко позвала она шефа через всю кухню. Он так и не извинился за то, что не прикрыл ее, когда она уехала на вечер памяти. – Перерыв.

– Десять минут, – отозвался тот, отвлекаясь от доски и указывая острием ножа на циферблат настенных часов. Задержал взгляд на Эстер, как всегда. Она ответила тем же. Проницательные светлые глаза, густые темные волосы, широкие плечи. В любой другой вечер Эстер получила бы удовольствие от того, как реагирует ее тело, когда он рядом, но сейчас ей стало противно: под его взглядом ладони взмокли, колени ослабели.

Прихватив со стойки, рядом с которой шипела сковорода, открытую бутылку мерло, Эстер торопливо удалилась в курилку на задах кухни. Села на пластмассовый стул, основательно глотнула из бутылки, вдохнула полную грудь воздуха. Когда мышцы расслабились от вина и узел в груди стал не таким тугим, она запрокинула голову на спинку стула и стала смотреть вверх, в ночное небо.

* * *

Стучат в дверь: это Джек. Эстер десять лет, она сидит за столом и читает «Космос». Джек заходит. Руку держит за спиной, в глазах озорное выражение. Одним взмахом он расправляет новый постер, которому суждено украсить ее стену: женщина в черном викторианском платье смотрит в телескоп. В нижнем углу что-то написано. Эстер читает вслух:

– «Наш ум жаждет знаний обо всем, что нас окружает, и чем больше мы узнаем, тем больше нам хочется знать». Внизу: «Астроном-реформатор Мария Митчелл, девятнадцатый век».

Джек улыбается Эстер:

– Когда-нибудь напечатают еще один такой постер, только с другим портретом. А надпись, столь же торжественная, будет гласить: «Астроном-реформатор Эстер Уайлдинг».


– Привет, куколка.

Эстер вздрогнула, сунула бутылку под стул и выпрямилась.

– Дидре?

Ветеран «Каллиопы», Дидре вечерами работала официанткой в ресторане, а днем возглавляла команду уборщиц. Никто не знал, сколько ей лет. На голове у Дидре красовался безупречный белокурый начес под Долли Партон, она курила одну сигарету за другой, делила свои чаевые поровну и наводила страх на сотрудников помоложе: все знали, что именно она распускает сплетни, которые распространяются по гостинице со скоростью лесного пожара. Эстер старалась по возможности ее избегать.

– Все нормально? – Дидре со скрежетом протащила пластмассовый стул по бетонному полу и устроилась рядом с Эстер, после чего достала из кармашка передника пачку «Уинфилд Блю», зажигалку и закурила.

– Спасибо, нормально.

Дидре выпустила в ночное небо облачко дыма и леденцово-розовым ногтем сняла с языка несколько табачных крошек.

– Тебе скоро обновлять годичный контракт, – заметила она, затягиваясь.

– Ага. – Эстер смотрела на звезды. Ее бесило, что она вынуждена тратить драгоценные десять минут перерыва на светские разговоры.

– Тебя наверняка повысят с посудомойки до помощницы повара. – Дидре подмигнула. – Откроешь для себя новый мир салатов. Ну и лишние деньжата не помешают. Именно так я и получила свой шанс. – Не дождавшись от Эстер вежливого кивка, Дидре поцокала языком. – Я, честно сказать, не ожидала, что ты продержишься здесь больше месяца. Типаж такой. Но ты здесь уже так долго, даже удивительно.

– И что за типаж?

– Умная. – Дидре постучала розовым ногтем себе по виску. – Тебе есть что сказать. Кейну такие нравятся, – прибавила она.

Эстер застыла. Они с Кейном старались, чтобы все было шито-крыто. Отношения между кухонным персоналом не приветствовались.

– Он всегда западал на умниц, – продолжила Дидре слегка насмешливо. – Но, – она хрипло рассмеялась, – интрижки-то он, смазливая морда, начинает, но потом понимает, что до умницы недотягивает. И начинает подкатывать к очередной малышке из магазина или со стойки администрации. Эх, куколка, я бы тебе такого порассказала…

На лице Эстер не дрогнул ни один мускул. Дидре цепко всматривалась в нее – лиса в поисках лакомого кусочка.

– Наверное, мне здесь приходится брать, что жизнь дает, – беззаботно сказала Эстер и встала. – Совсем как тебе.

Дидре польщенно улыбнулась, продемонстрировав запачканные бледно-розовой помадой зубы.

– И в чем, по-твоему, наш секрет? – Она щелчком сбила с сигареты пепел.

Эстер поднатужилась и выдавила сладкую улыбку.

– В том, что мы не лезем не в свои дела. – Она отпихнула пластмассовый стул, сунула бутылку под мышку, чтобы Дидре не заметила, и вышла.

За углом, возле сетчатой двери кухни, Эстер остановилась и помедлила, пытаясь собраться, унять дрожь в руках. Неужели все смотрят на нее как на недолгую утеху Кейна? Эстер глубоко вздохнула, отчего ей тут же вспомнился звонок Эрин. Обиженный, разочарованный и встревоженный голос тетки.

В кармане зажужжал мобильный.

Сообщение от Нин:

> Старри, у нас только что была Фрейя. Она рассказала нам с Куини про дневник Ауры. И про ужин. С тобой все в порядке?

Эстер нажала кнопку. Экран выключился, и она снова сунула телефон в карман.

Открыв сетчатую дверь, она незаметно вернула бутылку на стойку, поближе к сковородке с чем-то тушеным. Расправила плечи и медленно поплелась к раковине, где громоздилась очередная гора грязных тарелок.

