# Искусство видеть свет

Кейт Гливен

Существует особая бухгалтерия. Та, что ведёт счёт не деньгам

Ирландия, начало XX века. Скука и одиночество в новой деревне кажутся девятилетнему Рону непробиваемой стеной. Его спасение приходит с чердака в виде старой конторской книги. Это его щит от чужого мира. В ней особая валюта, он называет её Сиянием и назначает себя её Хранителем.

Искусство видеть свет - это многослойная история для читателей всех возрастов. Для детей это увлекательное приключение о дружбе и тайне. Для взрослых ностальгическая и тонкая притча о поиске себя, о том, как не растерять внутреннего ребёнка, и о настоящей ценности вещей, которую не измерить деньгами. Книга, которая оставляет в душе ощущение тихого счастья и тёплой надежды.

## Введение

Есть вещи, которые не видны глазу. Их не измеришь линейкой, не положишь в карман и не купишь в магазине. Их можно только почувствовать…

Например, тепло коры старого дерева, если прислониться к нему щекой в знойный день. Не просто тепло – а тихое, накопленное за десятилетия солнца биение. Или лёгкую грусть реки, несущей где-то внутри себя отражение проплывших облаков – будто она помнит их и тоскует. Или тихую радость, которая поселяется в кармане, как гладкий камушек, после самого обыкновенного доброго дела. Положишь руку – и он там, тёплый, напоминающий: ты не зря.

В детстве мы все это знали. Мы были волшебниками, королями и исследователями невидимых стран. Мы разговаривали с ветром и заключали союзы с котами. Для нас старый пень был троном, а трещина в асфальте – входом в подземелье. Мир был полон тайных договоров, неписаных законов и живой, пульсирующей магии.

А потом мы выросли. Нас мягко, но неумолимо научили, что мир устроен по другим правилам: всё имеет свою цену, мечты должны быть «реалистичными», а сказки остаются на последней странице детской книжки, которую пора сдать в макулатуру. Нас научили говорить «это всего лишь тень», а не «смотри, как деревья шепчутся с закатом».

И мы поверили. Потому что хотелось быть взрослыми, сильными, правильными. Мы сложили свои невидимые карты в дальний угол памяти, под слои срочных дел и важных мыслей. И натянули на лица удобные, серьёзные маски.

Но что, если те правила – не единственные? Что если где-то в самых тёмных закоулках души, под толщей повседневных забот, всё ещё тлеет тот самый детский огонёк? Не яркий костёр, а именно тлеющий уголёк. Огонёк, который умел превращать обычную поляну в Бескрайние Луга, а старый сарай – в секретную базу пиратов. Огонёк, для которого существовала особая, ни на что не похожая валюта – не из металла и бумаги, а из смелости, доброты, внимания и вовремя подмеченной красоты. Валюта, которую можно было назвать одним, лёгким и сияющим словом – Сияние.

Эта книга – история об одном таком огоньке. О двух людях, Роне и Элис, которые в детстве, даже не зная имён друг друга, построили целое Королевство. Не из камня и дерева, а из тишины, фантазии, бумажных записок и доверия к невидимому. Они научились самому главному – искусству видеть свет там, где другие видели просто лес, реку или пустое дупло в дереве. Они составили карты невидимых земель и завели бухгалтерские книги для чувств.

Потом они выросли. Королевство было забыто, карты – утеряны. Они стали взрослыми, которые учатся, работают, строят планы, сомневаются и иногда, посреди самого обычного дня, чувствуют лёгкую, необъяснимую тоску. Будто забыли что-то очень важное на перроне уходящего поезда. Будто потеряли пароль.

Приготовьтесь. Наше путешествие начинается не в далёкой стране, а в самой обычной ирландской деревушке, на берегу самой обычной реки, в году, который для истории был всего лишь точкой на линии времени. Именно там, где меньше всего этого ожидаешь, и случается самое настоящее, тихое, непрекращающееся волшебство.


## Глава 1. Казначейский свиток

Деревушка Волигтен в графстве Корк имела обыкновение просыпаться медленно и с неохотой, словно нежиться в постели под одеялом из тумана, пришедшего с реки Квирт. Но девятилетний Рональд Гарретт уже лежал без сна, прислушиваясь к новой, густой тишине. Она была особенной. Не пустой и не мёртвой – а плотной, почти осязаемой, как суп, в котором плавают крошечные, едва слышные звуки: размеренное тиканье настенных часов в прихожей, прерывистый скрип половицы под ковриком, далёкий голос радио из раскрытого окна соседки. Потом, нарушая эту хрупкую тишину, закукарекал где-то на задворках старый петух Патрик – на которого все давно махнули рукой, ибо часы он показывал из рук вон плохо, но голос имел совестливый и настойчивый. Затем, словно отвечая ему, поскрипели петли на дубовых дверях, и в утреннюю сырость выплеснулись первые запахи: едкий сладковатый дымок торфа, жареный бекон, парное молоко.

Тишина давила на уши, на виски, наполняла голову странным гулом.

Всего три недели назад он жил в Корке, в каменном доме с высокими окнами и видом на острый шпиль собора Святой Анны. Там по утрам будил не этот звон в ушах и не петушиный крик, а грохот молочных бидонов по брусчатке, перебранка извозчиков и протяжный гудок первого трамвая.

Рон перевернулся на спину и уставился в потолок. За стеной возилась мать – судя по звукам, снова пыталась приручить местную печь, которая упорно не желала гореть. Отец ушёл на стройку затемно. Мост через Квирт, ради которого они сюда перебрались, требовал его присутствия с рассвета.

Рон сел на кровати, свесил ноги. Заправил одеяло так, чтобы уголки лежали под идеально прямым углом. Сложил одежду на табурете стопочкой. Вымыл руки ровно за минуту до того, как мать позвала завтракать.

