# Нить Ариадны

Роман Романов

Повесть «Нить Ариадны» – это, с одной стороны, заключительная часть трилогии (первые две части – «Синдром Дао» и «Танец Шивы», ранее опубликованные на Литрес), но в то же время – совершенно самостоятельное произведение. Герой-рассказчик приезжает в Венецию – город, о котором мечтал с самого детства. Венеция не только знакомит его с прекрасной Беатрис – любовью всей жизни, но и припасает захватывающие приключения с рядом удивительных совпадений и загадочных событий, которые в конце концов приводят героя к разгадке тайн далекого прошлого. Повесть рассчитана на широкий круг читателей – от любителей авантюрных романов с элементами детектива до ценителей интеллектуальных текстов-лабиринтов.

## Глава 1

Меня разбудил мелодичный перезвон далеких колоколов. Он вплыл в мое сознание, когда я уже стоял на пороге повседневной реальности и все же упорно цеплялся за ускользающее сновидение. Колокольный звон был словно мостик между двумя мирами: чем громче он становился, тем яснее я понимал, что еще чуть-чуть – и я вновь окажусь на этом берегу. На миг мне сделалось страшно: а что если я проснусь совсем в другом месте, не там, где засыпал под мирное дыхание Беатрис? Поэтому даже окончательно пробудившись, я еще пару минут лежал с закрытыми глазами – пытался определить, где именно нахожусь. Прозрачный звук колоколов, плеск воды в канале, безмятежное дыхание слева от меня – все говорило о том, что я по-прежнему в Венеции.

Наконец я открыл глаза – электронные часы на прикроватной тумбочке показывали 06:06. Вот он, идеальный момент сделать первый шаг к бессмертию, подумал я и тут же беззвучно хохотнул: мысль показалась донельзя пафосной. Несмотря на абсурдность ситуации, я взял с тумбочки ноутбук, сгреб с пола одежду и на цыпочках, чтобы не разбудить Беатрис, вышел из спальни в гостиную. Там оделся, прихватил с дивана плед и, закутавшись в него, уселся в кресло на нашем балконе – оттуда открывался чудесный вид на Каннареджо.[1]

Солнце неторопливо поднималось над морем, заливая мягким золотом городские крыши, воду в канале и острую вершину Кампанилы Сан-Марко [2] – именно там звонари первыми начинали бить в колокола, возвещая новый день. Воздух был по-осеннему хрусток и свеж, он прямо-таки переполнял желанием творить. Конечно, я уже давно решил, о чем буду писать, в голове сами собой рождались фразы и целые абзацы, но я все никак не мог найти правильное время, чтобы приняться за сочинительство. А сейчас вдруг понял: момент настал. Когда час спустя на балкон вышла Беатрис, у меня была готова первая страница текста.

– Боже, неужто Слоник начал писать? – воскликнула она по-русски со своим очаровательным акцентом. Поставив на стеклянный столик поднос с завтраком, Беатрис с интересом взглянула на экран. – Дашь почитать?

– Держи, – сказал я и протянул ей ноутбук. – Ты читай, а я буду за тобой наблюдать.

– Это еще зачем? – удивилась Беатрис, садясь в свободное кресло и ставя ноутбук на колени.

– Чтобы понять, насколько все ужасно, – сострил я. Правда, за моим шутливым тоном таилась изрядная доля нервозности: а вдруг и правда вышло из рук вон плохо?

– Ну, как знаешь, – усмехнулась Беатрис и погрузилась в чтение. Иногда она прерывалась, устремляла взор куда-то вдаль, и в это время ее губы безмолвно проговаривали слова из текста. Я молча следил за ее лицом – хотя нет, скорее, просто любовался ею и все никак не мог насытиться.

В создании Беатрис, этого венецианского шедевра, приняли участие по меньшей мере три нации: отец-итальянец передал дочери крупные черты южан и подвижность характера, от матери-англичанки ей достались волнистые волосы золотисто-бронзового оттенка и ироничный ум, а русская бабушка подарила внучке голубые глаза и отличное знание своего языка и культуры. Впрочем, Беатрис в совершенстве владела всеми тремя языками и в разговоре легко переходила с одного на другой.

Что касается ее имени, оно тоже было вполне интернациональным: на семейном совете еще до рождения девочки решили, что итальянский вариант Беатриче звучит грубовато, его русская разновидность Беатриса – как-то неуклюже, поэтому остановились на самой благозвучной версии – британской. Сейчас, ловя взглядом оттенки эмоций, мелькавших на лице Беатрис, я в который раз убеждался, что ей идеально подходит это имя, означающее «благословенная» и «приносящая счастье».

Наконец Беатрис окончила чтение и посмотрела на меня долгим взглядом, от которого мне стало слегка неуютно.

– Что, в печь? – весело поинтересовался я, но внутри весь сжался, будто в ожидании приговора.

– Зачем в печь, – возразила моя благословенная, – ноутбук тебе еще пригодится. Давай сделаем так: я буду читать вслух, а ты внимательно слушай. Потом скажешь, какое впечатление произвел на тебя текст, хорошо?

– Ладно, – осторожно ответил я, не зная, откуда ждать подвоха. – Я весь внимание.

Беатрис стала читать чуть нараспев, будто это было стихотворение в прозе:


Несомненно, Венеция музыкальна в той же мере, в какой музыкально само море, породившее этот город и сообщившее ему ритм своего существования. Музыка начинается, едва ранним утром я покидаю палаццо. Прозрачный воздух вибрирует от острого аромата моря – эта вибрация тут же передается мне, заставляя еле заметно дрожать изнутри в предчувствии радостных ощущений от знакомства с городом. Эту дрожь можно сравнить с колебанием гитарной струны, к которой едва прикасается рука музыканта: звук от касания еще не слышен, но уже видится тень изменившегося настроения.

Ты идешь по набережной и краем глаза ловишь неустанное движение воды в канале. Тело поневоле подхватывает ритм этого движения, и ты незаметно для себя начинаешь раскачиваться в такт древней мелодии моря. К этому ритму внезапно присоединяется другой, рожденный гулким звуком далекого колокола. Твое расслабленное внутреннее раскачивание чуть сбивается, на миг замирает, но тут же настраивается на новый ритм и благодаря ему нарастает, становится шире – ты начинаешь вибрировать уже на волне целого города, где жизнь приходит в движение после ночного покоя.

Как невозможно расписать по часам и минутам ритм-партию морского прибоя, так же невозможно предвосхитить рит жизни венецианской улицы: ее пульсация зарождается стихийно и меняется от такта к такту, превосходя по сложности изощренную джазовую импровизацию. Музыку этого города нельзя предугадать, но ее можно прочувствовать и безоговорочно ей отдаться, как отдаешься волшебным звукам сонаты. И тогда ты вольешься в этот непредсказуемый ритм, став одним из сотен его творцов.


– Ну что, как тебе это на слух? – Беатрис возвратила мне ноутбук и долила в чашку остатки кофе. – Только говори как есть, без врак.

– Не знаю, – довольно неуверенно ответил я. – Мне кажется, тяжеловато, когда не видишь текст.

– И когда видишь, тоже, – не без иронии добавила Беатрис. – Сложные конструкции, много ненужных слов, все как-то архаично и неуклюже. Да еще подозрительно напоминает «Набережную неисцелимых».[3]

– Наверное, ты права, – кивнул я, слегка расстроенный критикой. – Когда ты читала вслух, я понял, что неосознанно подражаю интонации Бродского.

– Подражание – это нестрашно. – Беатрис сделала небрежный жест рукой. – Хуже, что ты решил дебютировать в жанре эссе: это не та проза, с которой можно в одночасье прославиться. А ты ведь именно этого хочешь, не так ли?

– Ну, может, не в одночасье, – сконфуженно признал я, – но все же неплохо, если бы у меня появился небольшой круг поклонников.

– Тогда давай вместе подумаем, как заинтересовать читателя. – Беатрис поднялась с кресла и составила на поднос грязную посуду. – Пойдем прогуляемся и заодно поговорим о твоих творческих планах.

***

Мы вышли из дома около девяти – идеальный час для прогулок по почти безлюдным венецианским улочкам. Время прилива уже закончилось: вода, на рассвете заливавшая тротуары и парадные ступени домов, спала, и теперь можно было идти, не боясь промочить ноги.

Мы с Беатрис ступали по все еще сырым плитам набережной Каннареджо. Солнечный свет дробился в зеленой воде канала и отскакивал от ее поверхности тысячами холодных искр. Эти световые эффекты и монотонные всплески волн погружали в состояние транса. По моим представлениям, именно таким и был земной Рай.

Дойдя до угла улицы, где первый торговец выкладывал морепродукты на сверкающих кусках льда, мы свернули налево – к открытому рынку с рядом живописных лотков. Нас обогнала немолодая, но энергичная дама в норковой шубе почти до пят: она с грохотом везла за собой огромную клеенчатую сумку на колесах – видимо, собиралась закупить еды на неделю вперед.

– Боже, что за чудная картина! – не смог удержаться я от комментария. –Ну вот как о таком можно не написать?

– Да ради бога, пиши все что хочешь, – фыркнула Беатрис, – только не в виде путевых заметок: их читают единицы и тут же забывают. Ты ведь можешь рассказать о своих путешествиях и в более занимательной форме. Как насчет авантюрной повести или приключенческого романа? Это точно в тренде.

– Ого, прямо так сразу – роман? – присвистнул я. – Да я понятия не имею, с какого боку к нему подступиться.

– Не поверишь, я тоже понятия не имею, – доверительно сказала моя литературная ассистентка. – Но раз уж ты решил стать писателем, то лучше с самого начала создать что-то вразумительное. Знаешь, за рынком есть неплохое кафе – там сядем и придумаем фишки для твоей истории. Я подскажу общее направление и, возможно, подкину пару идей, идет?

Мы прошли вдоль прилавков с грудами ярких овощей и зелени, миновали стенд с карнавальными масками, а в самом конце рынка остановились поглазеть на представление: женщина-чревовещатель дергала за ниточки марионетку, стоявшую на подмостках крохотного кукольного театра, и утробным голосом произносила за нее слова на непонятном мне диалекте.

– Как символично, – заметил я. – Прямо ощущаю себя этой марионеткой: ты будешь через меня вещать свои идеи, а я – записывать их и выдавать за свои. Что думаешь по этому поводу?

– Думаю, Слоник, что иногда ты ужасный дурак, – ответила Беатрис. – К счастью, довольно редко, иначе я бы тебя давно выгнала к чертовой бабушке…


Мы вышли к миниатюрному кафе – оно притаилось в тупиковом переулке у самой воды. Хозяин уже вынес на улицу несколько столиков: на каждом стояла хрустальная пепельница и ваза с едва распустившейся розой. Мы сели за стол и заказали официанту по стакану флэт уайт.

– Ну так что, откуда будут расти ноги у моей захватывающей истории? – вернулся я к разговору, пока мы ожидали кофе.

– Для начала напомни, в каких странах ты побывал, – попросила Беатрис. – Точнее, скажи, какие из них оставили у тебя самые сильные впечатления.

