Сергей Кузнецов
Обнал

Глава 1

Морозный воздух пах сосновой смолой и свежей раной на теле дерева – едкий, чистый запах, который Катя вдыхала полной грудью, чувствуя, как он обжигает лёгкие. Вонзив тяжёлый колун в колоду с глухим, сытым звуком, она провела тыльной стороной ладони по влажному лбу, оставляя на коже грязноватый след. Четыре месяца в этом заснеженном нигде закалили её тело, приучив к тяжёлой работе, которая раньше показалась бы пыткой, но теперь ритмичные, сильные удары, раскалывающие мёрзлые поленья, стали единственной доступной формой обнуления. Эта работа позволяла сбросить накопленный за день ментальный заряд, сжечь ярость, которая пульсировала в голове. Мышцы спины и плеч приятно ныли, живые, настоящие, и эта острая, понятная физическая усталость служила надёжным противоядием против липкого, всепоглощающего ужаса.

Она выпрямилась, окинув взглядом их временное убежище. Охотничий домик, затерянный в карельских лесах, больше не казался спасительным коконом, скорее – хорошо оборудованной клеткой. Из трубы вился тонкий, сизый дымок, ведь печь она растопила ещё до рассвета. Там, внутри, в тепле, которое она создала своими руками, был человек, превративший её жизнь в руины, и теперь его собственная жизнь зависела от того, насколько хорошо она будет колоть дрова и обрабатывать его раны. Но сегодня всё должно было измениться.

Её взгляд скользнул к тайнику под крыльцом, где в герметичном пластиковом кейсе лежал её единственный ключ к свободе. Мысль о файлах, которые ей удалось вытащить из его цифровой крепости, вызвала знакомую смесь торжества и ледяного страха. Тридцать шесть часов назад она подобрала последний ключ, и стена рухнула. Теперь у неё был доступ к «Архиву Бурханова» – к его деньгам, секретам, ко всей его прошлой жизни. Она держала в руках его мир, и это ощущение было пьянящим и смертельно опасным. Он не простит ей этого вторжения. Воспримет не как попытку найти выход, а как бунт вещи против хозяина. Разговор будет страшным, возможно, последним в её жизни, но пассивное ожидание, это вязкое удушье, которое дарила ледяная глушь, пугало её ещё больше. Она подхватила охапку поленьев, ощущая их шершавую, колючую тяжесть, и пошла к дому, ее тело знало: она только что пересекла последнюю черту.

В комнате пахло лекарствами и пересушенным печкой деревом. Артём сидел на кровати, но его тело не было расслабленным – он опирался спиной о стену, словно натянутая тетива. Его взгляд, острый, как осколок стекла, впился в Катю, едва она переступила порог с подносом в руках.

Он не спал.

Возможно, уже несколько часов просто сидел в полумраке, прислушиваясь к скрипу половиц, к её шагам. Его интуиция хищника, обострившаяся до предела после того, как тело его предало, работала безотказно. Он не мог знать, что она сделала, но он чувствовал перемену, ощущал её так же ясно, как больной зуб ощущает холод.

Катя молча поставила поднос на прикроватный столик. Овсянка на воде, чёрный чай без сахара – их неизменный утренний ритуал. Она двигалась плавно, отработав жесты до автоматизма за долгие недели, стараясь не делать резких движений, чтобы не спровоцировать его раздражение, которое всегда висело в воздухе. Но сегодня её обычное отстранённое спокойствие было маской, и она чувствовала, как он пытается заглянуть под неё своим буравящим взглядом. Он следил за каждым её движением, и в этом напряжённом безмолвии, под треск дров в печи, даже звон ложки о фаянс показался ей почти выстрелом.

– Что-то не так? – Его голос, тихий и хриплый после сна, не спрашивал. Он, как острый нож, вскрывал её ложь.

Он предъявлял обвинение.

Её рука дрогнула. Всего на мгновение, но этого хватило. Несколько капель горячего чая плеснули на поднос, оставив тёмные, расползающиеся пятна. Микроскопическая ошибка. Она медленно подняла голову. Он уже смотрел на неё. Дыхание на миг прервалось, пальцы на столешнице побелели, но лицо оставалось непроницаемым.

– Всё как обычно, – произнесла она ровно.

Он молчал, продолжая смотреть на неё. Его взгляд стал плоским, как лезвие, не выражая ничего, кроме оценки цели. Он не анализировал – он взвешивал её на невидимых весах, и она чувствовала, как чаша с её жизнью опасно качнулась. Он не поверил ей. Просто отложил этот факт, этот крошечный сбой в её поведении, в отдельную ячейку памяти. Во рту пересохло, и язык казался шершавым. Катя поспешила выйти, прежде чем он увидит, как дрожат её пальцы.

Шестидесятый этаж башни «Федерация» пах озоном, холодной сталью и отчуждением. Огромное панорамное окно во всю стену превращало ночную Москву в бесконечную, мерцающую схему, которой невозможно управлять. Аслан Ташаев ненавидел этот вид. Он напоминал ему о том, что город живёт своей жизнью, неподконтрольной ему до конца. Он предпочитал смотреть на людей, а не на огни.

– Разумовский – крыса. Чтобы поймать крысу, нужно не гоняться за ней по всему дому, а положить в правильном месте кусок отравленного сыра и ждать, – Руслан Багиров, его новый начальник службы безопасности, говорил тихо, будто читал лекцию. Его неподвижное лицо с застывшим, тяжёлым взглядом не выражало никаких эмоций.

На огромном экране, занимавшем противоположную стену, висела карта Москвы, испещрённая красными метками – места, где люди Ташаева искали Артёма последние четыре месяца. Пустые рейды. Допросы, которые ничего не дали. Обрубленные концы.

– Мне нужен результат, а не твои лекции про грызунов! – Ташаев резко повернулся, его голос был полон сдерживаемого раздражения. – Четыре месяца! Он испарился вместе с девкой и моими деньгами! А ты мне предлагаешь сидеть и ждать?

Руслан даже не моргнул.

– Мы искали его там, где он был силён: в тени, в криминальном мире. Это его территория. Он знает все наши методы. Поэтому мы должны вытащить его туда, где его навыки бесполезны. Мы загоним его в бумажный лабиринт.

Он коснулся сенсорной панели на столе, и карта на экране сменилась списком: небольшая фирма по логистике, записанная на подставное лицо, квартира в Митино, банковский счёт с замороженными остатками. Всё, что Артём не успел или не смог обналичить.

– Это мелочь, пыль, – процедил Ташаев.

– Для вас – да. Для него, когда закончатся наличные, это может стать единственным шансом. Мы начнём юридическое давление. Аресты счетов, иски, вызовы в суд на имя его доверенных лиц. Мы создадим официальный шум. Рано или поздно ему понадобится помощь юриста, нотариуса. И в этот момент мы его возьмём. Он будет ждать удара в спину, но получит повестку в суд. Это его дезориентирует.

Ташаев прошелся по кабинету, потирая подбородок. План был тонким, долгим и совершенно не в его стиле, но все быстрые и жестокие решения провалились.

– Действуй, – его голос прозвучал как сухой щелчок выключателя. – Но если через месяц у меня не будет его головы на этом столе, следующей будет твоя.

В этот момент на столе завибрировал его личный телефон. На экране высветилось – «Зарина». Ташаев с гримасой отвращения сбросил вызов, резко отодвинув аппарат от себя, как грязный предмет. Руслан сделал вид, что ничего не заметил, и молча вышел из кабинета. Он получил то, что хотел – свободу действий.

Он сидел за столом. Тусклый дневной свет, пробивавшийся сквозь заиндевевшее окно, выхватывал из полумрака детали разобранного пистолета. Металлические части лежали на промасленной тряпке в строгом порядке, который был не просто привычкой, а безусловным рефлексом, впечатанным в его нейронные связи. Раньше он мог проделать это за пятнадцать секунд. С закрытыми глазами. Теперь это превратилось в пытку.

Его правая рука мелко, почти незаметно дрожала. Предательский тремор. Последствие ранения. Пальцы, когда-то бывшие продолжением его воли, стали чужими, скованными предательской дрожью. Он попытался вставить возвратную пружину, но она выскользнула, упав на пол с тихим звяканьем. Вместо ругательства из его горла вырвался лишь резкий, шипящий выдох сквозь сжатые зубы. Он медленно нагнулся, нашёл её и попробовал снова. Получилось. На сборку ушло почти две минуты. Вечность, наполненная унижением.

В этот момент в комнату вошла Катя, чтобы забрать поднос. Он почувствовал её не шагами, а внезапной, острой тишиной за спиной. Она застыла в дверях, и её взгляд, лишённый какого-либо выражения, застыл на его дрожащей руке. В этой абсолютной неподвижности, лишённой жалости, он ощутил невыносимый вес своего провала, словно она молча констатировала факт его немощи.

Ярость, глухая и бессильная, поднялась изнутри. Воздух резко застрял в лёгких, не давая ему сделать вдох, и взгляд на мгновение потерял фокус. Он сжал зубы, пытаясь силой воли остановить мелкую, предательскую дрожь в пальцах, которые его больше не слушались. Тело предало его снова. Скрывая гримасу, он торопливо разобрал пистолет, сгрёб детали в коробку и захлопнул крышку. Он был побеждён. Самим собой.

Вечер придавил лес, укутав дом в плотный, чёрный саван. Тарахтение дизельного генератора за стеной въедалось в кости, подчёркивая их полную оторванность от мира.