– Ты как часы, Рональд, – вздохнула она, глядя, как он аккуратно промокает губы салфеткой. – Хоть бы раз что-нибудь разбросал.

Рон промолчал. Он не умел объяснять, что внутри него, за этой внешней аккуратностью, идёт непрерывная, тонкая работа. Он был вежлив с соседями до скованности, и миссис О’Брайен, приносившая раз в неделю яблочный пирог «чтобы городские не затосковали», говорила его матери, закатывая глаза к небу: «О, мэм, какой у вас воспитанный джентльмен! Тихий, аккуратный. Словно фарфоровая куколка, ей-богу».

Рон слышал это, стоя в дверях, и внутренне, всем своим существом, съёживался. Он ненавидел это сравнение. Он не хотел быть куколкой – хрупкой, бесполезной, декоративной. Внутри него, за этой безупречной внешней оболочкой, шла непрерывная, тонкая, почти ювелирная работа – возведение и укрепление хрустального замка его внутреннего мира. Стены этого замка были прозрачны, прекрасны и невероятно хрупки. Они были сложены не из камня, а из впечатлений от прочитанных приключенческих романов, из любимых мелодий Шопена, которые играла мать, из смутных мечтаний о будущих подвигах. Но любое грубое слово, неловкий взгляд, невнятная насмешка могли вызвать в этой звонкой конструкции тончайшую трещину. Поэтому внешняя безупречность была его кольчугой. А вежливость – самым надёжным щитом.

Его отец, Люциус Гарретт, инженер-строитель с горящими глазами фанатика, получил подряд на возведение нового моста через Квирт в пятнадцати верстах от Волигтена. И, в порыве романтизма (как со вздохом, полным смирения, объясняла матушка), решил, что семья должна на время стройки жить «ближе к земле и к подлинной, нетронутой душе Ирландии».

Матушка, Элеонора Гарретт, урождённая Стюарт, женщина с точеным, словно вырезанным из слоновой кости, профилем и вечным томиком Теннисона в ридикюле, встретила эту идею с молчаливой, стоической решимостью солдата, отправляющегося на неведомый фронт. Городская дама с изящными манерами и тонким слухом, она с первых дней повела отчаянное наступление на местный быт. Подлинную душу Ирландии она находила пока лишь в капризных, мокрых поленьях, отказывавшихся гореть в камине, в пронизывающем, влажном ветре с Атлантики, забивавшемся в каждую щель, и в назойливом, неусыпном, доброжелательном внимании местных жителей, для которых жизнь семьи Гарреттов стала самым увлекательным сериалом сезона. Войну с печью она проиграла в первую же неделю, капитулировав перед плитой, но битва за огород, где, по слухам, должна была расти морковь, продолжалась с переменным успехом и ожесточением, достойным лучших времён.

А еще был пес.

Большой, лохматый, цвета воронёной меди, с одним прищуренным, невероятно умным глазом и хвостом, похожим на опахало из рыжего меха. Он сидел у их калитки, наблюдая за суетой воробьёв с видом полководца, созерцающего манёвры неопытных рекрутов.

– А, это Финн, – пояснила на следующий день миссис О’Брайен, кивая на пса, который даже не удостоил её взглядом. – Считает, что Волигтен принадлежит ему по праву завоевания, а мы все – просто терпимые арендаторы. Умница редкостная, душа-пёс. Только воровать сосиски со стола – великий мастер. Хитрее лисы.

Финн и вправду оказался существом независимым, проницательным и наделённым чувством собственного достоинства. Он не выпрашивал ласки, не вилял униженно хвостом – он как бы оказывал честь своим вниманием. Увидев на третий день Рона, робко выглянувшего за калитку, он подошёл не спеша, обнюхал его тщательно вычищенные, городские ботинки, фыркнул – будто одобрил качество ваксы – и, не дожидаясь приглашения, тронулся вниз по пыльной улице. Шёл уверенно, деловито, лишь изредка оглядываясь своим одним ясным, оценивающим глазом: ну что, двуногий, успеваешь?

Так, без лишних церемоний, Рон обрёл гида, телохранителя и первого друга в Волигтене.

С Финном он осмелился зайти дальше края палисадника, за которым прежде маячил лишь незнакомый, пугающий простор. Они прошли мимо паба «Услада путника» с тёмным, как добрый портер, оконным стеклом, из-за которого доносился сдержанный гул мужских голосов и запах табака; мимо крохотной, вечно погружённой в полумрак лавки мистера Дойла, где в сладковато-пряной тьме вперемешку жили гвозди, леденцы «пэрри-мент», церковные свечи и мотки грубой овечьей шерсти; миновали белую, ажурную, как свадебный торт, часовню и, наконец, вышли на зелёный, поросший колючками дрока холм, откуда открывался вид, от которого у Рона на миг перехватило дыхание.

Река Квирт в этом месте делала крутой, почти вопросительный изгиб, петляя среди изумрудных лугов. Она была неширокой, но стремительной, с каменистыми перекатами, о которые её бирюзовая вода разбивалась с серебристым, журчащим смехом. На дальней излучине, у самого тёмного подножия леса, стояла старая водяная мельница. Её деревянные лопасти были неподвижны и покрыты мхом, словно время заколдовало её навеки. Местные мальчишки, как позже узнал Рон, обходили её стороной после заката, шепчась о «мельничном духе». Финн, не ведая суеверий, важно спустился по тропинке к самой воде и начал лакать её, нарушая своим пёстрым, искажённым отражением тихое, гипнотическое течение.

Возвращаясь тем же путём, они наткнулись на представление, заставившее Рона впервые расхохотаться в Волигтене – громко, звонко, до слёз, и без всякой оглядки на приличия. Почтенный старик в потрёпанном, но когда-то щегольском котелке, мистер Флэнаган, пытался загнать в низенький каменный хлев свою упрямую козу по кличке – о, ирония судьбы! – Королева Виктория.