– Да много какие, – говорю. – Япония, Китай, Индия, Дания, Вьетнам…

– Хорошо, есть из чего выбрать, – одобрительно замечает моя собеседница. – А теперь, недолго думая, вспомни, что тебя больше всего поразило во время поездок – может, какой-нибудь случай сильно удивил или просто запомнился…

– Хм, ладно, попробую, – не очень уверенно обещаю я, но тут же в памяти всплывает одно событие из путешествия по Индии. – Вот, допустим… Как-то раз в Варанаси я попал на уличный праздник, он был посвящен бракосочетанию бога Шивы и богини Парвати – по преданию, в этот день произошло создание Мира. Сотни людей плясали и пели вокруг сцены, на которой находились три фигуры в золотых одеждах и с коронами на головах. Гид объяснил, что это три главных божества в индийской мифологии и у каждого из них своя роль: Брахма – Создатель, Вишну – Хранитель, а Шива – Разрушитель всего во Вселенной. Троица на возвышении исполняла танец, как раз представляющий разные циклы Бытия – созидание, поддержание жизни и смерть. Индуисты полагают, что, если какой-то цикл убрать из устройства мироздания, то Вселенная просто не сможет существовать. Чтобы зародилась жизнь, требуется смерть, любое созидание нуждается в разрушении, а всякую новую жизнь надо поддерживать и развивать. И так до бесконечности. Ну что – интересно?

– Да, очень, – кивнула Беатрис, и по искоркам в ее глазах я догадался, что у нее появилась какая-то идея. – Ты, наверное, еще сам не понял, что рассказал план будущего произведения.

– Да уж, чего не понял, того не понял, – удивленно глядя на собеседницу, говорю я. – Можешь пояснить?

– Да тут и пояснять нечего: это план трехчастного романа о жизни, смерти и творчестве, – почти небрежно отзывается та. – В первой части, допустим, речь идет о том, как некий человек ведет тихое существование, чему-то учится, где-то путешествует, любит и ненавидит – словом, поддерживает как умеет данную ему жизнь. За этот период его бытия отвечает бог Вишну. Потом в жизни героя происходит судьбоносное событие – к примеру, у него находят неизлечимое заболевание, и тогда для него наступает этап разрушения, которым управляет Шива. Об этом будет вторая часть: персонаж вплотную сталкивается с мыслью о собственной смертности, борется за выживание и даже, возможно, для пущего драматизма переживает опыт клинической смерти – ну, это чтобы подготовить почву для его внутреннего перерождения. В третьей части герой, скажем, навсегда уезжает за рубеж и начинает серьезно заниматься художественным творчеством – происходит рождение новой личности, и этим циклом его жизни заведует Брахма… Ну что, как тебе в целом такой расклад?

– Ну ты даешь, – удивляюсь я. – Взяла и на пустом месте придумала сюжет, да еще с целой философской подоплекой!

– Так это ж самое важное, – отвечает Беатрис. – Когда в книге есть такой подтекст, возникает новое измерение – со своей особой глубиной и атмосферой. Читатель кожей ощущает, что за словами и поступками персонажей стоят таинственные силы, даже если в самой истории о них нет ни слова. А иногда эти силы определяют судьбу не только героев, но и самой книги. Мой преподаватель литературы утверждал, что творчество – процесс мистический: если автор сотрудничает с невидимым миром, он может создать гениальное произведение, которое обессмертит его имя.

– Так-так, мне это нравится, давайте будем с вами сотрудничать, – шутливо обращаюсь в пустоту, где предположительно находились невидимые соавторы, а потом снова говорю Беатрис: – Я предлагаю в первой части отправить героя в Китай, где он может изучать даосское искусство жизни. О смерти никто не знает лучше индусов, поэтому во второй части пусть поживет где-нибудь в Варанаси, рядом с погребальными кострами. Ну а заниматься творчеством пускай едет в Венецию – нормально придумал?

– Супер! – Беатрис поднимает большой палец. – А еще можно сделать так, чтобы твоя Венеция отражалась во всех остальных частях книги, как в зеркалах – точно так же, как реальный город отражается в каналах.

– Каким образом? – недоумеваю я.

– Ну, пусть твой герой с детства бредит Венецией, зная о ней по рассказам и картинкам. В ходе истории он может описывать, как в юности предощущал ее – задолго до того, как приехал лично.

– То есть мне нужно рассказать о собственных «отношениях» с Венецией? О том, как в детстве представлял ее благодаря альбомам и пластинке со стихами?

– Именно! Тогда, глядишь, выйдет что-то уникальное, а не просто нудное описание церквей и каналов – этого в литературе и так хватает. И еще: в других странах персонаж может случайно попадать в места, похожие на Венецию, – так она станет лейтмотивом всего романа.

– Слушай, классная задумка! – Я чувствую воодушевление и неодолимое желание тут же приняться за работу. – Еще бы хватило таланта и терпения все это воплотить.

– Ну, здесь уже все зависит от вас, господин писатель, – улыбается Беатрис и встает из-за стола. – Как говорила моя бабка, назвался груздем – лечись дальше.

## Глава 2

Решение стать литератором пришло ко мне довольно неожиданно, но ему предшествовал ряд событий – они произошли одно за другим в течение суток, заставив задуматься о конечности всего сущего. Эти события вызвали во мне трепет перед неизбежностью смерти, но вместе с тем и потребность что-то ей противопоставить. Впрочем, обо всем по порядку.

Однажды ночью мы с Беатрис проснулись от грохота в спальне. Вскочив с кровати, я включил ночник и огляделся, пытаясь понять, что произошло, но спросонья не увидел ничего подозрительного. Беатрис быстрее меня сообразила, в чем дело, и указала пальцем на стену перед кроватью. Обычно там висела картина в тяжелой раме, а сейчас зияла пустота. Присмотревшись, я разглядел в полумраке упавшее полотно – оно лежало на полу изображением вниз.

– Плохой знак, – спокойно сказала Беатрис. – Такое случается, когда кто-то умирает.

– Да брось ты, – отмахнулся я. – Скорее всего, крепления не выдержали.

После беглого осмотра все-таки пришлось признать, что картина упала без видимых причин: просто сорвалась с крюка, намертво вбитого в стену.

Холст был специфический и вызывал у меня скорее внутренний озноб, нежели эстетическое наслаждение. На первый взгляд ничего особенного, просто изображение гондольера в черной лодке: он скользил по поверхности канала между двумя рядами зданий. Однако при виде тяжелого неба, которое нависало прямо над домами и сдавливало пространство, мне становилось трудно дышать. На заднем плане, где багровым пламенем полыхал закат, узкий зазор между палаццо напоминал вход в потусторонний мир, поэтому лодочник всегда напоминал мне Харона, переправляющего души в страну мертвых. Понятно, что замечание Беатрис в связи именно с этой картиной помимо воли проникло в душу и оставило там неприятный осадок.

Утром я обнаружил в почтовом ящике электронное письмо с незнакомого адреса. Открывал его с каким-то мрачным предчувствием – и оказался прав: из хабаровской клиники сообщили о смерти отца – он тихо скончался в одиннадцать утра по местному времени, не приходя в сознание после недельной комы. Выразили сочувствие и заверили, что мне нет нужды беспокоиться по поводу похорон, так как я заранее все оплатил. Я поблагодарил за известие и попросил прислать снимок с могилы отца.

– Какая разница во времени между Хабаровском и Венецией? – спросила Беатрис, когда я за завтраком поведал ей печальную новость.

– Девять часов, – ответил я, заглянув в интернет.

– Значит, в момент, когда он умер, у нас было два часа ночи, – посчитала Беатрис. – Именно в это время упала картина: знаю наверняка, потому что посмотрела на будильник, когда проснулась.

– Это просто совпадение, – сухо сказал я, хотя уже и сам успел провести параллель между двумя событиями.

– Ну, может, и так, – пожала плечами Беатрис и больше не возвращалась к этой теме.

Не могу сказать, что был подавлен отцовской смертью или преисполнен горя – скорее, испытывал какую-то ностальгическую тоску. Старик был моим единственным родным человеком на всем белом свете, и сейчас я вдруг остро ощутил, что совсем осиротел. Впрочем, в этом чувстве я находил некое удовольствие, и нужно было получше распробовать его на вкус.

Я в одиночестве пошел прогуляться по пустынным улочкам Каннареджо. Старые, обшарпанные стены домов в глубине квартала грустно глядели в воду. Они словно скорбели в унисон со мной о прошедших днях, о канувшей в небытие юности и уже далекой молодости. Однако наша скорбь была светлой, потому что у нас было чудесное настоящее: мы вели тихое, безмятежное существование в городе посреди моря, радовались каждому дню и не представляли иного счастья.

Вернувшись домой, я сел на диване в гостиной, включил телевизор и стал беспорядочно перебирать каналы, не пытаясь вникнуть в смысл происходящего на экране – просто было необходимо чем-то себя занять и отключить голову. Беатрис, сидевшая в кресле с журналом в руках, ничего не говорила, даже не просила уменьшить звук, хотя колонки орали во всю ивановскую. Внезапно что-то в одной из передач привлекло ее внимание, и она крикнула:

– Постой, не переключай!

Я вздрогнул и, придя в себя, тоже уставился на экран. Ведущий новостной программы Telenuovo сообщил, что в одном из каналов соседнего с нами района обнаружили тело молодого мужчины. Предположительно труп пробыл в воде несколько недель, и опознать погибшего по лицу практически невозможно – только по одежде. Полицейский, давший репортеру интервью, сказал, что, возможно, утонувший был жителем Венеции, который пропал без вести около месяца назад – следствию еще предстояло это выяснить. Показав фотографию (симпатичный парень тридцати трех лет, школьный учитель математики), полицейский попросил всех что-либо знающих о нем связаться с соответствующими органами.

– Печально, если утонувший и впрямь этот учитель. – Я наконец уменьшил громкость. – Обидно погибнуть в тридцать лет, да еще так нелепо – на дне канала. Правда, умереть в психушке, как мой отец, тоже не фонтан, но он хоть длинную жизнь прожил, на целых полвека больше, чем этот бедолага.

– Обидно, не то слово, – согласилась Беатрис. – Давай выпьем по рюмке граппы [4] за то, чтобы душа твоего отца поскорее попала на небо. А потом я тебя кое-куда свожу – нужно отвлечься.

– Давай, – кивнул я, чувствуя, что окончательно возвращаюсь в мир живых. – Граппа мне сейчас точно не помешает.

После двух рюмок, почувствовав тепло во всем теле и легкую дурь в голове, я объявил Беатрис, что готов отвлечься и идти с ней хоть на край Венеции. Учитывая, что мы и так жили на самом краю, в десяти минутах ходьбы от моря, в этих бравых словах было не так уж много авантюрного духа.

Оказалось, нам даже не пришлось покидать палаццо: через пожарный ход в подъезде Беатрис вывела меня на внешнюю винтовую лестницу. По ней мы взобрались на крышу с террасой, где стоял массивный стол на кованых ножках и литые стулья с ажурными спинками. С террасы открывался живописный вид на улочки с терракотовыми верхушками домов и на прихотливую сеть каналов, перерезанных арочными мостами.

– Вот это да! – присвистнул я, впервые глядя на Венецию сверху. – И почему это, спрашивается, меня до сих пор сюда не приводили?

– Нужен был подходящий момент – и сейчас он настал, – сказала Беатрис. – На вот, держи…

Она сняла с гвоздя бинокль, висевший рядом с дверью, и протянула мне.

– Ух ты, в шпиона я еще не играл!