Ярость, глухая и бессильная, поднялась изнутри. Кулак замер в сантиметре от столешницы, но резкий спазм в плече заставил его отдернуть руку. Он с силой прикусил губу, с трудом сдерживая дрожь в пальцах, которые его больше не слушались. Тело предало его снова. Скрывая гримасу, он торопливо разобрал пистолет, сгрёб детали в коробку и захлопнул крышку. Он был побеждён. Самим собой.

Внезапно снаружи, прямо над их головами, раздался жёсткий, царапающий скрежет.

Затем глухой удар по крыше.

Артём среагировал мгновенно. Его тело, ещё помнящее старые рефлексы, дёрнулось к столу, где в коробке лежал пистолет. Он почти забыл про боль, двигаясь на чистых инстинктах. Катя, в свою очередь, беззвучно метнулась к выключателю. Свет погас. Комната погрузилась в темноту, в которой ещё громче стало слышно тарахтение генератора и их собственное сбившееся дыхание.

Они замерли.

Прошла минута.

Другая.

Ничего. Только вой ветра в печной трубе.

– Что это было? – прошептала Катя.

Артём, уже осознавший свою беспомощность – он не успел бы собрать оружие, – медленно выдохнул.

– Ветка, – сказал он глухо. – С сосны. Намело снега, сломалась.

Он подошёл к окну, осторожно выглянул наружу. Ничего. Ложная тревога. Но этих нескольких секунд хватило, чтобы напомнить им обоим, в каком мире они живут. В мире, где любая сломанная ветка может оказаться шагами убийцы.

Катя подошла к нему, когда он сидел в кресле у остывающего камина. Она несла в себе ощущение абсолютной, необратимой перемены. Время вышло. Катя извлекла из тайника под половицей свой старый, потрёпанный ноутбук и положила его на стол – тихий, но смертельный артефакт.

– Нам нужно поговорить.

Артём медленно повернул голову. В его глазах не было удивления, только настороженность.

Катя включила ноутбук. Экран ожил, залив её лицо холодным, мёртвым светом. Она не стала тратить время на предисловия. Одним движением она открыла нужную папку и повернула экран к нему. На дисплее, как вскрытый гнойник, была видна структура файлов: «Лондон_Активы». «Цюрих_Транзакции». «Компромат_ФСБ». Перед ним лежала его грязная, оцифрованная жизнь во всей её полноте.

– Я получила доступ. Тридцать шесть часов назад, – её голос звучал ровно, словно она зачитывала сводку погоды.

Лицо Артёма не изменилось, но пустота в глазах схлопнулась: зрачки сузились, превратившись в чёрные точки, обозначая моментальную, хищную фокусировку. В наступившей тишине, плотной, как свинец, она прочитала свой приговор. Он не смотрел на экран – он смотрел сквозь неё, просчитывая её вес, скорость и самую уязвимую точку. Он решал, как именно будет её убивать.

Он медленно поднялся с кресла, и его движения были плавными, как у зверя, который знает, что жертве некуда бежать. Но он сделал шаг не к ней. Он подошёл к камину, где стояла тяжёлая чугунная кочерга. Его пальцы сомкнулись на холодной рукояти.

Он развернулся.

И со всей яростью, на которую было способно его ослабевшее тело, обрушил кочергу на экран ноутбука.

Треск.

Скрежет умирающего железа.

Он ударил снова.

И снова.

Превращая её единственную надежду в груду бесполезного мусора. Мелкий осколок отлетел в сторону, оставив на тыльной стороне его ладони тонкую красную царапину. Он не замечал этого. Он уничтожал доказательство её превосходства.

Наконец, он остановился, тяжело дыша. Кочерга с лязгом упала на пол. Он повернулся к ней, его лицо было искажено гримасой неконтролируемой злобы.

– Ты… – он задохнулся. – Ты, блядь… – из горла вырвался лишь глухой, гортанный рык.

Катя не отступила. Она просто стояла и ждала. И когда он замолчал, обессиленный, она тихо произнесла четыре слова, которые изменили всё.

– Я сделала резервную копию.

Он застыл.

– На твой же диск. Тот, что лежит в сейфе, – добавила она с тем же бесстрастием.

Он сломался. Не физически. Внутри. Ярость в его глазах сменилась опустошением, осознанием полного, сокрушительного поражения. Он не просто проиграл. Он выглядел жалким и глупым. И это осознание было хуже любого физического удара.

Прошёл час. А может, два. Артём так и сидел в кресле, уставившись на обломки ноутбука. Его ярость ушла, оставив после себя только выжженную землю. Катя ждала.

Наконец, она решилась. Молча подошла к тяжёлому металлическому сейфу за картиной, набрала код и достала защищённый внешний диск и старый, резервный ноутбук Артёма. Аппарат был древним, тяжёлым, он недовольно зашумел, загружаясь. Она подключила диск. Индикатор на нём мигнул и загорелся ровным зелёным светом. Всё работало.

Она села за стол, открыла программу. На экране поползла мучительно медленная полоса расшифровки.

Прошёл час. А может, два. Артём так и сидел в кресле, уставившись на обломки ноутбука. Его ярость ушла, оставив после себя только выжженную землю. Катя ждала. Наконец, она решилась. Молча подошла к тяжёлому металлическому сейфу за картиной, набрала код и достала защищённый внешний диск и старый, резервный ноутбук Артёма. Аппарат был древним, тяжёлым, он недовольно зашумел, загружаясь. Она подключила диск. Индикатор на нём мигнул и загорелся ровным зелёным светом. Всё работало. Она села за стол, открыла программу. На экране поползла мучительно медленная полоса расшифровки. Артём поднялся и подошёл к ней. Сел на стул рядом. Не слишком близко, чтобы это можно было счесть примирением, но и не на расстоянии врага. Он молча смотрел на экран, где бежали строки кода, превращаясь в папки и файлы. Тяжесть его молчания была признанием её победы, и за этим признанием крылось нехотя принятое соучастие.

Когда первая папка с архивом открылась, он нарушил их безмолвие. Голос его был глухим и утомленным.

– Что там?

Этот простой вопрос был его белым флагом. Он не приказывал. Он спрашивал. И этим вопросом он признавал, что его доминирование, основанное на физической силе, иссякло. Теперь начиналась новая игра, где главным оружием был интеллект и точность. И он, бывший хозяин положения, теперь мог быть в ней лишь советником. Глава их старой жизни была закончена, и они вместе, склонившись над тускло светящимся экраном, вглядывались в строки кода, которые теперь были их единственной картой и единственным оружием.

Глава 2

Шестнадцатое декабря две тысячи восемнадцатого.

Рассвета не было. Просто серый за окном стал чуть белёсее, превратившись в тот же мрак, только выцветший. Ночью валил снег, и теперь еловые лапы прогнулись под тяжестью белых, рыхлых шапок. В доме стоял холод – не уличный, морозный, а застоявшийся, въевшийся в дерево стен и обивку старого кресла.

Катя сидела на полу, скрестив ноги. Почти трое суток без сна стёрли ощущение реальности, оставив лишь тупую, сфокусированную одержимость. Вокруг неё по полу расползлись распечатки, превратив гостиную в карту чужой финансовой требухи. Она моргнула, и на секунду цифры на листе превратились в ползущих чёрных насекомых. Тряхнула головой. Кофе давно перестал быть стимулятором, лишь обжигал слизистую, оставляя после себя горечь. Это была её территория. Её война. Единственный способ не сойти с ума – навести порядок в чужом хаосе, разложить его на составляющие, понять его логику и найти точку, ударив в которую, можно обрушить всю конструкцию.

Она потянулась к ноутбуку – резервному, Артёма, – и отдала команду на печать очередного блока данных. Старый аппарат в углу натужно загудел, с усилием протаскивая бумагу, словно перемалывая камни, и выплюнул первый лист. Почти засохший картридж оставлял на бумаге бледные серые полосы, но текст был читаем. Достаточно.

Катя подняла лист, хотя цифры перед глазами плыли. Она подползла к разложенной части схемы, пристраивая новый фрагмент в сектор «Офшорные транзиты». Офшоры, переводы, личные расходы жён, подставные фонды, счета за обучение детей в Швейцарии, покупка недвижимости в Дубае – всё это расползалось по полу, как чернильное пятно, образуя уродливую, но завораживающую кровеносную систему. Она склонилась над ней, методично, с холодным расчётом препарируя разросшийся по живому организму уродливый нарост. Пальцы замёрзли до боли. Она потёрла ладони, дыша на них, и поползла к стене, где стоял масляный обогреватель. Щелчок тумблера прозвучал неестественно громко. Прибор недовольно затрещал, нагреваясь, и по комнате поплыл тяжёлый запах горячей пыли.

Скрипнула половица за спиной. Тяжело, под весом его тела. Она не обернулась. Знала этот звук, эту манеру ступать – бесшумно для врага, но ощутимо для неё. Он стоит там и смотрит. Не на неё. На её работу. Хруст бумаги под его ботинком заставил её вздрогнуть. Она подняла глаза. Артём стоял прямо на листе со схемой вывода средств через кипрскую компанию, оставив на бледных цифрах грязный, мокрый след от протектора. Их взгляды встретились. В его глазах была пустота. Он позволил ей заполнить повисшую паузу собственным унижением. Катя отвела взгляд первой. Молча, одним точным движением, она вытянула из-под его ноги испорченный лист и заменила чистой копией. Он прошёл дальше, на кухню. Плеснула вода в стакан. Потом он вернулся и сел в своё кресло в самом тёмном углу комнаты. И замер, став тенью с глазами.