* * *

Вернувшись после смены в дом, который она делила с коллегами по гостинице, Эстер долго вертелась в кровати с боку на бок. В голове был хаос. Перед глазами плясали, толкаясь, строчки, написанные подростковым почерком Ауры, и строчки, написанные Аурой взрослой. «Произнести заклинание, чтобы призвать шелки и встретиться со своими морскими сестрами. Платить за Старри в астрономической школе… Может быть, она выбрала глубину. Может быть, она свободна».

Измучившись, Эстер села. Прижала ко рту подушку и утробно завыла в ее мягкое брюхо. Потом бросила подушку и отдышалась. Горло болело от напряжения.

В окно постучали, и Эстер вздрогнула.

– Уайлдинг? Ты не спишь?

Она вылезла из кровати и заглянула за занавеску, а потом и вовсе ее отдернула. На лужайке стоял Кейн с бутылкой виски в руках. Эстер открыла окно.

– Мир? – Кейн улыбнулся, и колени у нее чуть не подогнулись от желания.

– Мир, – повторила она и скрестила руки на груди, стараясь выглядеть равнодушной. – Ты понимаешь, как меня подставил? Почему не прикрыл? – Эстер изо всех сил пыталась утаить, как ей хочется быть значимой, важной для него.

– Уайлдинг, когда все это началось, я тебе сказал: на кухне ты для меня не на особом положении. Как бы хороша ты ни была в постели.

Кейн снова улыбнулся ей краем рта. Эстер улыбнулась в ответ. Желудок тошнотворно свело от разочарования.

Кейн вопросительно вскинул брови. Покачал бутылкой.

Несколько минут Эстер рассматривала его. Она почти сумела устоять, но потом кивнула ему на входную дверь.

### 14

Перед началом утренней смены Эстер, спотыкаясь, ввалилась на кухню с диким похмельем; из событий предыдущей ночи в голове не осталось почти ничего. Эстер проснулась голая. Рядом – пустая бутылка из-под виски. Ни Кейна. Ни записки.

Все утро она отмывала тарелки, оставшиеся от завтрака, отскабливала засохший, застывший жир от сосисок и бекона. То и дело приходилось бросать раковину и убегать в туалет для персонала, где ее рвало в унитаз до тех пор, пока перед глазами не начинали плыть черные пятна.

Ближе к концу смены Эстер снова корчилась в туалете, не в силах подняться с прохладных плиток пола. Тут входная дверь распахнулась, и до Эстер донесся щебет двух официанток из утренней смены.

– Ну-у, видела его утром?

– Кого?

– Нечего так улыбаться. Сама знаешь кого.

– Может, и видела.

– Оу? В каком смысле?

– Случайно столкнулись на автозаправке, когда он ехал на работу. Такой классный, такой крутой!

– Смотрю я на тебя и понимаю – тебя уже не спасти.

– А хоть бы и так?

– А как же Эстер?

Сжавшись в комок на полу кабинки, Эстер навострила уши.

– Ты же знаешь про нее и Кейна?

Тошнота схватила за горло. Эстер зажала рот ладонью, стараясь приглушить рвотные спазмы.

– Не понимаю, что он, да и все остальные, в ней находят. С людьми разговаривает сквозь зубы, зато налей ей хоть каплю – и она уже на многое готова. Психованная.

– Да? А парням она нравится. Она крутила с Марком из ландшафтного дизайна, помнишь? Потом с Райаном из технической службы. А Бен, ее сосед по общежитию, просто с ума по ней сходит, только и разговоров, какая она знойная женщина. Теперь вот Кейна закогтила. Дидре на днях на весь паб рассказывала, что они наверняка трахаются. Она уже не раз видела, как он выходит из дома Эстер.

– Ну и что? Меня это не волнует. Эстер не помеха. Таких как она парни трахают просто потому, что могут. Давалка. – Пауза. – Все дело в том, что я, в отличие от нее, не собираюсь просто так давать Кейну все, чего ему хочется. Чего ему очень, очень хочется.

– Ну ладно, Беби Спайс[47]. – Обе захихикали. – Помаду не одолжишь?

От стыда Эстер покрылась гусиной кожей. Тыльной стороной ладони она вытерла выступивший над верхней губой холодный пот, безмолвно молясь, чтобы рвотные спазмы прекратились.

Несколько минут тянулись, как несколько часов. Наконец официантки удалились, и Эстер извергла в унитаз очередной поток желчи, после чего рухнула на пол, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Входная дверь снова открылась, и Эстер невольно застонала. Кто-то открыл и закрыл кран. Зашумела сушилка. Все стихло. Эстер закрыла лицо ладонями и стала ждать, когда тот, кто пришел мыть руки, наконец уберется.

– Эстер? – послышался голос Дидре, и у двери легла ее тень.

Эстер опустила руки, но отвечать не стала.

– Кейн отправил меня искать тебя. Бурная ночь, да?

Эстер прикусила щеку. В висках стучало.

– Дорогуша, с тобой там все в порядке?

– Отвали, – огрызнулась Эстер. – Без твоей помощи обойдусь. – Она сжала виски. Хоть бы головная боль прошла.

Наконец дверь туалета хлопнула. Эстер с трудом поднялась на ноги, вытерла рот. Спустила воду.

Нагнувшись над раковиной, Эстер поплескала водой себе в лицо. Сделала несколько глубоких вдохов. Взглянула на экран телефона, проверяя время. До конца смены оставалось двадцать минут. Она как-нибудь продержится. Ей не нужна помощь этой старой сплетницы, вообще ничья не нужна. Она сама справится.

Еще холодной воды в лицо, еще несколько глубоких вдохов. Наконец Эстер на ватных ногах вышла из кабинки. Проходя мимо зеркала, она старалась не смотреть в глаза своему отражению.