Коза, воздвигнув седую, невозмутимую бородку и блестя жёлтым, исполненным глубочайшего философского презрения глазом, стояла на пороге, отказываясь сдвинуться с места.

– Упрямее шотландца на ярмарке, ей-богу! – бормотал мистер Флэнаган, осторожно подталкивая её в бок ладонью. – Ну, Ваше Величество, смилостивитесь! Проявите монаршую снисходительность! В хлеву сено свежее, душистое, а не вот эта пыльная придорожная трава!

Коза в ответ издала длинное, визгливое, многосложное блеяние, полное такого неоспоримого сарказма, что Рон фыркнул, зажав рот ладонью, а затем сдался – его плечи затряслись от беззвучного смеха.

Мистер Флэнаган обернулся. Увидел мальчика, корчащегося у забора. И его собственное лицо, изрезанное морщинами, как старая карта горной местности, неожиданно расплылось в широкой, беззубой, совершенно детской улыбке.

– Что, юный джентльмен, смеётся над старым дураком, что войны с рогатой аристократией выиграть не может? Правильно делаешь! Лучше смейся, чем ной! Лучше ржать, чем киснуть!

И он сам залился хриплым, раскатистым, добродушным смехом, похожим на звук трения коры об кору старого дуба. Это был смех, в котором не было ни капли обиды или смущения. Коза, воспользовавшись моментом слабости противника, гордо, не спеша, демонстративно жуя травинку, проследовала в хлев сама, будто это было её изначальной идеей.

Этот смех – общий, нелепый, тёплый, щедрый – стал для Рона первым по-настоящему своим днём в Волигтене. Он нёс его домой, и внутри у него было тепло и щекотно. Он не знал, куда это девать и как это хранить. Просто нёс в себе, как светлячка в банке.

Ответ, как водится, нашёлся там, где его меньше всего ждёшь – на пыльном, пахнущем тайнами и прошлым чердаке их съёмного коттеджа.

Скучающим, тягучим послеполуденным часом, когда матушка, победив наконец камин, пыталась «приручить» вязание по модной английской книжке, а отец ещё не вернулся со стройки, Рон, движимый духом исследователя и давлением тишины, забрался наверх по скрипучей лестнице-стремянке.

Чердак был царством забытых вещей и призраков прошлых жильцов. В косых, густых лучах солнца, пробивавшихся сквозь запылённое слуховое окно, плясали мириады золотых пылинок, превращая пространство в волшебную, движущуюся парчу. Здесь стоял дубовый сундук с отломанным ажурным замком, лежали связки пожелтевших газет «The Cork Examiner» с громкими заголовками о делах в Дублине и Лондоне, валялась корзина с пустыми бутылками из-под имбирного эле. И пахло – сложно, насыщенно – сушёной мятой, сладковатым торфом, старым деревом и временем, у которого, оказывается, есть свой, ни на что не похожий запах.

В самом дальнем углу, под холстом старой рыболовной сети, пахнущей солью и тиной, Рон нащупал ногой не сундук, а нечто более тяжёлое и угловатое. Он откинул холст. Под ним стоял крепкий деревянный ящик для бумаг, окованный по углам потускневшей, но всё ещё благородной жестью. Сердце почему-то заколотилось, предчувствуя находку. Он откинул тяжёлую крышку. Та поддалась со стонущим, древним, удовлетворённым звуком.

Внутри, аккуратно перевязанные выцветшей малиновой лентой, лежали несколько папок. И на самой солидной, из плотного тёмно-зелёного коленкора, золотым тиснением, почти стёршимся от времени, значилось: «LEDGER». Главная бухгалтерская книга.

Рон замер. Титул звучал как магия, но магия особого, взрослого, серьёзного, не терпящего суеты рода. Он поднял тяжёлую папку, чувствуя её солидный вес, сел на перевёрнутый ящик и открыл её.

Большинство огромных, разлинованных в две безупречные колонки страниц были девственно чисты. Но на первых листах, выцветшими, но всё ещё чёткими чернилами, был вписан скрупулёзный, каллиграфический отчёт. Он водил пальцем по твёрдым, уверенным строчкам, шепотом читая, как заклинание:

«15 октября 1892 года. Дебет.

Принято к учёту: Одна (1) пара волов, клички Кастор и Поллукс.

Основание: обмен с мистером Шоном О’Ши на четырнадцать (14) мешков ячменя сорта «Голдени ай» урожая нынешнего года, а также данное ему обещание помочь с уборкой урожая будущей осенью.

Оценочная стоимость: помимо стоимости зерна (приблизительно 8 фунтов 10 шиллингов), включает доверие мистера О’Ши, коему нет цены.»

Рон замер, поражённый. Его поразила не сухость отчёта, а его неожиданная, глубокая человечность. Здесь учитывалось не только зерно в шиллингах и пенсах, но и доверие! И обещание, которое было дано! Получалось, что истинная, полная стоимость вещи могла складываться не только из монет, но и из этих невидимых, но прочных, как стальные тросы, нитей между людьми. Из обязанностей, из честного слова, из будущего.

Эта мысль ударила его, как удар низкого, чистого, наполняющего всё существо колокола – ясный, непреложный, ошеломляющий.

С благоговейной осторожностью, будто нёс не папку, а живую, хрупкую реликвию, он перенёс её в свою комнату, сдул с зелёной обложки последние следы пыли и положил на письменный стол, аккурат перед чистым, ждущим листом. Зажжённая керосиновая лампа отбрасывала на столешницу тёплый, уютный, сосредоточенный круг света, отгораживая его от всего остального мира.

Что он, Рональд Гарретт, девяти лет от роду, мог внести в такой величественный и мудрый реестр? У него не было волов. Не было ячменя. Он никому не давал обещаний о помощи в уборке урожая.

Он вспомнил утренний смех. Козу. Старика, который умеет смеяться над собой. Щекотное тепло под рёбрами, которое до сих пор не отпускало. Ощущение мгновенной, мимолётной, но абсолютно настоящей связи с другим человеком. Это что-то сто́ило? Безусловно.