Реальность, увеличенная в несколько раз, вдруг вторглась в мое личное пространство и приобрела какое-то странное качество. Предметы перед глазами теперь воспринимались совсем иначе: я их не столько видел, сколько осязал – руками, ногами, головой, шеей, грудью – всем телом. Я чувствовал каждую шероховатость в каменной поверхности тротуаров, каждую выбоину в зданиях; зеленый мох на ступенях набережных влажно касался стоп, а золото церковных куполов с головы до пят заливало расплавленной глазурью. Венеция словно отдавалась мне, и я всей кожей ощущал ее упругую плоть. Но при этом не мог сказать наверняка, что в нашей полубезумной эротической игре именно я овладевал ее красотой. В какие-то моменты казалось, что это она, опытная и коварная соблазнительница, завладела моим телом, моими чувствами, всем моим существом. Это было чертовски приятно, но в то же время у меня появилось ощущение, что чересчур интимные отношения с Венецией могут таить некую опасность и не стоит позволять себе сильно ею увлекаться.

Я опустил бинокль, чтобы прервать поток слишком уж интенсивных переживаний, но не сумел пересилить соблазн и снова поднес его к глазам. На этот раз нацелился на противоположный берег канала – там стоял ряд невысоких палаццо. Я отвлеченно скользил взглядом по одному из них, как вдруг меня привлекло окно на третьем этаже, где в этот момент зажгли свет. Я смутился: подглядывать за людьми в квартирах, разумеется, нехорошо, – но что-то подсказало ненадолго там задержаться.

В комнате была женщина средних лет в легком пальто и шляпе – судя по всему, она только что зашла домой. Женщина сняла пальто и небрежно бросила на диван, то же самое проделала с головным убором. Потом подошла к столу, стоявшему возле окна, и заглянула в открытый ноутбук. Не присаживаясь, скользнула глазами по экрану, но вдруг лицо ее исказилось, словно от сильной боли, и она одной рукой судорожно схватилась за сердце, а другой – за край стола. Несколько секунд стояла с открытым ртом, будто отчаянно пыталась сделать вдох, а потом как подкошенная рухнула на пол.

– Беатрис! – испуганно воскликнул я, прерывая наблюдения. – Женщине плохо, она упала! Похоже на сердечный приступ!

– Быстро покажи где, – подскочив ко мне, потребовала та.

– Вон, видишь свет в окне? – тыча пальцем в палаццо на том берегу, лихорадочно проговорил я. – Там!

– Поняла, – кивнула Беатрис, и, достав из кармана сотовый, позвонила в неотложку. – Скорая, срочно нужна помощь! Кажется, у женщины проблема с сердцем: она упала и сейчас, возможно, без сознания!.. Набережная Сан-Джоббе, красное здание прямо у канала, рядом с мостом Понте-делла-Креа… Нет, я не знаю, кто это. Приезжайте, я через пять минут буду возле дома и все объясню.

– Мне с тобой? – спросил я, пока мы бегом спускались по лестнице.

– Нет, не нужно, – бросила она через плечо. – Лучше разогрей ужин. Я приду, и мы поедим.

Беатрис вернулась через полчаса – тихая и какая-то потерянная.

– Как женщина? – бросившись к ней, спросил я. – Спасли?

– Нет. – Она покачала головой и устало опустилась на стул. – Скончалась от обширного инфаркта через пару минут после приезда врачей.

– Вот те раз, – растерянно произнес я. – А я-то думал, судьба меня нарочно заставила заглянуть к синьоре в окно, чтобы ей успели помочь…

– А вышло все иначе, – грустно улыбнулась Беатрис. – Видать, через тебя дали задание мне – присутствовать при смерти бедной женщины и помочь ее душе уйти в мир иной. Да-да, не смотри так: твоя возлюбленная – Ангел смерти и провожает людей в царство мертвых. Надеюсь, что хотя бы в Рай.

– Час от часу не легче, – пробормотал я, с изумлением глядя на Беатрис. – А можно поинтересоваться, как ты узнала об этой своей… гм… миссии?

– Потом расскажу, – устало пообещала она. – А пока, Слоник, будь ласков, плесни мне граппы – только, умоляю, не в этот наперсток! Налей треть стакана – мне сейчас очень нужно…

***

Было уже три часа ночи, а я все не спал: мысли по поводу этого странного дня никак не давали забыться. Обилие смертей за такое короткое время нанесло жестокий удар по моей внутренней безмятежности; сейчас, остро осознавая собственную смертность, я испытывал нечто вроде панической атаки. Да еще это признание Беатрис – что она, мол, проводник на тот свет! – честное слово, как-то многовато для моей бедной психики.

Сама она уснула практически сразу – еще бы, после такой дозы водки и без всякой закуски! Последуй я ее примеру, давно бы дрых без задних ног, а теперь вот сна ни в одном глазу. Впрочем, я уже не раз встречал рассвет, не проспав ни минуты, поэтому бессонница не слишком беспокоила – в конце концов, на работу с утра не вставать.

В какое-то мгновение я понял по дыханию Беатрис, что она больше не спит – проснулась и тихонько лежит рядом. Повернулся и положил руку ей на плечо, выбившееся из-под одеяла.

– Готов слушать? – спросила она, и я утвердительно промычал, поняв, о чем речь. Беатрис помолчала, а потом начала рассказывать свою историю:

– С детства меня все называли ангелом – кто в шутку, кто всерьез; словечко закрепилось и стало моим вторым именем. Конечно, я и представить не могла, что это имя станет и моей должностью. Впервые я столкнулась со смертью в девять лет: скончался мой дед, живший во Флоренции. Помню, тогда слово «умер» никак во мне не отозвалось: ехала с родителями в поезде, и казалось, что это просто очередное путешествие. Правда, не могла понять, почему дедушка, всегда такой энергичный и веселый, неподвижно лежит на кровати в черном костюме и все никак не просыпается, а лицо у него ужасно напряженное. Улучив минутку, когда все вышли из спальни, я проскользнула внутрь и схватила деда за палец – надеялась его разбудить. Но в этот миг произошло мое собственное пробуждение: я вдруг увидела, как от его тела отделяется еще одно – прозрачное, похожее на дым, но с человеческими очертаниями, даже черты лица можно было разглядеть. Я очень удивилась, но совсем не испугалась – наоборот, с интересом наблюдала, как этот прозрачный человек встал в полный рост, оторвался от постели, легко просочился сквозь потолок и исчез. А у мертвого деда лицо внезапно смягчилось, расслабилось, и на нем появилось выражение блаженства.

– Господи, и все это ты пережила ребенком?! – воскликнул я. – Да увидь я такое в девять лет, наверное, сам бы на месте умер от ужаса.

– Думаю, я с самого рождения была готова к этой роли, так что у меня никогда не было ужаса перед покойниками. Зато взрослые переполошились не на шутку, когда я рассказала им о случившемся. Правда, испугались вовсе не потому, что мне явился призрак. Они решили, что я на почве стресса немного повредилась в рассудке, и долго сокрушались – зачем, мол, вообще взяли с собой. Я поняла, что не все люди видят то же, что и я, и лучше об этом помалкивать.

– Да, я хорошо понимаю твоих родителей, – невольно хмыкнул я. – Надеюсь, тебя после этого не затаскали по врачам и психологам?

– Нет, обошлось, – улыбнулась Беатрис. – Я продолжала видеть призраков, отлетающих от умерших, но ни с кем этим не делилась. За последующие девять лет еще шесть раз наблюдала подобные сцены и чем старше становилась, тем чаще задавалась вопросом: зачем мне это надо? А в день восемнадцатилетия пошла на сеанс к женщине-тарологу, чтобы та прямо ответила на мой вопрос. Гадалка раскинула колоду карт и выложила все как есть: дескать, краса моя, тебе на роду написано быть Ангелом смерти и провожать людей в загробный мир, хочешь того или нет. Это не стало для меня открытием: к тому времени я и сама уже знала свое предназначение, просто нужно было подтверждение со стороны.

– Не зря тебя, значит, с детства называли ангелом – как в воду глядели, – сказал я. – Ну и как оно, нести такой крест?

– Нормально, – ответила Беатрис, – правда, чертовски утомительная работа, ты и сам заметил, не так ли?

– Заметил, – кивнул я. – А знаешь, я даже польщен, что лежу в одной постели с Ангелом смерти. Не каждый может этим похвастаться.

– Хвастать тут особо нечем, – усмехнулась Беатрис. – И вообще, хватит уже обо мне. Сам-то чего не спишь? По отцу убиваешься?

– Да нет, другие мысли одолели, – ответил я. – О том, что никогда не знаешь, где и когда тебя настигнет смерть – как парня из теленовостей или тетеньку с того берега. И все бы ничего, но возникает вопрос: что ты после себя оставишь, чтобы люди через месяц не забыли? Ну, дети, семья – это понятно. А лично ты как себе можешь обеспечить маленькое или большое бессмертие? И вдруг осознал, что в случае моего ухода не останется ровным счетом ничего – полнейшая пустота. От этого делается очень неуютно и даже страшно.

– Ну, у тебя еще полжизни впереди, чтобы сотворить нечто выдающееся, – попыталась успокоить меня Беатрис. – Храм, конечно, вряд ли построишь, и парк в пять гектаров не разобьешь. Но ведь есть еще и литература – говорят, весьма надежный актив для вложения в собственное бессмертие. Не думал об этом?

Я даже привстал на подушках – удивительно, почему такая удачная мысль до сих пор не приходила мне в голову.

– Ничего себе – а ведь и правда! Быстренько накропал сборник стихов или сочинил философский трактат, издал книжонку – и все, считай, уже заякорился в этом мире. А если станешь популярным, то тебе обеспечена и посмертная слава – хотя бы на десяток лет.

– Вот видишь, все проблемы решаемы, – улыбнулась Беатрис, – главное, поставить правильные цели. Как у тебя обстоят дела с сочинительством? Стихи писал когда-нибудь?

– Ну не то чтобы прям целенаправленно писал, скорее, они сами собой появлялись. Как правило, неожиданно.

– Любопытно. Можешь почитать?

– Могу, если хочешь. – Я немного смущенно почесал затылок. – Вот, например, одно двустишие на основе реальных событий:


В богомерзкую лужу кошачьей мочи

Угодил я нагою ногою в ночи.


– Очень мило! – рассмеялась Беатрис. – Нет, правда, прямо настоящая поэзия, с омонимами и аллитерацией. Давай еще что-нибудь.

– Хорошо, – кивнул я, ободренный ее реакцией. – Вот стишок побольше, называется «Наслаждения интеллектуала».


Не буду смотреть Гринуэя, [5]

Отдам предпочтение Грину я.

А, нет, я же начал роман про Гренуя, [6]

Буду читать и жрать кашу грибную я.


– Неплохо, – прокомментировала Беатрис. – Перемешал несколько культурных пластов двадцатого века и заел грибной кашкой – тот еще гурман. Давай дальше!

К тому моменту я уже вошел в раж, поэтому следующее стихотворение прочел с выражением и легкой ироничной интонацией, как настоящий чтец:


Картины Бертолуччи [7]

Пронзают бета-лучи,

Так что смотрите лучше!

Не видите? Вот ведь бестолочи…


– Молодец, – похвалила Беатрис. – В чем тебя точно нельзя упрекнуть, так это в заезженных рифмах. Звучит довольно свежо.

– А, да, с последним стишком получилась интересная штука, – вспомнил я. – Он у меня родился двадцать четвертого ноября 2018 года, а двадцать шестого умер Бертолуччи! Получается, я за два дня предвосхитил его смерть и написал как бы прощальную речь – я офигел, когда об этом узнал.

– Представляю, – кивнула Беатрис. – Реально круто вышло. И ты не так прост, как может показаться: определенно умеешь выуживать из пространства закрытую информацию. Ладно, давай читай дальше.

– А нечего читать, – развел я руками. – Это все мое поэтическое наследие.