Он сидел в кресле так неподвижно, что, казалось, само кресло поглотило его, оставив в полумраке лишь тяжёлый, внимательный взгляд. Его не интересовали цифры – этот мир абстракций, который он всегда презирал. Взгляд был прикован к ней: к тому, как она двигается, закусывает губу, как пальцы бегают по клавиатуре. Он анализировал её метод.

Её логика была чужой. Нелинейной. Он привык строить операции от фундамента к крыше, пошагово. Она же плела паутину из центра, нащупывая связи там, где он видел лишь информационный мусор. Вот она соединила маркером счёт за кейтеринг на дне рождения дочери чиновника с офшорной компанией на Белизе. Бред. Но через минуту она находит платёж с этого же офшора на счёт клиники в Германии, где жена этого чиновника делала ринопластику. И бред превращался в рычаг. В его мире рычагом был компромат на убийстве. В её – счёт за новое лицо.

Его правая рука, лежавшая на подлокотнике, дёрнулась. Ненавистный, рваный спазм. Он тут же накрыл её левой, но не пряча, а придавливая, заставляя правую замереть под весом, как непослушное, чужое животное. Он впился пальцами левой руки в подлокотник, и единственным звуком в комнате стал слабый, сухой скрип дерева. Там, на полу, была его война, а он сидел здесь, сломанный, бесполезный, наблюдая, как женщина делает его работу. Он ждал. Ждал, когда её интуиция даст сбой, когда ей понадобится его опыт. Он должен был доказать себе, что он всё ещё нужен.

– Какой принцип сортировки? – Голос был хриплым, чужеродным. Это не было вопросом. Это был укол.

Катя не обернулась. Её рука на мгновение замерла.

– Частота контактов, – бросила она через плечо. Голос ровный, холодный.

Разговор был окончен. Он снова погрузился в молчание, но теперь в нём был холодный, выжидающий расчёт.

Дизельный генератор под дощатым навесом надсадно ревел несколько часов, а потом, словно подавившись, кашлянул и затих. Свет погас. Экран ноутбука превратился в чёрное зеркало, отразив её измученное лицо.

Она выругалась – тихо, зло, сквозь зубы. Артём в кресле не пошевелился. Просто поднял голову, потом медленно встал.

Они молча оделись в ватные штаны, тяжёлые куртки, ушанки и вышли в сухой, звенящий от мороза воздух. Снег скрипел под ногами, как крахмал. Генератор остывал, и от его корпуса шёл едва заметный пар. Артём открыл крышку топливного бака. Пусто. Он кивнул в сторону сарая. Канистра с соляркой была тяжёлой. Он подхватил её левой рукой, поморщившись, когда в плечо ударило глухой, скручивающей судорогой.

У генератора он поставил канистру на снег. Открутил крышку. Воздух наполнился резким, маслянистым запахом дизеля. Артём поднял канистру, пытаясь приладить горлышко к узкому отверстию. И тут его правая рука снова предала его. Тремор, усиленный холодом, заставил канистру дёрнуться. Несколько тёмных, жирных капель упали на чистый снег, оставляя радужные пятна. Он замер, глядя на свою трясущуюся руку.

– Сука. – Он разжал пальцы, позволяя тремору бить по руке открыто, без сопротивления. Это был приговор.

Молча опустил канистру. Катя подошла и встала с другой стороны. Не глядя друг на друга, они взялись за ручку вдвоём. Её ладонь в грубой перчатке легла рядом с его. Они подняли канистру вместе. Неуклюже, мешая друг другу, наклонили её, и густая, холодная солярка с бульканьем полилась в бак. Их дыхание смешивалось в одно облако пара. Когда бак наполнился, они так же молча поставили канистру на место. Артём взялся за шнур стартера. Раз, другой. На третий раз мотор чихнул, выпустил облако сизого дыма и с рёвом ожил. Шум вернулся. Они пошли обратно к дому. В доме снова горел свет. Он шёл на шаг впереди, и её взгляд упирался в его спину, застывшую в жёсткой, болезненной вертикали. Они не сказали друг другу ни слова.

В неприметном офисе на Покровке пахло старой бумагой и дорогим паркетом. Антикварные напольные часы в углу мерно тикали, отсчитывая чужое время.

Руслан Багиров сидел напротив Михаила Львовича Зильбера. Зильбер, сухой, седой человек в твидовом пиджаке, больше походил на университетского профессора, чем на одного из самых эффективных рейдеров Москвы. Его оружием были не пистолеты, а иски и аресты счетов. Бумажный скорпион.

Руслан молча положил на полированный стол тонкую папку.

Зильбер, не торопясь, протёр стёкла очков, водрузил их на нос и открыл папку. Его тонкие пальцы бесстрастно перелистывали выписки со счетов Артёма Разумовского. Он читал быстро, по диагонали, его взгляд цеплялся только за цифры.

– Грязно, – наконец произнёс он, закрывая папку. Голос у него был сухой, шуршащий. – Но работать можно. Начнём с ареста счетов по иску от кипрской фирмы. Три рабочих дня. Потом подключим налоговую. Ещё неделя.

– Мне не нужно, чтобы вы его посадили, Михаил Львович, – тихо произнёс Руслан. – Мне нужно, чтобы он зашевелился. Высунул голову из норы.

Зильбер снял очки. В его выцветших глазах был только холодный профессиональный интерес.

– Я понимаю. Я инициирую такую цепную реакцию запросов и проверок, что его финансовая система встанет. Все его счета, все ячейки будут парализованы. Он будет вынужден нанять юриста. И этот юрист, где бы он его ни нашёл, будет работать на нас.

Он сделал паузу, постукивая дужкой очков по столу в такт часам.

– Это займёт месяц. Может, полтора.

– У меня есть месяц, – отчеканил Руслан, поднимаясь. – У вас тоже.

Он вышел, оставив Зильбера наедине с тиканьем часов и папкой, которая уже превратилась в ловушку.

К вечеру усталость превратилась в физическую боль. Катя уже не анализировала. Пальцы сами перебирали файлы, переключая окна, в надежде наткнуться на что-то очевидное. И наткнулась.

Серия крупных переводов на Каймановы острова. Общая сумма – почти тридцать миллионов евро. Это было оно. Крупный куш.

– Нашла, – её голос сорвался от возбуждения. – Кайманы.

Артём, дремавший в кресле, открыл глаза. Он не подошёл. Просто смотрел, как она, воодушевлённая, снова начала ползать по полу, выстраивая новую схему. Она углубилась в работу, но цепочка обрывалась. Потянувшись за маркером, она замерла, и её сознание отключилось. Она очнулась от холода досок, к которым прижималась щекой.

Артём встал и склонился над ней, его взгляд мгновенно сфокусировался на схеме. Его глаза скользнули по датам. Он увидел то, чего не заметила она: один из транзитных счетов был закрыт за месяц до начала переводов. Дымовая завеса. Ловушка для дураков. Он промолчал. Развернувшись, он вернулся в своё кресло, с мрачным, мстительным удовлетворением наблюдая, как она бьётся головой о стену, которую он просчитал с первого взгляда.

Прошло ещё минут двадцать, прежде чем она сама это поняла.

– Чёрт… – выдохнула она, откидываясь на спину. – Это пустышка.

Она лежала на полу среди бесполезных бумаг, чувствуя, как её накрывает волна бессильной ярости. На себя. Она резко села и, пошатываясь, пошла на кухню. Открыла холодильник, достала банку консервированной фасоли, поддела крышку ножом и начала есть. Прямо из банки. Холодную, безвкусную. Просто наполняла желудок, не чувствуя вкуса, пытаясь забить едой пустоту от провала.

Вернувшись в комнату, она села за ноутбук. Не для работы. Просто чтобы не смотреть на Артёма, не видеть его молчаливого торжества. Она бездумно кликала по папкам. «Счета_ЖКХ.doc», «Страховка_Bentley.pdf», «PULKOVO_CONTACTS.xls». Она открыла последний. На экране появился список фамилий и телефонов сотрудников аэропорта Пулково.

– Мусор, – донёсся из угла голос Артёма. Он даже не смотрел на экран. – Этим контактам сто лет в обед. Бурханов собирал это ещё в начале двухтысячных.

Его снисходительный тон задел её сильнее пощёчины. Её пальцы замерли. Она медленно подняла на него взгляд. В его глазах стояло холодное превосходство. Он думал, что вернул себе контроль.

Она ничего не сказала. Глядя ему прямо в глаза, она выделила файл «PULKOVO_CONTACTS.xls», зажала кнопку и медленно, демонстративно перетащила его в новую папку на рабочем столе. Папку с названием «Архив_КЯ». Это был иррациональный поступок. Она и сама считала файл бесполезным. Но сейчас это было неважно. Важно было показать ему, что это она решает, что здесь мусор, а что – нет.

Провал с «пустышкой» прочистил ей мозги. Она искала силу. А искать нужно было слабость. Нетипичность. Она изменила критерии поиска. Отсортировала платежи не по убыванию суммы, а по алфавиту получателя. И начала просматривать список заново.

Взгляд зацепился за повторяющееся назначение платежа: «Пожертвование на развитие детского спорта». Суммы были смешными – двести, триста тысяч рублей. Получателем был «Благотворительный Фонд „Будущее Чемпионов“». Она вбила название в поисковик. Через минуту она уже смотрела на скан учредительных документов фонда. Учредителями значились три женщины с очень знакомыми фамилиями. Жёны действующих генералов ФСБ из Управления «М». Тех самых, что курировали банковский сектор.