Он взял отцовское перо с чёрным перламутровым держателем, обмакнул в чернильницу и, стараясь выводить буквы с той же выверенной, неторопливой достоинственностью, что и неизвестный бухгалтер прошлого века, написал:

«22 мая 1922 года. Дебет.

Принято к учёту: Одна (1) единица Весёлости.

Основание: наблюдение за безуспешными переговорами мистера Флэнагана с козою по кличке Королева Виктория относительно её места проживания. Посредническая поддержка оказана.

Оценочная стоимость: не подлежит денежному выражению. Вызывает стойкое ощущение тепла в грудной клетке, лёгкое щекотание под рёбрами и непроизвольную работу лицевых мышц, ведущую к улыбке.

Примечание: требует введения особой, постоянной категории для учёта ценностей подобного нематериального, но ощутимого рода.»

Он отложил перо, вглядываясь в свои ещё неуверенные, но старательные каракули. Но эта «особая категория»… Какое слово могло бы объединить и этот смех, и увиденную сегодня над рекой короткую, яркую радугу, и гордую, невозмутимую осанку Финна, и чувство глубочайшего удовлетворения, когда удаётся завязать шнурок особым, морским узлом, который однажды показал отец?

Слово пришло само, возникнув из тишины комнаты, лёгкое, сияющее и удивительно точное, будто луч заходящего солнца, пробившийся сквозь облако и упавший прямо на чистый лист бумаги: Сияние.

Оно было идеальным. Оно не было сказочным или выдуманным – ведь свет реальнее всего на свете. Но он, этот свет, мог быть разным: тёплым, как смех; ясным, как открытие; мягким, как воспоминание; пронзительным, как внезапная красота.

На новом листе, в самом начале книги, там, где полагается быть титульному листу, он вывел с торжественной, почти священной важностью, выводя каждую заглавную букву:

КАЗНАЧЕЙСКИЙ СВИТОК

КОРОЛЕВСТВА НЕВИДИМЫХ АКТИВОВ

Верховный управляющий и хранитель: Рональд Гарретт.

Основная валюта: СИЯНИЕ (обозначение: S).

Правила начисления:

1 S – за доброе дело (проверено).

1 S – за проявленную храбрость (предстоит проверить).

1 S – за важное наблюдение или открытие.

1 S – за акт искренней веселости, разделённой с другими (как в случае с козой и мистером Флэнаганом).

Сияние есть капитал души. Его можно накапливать. Его можно тратить.

Он закрыл тяжёлую, теперь уже свою папку. Лёгкий, глухой стук обложки прозвучал в тишине комнаты как печать, скрепляющая нерушимый договор. Где-то внизу мать звенела посудой, доносился успокаивающий запах жареной картошки.

За окном его комнаты окончательно сгустились сиреневые, переходящие в глубокое индиго сумерки. И в первой звезде, замигавшей прямо над тёмным, загадочным силуэтом мельницы на Квирте, ему почудилась та самая, первая, только что отчеканенная и торжественно зачисленная на его счёт сверкающая монета Сияния.

В кармане у него не было ни пенни. Но в Бухгалтерской Книге, под зелёной обложкой, лежало начало состояния. Неосязаемого, невесомого, но оттого не менее реального.

И это знание наполняло его не гордостью, не спесью, а глубоким, тихим, как течение Квирта в глубоких, скрытых заводях, чувством спокойного счастья и огромной ответственности.


## Глава 2. Вексель на морковь и внутренний аудит

После торжественного акта основания «Казначейского свитка» мир для Рона не перевернулся в одночасье. Солнце всходило над Волигтеном с прежней ирландской неспешностью, матушка по-прежнему воевала с печью, а из окна его комнаты доносилось блеяние, которое могло принадлежать только одной особе королевских кровей. Но утро пахло иначе. Каждый звук, каждый запах теперь словно имел цену – только Рон ещё не знал, в каких монетах её платят.

День, начавшийся с того, что отец за завтраком назвал его «старина», а мать не поправила, обещал стать странным.

Не прошло и часа, как Финн, его лохматый министр всех возможных дел, явился с видом, не терпящим промедления. Ровно в десять утра он занял пост у калитки, приняв позу памятника Терпению, и сидел, не сводя с двери своего единственного прищуренного глаза, пока Рон не вышел. Сегодня их маршрут лежал не к реке, а вверх по улице, к дому мистера Флэнагана.

Старик, в том же потрёпанном котелке, возился с телегой, у которой, казалось, от долгой жизни отсохло одно колесо.

– А, генерал прибыл! – крикнул он, заметив их. – Генерал Финн привёл интенданта! Как раз кстати. Есть стратегическая задача.

Задачей оказались два огромных, дымящихся паром ведра с картофельным пюре, стоявшие у порога сарая. Вёдра были такими тяжёлыми, что ручки впивались в ладони, и пахли так божественно, с осязаемой, маслянистой простотой, что у Рона потекли слюнки. Финн следовал за ним, усиленно облизываясь, что, как понимал Рон, было его способом выразить готовность немедленно принять командование над логистикой, если главнокомандующий споткнётся.

Передовой оказался небольшой загон за хлевом, где в оживлённом обсуждении последних новостей пребывали шесть свиней впечатляющих, почти монументальных габаритов. Их появление было встречено оглушительной, радостно-нетерпеливой овацией в форме хрюканья, сопения и топота копыт.

– Мои пенсионные фонды, – с гордостью представил их мистер Флэнаган, опираясь на вилы. – Капитал на ножках. Корми ровно и вовремя – тогда к осени будет дивиденд в виде окорока. Не подведи инвестора.

Рон с усердием, достойным главного бухгалтера, принялся перекладывать пюре в деревянные корыта тяжёлой лопатой. Пар щипал глаза, а Финн, заняв наблюдательный пост на перевёрнутом ящике, смотрел на процесс с видом ревизора, проверяющего соблюдение норм списания.