– В смысле, все-все? – с недоумением уточнила та. – За целую жизнь?

– За целую жизнь. Никогда не умел и не хотел писать поэзию. А эти четверостишия – лишь исключение из правила.

– Ну вот… – разочарованно протянула Беатрис. – А я-то уже задумалась о сборнике ироничных стихов. Ну ладно, ничего не поделаешь. А с прозой у тебя как обстоят дела?

– Ненамного лучше, – признался я. – Ну, в школе и студенчестве вел дневник, да еще в универе писал эссе на английском.

– Уже кое-что. Ты, по крайней мере, чувствуешь, что мог бы сочинить хоть небольшой рассказ?

– Трудно сказать, – пожал я плечами. – Но это более вероятно, нежели накропать новое четверостишие.

– Ладно, давай пока на этом остановимся, – зевнула Беатрис. – Торопиться некуда, можешь обдумывать тему сколько угодно. А сейчас все же попытайся поспать – утро вечера мудренее.

– Хорошо, попытаюсь. – Я понял, что уже и в самом деле смогу уснуть. – И да, кажется, я знаю, о чем бы мне хотелось написать.

– Ну вот и славно, – пробормотала Беатрис, уплывая в сон. – Спокойной ночи, Слоник.

## Глава 3

Прозвище Слоник появилось на свет с легкой руки Беатрис в первый же день нашего знакомства. А познакомились мы, скажем прямо, в весьма забавной ситуации.

К тому времени я пробыл в Венеции всего пару недель, проживая в отеле Tre Archi [8] на самом краю Каннареджо. При бронировании произошла какая-то ошибка в расчете стоимости, и в результате я получил возможность жить в этой гостинице чуть ли не задаром. Когда администрация узнала о своем «косяке», с меня взяли слово, что я никому и ни в какой форме не сообщу об этом просчете – за это пообещали, что смогу оставаться здесь сколь угодно долго за ту же цену. Я благословлял растяп отельного бизнеса, сделавших мне такой королевский подарок, и вовсю наслаждался жизнью.

Я поздно вставал, завтракал в гостиничном ресторане, потом занимался итальянским языком и шел его практиковать в магазинчиках на мосту Риальто. Бесцельно бродил по закоулкам, сидел на маленьких площадях или у каналов, созерцая отражавшиеся в воде палаццо. Пообедав в какой-нибудь дешевой траттории, куда не ступала нога туриста, шел обратно в Каннареджо, покупал бутылочку prosecco в лавке возле гостиницы и завершал день, попивая вино у себя в номере.

Накануне того памятного дня, когда судьба мне послала Беатрис, я сильно перебрал с алкоголем, потому что хозяин лавки в припадке дружелюбия продал мне за полцены целый литр игристого. Я проснулся ближе к полудню с больной головой и еще несколько часов провалялся в постели, проклиная и собственную неумеренность в вечерних возлияниях, и щедрость виноторговца. В половине пятого насилу заставил себя подняться на ноги, принял душ и пошел пройтись по набережной, чтобы выветрить туман в мозгах, а заодно и перекусить.

В нескольких минутах ходьбы от отеля, за мостом Три Арки, я обнаружил на красивом палаццо табличку, которую до этого никогда не замечал – на ней было написано, что с 1743 по 1745 здесь проживал Жан-Жак Руссо. У меня уже была целая галерея со снимками венецианских домов, где жили знаменитости, но я все равно достал смартфон, чтобы сфотографировать табличку.

В эту минуту я увидел молодую женщину – она шла по набережной в мою сторону. Обладательница пышных тициановских волос, перехваченных белым ободком, она была одета в зеленый плащ поверх красного платья – ни дать ни взять ожившая картина эпохи Возрождения. Женщина выглядела так необычно, что я уставился на нее едва ли не с открытым ртом. Поймав мой восхищенный взгляд, прекрасная венецианка решительно направилась ко мне. Я был озадачен ее интересом к моей весьма помятой персоне, однако перехватил инициативу и первым поздоровался:

– Buongiorno, Signorina! Che bel tempo oggi! [9]

– Buongiorno, Signor! – с улыбкой сказала та грудным голосом. – Potrebbe scattarmi una foto sullo sfondo di questo palazzo, per favore? [10] – Она указала рукой на «дом Руссо».

– Ma certo! – с готовностью согласился я, взволнованный ее присутствием. – Come vuole esattamente? [11]

– Una foto ravvicinata con questa targhetta, – объяснила синьорина, – e l’altra da lontano, con vista generale. [12]

– Ottimo! Mi dia il suo smartphone,[13]– сказал я.

Незнакомка открыла сумочку, чтобы достать телефон, но оказалось, что тот остался дома, на тумбочке в прихожей. Смеясь, она развела руками – мол, ничего не поделаешь, в другой раз! – но я с неожиданной находчивостью предложил сделать снимки на свою камеру и отправить их на ее адрес. Женщине понравилась моя идея, и она подбежала к палаццо, чтобы сфотографироваться рядом с табличкой.

Я старался изо всех сил и сделал несколько неплохих фотографий, меняя ракурс и расстояние. Крупный план оказался удобным предлогом для того, чтобы вдоволь налюбоваться моей «моделью» вблизи. Я обратил внимание, что у женщины нетипичные для итальянок ярко-голубые глаза с металлическим отблеском, но при этом удивительно теплые. А еще мне показалось, что ее необыкновенное лицо овалом напоминает лицо моей матери – по крайней мере, каким я его запомнил по старым фотографиям. Возможно, именно это и взволновало меня больше всего.

После съемок вблизи я приступил к работе с общим планом и отошел подальше к каналу, так как незнакомка хотела, чтобы в кадре уместилось почти все здание. Сначала я попытался снять его сбоку, но из-за малого расстояния фасад вышел сильно искаженным. Чуть лучше получилось, когда я присел на корточки и даже захватил кусочек неба, но все равно изображению не хватало воздуха. Тогда в поисках кадра я стал по сантиметру пятиться назад, к самому краю тротуара, тщательно проверяя подошвами, есть ли под ногами твердая опора: мне совсем не хотелось свалиться в воду.

Когда я сделал несколько снимков, женщина крикнула, чтобы я сдвинулся влево и захватил в кадр кусочек набережной. Отступать я больше не собирался, поэтому сделал уверенный шаг в сторону, не потрудившись проконтролировать ситуацию. Что ж, небрежность меня и погубила: вместо ровной и твердой поверхности я ощутил ботинком покатую, поросшую склизким мхом ступеньку лестницы, ведущей к воде, и почувствовал, что нога предательски скользит вниз. Пытаясь удержать равновесие, я судорожно выбросил вперед руки, но удалось лишь спасти смартфон. Он упал на каменный тротуар, а сам я бездарно рухнул в канал, подняв неимоверную кучу брызг и огласив воздух отборными русскими матами, коими до этого никогда в жизни не пользовался.

На несколько секунд я с головой ушел под воду, но, чувствуя, что подо мной лестница, сумел подняться на ноги, даже не успев испугаться. Мне повезло, что наступило время отлива и вода едва доходила до груди, так что утонуть я не смог бы даже при желании. Что же касается температуры воды, то она была не выше пятнадцати градусов, и «купание» в одежде получилось, мягко говоря, довольно бодрящим. В момент падения я даже не успел ощутить холод, но, выбираясь наружу, понял: еще пара минут – и я околею.

Едва ступив на твердую землю, я увидел перед собой лицо своей «модели»: оно выражало легкое беспокойство, но прищуренные глаза смеялись.

– Я надеюсь, вы в порядке? – внезапно на чистом русском языке спросила она. Увидев мое немое изумление, женщина прыснула: – Я поняла, что вы русский, когда услышала от вас несколько характерных слов.

– А, ну да, эти слова ни с чем не спутаешь, – немного смущенно сказал я, но, увидев в руках собеседницы смартфон, поспешил сменить тему: – Спасибо, что подняли мой телефон. Надеюсь, он не разбился и ваши фотографии целы.

– Фотографии в порядке, – подтвердила та. – А теперь нужно спасать вас – от переохлаждения. Пойдемте ко мне – примете горячую ванну, я дам вам сухую одежду, а вашу постираем и высушим.

– Да ну что вы, незачем, – слабо попытался протестовать я, – вы ведь, наверное, собирались куда-то идти? Мне до отеля семь минут ходу – надеюсь, за это время не подхвачу воспаление легких…

– Кончайте дурью мучиться, – прервала меня женщина и, схватив за руку, повела к себе. – Вы на меня потратили время, позвольте вернуть вам любезность.

– Ну ладно, уговорили, – якобы обреченно вздохнул я, но внутри у меня все ликовало: не каждый день выпадает шанс так удачно познакомиться на улице с потрясающе красивой женщиной! – Вы мой ангел-спаситель, не иначе!

– Скорее, ангел-сушитель. – Она повернулась ко мне смеясь. – Меня зовут Беатрис, а вас?

– Аркадий, – представился я. – Вы знаете, что мое имя означает «счастливый», а ваше – «приносящая счастье»? Удивительное совпадение, правда? И идеально подходит к нашей ситуации.

– Да уж, я вас точно осчастливила, – опять рассмеялась моя новая знакомая. – Далеко не всем так везет – искупаться осенью в канале. Ну вот мы и пришли!

Мы остановились в сотне метров от «дома Руссо», рядом с палаццо, к парадной двери которого вели ступени моста Три Арки. На фасаде красовался балкон длиной во весь этаж. Беатрис сказала, что балкон целиком принадлежит ей, так как ее квартира – единственная на втором этаже. Пока мы поднимались, она успела сообщить, что остальные помещения в здании сдает под апартаменты и офисы. Я присвистнул: по моим представлениям, владеть четырехэтажным палаццо на берегу канала мог себе позволить только миллиардер.

Первым делом Беатрис отправила меня в ванную комнату, расположенную прямо напротив входа. Пока я раздевался, она принесла белоснежный махровый халат, уютные кожаные мокасины и забрала мою мокрую одежду, которая успела неприятно остекленеть на ветру. Оставив меня расслабляться в горячей воде, хозяйка пошла заниматься стиркой, а заодно приготовить кофе с коньяком, чтобы простуда не одолела меня изнутри.

Мне еще не доводилось бывать в таких купальнях: посреди залы размером с гостиную моей хабаровской квартиры находилась ванна в форме раскрытой ракушки. Она стояла на верхней панели огромного аквариума: в подсвеченной воде плавали разноцветные рыбы и черепахи – а ты, стало быть, возлежал в раковине посреди моря. Так как внизу все бесшумно и таинственно двигалось – и вода, и вся эта живность, то возникало ощущение, что ты и впрямь покачиваешься на волнах. Это действовало гипнотически – я не заметил, как задремал, убаюканный теплом и завораживающим «пейзажем».

Очнулся оттого, что почувствовал нежное прикосновение к плечу – это Беатрис пришла сказать, что кофе готов и ожидает меня в соседней комнате.

– Ого, меня, наверное, на целый час вырубило, – удивился я, чувствуя, что вода в ванне успела остыть. – Ваш чудо-интерьер вводит в транс лучше любого психоделика.

– Да, Венеция коварна, здесь все зачаровывает и усыпляет бдительность, – шутливо сказала Беатрис, протягивая мне полотенце. – Это город иллюзий – всегда помните об этом и не позволяйте ему взять над вами власть.