* * *

Проснулась она уже под вечер; на реке сгущались фиолетовые тени. Из ресторана Эстер вернулась прямиком домой. Приняла душ, выпила две растворимые таблетки берокки[48], потом две таблетки парацетамола и провалилась в глубокий сон.

Эстер потянулась, наслаждаясь тем, что головная боль прошла без следа. В висках больше не стучало, зато пробудилась память. Эстер натянула стеганое одеяло на голову и крепко зажмурилась. «Не понимаю, что он, да и все остальные, в ней находят. Психованная». Эстер застонала. Но ведь это правда? Она вспомнила, как бросила учиться после исчезновения Ауры, вспомнила официальные письма из университета, уведомлявшие ее о последнем сроке сдачи работ, – все эти письма она проигнорировала, оставив их без ответа. Вспомнила невыплаченный студенческий кредит. Письма от научного руководителя, которые даже не удосужилась прочитать. Соседей по съемной квартире, которых нашла благодаря Тому и которых бросила, предоставив им выплачивать ее долю аренды. Знал ли об этом Том, когда они встретились на вечере памяти? Конечно, знал; эта мысль была словно удар под дых. И все же он был добр к ней, хотя она совсем не заслуживала его доброты. Да еще и пыталась к нему клеиться. Выражение ужаса на его лице. Дружбу с Томом Эстер тоже безвозвратно погубила.

Эстер отбросила стеганое одеяло и уставилась в потолок. Желудок пронзила острая боль. Она уже не помнила, что́ ела в последний раз.

Она села, спустила ноги с кровати и задумалась, чем бы таким позавтракать.

– Можно подумать, ты чего-то заслуживаешь, – прошептала она. Голод стал настойчивее. Эстер вздохнула, встала и потащилась на кухню.


Потом она сидела в кресле у окна спальни; на тарелке лежал недоеденный сэндвич с помидором и сыром. Прихлебывая чай, Эстер смотрела, как на темном небе восходят звезды. До осеннего равноденствия – несколько суток, скоро ночь станет длиннее дня. Созвездие Лебедя еще не поднялось над горизонтом. Оно появится только утром, но тогда его скроет солнечный свет. На северо-западе низко, прямо под восковым полумесяцем, висели Семь Сестер. К концу месяца они соскользнут за горизонт.

Эстер оглядела безделушки-однодневки, осевшие на подоконнике, – она собирала их во время прогулок весь год жизни на западном побережье: речные камни, засушенные папоротники, береговые улитки, которые от воды приобрели радужные зелено-сиреневые оттенки, высохшая ламинария из песчаного устья. Крошки-талисманы. Доказательства того, что она пережила первый год без Ауры. Но чего ради? Увидь ее сейчас Аура, она не испытала бы ничего, кроме разочарования. Та Аура, которую Эстер знала лучше всего, Аура, какой она была до отъезда в Копенгаген.

– Ра-ра, как мне все исправить? – прошептала Эстер.

Месяц поднимался все выше, его розоватый свет отражался от капота машины Эрин. Глядя на лунный блик, Эрин вспомнила, как они с теткой шагали по берегу. «Не торопись. Почитай дневник. Подумай о нем».

Дневник Ауры был там, где Эстер его оставила: в темноте бардачка. С самого возвращения в Каллиопу Эстер видеть его не хотелось. Но теперь, когда она про него вспомнила, дневник снова будто позвал ее – как когда она тайком вернулась за ним в дом Эрин. Эстер поставила чашку и сходила к машине за дневником.

– Эстер, намечается вечеринка. Ты с нами? – позвал с заднего двора Бен.

«А Бен, ее сосед по общежитию, просто с ума по ней сходит, только и разговоров, какая она знойная женщина».

Мимо поплыли мелодия регги и запахи барбекю.

– Потом, – отозвалась Эстер. Она закрыла дверь своей комнаты, щелкнула выключателем настольной лампы и устроилась у незанавешенного окна. Комната наполнилась неярким лунным светом.

Эстер отпила чая и постаралась дышать ровнее. Провела ладонью по обложке, на которой вскинула меч Ши-Ра, и открыла дневник. Пролистав все, что она уже прочитала, бегло просмотрела оставшиеся фотографии и рисунки, а также строфы, которыми их снабдила Аура.

Эстер провела пальцами по строчкам, написанным рукой Ауры, представляя себе эти слова, но уже на коже сестры. Внутри набух гнев: Фрейя видела татуировки Ауры. А она, Эстер, – нет. Аура ничего ей не сказала. Почему? Сколько Эрин ни писала Ауре – что на телефон, что по электронной почте, – ответа так и не получила. Аура перестала пускать Эстер в свою жизнь, разорвала связь.


Эстер стоит перед запертой дверью Ауры. В руках у нее поднос с завтраком: тосты, намазанные маслом и веджимайтом[49], чашка чая и горшок с голубой фиалкой. Эстер бросилась домой сразу после звонка Джека – лишь затем, чтобы увидеть, как изменилась Аура. Эстер не знала, что думать, но уговаривала себя потерпеть.

Но дни идут один за другим, а дверь Ауры остается закрытой. Джек и Фрейя слоняются по дому, перешептываются в прихожей, сидят на кухне у чайника, обнимая ладонями кофейные чашки. Когда Эстер пытается присоединиться к ним, они меняют тему разговора. Погода. Прилив. Небо. Родители и сестра словно исключили Эстер из своей жизни. Это ощущение столь тягостно, что Эстер начинает гулять по ночам, выпивать в местном пабе, как будто виски и незнакомцы могут излечить боль отвержения.

Точка невозврата оказывается пройденной, когда Аура оставляет Эстер записку. Слишком мало, слишком поздно. Эстер садится в машину и гонит назад, в Нипалуну. Поступок, о котором она будет жалеть до конца своей жизни.