Она остановилась. Вернулась к архиву. «Фонд поддержки ветеранов спецназа», «Центр патриотического воспитания». Десятки таких фондов, получающих мелкие, регулярные переводы. В учредителях каждого – жёны, дети, племянники всей верхушки силовых структур, «крышевавшей» бизнес Бурханова. Это была не система взяток, а система кормления. Огромный механизм, через который миллиарды обналиченных денег превращались в легальные доходы для семей тех, кто должен был с этими миллиардами бороться.

Она лихорадочно выстраивала на полу новую схему. Это была не паутина. Это была кровеносная система. Грязная вена, по которой качали ворованные деньги, питая весь прогнивший организм силовиков.

– Артём… – её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём звенела такая сталь, что он немедленно поднялся с кресла. – Иди сюда.

Он подошёл и склонился над столом, куда она перенесла ключевые распечатки. Его глаза поглотили бумагу, пробегая по фамилиям с цепкостью сканера. Лицо его оставалось маской, но она видела, как сжалась челюсть. Он мгновенно оценил масштаб.

– Это не деньги, – сказала Катя, её голос был ровным и усталым. – Это поводок. Общий поводок на всю их стаю. Ташаев не просто платил им. Он сделал их соучастниками. Он держал их за яйца. И они его.

Артём молчал. Он медленно провёл кончиком пальца по одной из линий, соединяющей офшор Ташаева с фондом жены генерала. Его палец не дрожал.

– Если дёрнуть здесь… – проговорил он, будто прочерчивая маршрут. – …цепь натянется там. Они его сами сожрут, чтобы оборвать ниточку.

– Мы не будем дёргать, – так же тихо ответила она. – Мы её перережем. Сливать будем не Ташаева. Сливать будем их. Всех сразу. Через западные СМИ. Анонимно. Создадим такой скандал, что Ташаев из ценного актива превратится в токсичную угрозу. И они сами придут, чтобы его обнулить.

Он наконец поднял на неё взгляд. В нём больше не было ни унижения, ни злости. Только ледяная концентрация. Он смотрел на неё как на равного.

– Красиво, – произнёс он одно слово.

Катя криво усмехнулась. Усталость, плотная и свинцовая, осела в мышцах, превратив тело в неподъёмный груз.

– Да. Красиво.

Их личная вендетта закончилась. Началась работа.

Глава 3

Просыпаться было больно. Не острой, чистой болью раны, а нудной, ломающей всё тело сразу. Оно застыло в неудобной позе и теперь отзывалось тупой, тягучей мукой, словно мышцы набили мокрым песком. Виски ломило, и каждый удар пульса отдавался в глазных яблоках. Катя разлепила веки. Первый вдох – запах остывших углей, дерева и резкий, химический намёк на чистоту. Она лежала на диване, укрытая колючим шерстяным пледом, который ещё вчера казался орудием пытки.

Она села, откидывая плед. Комната изменилась, хаос исчез. Бесчисленные распечатки, ещё вчера покрывавшие пол грязным бумажным ворохом, теперь были собраны в аккуратные стопки на низком столике. Её кружка, заляпанная кофейной гущей, вымыта и стоит рядом. Даже грязный след от его ботинка на одном из листов исчез – вместо него лежал чистый, свежий отпечаток. Он сделал это. Пока она спала, он навёл порядок в её войне, и эта мысль не вызвала ни благодарности, ни тепла, только отстранённое понимание: правила игры сменились.

У догорающего камина тёмным силуэтом застыл Артём. Он стоял к ней спиной, заложив руки за спину, и его неподвижность была плотнее, чем тишина в комнате. Катя чувствовала его внимание – оно сгущало воздух. Он чистил нож. Длинный, узкий клинок двигался в его руках с завораживающей плавностью, и тихий, методичный шорох точильного камня о сталь тонул в потрескивании углей и завывании ветра за окном. На столике перед ним, рядом со стопками её бумаг, стояла ещё одна кружка с почти чёрным, остывшим кофе и тарелка с грубо нарезанным хлебом и вскрытой банкой тушёнки. Не приглашение. Топливо.

Она поднялась, чувствуя, как протестует каждая клетка, и подошла к столу. Села в кресло напротив, взяла кусок хлеба. Жевала медленно, безвкусно, просто выполняя необходимую процедуру. Он не оборачивался. Каменная спина. В этом ритуале было нечто древнее, медитативное. Он знал, что она здесь. Он знал, что она ест. Он знал всё.

– Спала? – Его ровный голос прозвучал внезапно, хотя он так и не повернул головы.

– Да, – ответила она, проглотив сухой кусок.

Этого было достаточно. Личная война, наполненная яростью и унижением, закончилась прошлой ночью. Теперь начиналось нечто иное. Профессиональное. И от этого было страшнее.

К одиннадцати утра серое декабрьское небо немного посветлело, но солнце так и не пробилось сквозь плотную пелену облаков. В гостиной горел электрический свет – резкий, жёлтый, делающий их лица больными и усталыми. Катя стояла у стола, превращённого в штабную карту. Сон не принёс отдыха, лишь зацементировал внутри ощущение металла на языке. Она чувствовала себя не человеком, а натянутой до предела струной, с которой стёрли всю прошлую боль, оставив только идеальную, звенящую готовность.

Она разложила несколько ключевых листов, создавая визуальную схему. Артём сидел напротив, в том же кресле; нож был убран. Его пальцы медленно постукивали по подлокотнику – единственный признак работы мысли за непроницаемой маской. Взгляд был прикован к схеме – он искал в ней не гениальность, а единственную фатальную уязвимость.

– Ташаев – не цель, – начала она, и её собственный голос прозвучал чужим, лишённым эмоций. – Он – симптом. Убить его – всё равно что срезать гриб, оставив грибницу. Через год на его месте вырастет новый. Наша настоящая цель – система, которая его породила и кормит. Мы не бежим. Мы нападаем.

Она взяла карандаш и на чистом листе нарисовала в центре грубый квадрат. «Ташаев». От него, словно щупальца, поползли жирные стрелки к другим квадратам: «Генерал Сорокин», «Полковник Авдеев», «Служба N». Вокруг каждого она очертила круги: «Фонд "Возрождение" (жена Сорокина)», «Центр "Надежда" (жена Авдеева)». Её рука двигалась быстро, почти без дрожи.

– Вот его сила. Не охрана и не деньги – круговая порука, скреплённая компроматом. Он не платит им взятки, он делает их соучастниками, проводя грязные деньги через благотворительные фонды их жён. Они все повязаны. Они его крыша, но они же и его заложники. Он для них – ценный ресурс, пока тих, и угроза, если заговорит. Мы не будем бить в центр. – Катя с силой ткнула карандашом в квадрат «Ташаев». – Это глупо. Мы отрежем связи, одну за другой. Сделаем его токсичным. Подсветим эти потоки для их конкурентов, для службы собственной безопасности, для кого угодно. Заставим организм отторгнуть раковую клетку. Они сами его сожрут, чтобы спасти себя.

Она замолчала, положив карандаш. Артём не двигался. Он не перебивал, не задавал вопросов. Просто смотрел на схему, потом перевёл взгляд на неё. В его серых глазах не было ничего. Ни восхищения, ни одобрения. Он будто уже видел не план, а проекцию будущей катастрофы. Идея, родившаяся в лихорадочном бреду, обрела форму стратегии. Пути назад не было.

– Красиво. Невыполнимо.

Два слова, брошенные через стол спустя почти три часа, прозвучали как приговор. За это время они молча ели, он заправил генератор, она перепроверила расчёты по одному из фондов. И вот теперь – вердикт. Тон был лишён сарказма, это была холодная констатация механика, обнаружившего трещину в несущей конструкции.

– Почему? – Катя не стала спорить. Она ждала этого.

– Ты мыслишь как стратег, Ястреб, смотришь на карту с высоты десять тысяч метров. А я всю жизнь ползал по этой земле на брюхе. – Он подался вперёд, и его тень накрыла схему. – Допустим. Но мне нужен механизм. Твой метод доступа к целям? Получение данных в реальном времени? Как ты будешь передавать их мне, когда за каждым твоим шагом будут следить? Их жёны окружены прислугой и охраной, помощники подписывают бумаги о неразглашении кровью. Вся их жизнь – закрытый периметр. Твой план рухнет на первом же шаге.

Его слова были точными ударами в самые слабые точки её построения. Он не пытался её унизить, он проверял её. Пытался понять, видит ли она за красивой схемой кровавую, грязную реальность предстоящей работы. Пытался вернуть себе контроль в единственной сфере, где оставался экспертом, – в тактике.

Катя молча наблюдала за ним. Мышцы на его шее напряглись, правая рука на колене едва заметно подрагивала.

– Силовой подход здесь не сработает, – спокойно ответила она. Достала из стопки ещё один лист, на котором были не схемы, а краткие досье. – Его конструкция защищена от внешнего взлома, ты прав. Уязвимость не в серверах. В людях. Я не буду взламывать их дома. Я взломаю их жён, любовниц и помощников.

Фотография Зарины Ташаевой легла на стол. Идеальное, скучающее лицо.

– Для тебя это просто жена врага. А я вижу женщину, которая ненавидит мужа, боится старости и умирает от скуки в золотой клетке. Ей не нужен взломщик. Ей нужна подруга. Психолог. Кто угодно, кто выслушает и скажет, что она всё ещё желанна.

Следом скользнуло досье на Вадима Орлова, его «Калькулятора».

– Ты прав, он финансист-параноик. Но ещё он мужчина с кучей комплексов, который компенсирует непривлекательность деньгами и властью над молодыми девушками. Ему не нужен шантажист. Ему нужна новая, дорогая игрушка. Умная, красивая, недоступная. Та, которую он захочет купить.