– Кто предупрежден, тот вооружен, – засмеялся я, принимая полотенце. – Сейчас присоединюсь к вам…

Через пару минут я в банном халате и обуви, какую мог бы носить сам дож, появился в portego – громадной центральной зале венецианского жилища, откуда несколько дверей вели в другие комнаты. Здесь в убранстве тоже прочитывались морские мотивы, но если в ванной они были весьма прямолинейны, то в этом помещении дизайнер ввел их тоньше и с большим вкусом – через ткани самых разных текстур и оттенков, от нежно-голубого и зеленоватого до индиго.

Лазурные шелковые обои переливались в лучах заходящего солнца, как поверхность моря, когда в нем отражается чистое небо. Воздушные шторы напоминали набегающие на берег пенные волны, а белые льняные занавески по краям окон были подобны парусам среди безграничного океана. На полу лежали коврики песочного цвета – они вызывали ассоциации с пляжем в солнечный день. Чтобы добавить ноту драматизма в безмятежный маринистский пейзаж, дизайнер выбрал для мягкой мебели обивку темно-синего цвета, какой бывает у предгрозового моря, и разложил на диванах белые и кремовые подушки, похожие на гребни волн. Красно-алый ковер посреди зала был словно коралловый остров, а пол в технике терраццо[14], выложенный из серых, белых и голубых камней, походил на галечную отмель. Каждая деталь в интерьере была на своем месте и безупречно работала на основную идею, порождая узнаваемый образ. Но главное, здесь царила живая и волнующая атмосфера моря – на миг мне даже показалось, что я ощутил его соленый аромат.

– Я так понимаю, в Венеции море проникает повсюду, даже в человеческое жилье, – прокомментировал я увиденное. – Не страшно, что однажды оно вдруг обрушится на вас всей тяжестью, унесет в пучину и поглотит без остатка?

– Мы, коренные венецианцы, родились в море и вышли из него подобно Венере – вода для нас столь же естественна, как для рыб. Разве рыба боится моря? – сказала Беатрис. – Мы все воспринимаем глазами и чувствами человека, живущего в морской вселенной, поэтому воспроизводим вокруг себя формы, цвета и настроение моря. Неудивительно, что морские мотивы здесь повсюду – в архитектуре, мебели, в предметах быта, одежде, тканях, в любой мелочи.

– А в крови у здешних людей тоже плещется морская вода? – пошутил я. – Море как-то влияет на ваш характер?

– Ну разумеется, – ответила Беатрис, жестом приглашая к столу. – У нас подвижный ум и темперамент, быстро меняется настроение – от штиля до бури один шаг. Мы открытые и дружелюбные, но можем быть грозными и опасными. Изменчивые – и поэтому непредсказуемые, глубокие – а значит, в нас полно неразгаданных тайн.

– Классная характеристика! – восхитился я. – Хотелось бы и мне быть таким – ловким, подвижным, быстро соображать. Но нет, не дано: с детства флегматик, тугодум и вдобавок ужасно неуклюжий.

– Да, в канал ты свалился как тюфяк, – согласилась Беатрис и рассмеялась. – Слоник, одним словом. Можно я буду тебя так называть?

– Слоник? – переспросил я. – Ну ладно, звучит довольно мило. И хочу уточнить: разве мы уже на ты?

– Конечно, – Беатрис посмотрела на меня так, будто я сморозил глупость. – Как я могу называть на вы человека, если уже видела его голым?

– Действительно, что за нелепость, – поддакнул я, хотя эта венецианская логика меня озадачила. – Кстати, как там насчет кофе с коньяком? А то я снова начинаю мерзнуть…

Пока мы пили кофе, Беатрис вкратце рассказала о своей семье и занятиях, приносящих доход. Помимо сдачи в аренду палаццо, полученного в наследство от деда, она иногда готовила на заказ изысканные обеды: кулинария была ее страстью, и она не считала зазорным монетизировать это увлечение.

Заговорив о кухне, Беатрис поинтересовалась, не хочу ли я сегодня с ней поужинать: она как раз собиралась готовить местное блюдо – сардины в маринаде; смеясь, уточнила, что с меня денег не возьмет. Разумеется, я хотел, и мы переместились на кухню. Я наблюдал, как хозяйка ловко маринует рыбу с кедровыми орешками, изюмом, луком и уксусом, а потом мы вместе ели эту вкуснятину, запивая белым вином. В компании Беатрис мне становилось все уютнее и теплее; в какой-то момент у меня вдруг возникло ощущение, что я знаю ее давным-давно. Возможно, потому, что она неуловимо напоминала мою мать.

А затем Беатрис предложила переночевать у нее, так как моя одежда еще не высохла. У меня не было причин отклонять предложение, и я с радостью остался. Пока хозяйка принимала вечернюю ванну, я сделал несколько снимков, на которых она лежала в пенной воде или стояла в ракушке с рассыпанными по плечам золотыми волосами – Венера, рожденная из пены морской.

– Теперь ты тоже можешь звать меня на ты, – сказала Беатрис, ведя меня за руку через неосвещенные помещения к себе в комнату.

В убранстве ее спальни не плескалось море – там всюду было разбрызгано золото: чуть потускневшее – в тяжелых портьерах, текучее и слепящее глаза – в покрывале на кровати, белое – в мягких подушках, благородное – в старинном гобелене над резным изголовьем, чувственное – в шелковых стенных панелях, обрамленных наподобие картин.

– Смотри, узнаёшь? – спросила Беатрис, указывая пальцем на панели с набивными рисунками, которые я сначала принял за декоративные узоры.

Приглядевшись, я увидел, что у каждой картины свой сюжет: здесь были изображены обнаженные люди в причудливых позах, их окружали различные предметы – растения, фрукты, ракушки, фантастические животные. Во всей этой фантасмагории было нечто до боли знакомое, но я не мог вспомнить что именно.

– Это Босх, «Сад земных наслаждений», – объявила Беатрис, когда я признал свое поражение. – На каждой панели – отдельный кусочек холста.

– Камасутра по-венециански, – ухмыльнулся я. – Что ж, интересно. Но больше впечатляет, как дизайнер с помощью одних лишь тканей смог создать в доме такую потрясающую атмосферу. Человек, оформлявший тебе интерьер – настоящий художник.

– Да, Франческо – текстильный гений и, кстати, мой хороший знакомый, – похвасталась Беатрис, стягивая с постели покрывало. – Я тебя обязательно с ним познакомлю.

– Буду очень рад, – сказал я и развязал пояс на халате…

## Глава 4

Начать работу над романом оказалось невероятно сложной задачей. Дело долго не продвигалось дальше основной канвы, моментально родившейся у нас в открытом кафе. Я не знал, кем будет мой литературный герой, у кого станет учиться даосским практикам, какими событиями нужно наполнять сюжет, чтобы читалось интересно не только поклонникам Лао-Цзы, но и тому, кто далек от премудростей древнекитайской философии. Беатрис советовала не отчаиваться и ждать момента, когда жизнь сама подкинет идею.

Момент пришел неожиданно, как и должно быть в творческом процессе – подозреваю, что это мои невидимые соавторы, о которых упоминала Беатрис, поняли: пора вмешаться в дело и подать мне какой-нибудь красноречивый знак, пока я совсем не плюнул на свою амбициозную затею.

В то утро, нарезая к завтраку ветчину и сыр, я сильно поранил палец. Кровь лилась и лилась, а я ее упрямо слизывал, надеясь остановить кровотечение, но потом потерял терпение и попросил Беатрис дать мне пластырь – залепить ранку. Пластыря в доме не оказалось, нашелся только йод и марлевый бинт, так что обработкой пальца занялась она.

– Наверное, в нашей крови все-таки есть частица моря, раз она соленая на вкус, – глубокомысленно заявил я, пока та наносила мне на кожу йод и бинтовала палец. – Слушай, а что останется от моря, если оно вдруг совсем высохнет?

– Наверное, известняк? – предположила Беатрис. – Мел – это ведь древнее напластование морских организмов, насколько мне известно.

– Вроде да, – подумав, согласился я. – А если б высохла кровь, она бы тоже стала известняком?

– Насчет крови не уверена, но сосуды точно подвергаются известкованию, при атеросклерозе происходит отложение солей на их стенках, капилляры теряют проницаемость и упругость, становятся ломкими.

И тут меня, что называется, посетило озарение.

– Эврика! – вскричал я, вырываясь из рук Беатрис. – Кажется, я придумал, какое страшное заболевание будет у моего персонажа! Сначала он обнаружит, что у него при небольшом порезе не выступила кровь, а потом увидит, что и глубокие раны не кровоточат. В конце концов выяснится, что у него какая-то жуткая форма атеросклероза, при которой кровь практически превращается в мел. Как тебе такая идея?

– А что, нормально придумал, – одобрила Беатрис. – Надо будет как-то поэффектнее это преподнести, но в то же время правдоподобно, а то получится дешевый ужастик – тебе же не это нужно?

– Нет, точно не это, – помотал я головой. – Дешевая слава не для меня. Хочу создать такое произведение, чтоб не просто захватывающе читалось, но и чтобы в нем были оригинальные идеи и интересная структура.

– Кстати, о структуре… – Беатрис внимательно рассматрела на свет кусок бинта. – Смотри, у марлевки нити переплетены самым простым способом – вертикальные ряды пересекаются с горизонтальными, зато как эффектно смотрится! А свободное пространство между нитями делает ткань легкой и воздушной. Почему бы не взять такой принцип построения и для твоего текста?

Я окинул ее недоумевающим взглядом:

– Извини, до меня что-то туго доходит. При чем здесь переплетение нитей и художественный текст?

– Сейчас объясню на пальцах, – пообещала Беатрис, наливая нам кофе. – Любой рассказ или роман состоит из множества элементов – повествовательных, описательных, нравственных, философских и прочих; в тексте полно идей, образов, тем, мотивов. Все они взаимодействуют друг с другом, переплетаются, как нити в марлевке, и образуют ткань повествования, его ритм и стиль. Проще всего заметить пересечение сюжетных нитей и линии персонажей: очевидно же, что действия героев движут историю вперед, а сама история, в свою очередь, влияет на их развитие и рост – личностный, духовный и так далее. Это то, что лежит на поверхности. Но в книге есть и более глубокие и сложные взаимосвязи – обычный читатель их даже не осознает. Например, параллели между основной фабулой и второстепенными линиями, соотношение общего и символического планов, пересечения авторского текста с другими произведениями… Понимаешь вообще, о чем речь?

– В общих чертах, – признался я, рассматривая бинт, который благодаря Беатрис вдруг открылся для меня с совершенно неожиданной стороны и оброс смыслами. – Мне что, надо изучить всю эту теорию, чтобы написать роман?

– В принципе, нет, – успокоила меня Беатрис. – Знание этих фишек больше нужно филологам, детально разбирающим литературное произведение. Они, как детективы, с лупой выискивают мельчайшие ниточки и узелки в структуре текста и устанавливают между ними самые невероятные связи.

– А, ну слава богу, – вздохнул я с облегчением. – Слушай, пока ты тут метала передо мной термины, мне в голову пришла идея, как можно построить роман – возможно, глупая, но уж какая есть. Обещай, что не будешь смеяться.

– Ничего я тебе не буду обещать, – запротестовала Беатрис, уже, кажется, готовая прыснуть от смеха. – Выкладывай идею, а там видно будет.