Эстер вытерла глаза и вернулась к третьей фотографии, третьей строчке «Семи шкур» – босой молодой рыбачке с платком на голове. Хрупкие плечи; одна рука на поясе, другая касается горла. Черно-белая ксерокопия (все фотографии и рисунки в этом дневнике были ксерокопиями) все же производила сильное впечатление, особенно свет и тени за спиной у девушки и черты ее лица, отчасти скрытого пятнами патины. Эстер предположила, что некогда бронза была позолоченной, а на этом лице с печальным, мечтательным выражением лежали солнечные блики.

Эстер хотела было перевернуть страницу, как вдруг ее внимание привлекло что-то в самом низу фотографии – что-то, чего она до этого не замечала. Нахмурившись, она всмотрелась в снимок. Настольная лампа мало поправила дело; Эстер встала и включила верхний свет, после чего снова села и стала изучать фотографию.

Внизу снимка оказался водяной знак, полускрытый прозрачным скотчем, которым Аура приклеивала ксерокопии. Зернистая черно-белая печать осложняла задачу.

Эстер выудила из ящика фонарик и для большей четкости направила свет на надпись. Крошечные буквы гласили: «Клара Йоргенсен».

Пошарив в кровати и на полу, среди одежды, Эстер отыскала ноутбук. Потыкала в клавиши. Ничего. Она включила его в сеть и, дожидаясь, когда батарея зарядится хоть немного, успела проклясть всех мыслимых богов.

– Телефон! – вспомнила Эстер. Отодвинув ноутбук, она поискала мобильный. Телефон обнаружился за ночным столиком. Тоже разряженный.

Эстер легла на пол лицом в ковер и какое-то время не шевелилась. Потом ей пришло в голову, что на ковре много чего может быть, и отвращение заставило ее подняться. Ноутбук как раз жизнерадостно зажужжал, и экран ожил. Эстер набросилась на компьютер и дрожащими пальцами напечатала в окошке поисковика:

> 🔍 фотограф клара йоргенсен

Указательный палец завис над клавишей ввода. Эстер задержала дыхание. Нажала на клавишу. На экране появились результаты поиска: «Фотограф из Дании, проживает в Лондоне».

Эстер разочарованно сгорбилась. Она сама не знала, чего ждала, но результат оказался нулевым.

– Может быть, тебе просто нравились ее работы, – проговорила Эстер, просматривая сайт Клары. Сердце билось уже не так быстро.

Эстер стала изучать галерею фоторабот – яркие пейзажи, выразительные горы и странно безбрежные водные пространства словно прямиком из какой-нибудь темной, блестящей от соли сказки. Что-нибудь скандинавское, предположила Эстер и щелкнула по ссылке «Портреты». Прокрутила миниатюры предварительного просмотра. В душе забрезжило чувство узнавания. Разглядывая серию портретов на фоне Копенгагена, Эстер узнавала места, которые они с Аурой рассматривали в интернете, в книгах, на старинных фотографиях в темно-красном туннеле «вью-мастера». После отъезда Ауры Эстер провела бесчисленные ночи, изучая на экране ноутбука город в двух измерениях. Она представляла, как сестра начала новую жизнь среди разноцветных домиков Нюхавна и сказочных фонариков парка Тиволи. Портреты Клары Йоргенсен, снятые в декорациях города, который так мощно притягивал Ауру своими сказками и светом, надолго западали в память, они словно излучали свет. На одном снимке две немолодые женщины держались за руки, обвитые морской травой; женщины стояли возле фонтана Гевьон, скандинавской богини плодородия, земледелия и изобилия. На другой двое мужчин, завернувшись в сети, сидели на камне возле знаменитой Русалочки. Эстер напряглась от настойчивого желания продолжать. Может быть, Аура тоже просматривала эти фотографии? Эстер прерывисто вздохнула. Казалось, сестра снова рядом, и это было странно, болезненно и прекрасно. Прекраснее, чем она осмеливалась вообразить.

Долистав до конца, Эстер щелкнула мышкой, и на экране появился последний портрет.

В кровь хлынул адреналин. Эстер подалась вперед.

Размытый фон фотографии являл собой пламенеющее розовым небо с узором из голых веток. В центре снимка была скульптура девушки – третья фотография из дневника Ауры.

На переднем плане смеялся, отвернувшись от камеры, молодой человек с волосами до воротника, ямочками на щеках и бородкой. В остальном его лицо попало в тень.

Душой этого снимка была она.

В бирюзовом пальто, великолепная, она смотрела прямо в камеру.

С лицом, сияющим от счастья, в объятиях молодого человека. Она. Аура.

## Шкура третья. Приглашение

### 15

Эстер позвонила на работу и отпросилась на пару дней, сославшись на выдуманное расстройство желудка. Засела у себя в спальне и выходила только поесть и принять душ, да и то лишь после того, как понимала, что соседи разошлись по делам.

Затаившись в кровати, Эстер разглядывала фотографию Ауры, сделанную Кларой Йоргенсен. Что она означает? Эстер разглядывала молодого человека, обнимающего Ауру, разглядывала все, что можно было разглядеть. Ямочки. Бородку. То, как он улыбается, как смотрит. Тени, лежащие у него на лице и скрывающие его взгляд. Кто он? Неужели из-за него Аура вернулась домой с потухшими глазами?

Эстер рыскала по сайту Клары, переключаясь с фотографии Ауры на страницу контактов и обратно. На странице контактов открылась форма: «Пожалуйста, напишите сообщение в окошке внизу, и я с удовольствием вам отвечу».