Она взглянула на него. Под языком нарастал кислый привкус от усталости и кофе.

– Информацию буду передавать, используя стеганографию. Вшивать зашифрованные блоки в EXIF-данные фотографий котиков, которые буду постить в закрытый инстаграм-аккаунт. Для любого наблюдателя – просто очередная скучающая дура. А ты будешь знать, где искать. Мы будем работать на разных уровнях. Ты – моя защита, мой аналитический центр, будешь просчитывать риски и пути отхода. А я буду… – она запнулась.

– Инструментом, – закончил он. Голос ровный.

В его глазах что-то изменилось. Он больше не тестировал её. Он начал работать.

– Хорошо. Легенда. Тебе нужна легенда. Не одна, несколько. Чистая биография, счета, документы. На это нужно время и деньги. Деньги у нас есть. Времени нет.

– Я знаю, – кивнул он. – Поэтому мы не будем использовать мои старые каналы. Создадим новые. Через подставных лиц. Это грязно, долго и рискованно.

– Другого выбора нет, – констатировала она.

Их спор, начавшийся как попытка перетянуть канат, превратился в мозговой штурм. Он накидывал проблемы: наблюдение, прослушка, проверка службой безопасности. Она отбивала их решениями: публичные Wi-Fi, чужие личности, игра на психологии. Он резал её идеи как слишком рискованные, предлагая свои – проще и жёстче. Она, в свою очередь, корректировала его тактику, указывая на нюансы. Они создавали смертоносный механизм, и это тёмное созидание пьянило.

Запах хлорки смешивался с приторно-сладкими ароматами десятка духов. Стерильный, залитый холодным светом мир элитного фитнес-клуба жил своей размеренной жизнью, где лаунж-музыка едва пробивалась сквозь звон бокалов в фито-баре и приглушённые стоны из зала пилатеса. Зарина Ташаева с механической точностью выполняла сет на реформере. Её мускулатура казалась выточенной из дорогого камня, каждое движение лишено человеческой небрежности. Она смотрела на своё отражение в хромированных деталях тренажёра, но видела не себя, а дорогой, требующий постоянного ухода объект.

– Зариночка, ты просто светишься! – пропела рядом Алина Воронцова, жена чиновника из нефтянки, чьё лицо было так натянуто филлерами, что улыбка походила на гримасу. – Мы с Игорем послезавтра летим на Сен-Барт. А вы с Асланом когда? Он же обещал.

Под рёбрами привычно кольнуло унижение. Все знали, что Аслан держит её на коротком поводке.

– У Аслана много работы, – ровным, мелодичным голосом ответила она, не прекращая движения. – Он ответственный человек.

– Ох, конечно, – слишком быстро согласилась Алина, и в уголке её рта дрогнула едва заметная, торжествующая складка. – Мой тоже работает, но для своей женщины всегда находит время. Ну, до встречи, дорогая!

После тренировки Зарина сидела одна в фито-баре. Перед ней стоял высокий бокал с нетронутым зелёным смузи. Она достала телефон. Палец завис над контактом «Муж». Вчера он сбросил три её звонка. Не перезвонил. Она с видимым усилием убрала телефон в сумку от Hermes, и её взгляд устремился в панорамное окно. Внизу, на уровне пятидесятого этажа, раскинулась серая, застывшая в предновогодних пробках Москва. Миллионы людей куда-то спешили, жили, любили, ненавидели. А она сидела в своей идеальной клетке, и от беспросветной скуки ей хотелось выть.

– Нам нужен доступ к оперативным деньгам, чтобы создать тебе легенду.

Артём говорил жёстко. Они снова сидели над бумагами, но теперь это был не общий план, а выбор конкретных целей. Его палец ткнул в фотографию Вадима Орлова.

– Он – ключ. Финансовый мозг Ташаева, контролирует все «серые» потоки. Сломаем его – получим не только информацию, но и деньги. Шантаж. Давление на семью. Физическое воздействие. У него должны быть слабые места.

Его план был прост и эффективен, как удар ножом.

Катя медленно мотнула головой.

– К нему не подобраться. Он параноик. Любая попытка прямого контакта будет воспринята как атака. Он заляжет на дно, и мы его потеряем. Нам нужна не отмычка. Нам нужна дверь, которую откроют изнутри.

Она подвинула к нему фотографию Зарины. – И эта дверь – его жена.

– Бесполезна, – отрезал Артём. – Кукла. Она ничего не знает о его делах.

– Она – идеальный ретранслятор его настроений, его графиков, его страхов. Она – та трещина в монолите, через которую мы зальём яд. Я не буду её ломать. Я стану её лучшей подругой.

В его взгляде промелькнуло сомнение, смешанное с холодным интересом.

– И как ты это сделаешь?

– У таких женщин есть три болевые точки: страх потерять красоту, статус и страх, что муж найдёт кого-то моложе. Я появлюсь в её мире. В том же фитнес-клубе, у того же косметолога. Буду слушать. Сочувствовать. Давать советы. И когда она будет готова, она сама приведёт меня в свой дом. А оттуда до Орлова – один шаг.

Они замолчали. План Артёма был быстрым и рискованным, её – долгим и требующим ювелирной точности.

– Нужно действовать по двум направлениям, – наконец произнёс он. – Ты работаешь с женой, собираешь информацию, ищешь подходы. А я, используя твои данные, готовлю операцию против Орлова. Мы ударим одновременно с двух сторон.

В его голосе прозвучало нечто новое. Не приказ. Не уступка. Решение партнёра.

Когда Катя ушла в спальню, Артём остался в гостиной. Он медленно поднял правую руку. При тусклом свете лампы она казалась чужой. Он попытался сжать пальцы в кулак, но движение вышло рваным, замедленным, словно сигнал от мозга к мышцам шёл через повреждённый кабель. Мелкая, унизительная дрожь пробежала по пальцам, и он с силой опустил руку на колено.

Он сомкнул веки. В темноте возник образ: Катя в Москве. Одна. Она идёт по улице, и он не может её прикрыть. Входит в здание, которое он не в силах проверить. Эта мысль заставила его стиснуть зубы. Бессилие жгло изнутри. Он не мог быть её силой, её кулаками. Он – зверь, запертый в клетке из собственной плоти, вынужденный смотреть, как его самка уходит на охоту. И в этот момент, на самом дне отчаяния, родилось новое решение. Если он не может контролировать её физически, он станет её тенью. Он наденет на неё микрофон, чтобы слышать каждый её вздох. Поставит на её телефон трекер, чтобы видеть каждую точку на карте. Он будет знать, с кем она говорит, что ест, когда спит. Он превратит свою тюрьму – этот дом, это искалеченное тело – в командный центр её операции. В его личный паноптикум. И эта мысль, пугающая в своей одержимости, принесла первое за долгие месяцы подобие покоя.

Голова раскалывалась. Тупая боль за глазницами была расплатой за десятки часов перед экраном. Катя шарила по полкам кухонного шкафчика в поисках обезболивающего. Пустые банки, пачка окаменевшего сахара, соль. В самом углу – знакомая картонная коробочка. Пустая.

Она увидела Артёма. Он стоял у раковины и пил воду прямо из-под крана, запрокинув голову. Капли стекали по его небритому подбородку.

– Это было последнее? – спросила она, скрывая за каждым слогом нарастающую боль.

Он вытер рот тыльной стороной ладони. Посмотрел на неё.

– Возможно.

– Ты мог бы сказать! – она не выдержала, усталость и боль прорвали плотину контроля. – Ты же знаешь, что я на ногах третьи сутки! Ты видел, что я работаю!

– А ты могла бы проверить запасы, стратег, – его ровный тон был оскорбительнее крика. – Или твой великий план не предусматривает таких мелочей, как логистика?

Они стояли посреди маленькой кухни, два измотанных человека, готовые вцепиться друг другу в глотки из-за пустяка, потому что настоящий враг был слишком далеко.

После вспышки гнева они разошлись по разным углам. Напряжение сжалось в плотную, давящую тишину. Спустя десять минут они почти одновременно оказались в гостиной, у большого, от пола до потолка, окна. Снаружи выл ветер, бросая в стекло горсти колючего снега. Тёмные силуэты сосен качались на фоне серого, беззвёздного неба.

– Прости, – тихо сказала Катя, глядя не на него, а в черноту стекла.

– Принято, – ответил он. В этом слове не было прощения, только рабочая необходимость.

Она смотрела на своё отражение, на измождённую женщину с тенями под глазами.

– Я пойду туда, – сказала она. – В Москву. И сделаю всё, что нужно.

В её голосе не было ни пафоса, ни бравады. Только сухая, холодная констатация.

Он смотрел не на неё, а на её отражение рядом со своим. Они были похожи на шахматные фигуры, поставленные на одну клетку.

– А я буду здесь. И буду видеть каждый твой шаг.

Он шагнул к ней. Катя инстинктивно напряглась, но он не прикоснулся. Он молча протянул на раскрытой ладони маленькую белую таблетку. Единственную. Из своей личной, неприкосновенной аптечки.

Она колебалась секунду, а потом взяла таблетку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Холодные. Живые. Война началась.