Работа была грязной, тёплой и, к удивлению Рона, по-своему весёлой. Свиньи, толкаясь влажными, упругими носами, фыркали и чавкали, их маленькие глазки блестели искренним, нехитрым восторгом. И Рон, наблюдая за этой простой, сытой, громкой радостью, не мог сдержать улыбки. Он даже засмеялся, когда самая мелкая и проворная свинья умудрилась залезть мордой прямо в ведро, вымазав пюре всё своё довольное, розовое рыло.

– Браво! – одобрил мистер Флэнаган, прищурясь. – Вижу, ты с живым активом управляешься куда лучше, чем я с внеоборотными козлиными. Есть надежда на смену поколений.

«Живой актив». Рон мысленно вписал этот термин в свою копилку. Он чувствовал, как спина намокает от усердия, а в руках появляется непривычная, приятная усталость.

Когда корыта опустели, а свиньи, издавая довольное, сонное похрюкивание, улеглись в прохладной грязи, мистер Флэнаган вытер руки о холщовые штаны и достал из кармана две кривые, в комьях тёмной, пахнущей землёй земли, морковки. Одну, побольше, протянул Рону.

– Зарплата. Натурой. Не обессудь.

Морковь была неказистой, покрытой землёй, но невероятно сочной и живой на вид. Рон взял её, смущённо кивнув, сжимая в руке шершавый, прохладный корнеплод.

– Спасибо, сэр, – сказал он твёрдо, глядя старику в глаза.

– Не за что, парень. Заходи, как будет время. Фронт работ непочатый край.

По дороге домой Рон шёл, держа морковь не как еду, а как трофей. Финн деловито шагал рядом, время от времени поглядывая на корнеплод умным, полным такта, но настойчивым взглядом. Наконец Рон сдался, отломил толстый кончик и протянул. Пёс взял его с достоинством, с хрустом съел и, кажется, одобрительно кивнул. Остальную морковь Рон решил сберечь. Это был не просто овощ. Это был вексель, выписанный ему деревней Волигтен. Документ, удостоверяющий его полезность. Его первую экономическую сделку.

Дома, дождавшись, когда мать уйдёт в сад вести свою вечную битву с сорняками (эту войну она вела с мрачной, непоколебимой решимостью), он уединился в комнате. «Казначейский свиток» лежал на столе, тяжёлый и значимый. Он открыл его на свежей странице, обмакнул перо, но замер.

Вчера он внёс в дебет «единицу Весёлости» – актив, полученный почти даром, как подарок. Сегодня – труд. Но как оценить труд? Он не мог просто записать «1 S – за кормление свиней». Это было слишком приземлённо, не отражало сути. Нужно было понять, что этот труд приобрёл, во что превратился.

Он нахмурился, вглядываясь в строки старого отчёта о волах. Там учитывалось не только зерно, но и доверие, и обещание. Значит, и его запись должна быть многослойной, учитывающей скрытые дивиденды.

Он вывел со старательностью писца, выводящего годовой отчёт:

«23 мая 1922 года. Дебет.

Принято к учёту:

1. Опыт ответственного физического труда.

2. Доверие, оказанное взрослым членом общины (мистер Флэнаган).

3. Материальный актив в натуральной форме (морковь, 1 шт.).

Основание: выполнение поручения по уходу за живым активом (свиньи, 6 голов) с надлежащим усердием и соблюдением сроков. Получено вознаграждение.

Оценочная стоимость в Сиянии (S):

– Повышение социального статуса внутри деревни: 2 S.

– Подтверждение собственной дееспособности и полезности: 3 S.

– Материальный актив (подлежит конвертации в будущие S по мере использования): 1 S.

Итого зачислено: 6 S.

Явная выгода.»

Он откинулся на спинке стула, перечитал и почувствовал глубокое, тёплое удовлетворение, разливающееся по груди. Да, это было больше похоже на настоящий отчёт. Он отделил процесс (труд) от результата (доверие, статус, актив). Его Сияние росло не просто так, а как дивиденды от вложенных усилий. Всё было учтено, разложено по полочкам, обрело ясность и вес.

Но едва это чувство уютно устроилось где-то под сердцем, как из самой глубины вырвалась встречная, холодная мысль. А что, если он сделает что-то плохо? Не так? Не справится? Испортит? Мистер Флэнаган нахмурится, разочарованно качнёт головой и скажет: «Далеко тебе до генерала, парень. Не дорос ещё». Мать вздохнёт тем особенным вздохом, который режет по живому. Его хрустальный замок, только что казавшийся таким прочным, содрогнулся. По стенам поползли тонкие, звенящие трещины.

У каждой ценности, каждого актива есть и обратная сторона – риск. Цена ошибки. Возможно, в его безупречном Свитке должен быть и другой раздел? Раздел для списания испорченного доверия, потраченного впустую времени, разбитых надежд? А раз такого раздела нет, значит, одна-единственная ошибка может стать полной катастрофой, абсолютным банкротством его хрупкого, только что завоёванного статуса.

Радость померкла, сменившись липким, холодным беспокойством. Эта мысль была неприятной, пугающей, но неотступной. Она висела над ним весь вечер, как низкая, серая туча, предвещающая ливень. За ужином он был рассеян, машинально ковырял вилкой картошку, не слыша разговоров родителей. Отец что-то рассказывал про «негодяев-поставщиков, которые лес гнилой подсунули», а мать кивала, глядя куда-то в окно, в темноту. Рон же чувствовал себя как главный бухгалтер, который в самый разгар аудита обнаружил ужасающую ошибку в годовых отчётах – дыру, угрожающую существованию всей фирмы. Его идеальная система учёта оказывалась неполной, наивной. Она не учитывала главного – риска существования в мире других людей, их оценок, их разочарований.