Эстер щелкала то по фотографии Ауры, то по форме, каждый раз трусливо переключаясь обратно.


На второй вечер «болезни» Эстер – назавтра ей уже предстояло выйти в вечернюю смену – в дверь ее комнаты постучали, и вошел Бен с чашкой чая и упаковкой парацетамола.

– Говорят, ты тут пластом лежишь. – Он поставил чашку и положил таблетки на прикроватный столик.

Эстер пристально посмотрела на чай. Она как-то не доверяла доброте Бена.

– Если что понадобится – шумни. Мы с ребятами засели за видеоигры.

Эстер отметила, как он обшарил ее глазами – и лицо, и тело, как у него порозовели щеки. «Давалка».

– Спасибо, – натянуто сказала она.

Бен вышел.

Эстер уставилась на закрывшуюся за ним дверь. Натянула одеяло до подбородка. Снова стала разглядывать ксерокопию, скульптуру девушки из дневника Ауры, потом перевела взгляд на экран ноутбука. Аура и ее мужчина стоят перед той самой скульптурой. Где сделан снимок? В Копенгагене?

Эстер потянулась к ноутбуку и открыла еще одну поисковую вкладку. Запрос «девушка скульптура копенгаген» вывел ее на многочисленных Русалочек. Эстер попробовала изменить запрос:

> 🔍 девушка статуя копенгаген

> 🔍 «скульптура» девушки «копенгаген»

Но безуспешно.

Эстер всмотрелась в скульптуру, в деревья за ней. Подумала. Набрала:

> 🔍 девушка скульптура в парке копенгаген

Напротив первой же ссылки появилось изображение скульптуры. Эстер резко выпрямилась. Щелкнула по ссылке.

– Лиден[50] Гунвер, – прочитала она вслух и принялась скроллить перечень ссылок с информацией и изображениями скульптуры.

Щелкнула по другой ссылке: «Лиден Гунвер – персонаж датской народной песни XVIII века. Песня приобрела популярность после того, как прозвучала в одном из копенгагенских театров. В ней говорится о молодой рыбачке, Лиден Гунвер, которую обольстил и обманом заманил в море мужчина-тритон».

Эстер щелкнула по ссылке, ведущей на английский перевод датской песни:

Морской муж явился из глубины, весь в морской траве,
Глаза его светились лаской, а слова были нежными, словно звуки арфы.
Ах, девушка, берегись вероломных мужчин,
Ах, девушка, берегись, берегись.

Эстер вздрогнула и стала читать дальше. В конце песни рыбаки находят безжизненное тело Лиден Гунвер: морской муж бросил ее, и волны вынесли труп несчастной на скалы.

– Вот козел, – пробормотала Эстер.

Дочитав до конца, Эстер откинулась на подушку, потерла глаза и задумалась об истории Лиден Гунвер. Девушка принимает приглашение Морского мужа и пускается в приключение, она хочет поддаться искушению и любопытству, понять свои желания – лишь для того, чтобы погибнуть из-за его вероломства. Эстер потянулась за дневником Ауры и открыла его на странице с фотографией Лиден Гунвер. «Может быть, она выбрала глубину. Может быть, она свободна». Может быть, этой фразой Аура напророчила собственную судьбу? Может быть, она выбрала свободу, которую обрела в морских глубинах? Или сестра переиначила историю Лиден Гунвер, изменила расстановку сил: из девушки, наказанной самым страшным образом за свое любопытство, сексуальность и желания, она превратилась в женщину, которая, делая выбор, демонстрирует свою силу? Эстер щелкнула по закладке с фотографией Ауры. Как она улыбается, как сияет ее лицо.

Эстер отодвинула ноутбук с дневником в сторону; в глазах все расплывалось от слез. «Мне не понять, Ра-Ра, что все это значит». Зачем сестра набила себе строчки из собственного подросткового журнала – слова, которые переосмысливали истории о бесправных женщинах? В памяти всплыл разговор с Фрейей – тогда, за ужином: «Ты была к ней ближе всех. Ты знала ее лучше всех. Ты сможешь докопаться до правды. Понять, что именно она не сумела сказать нам, не смогла себя заставить».

* * *

Наконец Эстер вышла на работу. Она старалась держаться потише. Светских разговоров с другими кухонными работниками не поддерживала, ограничиваясь необходимым минимумом слов. Ближе к концу смены она пару раз попыталась поймать взгляд Кейна, но тот избегал ее. Эрин страстно хотелось потерять голову, забыться в его объятиях.

Вечерняя смена кончилась. Где же Кейн? Он не болтал с гостями в зале ресторана. Его не было ни на кухне, ни у стойки администратора. Какое-то время Эрин околачивалась возле туалетов, но он и там не появился. Она снова наведалась на кухню и поняла, что еще не проверила курилку. Если Кейна и там не окажется, она махнет рукой и отправится домой.

Эстер в темноте пробралась к курилке на задах кухни и услышала тихие стоны и – время от времени – смех. Пульс застучал в солнечном сплетении, накатила тошнота. Эстер заглянула за угол. Кейн сидел на ящике к ней лицом; спиной он опирался о стену. Ким, одна из официанток, устроилась на нем верхом – и спиной к Эрин – в задранной юбке и расстегнутой блузке. Закатить скандал? Раскричаться? Заплакать? Не зная, что делать, Эстер просто стояла столбом и глазела на них. Ей казалось, что кровь вытекает из ее тела. Ким наклонилась, и Эстер стало лучше видно обоих. Лицо Кейна исказилось от наслаждения. Он поднял глаза и взглянул прямо на нее. Эстер выдержала его взгляд. Кейн крепче стиснул бедра Ким, продолжая смотреть Эстер в глаза.