– Ладно, попробую. Смотри, насчет пересечения линий: по горизонтали можно выстроить цепь событий, которые происходят в настоящем времени. Герой едет в Китай, занимается с мастером, потом у него развивается странное заболевание. Здесь действие протекает в некой мистической реальности, все окрашено в таинственные тона. А по вертикали идут постоянные флэшбэки:[15] герой то и дело вспоминает детство, отношения с родителями – в основном с отцом, и в прошлом находит первопричину своей болезни. Эта часть будет написана в реалистическом ключе, с действительными событиями из моей жизни. Как думаешь, такое смешение полумифической и автобиографической реальности сделает повествование более правдоподобным?

Беатрис немного помолчала.

– Думаю, что да, это ты хорошо придумал. К тому же доверительная интонация всегда подкупает, и если за историей чувствуется настоящий человек, то это дополнительный бонус автору. Кстати, советую записывать все мысли, которые приходят нам в голову, а не то забудешь. Память – слишком ненадежная штука, никогда не полагайся на нее целиком…

– Да уж, парадоксы памяти мне знакомы, – хмыкнул я. – Помнишь, я тебе говорил о цикле стихов про Венецию, которые в детстве слушал на пластинке? Так вот, стихи и сегодня могу прочесть наизусть, а имя поэтессы забыл напрочь. Не вспомню даже под страхом смертной казни, хотя до сих пор перед глазами вижу шрифт, каким оно было написано на обложке.

– Значит, оно тебе не нужно, – успокоила меня Беатрис. – А если вдруг поймешь, что жить без него не можешь, запишешься на сеанс к регрессологу [16] и под гипнозом вспомнишь. Могу дать телефон одной особы, она занимается гипнотерапией. Я к ней сама не так давно ходила – понравилось.

– Да ладно, уж как-нибудь проживу без этого имени, – отмахнулся я. – Я ведь так, просто пример привел.

– Ну, твое дело, – пожала плечами Беатрис и встала из-за стола. – Но как ты сам говоришь: кто предупрежден, тот вооружен.

***

Через пару дней после нашего разговора Беатрис купила огромный отрез золотистой марлевки с крупной сеткой и попросила сделать серию ее портретов с тканью. Объяснила, что раз марля стала знаком моего будущего романа, то она хочет создать с ней несколько зрительных образов, символизирующих стадии его написания. Провести, так сказать, шаманский обряд на удачу.

Мы с головой погрузились в съемки, заняв для этого пустую комнату с черным мраморным полом и зеркальной стеной, где хозяйка занималась йогой. Сначала Беатрис велела полностью замотать ее обнаженное тело в ткань и со стремянки сфотографировать эту гибкую золотую «гусеницу» на черной поверхности пола. Затем «куколка» начала освобождаться от оков – Беатрис сочинила целый балет: на свет божий вырывалась то ее голая нога, то рука, а ткань по мере разматывания все больше оживала и, эффектно взмывая вверх, стала напоминать крылья бабочки.

Перед финальной частью фотосессии я растянул марлевку от стены до стены, прикрепив концы к потолку и полу, а посредине стянул ткань с помощью скотча. Получились расправленные крылья гигантского махаона, на пересечении которых было распято точеное тело Беатрис. Обнаженная женщина с золотыми крылами за спиной выглядела трогательно и в то же время величественно: в ней словно соединились Жанна Д’Арк, вдохновляющая на подвиг, защитник архангел Михаил и крылатая богиня победы. На этих снимках эротизм розовой плоти Беатрис отодвинулся на задний план, уступив место какой-то мощной духовной субстанции. От фотографий исходило сияние, в котором я физически ощущал некое мистическое присутствие.

Устав от съемок, мы упали на кровать, с головой укрывшись тканью. Теперь ненаписанный роман обволакивал нас обоих – легким прикосновением будоражил тело и каплями золотого дождя оплодотворял воображение, наполняя его смутными образами будущих персонажей.

– Я хочу, чтобы ты присутствовала в моей книге, – сказал я, нежно проводя ладонью по шелковистым волосам Беатрис. – Представляю тебя красивой китайской девушкой: она будет повсюду сопровождать героя и переводить его диалоги с мастером. Как тебе такое?

– Весьма польщена – всегда хотела, чтобы меня увековечили на страницах романа, – улыбнулась Беатрис, коснувшись кончиком носа моей щеки. – И что, между ними разгорится страстная любовь?

– Ну, не знаю – хотелось бы, конечно.

– Нет, это слишком банально, – возразила Беатрис. – Пусть твой герой хочет близости с китаянкой, однако она будет постоянно от него ускользать. Читатель наверняка подумает, что та просто кокетничает и все равно ответит на его заигрывания, но хитрый автор в конце припасет фигу: например, окажется, что у нее любовная связь с даосским учителем. Согласись, так интересней.

– Ну вот, даже помечтать не дала, – проворчал я. – Но ты права, так и впрямь лучше. Не зря ведь Уайльд писал, что в наше время разбитое сердце выдерживает множество изданий.[17] Положусь на твою женскую интуицию и на коммерческую чуйку Оскара.

– Как легко с тобой заниматься творчеством – ты на все соглашаешься, – не то серьезно, не то с иронией сказала Беатрис. – Кстати, как у тебя со знанием китайского? Писать умеешь? Было бы неплохо для колорита ввести в текст пару иероглифов и фраз в оригинальном звучании.

– Ну, я могу в разговоре связать пару слов, но письменностью совсем не владею, – с сожалением признал я.

– Тогда тебе просто необходимо пообщаться с Лаурой. – Моя собеседница выскользнула из-под ткани и потянулась к телефону.

– Кто такая Лаура? – спросил я, неохотно выбираясь наружу.

– Специалист по китайскому языку и по совместительству жена Франческо Гримани – того, который помогал мне выбирать ткани для интерьера, – сказала Беатрис, отсылая сообщение. – Так что заодно и с ним познакомишься.

– Как у тебя все четко складывается! – ухмыльнулся я, сладко потягиваясь. – И что, когда пойдем в гости?

– Через час, – откликнулась та, прочитав ответ. – У тебя есть пятнадцать минут, чтобы привести себя в порядок, а потом я тебя выгоню из ванной…

## Глава 5

По дороге Беатрис завела меня в Sartoria Veneta – магазин модной мужской одежды в Каннареджо – купить мне осеннее пальто и обувь.

– Хочу, чтобы ты чувствовал себя настоящим венецианцем, а не вечным туристом, – объявила она, когда я попытался протестовать: в мои планы не входили расходы на вещи, катастрофически неудобные в повседневной носке.

– Хорошо, но знай, что я беру это в кредит, – заявил я. – Не собираюсь жить за счет женщины!

– Ну разумеется, дорогой, отдашь все до последнего евроцента, – успокоила меня Беатрис, выбрав, наверное, самое дорогое пальто (длинное, угольно-черное, с поясом и воротником-стойкой), темно-серую фетровую шляпу, дизайнерский шарф янтарного цвета и замшевые полуботинки.

– Никогда не попадал в более дурацкое положение, – проворчал я, когда продавец-консультант, стоя на коленях, натягивал мне на ноги обувь, завязывал шнурки и, словно издеваясь, ежесекундно интересовался, удобно ли синьору в обновке. – Пролетарского отпрыска истязают буржуйским сервисом!

Когда меня облачили в новый, почти карнавальный прикид, Беатрис велела упаковать мою старую одежду и послать с курьером на ее адрес. Я понял, что мне еще долго привыкать к образу жизни здешних богачей.

До палаццо супругов Гримани мы добрались быстро, преодолев не больше десятка мостиков, что были перекинуты через узкие каналы. Открыв кованые ворота, попали в сад с чахлой зеленью и по выщербленным ступеням когда-то грандиозного крыльца поднялись к парадной двери.

У входа стояла горничная – неулыбчивая молодая особа в строгом черном платье. Проводив нас в холл, она взяла у меня шляпу и сказала, что синьора Гримани сейчас в библиотеке – мы могли зайти к ней поздороваться или же сперва раздеться в гардеробе. Беатрис решила, что сначала заглянем к Лауре.

Библиотека находилась справа по коридору. Моя спутница бесшумно открыла массивную дверь, и мы вошли в просторное помещение. Дальнюю стену целиком, от пола до потолка, занимали стоявшие полукругом шкафы с сотнями книг; справа красовалась витая деревянная лестница, ведущая наверх, а слева – камин с мраморной полкой.

Посреди комнаты находился тяжелый старинный стол с зеленым сукном на столешнице. Опираясь на стол левой рукой и держа в правой бокал вина, спиной к нам стояла стройная женщина в брюках изумрудного цвета и кремовой блузке – в ее позе прочитывалась некоторая усталость.

– Eccoci qui, – весело обратилась к ней Беатрис, – io e il mio amico! [18]

Женщина быстро обернулась на голос – на губах у нее играла приветливая улыбка. Однако при взгляде на меня она вдруг застыла на месте, словно увидела привидение. Улыбка мгновенно исчезла, и в ее лице промелькнуло недоумение, сменившееся выражением чуть ли не животного страха. Бокал выскользнул у нее из пальцев и разбился о пол с громким звуком, напоминающим выстрел.

– Laura, cosa è successo? – с тревогой воскликнула Беатрис и бросилась к ней, а я остался на месте, пораженный тем, как хозяйка дома отреагировала на мою персону. – Stai bene? [19]

– Sì, sì, sto bene, – вновь попыталась улыбнуться Лаура и, чтобы скрыть замешательство, присела на корточки, пытаясь собрать с пола осколки. – Scusa la mia goffaggine! [20]

– Ma dai! Che sciocchezza!.. Lascialo, la cameriera lo pulirà più tardi! [21] – Беатрис взяла Лауру за руку и мягко заставила подняться. Затем внезапно сказала по-английски, теперь уже смутив меня: – Do you mind if we speak English? Arkady doesn’t understand Italian very well. [22]

– Oh, of course! – воскликнула Лаура и внимательно посмотрела на меня – на этот раз с явным облегчением. Она подошла ко мне и любезно протянула руку для приветствия: – Welcome, Arkady! Nice to meet you. Please, forgive me if I seem a bit irrational. [23]

– Come on, Laura, we’ve all been there! – Улыбаясь как можно благодушнее, я пожал ей руку. – I’m so grateful that you agreed to help me with Chinese hieroglyphs. [24]

–It’s a pleasure for me, – возвращая вежливую улыбку, произнесла Лаура и, указав рукой на диван возле камина, добавила: – Will you sit here a few minutes? I’ll go ask Erica to clean up the mess. [25]

–Что это с ней? – недоумевая, поинтересовался я у Беатрис, когда хозяйка вышла из библиотеки.

–Понятия не имею, – ответила та, разведя руками. – Будем считать, секундное помешательство.

– А с моим итальянским-то что не так? – подозрительно спросил я.

– Да все так, – отмахнулась Беатрис и похлопала по сиденью дивана, приглашая сесть рядом с ней и расслабиться. – Просто решила переключить ее внимание, и, как видишь, сработало…

Когда горничная убрала с пола осколки, забрала у нас с Беатрис верхнюю одежду и принесла три мягких стула, мы наконец уселись вокруг стола и заговорили о китайской письменности, продолжая общаться по-английски.

Чтобы с чего-то начать, я попросил Лауру придумать имена для моих будущих героев (прежде всего даосского учителя и переводчицы), написать их иероглифами и снабдить латинской транскрипцией. Она немного подумала и «окрестила» мастера Ван Хунцзюнем, а его помощницу – Сун Лимин. На мой вопрос, означают ли что-нибудь эти имена, Лаура сказала, что первый иероглиф – это всегда фамилия, знак рода, не имеющий самостоятельного значения, а вот иероглифы имени несут в себе смысл. Например, Хунцзюнь значит «великий и благородный муж», а Лимин переводится «прекрасная и светлая».