Вечер тянулся мучительно. Он пытался читать, но буквы расплывались в глазах, холмы за окном казались не таинственными, а враждебными. Даже Финн, явившийся на порог и получивший свою законную миску объедков, не смог развеять его тревогу. Пёс, насытившись, лёг у его ног, но Рон не решался погладить его, будто боялся, что это простое действие как-то неправильно учтётся в его терзающей бухгалтерии.

Когда в доме наконец воцарилась ночная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов в прихожей и далёким криком ночной птицы с реки, он не выдержал. Чувство было невыносимым – будто неучтённый долг рос внутри него с каждой минутой. Зажёг лампу, сел за стол и снова открыл папку. Чистая страница смотрела на него немым укором. Он долго сидел, сжав перо в холодных, никак не хотевших согреться пальцах.

Наконец, сделав глубокий, прерывистый вдох, сжав зубы, словно делая что-то очень болезненное и необходимое, он перевернул несколько листов. Не в начало, не к списку активов. А в самый конец папки, на свежие, пустые страницы. И там, почти не контролируя дрожь в руке, вывел новый, угрожающий, чёрный заголовок:

ВНУТРЕННИЙ АУДИТ

Раздел для учёта операционных расходов, рисков и потенциальных убытков.

Название вышло пугающим, именно таким, каким он его и чувствовал. Ниже, уже почти не глядя на то, что пишет, он вписал первую, горькую запись:

«Расход: чувство уязвимости и страх перед возможной ошибкой.

Причина: осознание несовершенства системы и зависимости от оценки окружающих.

Размер убытка: не определён. Потенциально – высокий. Угрожает устойчивости основных активов (доверие, статус).

Создан резерв: резерв осторожности увеличен до максимального уровня.

Компенсация: отсутствует. Чистый убыток.»

Он отшвырнул перо, как раскалённый уголёк. Оно покатилось по столу, оставив на полированном дереве маленькую, чёрную, как слеза, кляксу. Он закрыл папку, вжался в спинку стула и зажмурился. В комнате было душно от ночной жары, но его бил мелкий, внутренний озноб. Он не плакал. Он проводил аудит. И аудит показал отрицательное сальдо. В активы было зачислено Сияние за морковь и доверие. Но в пассивы, в тёмный раздел «Внутреннего аудита», ушло нечто большее – кусок детской безмятежности.

За окном не было видно ни одной звезды – низкие, тяжёлые облака плотным, непроглядным одеялом накрыли Волигтен. Где-то вдалеке, с реки, донёсся ещё один крик той ночной птицы – одинокий, пронзительный, тоскливый.

Рону вдруг до боли, до спазма в горле захотелось, чтобы рядом был Финн. Не как символ и не как «телохранитель». А просто большой, тёплый, дышащий, ни о чём не спрашивающий.

Но пса не было за дверью. Была только тишина, всепроникающий запах старого дерева и влажной земли из сада, и это новое, тяжёлое, взрослое чувство, которому он пока не знал названия.

## Глава 3. Игра без правил

На следующее утро Рон проснулся с ощущением, будто ему вручили карту минного поля, где он теперь был главным сапёром. Страх из «Внутреннего аудита» не исчез – он кристаллизовался в холодную, ясную решимость. Ни один из этих ужасов не должен был стать явью. Он будет действовать на опережение, как опытный полководец, укрепляя свои позиции.

Первым объектом для завоевания доверия стал домашний камин. Увидев, как мать в пятый раз за утро пытается разжечь его, производя больше едкого дыма, чем тепла, и напоминая пострадавшего от своей же диверсии лазутчика, он решительно подошёл.

– Мама, разрешите влезть в оперативный штаб. Я попробую, – сказал он, стараясь звучать уверенно, как отец, говоря о фермах моста. – Папа объяснял, что тут нужна не сила, а хитрость. Сложить поленья крепостью из кубиков, чтобы воздух гулял свободно.

Мать, с лицом, измазанным сажей, будто она только что выбралась из дымохода, посмотрела на него с удивлением, смешанным с усталой надеждой. Но через десять минут, следуя его указаниям («Это бревно – центральная башня, а эти щепки – разведчики на подступах!»), огонь наконец занялся ровным, весёлым, потрескивающим пламенем. Мать не сказала ни слова. Она просто положила руку ему на плечо и слегка, почти невесомо сжала. Этот молчаливый знак, это тёплое прикосновение значило для него больше, чем любая похвала. Первый страх – «разочаровать маму» – был побеждён. Внутри у него что-то звонко и чётко щёлкнуло, будто сдвинулась важная шестерёнка в механизме его уверенности.

А вот Финн в тот день вёл себя как самый настоящий, неподкупный шпион. Он не просто ждал у калитки, а в нетерпении вертелся, подталкивал Рона носом к двери и смотрел умными, тёмными глазами, полными какого-то тайного знания. Сегодня их путь лежал не к Флэнагану и не к реке, а на большой луг за часовней, где уже кипело странное, шумное действо.

Несколько деревенских мальчишек гоняли по полю что-то похожее на мяч, но сшитое, судя по всему, из старых штанин и набитое сеном. Игра напоминала футбол, но какой-то очень вольный, будто правила придумывали на ходу и тут же о них забывали. Воротами служили просто две кучи камней, а главный судья, рыжий и конопатый, просто орал что есть мочи: «Эй, это же вне игры! Да ты сам вне игры!».

Рон замер на краю, чувствуя знакомый, леденящий холодок неловкости. Ему ужасно хотелось присоединиться – этот шум, этот дикий, радостный хаос манили, как магнит. Но ноги будто приросли к земле. Он не знал их правил. Он вообще никогда толком не играл в футбол – в городе для этого не было места, да и компания была иной. Финн, предательски махнув хвостом, улёгся в тени раскидистого бука и начал вылизывать лапу, сделав вид, что его тут вообще нет и его мнение по этому вопросу нейтрально.