Эстер, борясь со слезами, бросилась бежать подальше от курилки. На темной грунтовке, которая вела к общежитию персонала, она споткнулась и упала, ссадив кожу на руках и коленях. Потом Эстер сидела на гравии, выковыривая из царапин камешки и утирая слезы. Из общежития доносилось громкое регги и звуки общего веселья.

Эстер поднялась, сделала несколько глубоких вдохов, отряхнулась. Шагая по дорожке к двери, она прогнала с лица горестное выражение. Улыбаясь, как подобает улыбаться душе компании, Эстер вошла в дом.

* * *

Она уже и не помнила, сколько жестянок «Смирнофф» стащила из чьего-то рюкзака, сидя у костра на заднем дворе. Мир вертелся, как юла; тело болело после падения. Из головы не шло лицо Кейна, который пристально глядел ей в глаза. Ким извивалась у него на коленях. Эстер шмыгнула к себе в комнату и закрыла дверь. Походила кругами. Позвонить бы кому-нибудь. После того как она уехала из Солт-Бей, Нин и Джек слали ей сообщения почти каждый день, но Эстер не знала, как отвечать, что́ написать. Фрейя после побега Эстер с семейного ужина молчала, и это молчание казалось оглушительным. Эстер хлебнула еще цитрусовой водки – хотелось, чтобы по жилам прокатился жидкий огонь, – и взглянула на закрытый ноутбук, стоявший на кровати. Эстер открыла крышку и стала просматривать сайт Клары. Вот она, Аура. Эстер прижалась к фотографии лбом и стала увеличивать картинку, пока лицо сестры не стало размером с настоящее. Еще один большой глоток водки. Стерео погромче. Динамики на максимум. Fleetwood Mac.

– Где ты? – прокричала Эстер фотографии Ауры. – Ты нужна мне. Где ты?

Еще водки. Пустая банка «Смирнофф» полетела на пол. Эстер открыла страницу с контактами, набрала короткое сообщение и хотела перечитать его, но в глазах все расплывалось, она никак не смогла сосредоточиться. Ее отвлек громкий стук в дверь. Последнее, что она запомнила из событий этого дня, – это Бен, представший на пороге. Бен пошатывался, глаза были налиты кровью, но в руках у него были две банки водки. Он напряженно улыбался.


На следующее утро Эстер проснулась в лифчике, но без трусов. Рядом спал Бен. Эстер бросило на наковальню очередного похмелья.

Она села и поморщилась; руки и колени после вчерашнего падения были в синяках и болезненных царапинах. Эстер попыталась собраться с мыслями. Взглянула на часы. Громко выругалась и выбралась из кровати.

Она опоздала на утреннюю смену уже на двадцать минут.

* * *

Прокравшись на кухню через заднюю дверь, Эстер бросилась к раковине – она трудилась не покладая рук, пытаясь одолеть гору грязных тарелок.

– Шеф ждет тебя у себя в кабинете.

Эстер повернулась. Кейн, прислонившись к разделочному столу, вытирал нож о полотенце. Оглядев ее с ног до головы, он медленно, неодобрительно покачал головой.

– И не тяни.

Отвернулся и продолжил работу.

Эстер на ватных ногах прошла через ресторан до самого кабинета Саймона Макгрэта. Когда она проходила мимо Дидре, Ким и пары других официанток, они что-то зашелестели друг другу.

– Мисс Уайлдинг! Мне стало известно, что сегодня утром вы снова опоздали, – начал Саймон, когда она возникла на пороге кабинета. – Это был ваш второй шанс, и вы его успешно профукали. Можете собирать вещи. Магнитную карту сдадите вечером, в конце смены.

* * *

Эстер понадобилась полуторачасовая поездка из Каллиопы в Куинстаун, чтобы перестать трястись от унижения, от стыда; она сообразила, что шефу ее мог заложить только Кейн. На карту были поставлены ее работа, ее жизнь в Каллиопе, он мог прикрыть ее, спасти ее шкуру, но не сделал этого. Предпочел от нее избавиться.

Проезжая по главной улице города, Эстер чувствовала, как в желудке завязывается узел. Выйдя из кабинета Макгрэта, она бросилась в общежитие и собрала вещи. Никого из соседей дома не было. Эстер оставила только грязную кухонную форму и ключи. Все ее пожитки уместились в спортивную сумку и несколько мусорных пакетов и громоздились сейчас в багажнике машины Эрин. Эстер вцепилась в руль.

Возле первой же аптеки она сделала привал. Сидя в машине, проглотила противозачаточную пилюлю и запила водой из бутылки с растворенной в ней таблеткой берокки. Она даже не помнила, трахались они с Беном или нет, – события ночи стерлись из памяти.

Съев добытый в магазинчике заветренный сэндвич с салатом и ломтиком резинового сыра из вакуумной упаковки, Эстер сидела в машине, не зная, что делать дальше. Достала телефон и стала просматривать контакты, прикидывая, какие есть варианты. Эрин – нет, Эстер же фактически угнала ее машину. Нин – возможно, хотя тогда придется залечь на дно подальше от Фрейи, что затруднительно, если Куини окажется вовлеченной в дело. Эстер стала листать контакты дальше. Задержалась на имени Тома. Шоссе вело из города к перекрестку: одна дорога уходила на север, другая – на юг. К Тому. Можно выбрать эту дорогу. Она, Эстер, отвратительно вела себя с ним на вечере памяти, но раньше Том никогда не отказывал ей в помощи.

Обдумывая, как быть, Эстер сняла крышку со стаканчика кофе, купленного в том же магазинчике. Какие у нее варианты? В памяти всплыл Дом-Ракушка.