Глава 4

Схрон «Леденик», Карелия

Серый рассвет неохотно сочился в гостиную, высвечивая в воздухе пыль, что медленно оседала на следы их ночной работы. Вчерашний триумф обернулся утренним бардаком, тупой болью в затылке и кислым привкусом остывшего кофе. Из камина тянуло холодным пеплом, и этот запах смешивался с вонью пролитого на бумаги кипятка – похмелье после пьянки, которой не было. Вместо головной боли – абсолютная, глухая тишина загерметизированного бункера. Катя сидела за столом, заваленным распечатками, и пила воду прямо из бутылки; влага с трудом шла по пересохшему горлу. Она не спала, а провалилась на пару часов в тяжёлую, вязкую темноту, из которой вынырнула ещё более разбитой.

Артём сидел напротив, неподвижный, с напряжённо-прямой спиной, и молча смотрел в кружку с непроглядно-чёрным напитком. Он был уже одет, в отличие от неё, кутавшейся в его старую, пахнущую порохом футболку. За окном выл ветер. Дом отвечал ему тихим стоном остывающего сруба. Её взгляд зацепился за его правую руку на столешнице. Он потянулся к чашке. Пальцы коснулись тёплой керамики, но нервный импульс оборвался в запястье. Кисть замерла, открытая, мёртвая и чужая, неспособная выполнить простейший приказ. Он резко отдёрнул руку. Чашка с глухим стуком ударилась о стол.

Тёмная жидкость плеснула через край, заливая схему внедрения в окружение Орлова. Аккуратные линии расплылись бурым пятном. Несколько долгих секунд он смотрел на свою руку с ненавистью, словно это был не кусок его тела, а враг, притаившийся под кожей. Он медленно сжал дрожащие пальцы в кулак. Мышцы на предплечье вздулись тугими жгутами, но дрожь не унималась.

– Хороший план, – произнёс он наконец, не поднимая глаз, его голос звучал ровно и безжизненно. – Только он нихуя не стоит.

Он перевёл взгляд на свою левую, здоровую руку и начал методично загибать пальцы, отсчитывая их нищету.

– Денег нет даже на билет до Москвы. Документы для тебя. Не одна липа, а три комплекта с историей. Это раз. Квартира в Москве. На три месяца, с предоплатой, без договоров. Это два. Оборудование. Чтобы я мог тебя вести, мне нужен не этот хлам, а нормальный сервер и анализатор трафика. Это три. Твоя легенда. Чтобы войти в круг Зарины, тебе нужна одежда, часы, сумка. Оригинал, они это дерьмо за километр чуют. Это четыре. Наличные. Много наличных. На взятки, на такси, на ужин в нужном месте.

Он загнул все пять пальцев, сжав их в крепкий, здоровый кулак, и долго смотрел на него, прежде чем перевести взгляд на беспомощно дрожащую правую руку.

– И это только начало.

Катя молчала. Слова застыли в горле ледяной крошкой. Она открыла рот, но не смогла выдохнуть. Он был прав. Их война рисковала заглохнуть, так и не начавшись, в этом заснеженном лесу, погребённая под отсутствием денег. Она опустила взгляд на схемы, которые ещё вчера казались ей ключом к свободе. Сейчас это были просто бесполезные, залитые кофе бумажки.

Прошло почти два часа. Катя оторвалась от ноутбука. Глаза горели от напряжения. Прострация ушла, сменившись острой, хищной сосредоточенностью.

– Деньги должны быть в архиве, – произнесла она, скорее для себя, чем для него. – Не сами деньги, а доступ к ним. Не главный общак. Нам нужен чёрный ход. Маленький, грязный финансовый ручеёк, который никто не охраняет.

Она снова открыла папку «Архив_КЯ». Артём, до этого методично полировавший лезвие ножа в кресле у камина, поднял голову. Он ничего не сказал, но всё его внимание, жёсткое, как натянутый трос, было приковано к ней.

– Не лезь в бухгалтерию, там всё чисто, – его голос прозвучал хрипло. – Смотри логи операционного отдела и переписку службы безопасности за последние полгода. Ищи по ключевым словам: «долг», «клиника», «проигрыш». Они всегда палятся на одном и том же.

Началась самая изматывающая работа: Катя просеивала гигабайты информации, выискивая несоответствия, любые следы денег, двигавшихся в обход официальных каналов. Часы сливались в один нескончаемый поток цифр и имён. Экран ноутбука выжигал глаза.

К обеду у неё был шорт-лист из трёх сотрудников «ИнтерКапитала». Три потенциальные точки входа. Первый – начальник отдела по работе с VIP-клиентами и его двадцатилетняя любовница; уязвимость – жадность и страх разоблачения. Второй – сисадмин с тяжело больным сыном, которого пожирала лейкемия; уязвимость – чистое отчаяние. Третий – Антон Филатов, начальник операционного отдела. Разведён, алименты. И огромные, катастрофические долги на подпольных ставках. Его уязвимостью был страх. Не перед тюрьмой – перед ножами коллекторов.

Около трёх, когда Катя уже перестала чувствовать затёкшую спину, Артём молча поставил рядом с ней тарелку с остатками вчерашней тушёнки и куском чёрного хлеба. Рядом – кружку с водой. Она кивнула и принялась есть, не отрывая глаз от экрана. Не забота – техническое обслуживание механизма.

Закончив, она развернула ноутбук к нему и коротко изложила суть по каждому. Артём слушал, наклонив голову, его серые глаза были непроницаемы.

– Первые два – нет, – отрезал он. – Любовница может всё слить своему папику. Слишком много переменных. Больной ребёнок – это отчаяние. Такой пойдёт в полицию, ему нечего терять.

Он припечатал досье Филатова ребром ладони.

– А вот это – наш клиент. Долг – не эмоции. Это чистая математика. Его реакцию можно просчитать. Берём его.

Михаил Львович Зильбер не любил компьютеры. Настоящая власть, считал он, имела физическое воплощение: печать на документе, подпись, хруст гербовой бумаги. Его кабинет, отделанный тёмным дубом, походил на библиотеку старого профессора, а не на штаб-квартиру одного из самых жестоких рейдеров Москвы.

Помощник бесшумно положил на стол распечатку, пришедшую по защищённому каналу от человека из налоговой. Зильбер кивнул, дожидаясь, пока дверь закроется. Он прочитал короткий отчёт, его лицо не выражало ничего. Он не был бандитом, как его заказчик Ташаев. Он был хирургом.

Он взял перьевую ручку, отвинтил колпачок и обмакнул перо в чернильницу. С ритуальным спокойствием обвёл несколько строк. Маленькая зацепка. Крошечное нарушение в отчётности одной из старых фирм, когда-то связанных с Разумовским. Этого было достаточно, чтобы запустить механизм. Дилетанты ломают людям ноги. Профессионалы парализуют счета.

Он нажал кнопку селектора.

– Семён, зайдите.

Когда помощник вошёл, Зильбер, не глядя на него, начал диктовать. Медленно, чётко, разделяя слова.

– Запрос в Федеральную службу по финансовому мониторингу. Основание: подозрение в легализации доходов, полученных преступным путём, статья сто семьдесят четыре точка один. Приложить копию отчёта ФНС номер…

Кольцо вокруг несуществующих активов Артёма начало сжиматься. Он об этом ещё не знал. Он был слишком занят, пытаясь найти деньги на патроны.

Вечером гостиная превратилась в штаб. Катя изложила план: шантажировать Филатова, заставить его не переводить деньги, а лишь на несколько минут открыть прямой доступ к серверу межбанковских транзакций.

Артём оживился. Это была его территория. Он взял лист бумаги и начал быстро рисовать схему банковской сети. Его правая рука всё ещё подрагивала, но карандаш он держал крепко.

– Они ленивые суки. Я ставил им эту архитектуру три года назад. Уверен, нихуя не поменяли. Он не сможет отключить всё, но может внести наш IP в белый список системного шлюза на три минуты и понизить для него уровень безопасности до L2, сымитировав технический сбой. Этого хватит. Мы не будем ломать дверь, мы заставим его самого открыть нам окно. Выведем крипту. Десять биткоинов. Для них – незначительная сумма, пропажу заметят не сразу. Для нас – стартовый капитал.

– Он запаникует, – сказала Катя, глядя на схему. – В какой-то момент попытается всё оборвать.

– Дёрнется, – ответил Артём, уже набирая код в терминале. – Поэтому у нас есть протокол для такого случая. Грязный, но сработает мгновенно.

Он откинулся на спинку стула.

– Говори. Прямо сейчас. Я – Филатов. Убеди меня.

Катя сделала глубокий вдох.

– Антон Сергеевич, у меня есть информация, которая может вас заинтересовать…

– Хуйня, – тут же прервал её Артём. – Звучишь, как коллектор-стажёр. Он таких по три раза на дню нахуй шлёт. Ты не просишь и не угрожаешь. Ты – его рак. Просто сообщаешь диагноз. Безразлично. Давай ещё раз.

Он заставил её повторять снова и снова. Вслушивался в каждую интонацию, ломал её естественную реакцию, вытравливая из голоса сочувствие и неуверенность. К концу репетиции её голос стал холодным, почти неживым.

Для звонка они перешли на кухню. Катя держала дешёвый burner-телефон с программой для искажения голоса; его шероховатый, чужой пластик впивался в ладонь. Артём стоял за её правым плечом. Молчаливая, давящая тень.

Она набрала номер.

– Да! Я слушаю! – ответил раздражённый мужской голос.

– Антон Сергеевич Филатов?

– Ну я. Что вам надо? Если вы от «БыстроДенег», то я уже сказал вашим уродам…

Катя выдержала паузу, затем ровным, искажённым голосом произнесла:

– Антон Сергеевич, речь не о ваших деньгах. Речь о деньгах господина Орлова, которые вы проиграли вчера в двадцать три четырнадцать на матче «Ювентус» – «Рома».