Я с почти священным трепетом принял от Лауры две карточки, на которых она с каллиграфическим изяществом начертала тушью имена моих персонажей: два причудливых черных узора – как генный код пока непроявленных судеб и характеров, как знаки их таинственного присутствия в нашем мире. Раньше я никогда особо не обращал внимания на иероглифы, но сейчас, видя, как они рождаются на свет, почувствовал, что эти надписи могут быть шифром, ключом к некой мистической реальности – реальности ненаписанного романа.

– Можно ли сказать, что иероглифы – это зримый отпечаток тех предметов и действий, который они описывают? – спросил я. – Проще говоря, похожи ли они на то, что означают?

– Если и похожи, то весьма условно, – ответила Лаура. – Вот, к примеру, иероглиф sheng – «жизнь». Мне кажется, что знак напоминает росток – видите, он будто пробивается из земли и стремится вверх, к небу. Поэтому если между самой жизнью и иероглифом и существует связь, то скорее поэтическая. Или возьмем иероглиф ren – «человек». Да, в нем можно увидеть очертания человеческого тела, но в урезанном виде: есть голова, туловище, ноги, а руки отсутствуют. И вот почему: в древности этим символом означали не всех людей, а только слуг, у которых, образно говоря, «не было рук», то есть они не могли распоряжаться своей жизнью так, как им вздумается. В общем, чтобы понять, почему иероглифы сегодня выглядят именно так, а не иначе, нужно углубляться в историю: каждый из знаков – это словно застывшая в веках метафора. Кто-то из писателей сказал, что иероглифы – незарастающая дыра в прошлое, живой колодец времени.

– Безумно интересно! – воскликнул я. – Никогда не думал, что в Венеции соприкоснусь с тайнами китайской письменности.

– Ну, у Венеции с Китаем давнишняя связь, – сказала Лаура. – Все наши знаменитые шелка в свое время пришли оттуда. Но об этом вам гораздо лучше расскажет мой муж.

– Да, кстати, а где Франческо? – спохватилась Беатрис. – Мы хотели и с ним пообщаться.

– Скоро должен прийти с работы, – пообещала Лаура. – Сейчас велю Эрике накрывать на стол, за ужином и поболтаете.

Она снова вышла, через минуту вернулась и, поискав в шкафу, положила на стол две книги – сборник китайских фразеологизмов и антологию мифов и легенд древнего Китая. Обе на английском.

– Уверена, вы здесь найдете много интересного. – Лаура вручила мне книги. – Можете читать сколько вздумается, но, умоляю, не потеряйте, это очень ценные издания. А сейчас мы, наверное, перейдем в столовую. Думаю, у Эрики уже все готово.

***

Мы втроем сидели за столом в богато обставленной зале, где повсюду горели свечи в бронзовых канделябрах. Пламя отражалось в венецианских зеркалах – их здесь тоже было в изобилии. Отражения множились одно на другое и порождали лабиринт бесконечных коридоров из живого огня – казалось, еще немного, и в глубине одного из них появится Минотавр [26], чтобы безжалостно тебя проглотить. Честно, посреди всей этой роскоши мне было как-то не по себе.

В ожидании Франческо мы вяло потягивали белое вино и ели коктейль из морепродуктов. Беатрис поведала Лауре о том, что в первой части моего романа будет незримо присутствовать Венеция, и поинтересовалась, нет ли в Китае мест, которые, возможно, чем-то ее напоминают.

– Я думаю, в каждой стране найдется город, немного похожий на Венецию, – задумчиво сказала Лаура. – Там, где кажется, будто ты попал в сновидение, обязательно мелькнет и что-нибудь венецианское. Кто-то сказал, что Венеция всегда спит и видит бесконечный сон о себе – так вот, всякий раз, когда у тебя возникает это ощущение, ты, наверное, в самом деле попадаешь в грезы Венеции о самой себе. На юге Китае тоже есть такое местечко – это древняя деревня Хунцунь. Ее, между прочим, так и называют – «китайская Венеция».

– Вот что значит везение – ничего не надо самому искать и выдумывать! – торжествующе воскликнул я и потянулся к смартфону, чтобы записать название деревни. В эту минуту Эрика доложила о приходе синьора Гримани.

Франческо, слегка располневший мужчина лет сорока в деловом синем костюме, твердым шагом вошел в столовую. При виде меня он вдруг замер на месте с таким выражением, будто его со всей силы ударили в солнечное сплетение и он не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. Гримани перевел ошалелый взгляд с меня на Лауру, потом снова на меня, и в лице у него каскадом сменился целый набор эмоций – от неприятного изумления до настоящего бешенства. Мне почудилось, что он сейчас вытащит пистолет и прикончит меня на месте.

Лаура, словно готовая к такой реакции со стороны супруга, быстро сказала по-английски со слегка наигранным оживлением:

– Дорогой, наконец-то, мы тебя уже заждались! Познакомься, это Аркадий, друг Беатрис… Аркадий, это мой муж Франческо.

– Приятно с вами познакомиться, – сказал я, не вполне уверенный, что это на самом деле так.

Услышав мой голос, Гримани с облегчением выдохнул, да и я расслабился, поняв по его лицу, что пулю в лоб пока не получу.

– Мне тоже приятно, – произнес Франческо если и не дружелюбно, то по крайней мере без откровенной угрозы. Он проигнорировал ритуал рукопожатия, обошел стол и сел максимально далеко от меня, на противоположном конце.

– Я уже собиралась подавать горячее без тебя, – продолжая говорить по-английски и сохраняя оживленный тон, сказала Лаура. – Представляешь, сегодня я рискнула приготовить ужин по рецепту Беатрис – шашлычки из перепелов, завернутых в ломтики грудинки pancetta, запеченный картофель и паштет из утиной, перепелиной и фазаньей печени с вином и пряностями.

– Лучше бы ты попросила Беатрис, чтобы она сама все приготовила, – весьма бестактно сказал Франческо. – Мне было бы спокойнее за свой желудок.

– Нет-нет, мне нужно больше практиковаться, – шутливо запротестовала Лаура, – иначе я забуду, как делать простейшие блюда.

– Так ты уже давно это забыла, – криво усмехнувшись, съязвил Франческо и демонстративно налил себе вина, не предложив освежить бокалы другим. – Голова-то другим занята, до кухни ли тебе?

– Эрика, ты уже можешь нести горячее, – обратилась Лаура к служанке, игнорируя последние слова мужа. Если она и была задета его тоном, то ничем этого не выдала.

Чтобы Гримани наконец-то перестал прилюдно унижать супругу, я решил перетянуть его внимание на себя и сказал:

– Франческо, я в восторге от вашего дизайна в доме Беатрис. По-моему, вы делаете из текстиля настоящее чудо, правда-правда! Скажите, вы сами создаете ткани для интерьеров или используете готовые?

– По-разному. Зависит от желаний клиента, – пропуская мои комплименты, ответил тот. – Беатрис вот захотела повесить в спальне шелковые панели с частями картины Босха. Понятно, что сначала художники разработали дизайн каждой панели, а потом по их схемам на фабрике сделали текстильные образцы. Ну а для гостиной я просто подобрал подходящие ткани и разбросал по пространству. Ничего сложного.

– Я так понял, вы работаете на себя? У вас частная фирма? – продолжал интересоваться я.

– Нет, я дизайнер в Доме Рубелли, – со значением в голосе сказал Франческо, но, видя, что фамилия не произвела на меня должного впечатления, разъяснил: – Эта семья уже пять поколений производит самые роскошные ткани в Венеции. Рубелли создали целую текстильную империю, работать на них огромная честь. Я могу вам устроить экскурсию по Дому и показать редчайшие образцы старинных тканей с такими узорами, какие вы больше нигде и никогда не увидите. Хотите?

– Конечно, хочу! – воскликнул я. – В жизни не видел, как производят ткани, да, честно говоря, на родине у меня и не возникало такого желания.

– Аркадий, я как раз собиралась спросить, откуда вы родом, – вклинилась в разговор Лаура. – Не могу определить по акценту. Точно не из Британии и не из Шотландии. Может, из Канады?

– Спасибо, вы мне льстите, – скромно улыбнулся я. – Я вообще не носитель английского языка.

– Вот те раз, – удивился Франческо, – а по разговору не скажешь. Прямо заинтриговали. Откуда же тогда?

– Из России.

– Из России? – воскликнула Лаура. – Никогда бы не подумала! Но раз уж вы так кстати оказались у нас, можно воспользоваться вашим знанием русского языка? Расскажете, о чем идет речь в одном стихотворении?

– Конечно, какие вопросы, – сказал я, довольный, что тоже могу оказать услугу хозяйке дома. – Что за стихотворение?

– Дорогой, включи, пожалуйста, запись, – обратилась та к Франческо. – У тебя же есть в Облаке?

– Да, сейчас найду, – отозвался Гримани, наконец-то перестав третировать супругу. Пока горничная бесшумно расставляла на столе еду, он искал нужный файл в смартфоне. – Вот, нашел, слушайте.

Сначала раздалось шипение, как на старых виниловых дисках, а потом до боли знакомый женский голос стал нараспев произносить слова, которые я еще ребенком выучил наизусть:


Кирпичная кладка фасадов. Время остановилось.

В медлительном теле канала сердце воды забилось.

И небывалый отблеск – отблеск воды и камня,

Сотни огней отразились, сонного Мураками

Голос плывет гондолой, и золотой и алый,

И потекли огнями дальше тела каналов.

Что там? Зеленый, белый, пурпурный, серебристый?

Серый клочок тумана вдруг превратился в птицу,

И отчего японский или китайский веер

Напоминает этот венецианский вечер? [27]


– Откуда это у вас? – потрясенно спросил я владельцев записи, потом повернулся к Беатрис. – Помнишь, я тебе говорил о диске со стихами о Венеции? Это одно стихотворение из цикла!.. – и снова к Гримани: – Лаура, Франческо, неужели у вас есть эта пластинка?!

Хозяева синхронно развели руками и помотали головой.

– Мы не так давно оцифровали материалы на дисках и видеокассетах, – сказала Лаура, – и все старье отнесли знакомому в антикварную лавку.

– А вы мне дадите адрес лавки? – с мольбой сложив руки на груди, попросил я. – Представляете, я полжизни ищу эту пластинку, хотя меня больше интересует имя поэтессы – надеюсь, вы его запомнили?

– Я – нет, – с сожалением сказала Лаура. – Обложка была на русском языке, я даже не могла прочитать надпись. Возможно, ты знаешь, Франческо?

– Нет, что ты! – отмахнулся Гримани. – Я только помню, что диск подарила моим родителям сама автор стихов. Они познакомились с ней, когда та была в Венеции. Я тогда еще ходил в детский сад, но смутно припоминаю, что у нас дома была вечеринка в ее честь. А имя, конечно, забыл, даже если когда-то знал. Мне было абсолютно все равно, что это за иностранная тетя.

– Понятно, – разочарованно протянул я. Возлюбленная отца продолжала следовать за мной по всему миру, одновременно ускользая и не давая пролить свет на тайну своей личности. – Так что насчет магазина вашего знакомого – дадите его адрес или телефон? Может, мне повезет, и пластинка все еще у него, раз вы говорите, что только недавно отдали ему вещи.

– Да, конечно, сейчас найду и пришлю Беатрис на WhatsApp, – пообещала Лаура и открыла список контактов. – И давайте-ка ужинать, друзья, а то, боюсь, все остынет и станет несъедобным.