Эстер отпила кофе и сморщилась. Остывший, горький. Она открыла дверцу и вылила кофе в канаву, а пустой стаканчик бросила на пол, под пассажирское сиденье. Снова взяла телефон и стала бесцельно скроллить. Хотелось отвлечься. Открыла сообщения, посмотрела на оставшиеся без ответа эсэмэски от отца и Нин, закрыла. Проверила почту. Спам да счета. Вдруг Эстер остановилась. Может, ей почудилось?

Она принялась медленно листать назад, пока не нашла то, что искала. В почте висело непрочитанное письмо, причем Эстер не помнила, когда оно пришло. Письмо от Клары Йоргенсен. Ответ на сообщение. Эстер помнила, как написала его, но не помнила, как отправила. Она стала читать письмо Клары, и ее глаза наполнились слезами.

> Дорогая Эстер,

> Сегодня я получила ваше письмо; какая это была радость и какое ужасное потрясение. Чтобы собраться с силами и ответить, мне пришлось как следует прогуляться. Меня терзают сложные чувства: я долго ждала, что мне напишет кто-нибудь вроде вас. Какой-нибудь знакомец Ауры по прежней жизни, до Дании. Австралийский родственник. В то же время меня в последние пару лет мучил страх получить письмо, подобное вашему. Я тревожилась об Ауре с того самого дня, как она, покинув Данию, перестала отвечать на мои звонки и письма.

> С болью в сердце я прочитала о том, что с ней случилось. Искренне соболезную вам и вашей семье. Не знаю, как вы нашли меня, как связали меня с жизнью Ауры, но я рада, что вы это сделали. Спасибо, что написали мне.

> Вы пишете, что подумываете отправиться в Данию. Если и правда соберетесь в Копенгаген, давайте встретимся. Время сейчас подходящее, я скоро улетаю из Лондона на все лето. И, отвечая на ваш вопрос: конечно, я с удовольствием расскажу вам о том, как Аура жила в Дании.

> Если вам пока трудно принять решение, знайте, Эстер: здесь у вас есть друзья, с которыми вы еще не знакомы. Вам нужно только сесть в самолет. Об остальном позаботимся мы с Копенгагеном.

> Kærlig hilsen[51],

> Клара

Эстер уронила телефон на колени и закрыла лицо руками, пытаясь справиться с чувствами. «Старри» – голос Ауры. Эстер прислушалась. Подняла голову, огляделась. Посмотрела на телефон. Взяла телефон в руки и, дрожа, перечитала письмо Клары. «Здесь у вас есть друзья».

– Хорошо, – сказала Эстер вслух. – Хорошо.

Она помигала поворотником и поехала на север. К Солт-Бей.

### 16

Всю вторую половину дня Эстер ехала на восток. В глазах все расплывалось, голова кружилась. Эстер не задерживалась ни отдохнуть, ни поесть. Когда тени стали длиннее, она выбралась наконец на прибрежное шоссе и не останавливаясь проделала весь путь до подъездной дорожки Эрин.

Дверь дома распахнулась, и Эрин, широко шагая в голубом свете, направилась к Эстер.

– Наконец-то. – Тетка сложила руки на груди. – Ты понимаешь, что совсем берега потеряла?

Эстер вытащила ключи из замка зажигания и хлопнула дверцей. Все было как в тумане, ей стало дурно. Эстер, прислонившись к водительской дверце, вяло подняла руки в знак капитуляции.

– Извини, – без выражения произнесла она. – Не знаю, что сказать. Я ужасная сволочь. – И она протянула тетке ключи.

Эрин шагнула к ней, и гнев на ее лице сменился тревогой.

– Ты хорошо себя чувствуешь? У тебя цвет лица какой-то странный.

– Все нормально. – Эстер одной рукой отмахнулась от теткиных расспросов, а другой оперлась о машину.

Эрин подошла ближе – и зажала нос.

– Да от тебя несет как от винокурни.

Эстер пожала плечами.

Тетка заглянула ей через плечо. Заметила в багажнике сумку, мусорные пакеты с пожитками – и по ее лицу стало ясно: она все поняла.

– Пошли, – решительно распорядилась Эрин. – Я как раз разогреваю ужин.

Эстер взглянула тетке в глаза. Она и хотела принять приглашение, и не решалась.

Эрин вздохнула:

– Есть идеи получше? Ты, как уехала, не ответила ни на одно сообщение Нин. И отцу не отвечала. И, насколько я понимаю, с Фрейей вы тоже слова друг другу не сказали.

Эстер промолчала.

– Здесь распоряжаюсь я. – Эрин положила руку Эстер на плечо. – Идем, поешь что-нибудь. И душ прими, наконец.

* * *

Эстер отсиживалась у Эрин несколько дней. Пока тетка читала лекции в университете, Эстер отсыпалась. Наконец вытащила вещи из теткиной машины. Машину она вымыла, натерла до блеска и пропылесосила. Перестирала гору одежды и развесила сушиться. После – поливала теткин огород. Сидела под эвкалиптами с чашкой чая, смотрела, как вдалеке перекатываются волны, и мечтала, чтобы этого было достаточно для перерождения.

Еще она до бесконечности проверяла телефон. Никто не писал. Никто не звонил.


Когда на третий вечер они сидели за ужином, Эрин подняла бокал и задумчиво посмотрела на Эстер. Они ели принесенную курьером пиццу с сыром и базиликом.

– Что? – Эстер сунула в рот растянувшийся кусочек моцареллы и запила красным вином.

– Мы до сих пор не поговорили про дневник Ауры.

Эрин отпила еще вина.

– Что ты сейчас о нем думаешь? И о Дании?