В трубке повисло молчание, затем раздался сдавленный, рваный вдох. Звук сглатываемой слюны был слышен даже через исказитель голоса.

– Кто это? – прошептал он. – Что вам нужно?

– Мне ничего не нужно, Антон Сергеевич. Это вам нужно, чтобы информация о ваших проигрышах не легла на стол Руслану Магомедовичу Багирову.

Он что-то залепетал. Катя позволила ему выговориться, а затем прервала:

– Завтра, в одиннадцать ноль ноль, вы откроете доступ к шлюзу номер семь для одного IP-адреса. Инструкции придут за пять минут. Если вы попытаетесь что-то предпринять… Ваша дочь, Вероника, заканчивает третий «Б» в школе тысяча двести сорок три. Она ходит домой одна. Через парк…

На названии улицы её голос на долю секунды дрогнул. Она тут же выровняла тон, но сбой произошёл.

– Вы меня поняли?

– Да, – прозвучало в ответ, как сдавленный стон.

Она повесила трубку и положила телефон на стол. Внутри – оцепенение и тошнота.

Артём, стоявший рядом, всё заметил. Она обернулась. Его взгляд стал тёмным и жёстким.

– Ещё раз такая осечка – и ты выводишь нас из игры. Здесь нет места сбоям. Если он почувствует в тебе человека, нас обоих закопают.

Время не шло – оно скрежетало, перемалывая секунды. Артём сидел перед ноутбуком, застыв. На экране мигал курсор командной строки – единственный пульс в замершей комнате. Катя замерла у окна, обхватив себя руками. Смотрела на заснеженный лес, но не видела его – каждая клетка тела напряглась в ожидании.

Ровно в 10:59 на burner-телефон пришла SMS.

«+»

– Поехали, – коротко кивнул Артём.

Его пальцы легли на клавиатуру. Никакой спешки. Только сухие, точные щелчки клавиш. На чёрном экране мигнула строка подтверждения: «ACCESS GRANTED». Он ввёл следующий блок команд. Катя подошла и встала за его спиной, сжав спинку кресла так, что побелели костяшки.

Минута. Две. Индикатор выполнения дошёл до девяноста процентов.

– Сука, – процедил Артём. – Он рвёт соединение.

Филатов сломался.

– У нас нет времени! – выдохнула Катя.

Артём не ответил. Его пальцы ударили по клавиатуре, запуская аварийный скрипт. Не элегантный обход, а грубый таран, выкачивающий нужное без оглядки на конспирацию.

На экране замерла последняя строчка.

«TRANSACTION COMPLETE. CONNECTION TERMINATED.»

Всё.

Ноутбук натужно зашипел кулерами. Артём несколько секунд сидел неподвижно. Затем его пальцы медленно ввели адрес анонимного криптокошелька. На чёрном фоне загорелись белые цифры.

BALANCE: 10.00000000 BTC

Катя медленно опустилась в кресло. Напряжение последних суток схлынуло, оставив её опустошённой. Её взгляд замер на затылке Артёма.

Щелчок закрываемого ноутбука прозвучал оглушительно. Он медленно развернулся в кресле. Их взгляды встретились. Он смотрел на неё долго. Впервые его взгляд не был ни оценивающим, ни хищным. В нём было что-то другое. Признание.

Он коротко, едва заметно, кивнул.

– Это было чисто, Ястреб.

Три слова, произнесённые его ровным голосом, прозвучали громче любых похвал. Они больше не были дичью. Они стали охотниками. И у них появились патроны.

Глава 5

Катя разлепила веки. Щека отклеилась от стола, от липкого пятна остывшего кофе. Она выпрямилась. Позвонки хрустнули сухо, словно перетёрли песок. В горле першило от кислого привкуса вчерашней ночи и въевшейся в кости усталости. Воздух был плотным, пропитанным запахом горелого масла и его едкого пота. Комната встретила её стерильным, выхолощенным порядком, который она не наводила. Это сделал он – не из заботы, а чтобы восстановить контроль над последней подвластной ему территорией. Он уже стоял у плиты, спиной к ней. Широкая, напряжённая спина была красноречивее любых слов: он двигался всё ещё скованно, но уже без хрупкости первых месяцев.

Он молча поставил перед ней тарелку. Яичница. Один желток растекся и запёкся уродливым пятном – он готовил левой рукой. Запах горячего жира и соли ударил в нос, но она заставила себя смотреть только на это рваное, спекшееся пятно, чтобы не поддаться тошноте. Она взяла вилку. Еда – топливо, а их война требовала топлива. Он сел напротив. В наступившей тишине скрежет вилки по фаянсу, звук его глотка, её собственное дыхание – всё казалось оглушительным. Они получили деньги. Десять биткойнов – капля в море, вырванная из чужой артерии. Первая часть плана была выполнена, и теперь они остались наедине друг с другом. Он ел быстро, методично, не глядя на неё, но она чувствовала его взгляд кожей.

Потом начался звук. Раздражающий, тонкий скрежет ножа о тарелку. Артём пытался намазать масло на кусок чёрного хлеба левой рукой. Правая, предавшая его, лежала на колене под столешницей. Левая рука его не слушалась. Масло крошилось, нож соскальзывал. Скрежет повторялся. Катя смотрела на его пальцы, сжимавшие рукоять так, что костяшки побелели. Он боролся не с маслом. Не выдержав, она протянула ладонь через стол.

– Дай сюда.

Её голос прозвучал ровно. От этого простого предложения он так резко втянул воздух, что звук его вдоха был единственным в комнате. Он не ответил, только замер, а на шее вздулись жилы. В этой паузе она просто взяла нож из его пальцев. Сопротивления не было. Она быстро, двумя точными движениями, намазала масло на хлеб, положила сверху кусок сыра и пододвинула тарелку обратно. Он смотрел на неё, не моргая. На мгновение его зрачки сузились в точки, взгляд опустел. Она узнала этот взгляд. Ненависть. Но сейчас в ней не было страха, только глухая, бесконечная усталость. Она отвела взгляд первой. Завтрак продолжился под скрип вилок. После еды она молча убрала посуду и вернулась к ноутбуку – вскрывать гнойники чужих жизней. Артём, оставшись без дела, подошёл к шкафу и достал тяжёлую деревянную коробку с разобранным пистолетом.

Детали «Глока» глухо стукнулись о плотную, впитавшую масло ткань. Воронёная сталь вбирала скудный свет лампы, раскладываясь на составляющие: затвор, рамка, ствол, возвратная пружина. Он сел за стол, отодвинув в сторону стопку её распечаток, чтобы освободить себе место. Катя, поглощённая мерцающим экраном, казалось, не замечала ничего. Она стала его мозгом, его голосом, проникающим через телефонные линии. Но кем стал он?

Он прикасался к металлу, пытаясь вернуть себе ощущение власти. Левая рука работала, подчиняясь мышечной памяти, вбитой в нервные окончания. Части с лёгким трением скользили в пазы. Металл послушно ложился на место, и это успокаивало. Ритмичные, точные движения вытесняли из головы навязчивый скрежет ножа. Он чувствовал, как возвращается прежний он. Он бросил короткий взгляд на Катю. Она не смотрела. Сидела, чуть ссутулившись, лицо освещал лишь холодный свет монитора. Это задело его сильнее, чем он ожидал. Она не видела его триумфа.

И тогда он решил. Он соберёт пистолет на время. Обеими руками. Доказать. Не ей – себе. Мышцы на его шее натянулись как канаты. В голове щелкнул таймер.

Движения поначалу были быстрыми, отточенными. Пальцы левой руки и правая, работавшая по памяти, двигались синхронно. Затвор встал на направляющие. Ствол вошёл в окно затвора. Всё шло гладко. Но потом наступил черёд возвратной пружины – мелкой детали, требующей почти хирургической точности. И здесь его нервы сдали. Тремор начался где-то глубоко в груди, как толчок неисправного мотора, и вырвался наружу – в правой кисти. Она мгновенно превратилась в деревянную колодку, неспособную к точной работе.

Возвратная пружина, которую он пытался удержать, выскользнула, и, звякнув о столешницу, с весёлым звоном упала на пол, закатившись куда-то под стол. Он замер, глядя на свои опустевшие пальцы. За грудиной нарастал обжигающий спазм. Глубоко вдохнув, он попытался подавить приступ глухой ярости. Медленно, с трудом сгибаясь, он опустился на колени и начал шарить рукой по пыльному полу. Нашёл. Упругая сталь. Он поднялся, выпрямился.

Он попробовал снова. Лоб стал влажным, капля пота стекла по виску. Он зажал пружину, стараясь контролировать каждое движение, но от напряжения тремор только усилился. Пальцы не слушались, онемели. Он не мог попасть направляющим стержнем в крошечное отверстие. Не мог. Простейшая задача, которую он раньше выполнял с закрытыми глазами, оказалась невыполнимой. Он снова уронил пружину. Она осталась на столе. Он смотрел на неё, на свои дрожащие руки, на этот маленький кусочек стали. Он проиграл. Не Ташаеву. Собственному телу.

Звук упавшей детали. Последовавший за ним сдавленный, звериный рык заставил Катю оторваться от экрана.

Он стоял у стола, опираясь на него обеими руками. Спина напряжена, вокруг него на промасленной тряпке рассыпаны детали пистолета. Предплечья, удерживающие стол, напряглись добела. По напряжённой шее стекала капля пота.

В этот момент он не был «Бетоном». Лишь сломленный человек. Ни злорадства, ни жалости. Только отстранённое осознание: он – слабое звено.