Все оказалось съедобным, более того – необыкновенно вкусным. Пока мы пробовали изысканные блюда, я сделал построчный перевод стихотворения про венецианский вечер и от себя добавил, что присутствующие в нем мотивы азиатской культуры так удивительно совпадали с темой нашей беседы об иероглифах – в общем, немного поумничал.

На Франческо мои мысли об этих почти мистических параллелях жизни и искусства не произвели никакого впечатления. Вежливо дождавшись, когда я закончу говорить, он тут же спросил Беатрис, не знает ли она человека, который мог бы поработать у них в саду и хоть немного привести его в божеский вид.

– Я могу поработать в вашем саду, – неожиданно для самого себя сказал я, не дав Беатрис даже рта раскрыть. – Честно говоря, соскучился по физическому труду и буду только рад повозиться с деревьями и кустарниками. Могу начать хоть завтра. Если вы не возражаете, конечно.

– Разумеется, не возражаем! – в один голос воскликнули супруги, а Лаура добавила: – Можете приходить когда вздумается и работать, сколько считаете нужным.

– По оплате тогда завтра с вами и договоримся, хорошо? – предложил Гримани. – Или, если меня не будет дома, обсудите этот вопрос с Лаурой. Она вам покажет, где лежат инструменты, и даст рабочую одежду.

– Да не волнуйтесь, я хочу этим заняться скорее ради новых впечатлений, не ради денег. В любом случае, спасибо за доверие…


– Что за странный вечер, – задумчиво проговорила Беатрис, когда мы возвращались домой. – Сначала эти двое принимают тебя за кого-то, и, судя по всему, этот кто-то немало насолил обоим. Потом стихотворение, а под конец ты удивил так удивил – вот уж кем меньше всего тебя вижу, так это садовником!

– Зато какая завязка для венецианской части романа! – сказал я со смехом. – Как говорится, нарочно не придумаешь.

– Да, жизнь талантливее нас, – со вздохом признала Беатрис. – Иногда она придумывает такие темы – куда нам до нее!..

## Глава 6

Ранним утром, когда Беатрис еще нежилась в постели, я заварил в термосе чай, взял книгу китайских фразеологизмов и поднялся на крышу – почитать, а заодно полюбоваться видами в «золотой час фотографов».[28]

Сейчас, когда Венеция открылась моему взору чуть ли не целиком и лучи восходящего солнца сделали предметы более выпуклыми, рельефными, мне вдруг показалось, что весь город выложен из иероглифов. Причудливая сеть водных путей напоминала какой-то архисложный знак древнего письма, образованный большими и малыми штрихами. Длинные ряды палаццо по берегам каналов были словно строки поэмы, написанной иероглифами фасадов и повествующей о тайнах Венеции. Каждый камень, каждый изгиб городского ландшафта были как бы части единого текста, но, прежде чем его прочесть и понять, нужно было отыскать ключ к загадочной письменности, символами которой он был записан.

Довольный тем, что неожиданно сделал такое интересное художественное открытие, я сел, налил себе чай и наугад открыл книгу. Мое внимание привлекла первая же попавшаяся на глаза идиома: bing ru gao huang [29], – точнее, не сама идиома, а история, связанная с ее появлением:


В древние времена заболел правитель Цзин из царства Цзинь. Однажды ему приснился сон, в котором он увидел, как его болезнь превратилась в двух человечков. Один из них говорит: «Я боюсь, что лекарь нам навредит». Другой отвечает: «Не надо бояться, мы спрячемся над хуан (жир вокруг сердца) и под гао (пространство между сердцем и диафрагмой), и лекарь с нами ничего не сделает». На следующий день к правителю пришел врач. Осмотрев больного, он печально изрек: «К сожалению, вашу болезнь излечить уже нельзя. Она находится над хуан и под гао, куда лекарства попасть не могут».


Пока я читал, на террасу вышла Беатрис.

– Вот ты где, Слоник! – воскликнула она. – А я было подумала, что ты уже сбежал к Гримани косить траву. Что сияешь, как золотая монета?

– Представляешь, благодаря одной маленькой легенде я понял, как начать роман! Моему герою снится сон, в котором к нему приходят два человечка-иероглифа и сообщают, что они – болезнь, уже поселившаяся у него в теле, но парень о ней пока ведать не ведает. Смотри, вот эти иероглифы – Гао и Хуан. Правда же, похожи на китайских крестьян в треугольных шляпах?

– Да, и впрямь как два китайца, – согласилась Беатрис, рассмотрев знаки. – То есть персонаж попадает в ситуацию, случившуюся с императором Цзин?

– Ну да, – подтвердил я. – А что, плохо? Типа плагиат?

– Нет-нет, наоборот, интересно, – поспешила успокоить меня Беатрис. – Во-первых, не плагиат, а интертекст, а во-вторых, у тебя же это лишь начало целой истории с загадочным заболеванием героя. Можно сделать еще круче: представить дело так, будто он во сне попадает прямо в сновидение древнего императора и оттуда узнает о своей болезни. Нравится такая идея?

– Спрашиваешь! – восклицаю я. – Конечно, нравится.

– А я сейчас нашла видео о деревне Хунцунь – той самой «китайской Венеции». Оказывается, она построена в форме лежащей коровы, потому что сама топография той местности напоминает иероглиф niu – «корова».

– Ничего себе совпадение! – говорю я, чуть не подскакивая с места. – Я только что обнаружил, что сверху Венеция напоминает текст, выложенный из иероглифов. Помнишь, ты говорила, что Венеция должна отражаться в других частях романа? А теперь может выйти так, что все части будут отзеркаливать друг друга – прямо лабиринт текстовых отражений!

– Ну и прекрасно, – бодро сказала Беатрис. – Главное, чтобы ты сам в нем не запутался и тебя не «съело» собственное творение. А читатель пусть сколько угодно блуждает по этому лабиринту и ищет выход.

– А если все же заблужусь, ты мне поможешь выбраться? – хитро улыбаясь, как нашкодивший ребенок, спрашиваю я.

– Ну нет, ты на меня и так уже кучу задач повесил. На роль Ариадны ищи другую – или другого!

– Ладно, как скажешь, – вздохнул я и обнял ее сзади, зарывшись лицом в золотую прядь волос. – Просто будь моей Беатриче.

– Согласна, – фыркнула та и выскользнула из моих рук. – А теперь пошли завтракать – и марш к Гримани!..

***

Эрика впустила меня в дом и сухо попросила подождать хозяйку в холле. Поведение горничной драматическим образом изменилось: вчера я был для нее господином, и она вела себя тактично и предупредительно, сегодня же видела во мне простого наемного работника, ровню себе, поэтому не сильно церемонилась: демонстрировала пусть и не явное, но хорошо ощутимое пренебрежение – ох уж эта знаменитая спесь венецианской прислуги!

Синьора Гримани спустилась не раньше чем через четверть часа, когда я уже успел в деталях изучить все оконные витражи и потертую мозаику на полу. Сегодня Лаура выглядела еще более напряженной и потерянной, чем накануне в библиотеке. С ней точно творилось что-то неладное – возможно, виной тому были сложные отношения с супругом.

Мы перекинулись лишь парой приветственных фраз, и Лаура отвела меня в небольшую пристройку с инвентарем и рабочей одеждой, расположенную в левом крыле палаццо. Отдав мне ключи от помещения и сообщив номер своего телефона, она попросила позвонить ей после окончания работы – пообещала сразу же выйти в сад и обсудить со мной финансовый вопрос.

# Примечания

1

Район, занимающий северную часть Венеции. Это самый населенный квартал города, где проживает треть всех венецианцев. Здесь полно достопримечательностей, но при этом довольно мало туристов, поэтому настоящую Венецию следует искать именно в Каннареджо. (Здесь и далее – прим. автора.)

2

Отдельно стоящая колокольная башня (кампанила) высотой 98,6 метра при соборе Святого Марка в Венеции. Находится на площади Сан-Марко.

3

Автобиографическое эссе Иосифа Бродского, написанное в 1989 г. на английском языке и носящее итальянское название “Fondamenta degli incurabili”

4

Граппа – итальянская виноградная водка крепостью от 40 до 50 градусов. В ее вкусе присутствуют нотки ванили, миндаля, черного перца, а также персика и лесного ореха.

5

Питер Гринуэй (род. в 1942 г.) – английский кинорежиссер.

6

Гренуй – персонаж романа Патрика Зюскинда «Парфюмер»

7

Бернардо Бертолуччи (16.03.1941 – 26.11.2018) – итальянский кинорежиссер

8

«Три арки» (итал.)

9

Добрый день, синьорина! Сегодня прекрасная погода! (итал.)

10

Добрый день, синьор! Вы не могли бы сфотать меня на фоне этого палаццо? (итал.)

11

Разумеется! Как именно вы хотите? (итал.)

12

Одну фотографию крупным планом с этой табличкой, а другую издалека, с общим видом. (итал.)

13

Отлично! Давайте ваш смартфон. (итал.)

14

Декоративная техника для напольных покрытий, часто ассоциируемая с Венецией и регионом Венето в Италии. Включает в себя встраивание небольших камней или стеклянных кусочков в бетонное основание, а затем шлифовку и полировку поверхности для выявления уникальной текстуры и цвета использованных материалов – в основном, мрамора и гранита.

15

Флэшбэк – художественный прием, который в кинематографе обозначает временное прерывание последовательности событий, чтобы вернуться к показу событий в прошлом. В литературоведении это ретроспектива – взгляд в прошлое.

16

Регрессолог – это специалист, который занимается практикой регрессии – терапевтической техники, позволяющей пациенту вспомнить и пережить события из прошлых жизней или детства. Регрессия основана на предположении о том, что некоторые проблемы и травмы, которые мы испытываем в настоящем, могут иметь свои корни в далеком прошлом.

17

Цитата из романа О. Уайльда «Портрет Дориана Грея».

18

А вот и мы – я и мой друг! (итал.)

19

Лаура, что случилось? С тобой все в порядке? (итал.)

20

Да, да, все хорошо. Извините, я такая неловкая! (итал.)

21

Да брось ты, какие глупости!.. Оставь, горничная потом все уберет! (итал.)

22

Ничего, если мы перейдем на английский? Аркадий не слишком хорошо понимает по-итальянски. (англ.)

23

Ну разумеется!.. Добро пожаловать, Аркадий! Приятно с вами познакомиться. И пожалуйста, простите, если я веду себя немного нелогично. (англ.)

24

Перестаньте, Лаура, такое со всеми случается!.. Я очень благодарен, что вы согласились мне помочь с китайскими иероглифами. (англ.)

25

Мне это в удовольствие… Вы не могли бы посидеть несколько минут? А я пойду попрошу Эрику убрать беспорядок. (англ.)

26

Минотавр – критское чудовище с телом человека и головой быка, жившее в Лабиринте, где его скрывал царь Минос. На съедение чудищу бросали преступников, а также девушек и юношей, которых каждые девять лет присылали из Афин. Убил Минотавра Тесей, однажды явившийся на Крит в числе жертв. Выйти же из Лабиринта Тесею помогла давшая ему клубок ниток Ариадна – единоутробная сестра Минотавра.

27

Стихотворение Елены Добровенской.

28

В фотографии золотой час – это период суток вскоре после восхода солнца или же перед закатом, в течение которого дневной свет выглядит более красным и мягким, чем при более высоком положении солнца.

29

«Болезнь поразила жизненно важные органы» (кит.). Эту идиому используют, если речь идет о безнадежной ситуации, когда человеку уже невозможно помочь.