Эстер вспомнила фотографию, сделанную Кларой: Аура широко улыбается, стоя перед Лиден Гунвер; ее обнимает мужчина, которого она явно любит. Эстер никому не говорила о своем открытии, даже Эрин. Ни о фотографии, ни о Лиден Гунвер. Ни о письме от Клары.

Эстер взглянула тетке в лицо. Кажется, ей льстит, что она знает об Ауре что-то такое, чего не знает больше никто. Хорошо это или нет?

– Ничего не думаю, – соврала она. – Всерьез пока не думала. Не до того было.

Эрин потянулась за вторым куском пиццы. Звякнули серебряные браслеты.

– Когда собираешься к Джеку и Фрейе?

Вопрос был задан со всей прямотой, и Эстер покрылась гусиной кожей.

– Ты не можешь избегать их до бесконечности, – прибавила Эрин.

– Мама знает, что я здесь? – спросила Эстер.

Тетка пристально на нее посмотрела.

– Знает конечно, – промямлила Эстер и отодвинула тарелку.

– А ты как думала? Родители показали тебе дневник Ауры, ты сбежала c cемейного ужина – и на этом все?

– Ты не понимаешь, – тихо сказала Эрин. – Ты не представляешь, как трудно разговаривать с мамой.

# Примечания

1

Лебедь (палава-кани). Палава-кани – искусственный язык, разрабатываемый в настоящее время на базе элементов языков коренных народов Тасмании. Здесь и далее прим. пер.

2

Шелки, или селки, – в шотландской и ирландской мифологии морской народ, люди-тюлени, которые время от времени сбрасывают тюленью шкуру и выходят на сушу в виде юношей или девушек.

3

Мария Митчелл (1818–1889) – первая американская ученая-астроном, удостоена золотой медали за открытие «кометы мисс Митчелл».

4

Привет (палава-кани).

5

Как дела? (палава-кани)

6

Ивонн Гулагонг-Коули (р. 1951) – австралийская теннисистка, первая представительница коренного населения Австралии, которая добилась успеха в международном спорте. Первая ракетка мира (1971).

7

Расписной малюр – маленькая певчая птица из Австралии с ярким оперением.

8

Лутрувита – название острова Тасмания на языке палава-кани.

9

«Волшебный хлеб» – бутерброды с цветным сахаром, традиционный «детский» десерт.

10

Тантамареска – большой фотостенд с прорезью для лица (или для нескольких лиц).

11

Нипалуны – название столицы штата Тасмания, Хобарта, на языке палава-кани.

12

Стефани Линн (Стиви) Никс – американская певица и автор песен, солистка Fleetwood Mac.

13

Док Браун – персонаж фильма «Назад в будущее».

14

Knight Rider (1982) – научно-фантастический американский телесериал о приключениях бывшего полицейского и его напарника, машины с искусственным интеллектом.

15

Каллиопа – городок в штате Квинсленд, на северо-востоке Австралии.

16

Очки виртуальной реальности.

17

Desperately Seeking Susan (1985) – американская романтическая комедия. В главных ролях Мадонна и Розанна Аркетт.

18

The Neverending Story (1984) – американо-германский фильм (фэнтези, драма, приключения), снятый по мотивам одноименной книги немецкого писателя Михаэля Энде.

19

Фалькор, Бастиан и Атрейю – персонажи «Бесконечной истории».

20

Hounds of Love (1985) – сингл британской певицы и композитора Кейт Буш.

21

«Непобедимая Принцесса Ши-Ра» (She-Ra: Princess of Power, 1985) – американский мультсериал.

22

Джимми Бернс – вокалист группы Cold Chisel.

23

Tainted Love – хит группы Soft Cell.

24

Мистер Мияги – персонаж фильма «Парень-каратист» (1984).

25

Долли Партон и Кенни Роджерс – американские исполнители.

26

Гёдза – японские пельмени.

27

Конденсатор потока – главный компонент машины времени из фильма «Назад в будущее». Машина времени – изобретение Дока.

28

Rikawa (рикава) – сосуд для переноски воды, изготовленный из ламинарии.

29

Ожерелье из раковин (палава-кани).

30

Пакана – аборигены Тасмании.

31

Сильной женщине (палава-кани).

32

Ржаной хлеб (дат.).

33

Будем здоровы (дат.).

34

Рисаламанде – датский десерт, рисовый пудинг со взбитыми сливками; подается с горячим вишневым соусом.

35

«ТиВи хитс», «Смэш хитс» и «Долли» – популярные австралийские журналы.

36

Актер скончался в 1993 году.

37

Карл Саган (1934–1996) – американский астрофизик, популяризатор науки.

38

Simply the Best (1991) – альбом хитов Тины Тернер.

39

Отсылка к хиту Шер If I Could Turn Back Time.

40

Аквавит – тминная водка.

41

В переводе Анны Ганзен.

42

«Дом о семи фронтонах» американского писателя Натаниэля Готорна (1804–1864) считается последним шедевром готического романа. Переведен на русский язык в 1852 году.

43

Состоит из семи отдельных потоков.

44

Нептунов жемчуг (Hormosira banksii) – род морских водорослей, похожих на ряд крупных бусин.

45

Вероятно, спутав с англ. seal – тюлень.

46

Sæl, svane – датские слова, обозначающие тюленя и лебедя соответственно.

47

Имеется в виду Эмма Ли Бантон, участница группы Spice Girls.

48

Берокки – витамины группы В, часто принимают как средство от похмелья.

49

Веджимайт – национальное блюдо Австралии, густая паста на основе дрожжевого экстракта, очень соленая, с дрожжевым послевкусием. В основном ее намазывают на хлеб, сэндвичи и крекеры, начиняют ею булочки.

50

Liden (дат.) – маленькая.

51

Искренне ваша (дат.).