Мяч, пущенный кем-то со всей дури, неуклюже подпрыгнул и покатился прямо к его ногам.

Наступила тишина. Рыжий визгун, оказавшийся капитаном, уставился на Рона.

– Эй, ты чего замер, как пень? – крикнул он. – Отдавай мяч, а то сам получишь! У нас тут не салочки!

– Я… я не очень умею, – честно признался Рон, и голос у него предательски задрожал, выдавая весь его ужас.

– Не умеешь? – парень фыркнул, но не со злостью, а с неподдельным изумлением. – Да тут и бабушка моя научится! Ладно, стой смирно. Я, Ванька, тебя за две минуты в боевую единицу превращу!

Так началось самое странное и шумное обучение в жизни Рона. Ванька, он же Иван, сын соседки миссис О’Брайен, оказался неудержимым ураганом. Он тыкал пальцем, командовал, критиковал и объяснял одновременно: «Бей левой! Нет, правой! Коленку сгибай! Ой, да что ж ты как девчонка, на цыпочках!». Мяч у Рона то влетал в кусты, вызывая неодобрительный взгляд проснувшегося Финна, то перекатывался на жалкие полметра. Остальные мальчишки – долговязый Шон, крепыш Майкл и вертлявый маленький Томми – сначала ржали, потом скучали, потом стали просто носиться вокруг, затеяв свою, отдельную игру.

Финн, до этого лишь ворочавшийся во сне, внезапно вскинул голову. Из тех самых кустов донёсся подозрительный шелест. Пёс метнулся туда со скоростью выпущенной из лука стрелы, раздался его радостный, придушенный лай, и он выволок из зарослей не только мяч, но и огромный, до неприличия грязный и мокрый от слюней лопух, который тут же с гордостью уложил к ногам Рона. «Полезный актив, – казалось, говорил его взгляд. – Обменяешь на что-нибудь? Всё-таки я поработал».

Рону казалось, что его щёки вот-вот закипят от стыда. Это был не страх ошибки, как с печью. Это было что-то похуже – чувство полной, беспомощной, выставленной на всеобщее обозрение неполноценности. Его хрустальный замок, такой прочный против взглядов взрослых, трещал по всем швам под напором этой простой, шумной, физической реальности, где нельзя было отсидеться за вежливостью и аккуратным почерком.

Вдруг Ванька прекратил кричать и прищурился, изучая Рона, как незнакомый механизм.

– Ладно. Теория не помогает. Практика нужна. Знаешь, что главное в футболе?

Рон, готовый ко всему, только покачал головой.

– Чтоб команда была! А у нас как раз не хватает до полных. Значит, будешь стоять на воротах.

– На воротах? – переспросил Рон, надеясь, что это какая-то сложная местная шутка.

– Ага! Самая почётная работа. Просто стоишь и ловишь, если в тебя летит. Проще некуда! Стой ровно, как свечка! – орал Ванька. – А то у тебя поза, как у цапли, которая забыла, зачем в воду зашла! – Потом он вдруг прервался, почесал затылок и добавил уже гораздо тише, будто себе под нос: – Хотя у моего деда такая же была… Он часовым на войне стоял. Говорил, главное – не шелохнуться.

Это, конечно, была хитрость. Работа вратаря оказалась самой трудной, неблагодарной и болезненной. Мяч, который мальчишки били, не целясь, летел в Рона, как пушечное ядро, только тряпичное. Он подставлял руки, ноги, живот. Один удар пришёлся прямо под дых. Воздух с силой вырвался из лёгких, в глазах потемнело, звёзды поплыли, и Рон сел на траву, согнувшись, не в силах вдохнуть.

Над ним возникла тень.

– Что, горожанин, сдаёшься? – раздался сверху голос Ваньки. В нём не было уже издевки, но был вызов.

Рон, всё ещё задыхаясь, уставился на свои ботинки. Чистые, начищенные до зеркального блеска. Ботинки аккуратного мальчика, который ведёт дневник добрых дел. А он сидит в пыли, побеждённый жалким комком тряпок.

И в этот момент внутри него что-то перевернулось. Не злость. Не обида. А самое обычное, упрямое, бычье упрямство. Чистая, детская воля: «Нет. Не сдамся». Он встал. Медленно, преодолевая боль и головокружение. Отряхнул штаны и просто кивнул, глядя Ваньке прямо в глаза: «Давайте ещё».

И пошло по-другому. Рон перестал бояться. Мяч больно бьёт? Значит, попал. Пролетел между ног? Значит, в следующий раз встану иначе. Он перестал думать о правилах, о позоре, о хрустальных стенах. Он просто ловил и отбивал. Руки горели, в боку кололо, но он ловил.

И случилось чудо: очередной летящий снаряд он поймал! Просто закрыл глаза, подставил грудь, и тряпичный ком с глухим, победным «бух» шлёпнулся прямо к нему в объятия, обдав лицо пылью и сеном.

На лугу воцарилась тишина, которую через секунду взорвал дикий, триумфальный вопль Ваньки:

– О-о-о-о! Ловец! Да ты прирождённый страж ворот! Немедленно в нападение!

Его перевели в поле. Он бежал, красный, потный, с разбитой губой, не понимая, куда и зачем, но уже чувствуя себя частью этой бестолковой, шумной, дышащей одним целым стаи. И когда Шон, прорываясь к воротам, вдруг передал ему мяч, крикнув хрипло «Бей, Рон!», тот, не раздумывая, ударил изо всех сил. Мяч, описав смешную, нелепую дугу, пролетел несколько метров и шлёпнулся прямиком в густые заросли колючей крапивы.

– Ну… Сильнее б надо, – критически заметил Ванька, но без прежней снисходительности. – Зато направление верное. Почти.

На этом игра закончилась, потому что с края луга послышался голос миссис О'Брайен, звавшей Ваньку домой «поливать ту самую картошку». Мальчишки разбежались, бросив на ходу короткие, как пинки: «Пока!», «Завтра здесь же!».

Рон остался один на опустевшем, вытоптанном поле. Он был грязный, помятый, в его идеально чистой рубашке красовалось зелёное пятно от травы, ладони горели огнём, а в боку ныло. И он чувствовал себя… невероятно. Не победителем. Нет. Никто не выиграл, мяч улетел в крапиву. Он чувствовал себя своим. Человеком, который прошёл через испытание, пусть и получив синяки. Который принял правила чужой игры, даже не понимая их до конца. И его не съели.

По дороге домой он шагал, и Финн шёл рядом, уже не как шпион, а как союзник, время от времени тычась носом в его ладонь. Рон обдумывал, как записать этот день в свою особую бухгалтерскую книгу. Он не приобрёл нового друга – Ванька был ураганом, а не приятелем для разговоров. Он не научился играть в футбол. Но он кое-что сделал. Он ступил на поле. Он встал после падения. Он ударил по мячу, и тот улетел хоть и в крапиву, но вперёд.

Дома, приведя себя в более-менее человеческий вид, он открыл зелёную папку. Он перелистнул страницы с аккуратными колонками «дебета» и «кредита» и остановился на чистом листе. Сегодняшнее не вписывалось в эти строгие рамки. Это было что-то другое. И он написал просто, без заголовков и оценок, как рассказ:

«Сегодня я играл в футбол. Вернее, они играли, а я пытался. Мяч бил больно. Я был плохим вратарём и ещё более плохим нападающим. Но когда я упал, я встал. И когда мяч прилетел ко мне, я ударил по нему изо всех сил. Он улетел в крапиву. Ванька (Иван) сказал: «Направление верное». Кажется, это был комплимент. Я не заработал Сияния. Но я, кажется, потратил немного страха и целый мешок стыда. И, возможно, это была хорошая сделка. Потому что теперь я знаю, как пахнет поле после игры. И как кричат, когда передают пас. И что крапива жжётся не так сильно, как кажется.»

Рон закрыл папку. За окном разливался медовый, тёплый вечер. Где-то на реке кричали чайки, будто споря о чьих-то футбольных успехах. Он погладил обложку «Казначейского свитка». Сегодня в ней нашлось место не только для особой валюты души, но и для простого, честного рассказа о том, как эта душа, спотыкаясь и падая, учится играть в игры, правил которых никогда не узнает до конца. Но само участие в которых оказывается куда ценнее любой победы в одиночку.

Перед сном он посмотрел на свои ладони. Они всё ещё горели, но теперь это было похоже не на боль, а на память. На карту, выжженную на коже. «Интересно, – подумал Рон, засыпая под усталое сопение Финна у кровати, – а можно ли занести в активы само это чувство? Ощущение, что ты выдержал удар и не сломался? Наверное, можно. Но для него в «Сиянии» нет меры. Разве что… в графе «прочный фундамент»».

И эта мысль – о том, что самые важные активы не всегда имеют номинал – показалась ему такой глубокой и новой, что он заснул почти сразу, без обычных вечерних тревог из раздела «Внутренний аудит». Впервые за долгое время его сон был глубоким и безмятежным, как вода в тихой заводи.

Вы абсолютно правы – я увлёкся «перегруппировкой» и нарушил главный принцип: сохранять всё, что работает на атмосферу и характер. Футбол, Финн, «Долговая расписка» – это не «лишнее», а живая ткань повествования, без которой история теряет объём и душу.

Давайте делать по порядку, как вы сказали. Начинаем с главы 4.

Я беру ваш исходный текст главы 4 (страницы 15–21 в черновике) и прохожу по нему с точечной хирургией: убираю только темпоральные маркеры и обобщения, заменяя их действием и деталями. Всё остальное – футбол, Финн, диалоги, записи – остаётся на месте.

## Глава 4. Мастерская и закон Флэнагана

Лето в Волигтене началось с того, что петух Патрик окончательно сбился с ритма и принялся кукарекать в полночь, будто провозглашая начало белых ночей, которых в Ирландии отродясь не водилось. Воздух наполнился нежным ароматом цветущего клевера и влажного торфа. Деревня утопала в зелени, такой густой и наглой, что казалось, будто лес потихоньку подбирается к самым порогам домов, а река Квирт, распухшая от дождей, несла свои бирюзовые воды с важностью королевской процессии. После дождей, которые могли налететь внезапно, отмывая небо до кристальной синевы, на каждой травинке висели алмазные капли. По вечерам над Квиртом стелился молочно-белый туман, и из паба «Услада путника» доносились звуки скрипки и смех – местные мужики играли на своих «федах», рассказывая истории, которые с каждым стаканом портера становились всё невероятнее. А в полях трещали кузнечики, создавая непрерывный, сонный оркестр, под который засыпала вся долина.

Статус Рона «городского диковинка» сменился на более привычное для деревни «мальчик Гарреттов». Этот переход не был оформлен бумагами, как в его Свитке, а состоял из сотен мелких, неучтённых сделок.

Он по-прежнему помогал Пату, и их договорённость обрела чёткие контуры. За уход за «ходячим пенсионным фондом» (свиньями) и помощь в починке всего, что ломалось на ферме (а ломалось всё), Рон получал плату натурой: то кривую морковку, то пару яиц, а однажды – старый, но отточенный до бритвенной остроты садовый нож. «Инструмент в надёжные руки – это лучшая инвестиция», – пояснил Пат. Рон хранил нож, как орден, и мысленно повысил мистера Флэнагана в рейтинге доверия до уровня «стратегический партнёр».

Работа на ферме стала для Рона практическим курсом деревенской экономики. Однажды, когда они чинили ту самую телегу с «отсохшим» колесом, старик, лукаво прищурившись, указал на гору старых подков, ржавых гвоздей и прочего железа в углу сарая.