Её разум, натренированный на поиске уязвимостей, работал без сбоев. Сочувствие – оскорбление. Игнорирование – пренебрежение. Оставалось одно: прямое действие. Она поднялась. Сделала шаг к нему. Он не поднял головы, но она знала, что он почувствовал её приближение. Она остановилась в метре.

– Дай, я попробую. У меня пальцы тоньше.

Она сказала это тихо, отчётливо, подчёркнуто нейтральным тоном. Простое, практичное предложение. Решение проблемы. Но для него эти слова прозвучали как приговор. Как эпитафия на могиле того, кем он когда-то был. Голова его вскинулась резко. Лицо застыло, черты заострились. Живыми остались только глаза – в них не было ничего. Она сделала ошибку. Стратегическую. Но не отступила. Стояла и ждала. Дышать стало нечем.

Он смотрел на неё, и она видела, как в его глазах гаснет фокус, уступая место слепой ярости. Её слова сработали как детонатор. Он издал низкий, гортанный вой и сгрёб со стола всё, что на нём было. Детали пистолета. Промасленная тряпка. Его унижение. Всё с грохотом полетело на пол.

Он резко повернулся к ней. Его лицо было искажено такой ненавистью, какой она не видела даже в Москве.

– Ты?! Ты теперь всё можешь?!

Голос оборвался хрипом. Он шагнул к ней. Она инстинктивно отшатнулась. Поздно. Его левая рука впилась в её плечо мёртвой хваткой. Он резко встряхнул её. Она не закричала, не сопротивлялась; мышцы мгновенно окаменели. Он отшвырнул её в сторону. Она рухнула на пол. Резкая боль в бедре, ударившемся об угол стола, выбила воздух из лёгких.

Он не смотрел на неё. Развернувшись, двумя быстрыми шагами пересёк комнату. Дверь не просто захлопнулась – она ударилась о косяк с таким грохотом, что дом сотрясся, в окнах зазвенели стёкла, а с балок на потолке посыпалась древесная пыль.

Несколько минут Катя лежала на полу, не двигаясь, просто дышала. Рваный вдох отдавался глухим стуком в висках, боль в бедре пульсировала. Она прислушивалась к затихающим в снегу шагам. Хруст. Хруст. Затихли. Он ушёл. Катя выпустила сдавленный воздух. Встала, опираясь на стол, и осмотрела комнату. Хаос. По полу были разбросаны чёрные, блестящие детали его оружия – его сломанной гордости.

Она не плакала. Слёзы были бы слабостью, а слабость – смертью. Она опустилась на колени и начала собирать детали. Затвор. Рамка. Ствол. Они пахли оружейным маслом и его потом. Она находила их в самых неожиданных местах – под креслом, у камина. Пружина закатилась под ковёр. Нашла и её. Её пальцы работали с безжалостной, отстранённой точностью, фиксируя место каждой детали.

Когда последняя деталь была найдена, она села за стол. На то самое место, где он потерпел своё унижение. Разложила части. Её пальцы, тонкие и длинные, дрожали, но она заставила их подчиниться. Начала сборку. Пальцы, сперва неуклюжие, вспоминали вес воронёной стали, правильное усилие, глухой стук сопряжения. Запах оружейного масла щекотал ноздри. Она не думала, она действовала рефлекторно, подчиняясь последовательности движений, которую он впечатал в неё месяцами тренировок. Последнее движение. Тяжёлый, окончательный лязг затвора, вставшего на место, прозвучал как точка в конце предложения. Она держала в руках собранный пистолет. Он был тяжёлым, настоящим.

Она не стала его прятать. Положила точно в центр стола, стволом к двери. Молчаливый ультиматум. Потом отошла, села в глубокое кресло в углу комнаты, откуда было видно и стол, и дверь, и заснеженный лес за окном. И стала ждать.

Он проламывался сквозь сугробы, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, оставляя красные царапины, но он не чувствовал боли. Ледяной декабрьский воздух обжигал лёгкие, но не мог остудить ярость. Он стремился исчезнуть. Уйти от её спокойных, всезнающих глаз. От её унизительной помощи. От собственного бессилия.

Он остановился на небольшой поляне, тяжело дыша. Пар вырывался изо рта белыми облаками. Вековые сосны, укрытые тяжёлыми снежными шапками, стояли неподвижно. Ему нужно было вернуть контроль, сделать что-то простое, базовое. Он достал из кармана куртки моток тонкой лески и нож. Сделает силок на зайца. Простейшая ловушка. Он выбрал подходящую молодую берёзку, согнул её, закрепляя в напряжении. Теперь оставалось завязать скользящий узел.

Его пальцы, замёрзшие и непослушные, взялись за леску. И снова эта дрожь. Мелкая, предательская. Леска путалась, выскальзывала. Он не мог завязать простейший узел. Пытался снова и снова, закусив губу до боли, но пальцы его не слушались. Второе поражение за утро. Он больше не мог собрать своё оружие. Он больше не мог сделать простейшую ловушку. Не воин. Не охотник. Никто.

В бессильной ярости он схватил согнутую берёзку и сломал её о колено. Сухое дерево треснуло с отчаянным хрустом. Он стоял посреди поляны, держа в руках обломки. И тогда он понял, как низко пал. Озноб, которого он до этого не замечал, пробрал до костей. Он развернулся и пошёл обратно к дому. Медленно, тяжело. Если он больше не охотник, он заберёт то, что, как ему казалось, ещё принадлежало ему по праву. Он вернётся и возьмёт её.

Антон Филатов сидел на своей безупречно чистой кухне в квартире на «Аэропорте». Перед ним стояла пустая бутылка водки. Телефон на столе, экраном вниз, периодически вибрировал от звонков из банка, но он не отвечал. Мир сузился до экрана телефона и липкого пота на ладонях. На холодильнике висел магнитик: он, его бывшая жена Лена и их дочь Вероника. Другая жизнь. Он всё потерял.

Он снова прокручивал в голове вчерашний звонок. Металлический, искажённый голос произнёс название школы его дочери. Номер класса. Имя. Они знали всё. Он подчинился. Перевёл деньги, надеясь, что это конец, но понимал – только начало. Они выжмут его досуха, а потом выкинут. Пойти в полицию? Рассказать, как годами помогал клиентам обналичивать чёрные деньги? Его самого посадят, а Веронику это не спасёт.

Паника схлынула, оставив после себя кристально чистый ужас. И решение. Он был загнан в угол. Терять больше нечего. Он не мог их найти. Но мог предупредить тех, у кого они украли. Он подошёл к ноутбуку. Открыл крышку. Пальцы дрожали, но он заставил их слушаться. Запустил Tor-браузер, нашёл закрытый форум по кибербезопасности. Создал временный аккаунт и начал печатать сообщение, адресованное службе безопасности «ИнтерКапитала». «В вашей системе дыра. Вчера, 19.12, около 11:00, с корпоративного кошелька ушли 10 BTC. Транзакцию провёл я, Филатов, под угрозой. Проверьте логи подтверждений. Что-то не так с аутентификацией. Они обошли её». Он нажал «Отправить». Это был его единственный выстрел в темноту.

Глава 6

Он шёл сквозь декабрьский лес, проламывая в снегу глубокую, рваную борозду, и каждый шаг вяз в целине, требуя бессмысленного, как ему казалось, усилия. Морозный воздух обжигал трахею, но он почти не замечал этого – всё внутри сжалось в свинцовый комок. Снег в берцах давно растаял, превратившись в ледяную жижу, но и это ощущение тонуло в общем безразличии, в той тяжёлой апатии, что следовала за каждой вспышкой ярости. Только красные полосы на скулах и виске, оставленные хлестнувшими по лицу ветками, горели клеймом, напоминая о последнем унижении. В голове снова и снова прокручивались два щелчка, которые его сломали: неподдающаяся пружина пистолета, выскользнувшая из мертвеющих пальцев, и проклятая леска силка, которую он так и не смог завязать своим фирменным мёртвым узлом.

Его тело, десятилетиями отточенное для выживания и убийства, предало его, и это была не временная слабость, не последствие ранения, которое можно перетерпеть и забыть. Он понимал, что судорожный тремор в правой кисти – необратимое повреждение нервов, приговор, вынесенный пулями Волка. Он больше никогда не соберёт оружие вслепую, не наложит идеальный шов, не убьёт голыми руками с прежней точностью. Сломлен. Калека. Мысли о Кате жгли сильнее, потому что он видел её спокойный, отстранённый взгляд, которым она смотрела на рассыпанные детали. В нём не было упрёка, было худшее – понимание, безжалостное и окончательное, как диагноз хирурга. Она всё поняла, и это знание, отразившееся в её серо-зелёных глазах, резало глубже стали.

Впереди, сквозь сетку чёрных стволов, показался дом. Жёлтый прямоугольник окна светился тёплым, обманчивым светом, а над крышей поднималась тонкая струйка дыма. Она была там. Ждала. Теперь этот дом, их убежище, превратился для него в арену окончательного провала. Он остановился на опушке, тяжело дыша, и пар вырывался изо рта плотными, рваными облаками. Напряжение, вибрировавшее в мышцах, ушло, оставив после себя глухую, выматывающую слабость. И тогда он понял, что сделает. Просто. По-звериному. Если он больше не воин, у него оставалось последнее. Он вернётся и возьмёт своё, докажет ей и, главное, себе, что он всё ещё хищник, даже если его единственной добычей останется она. Он сделал последний шаг из тени деревьев, и его взгляд опустел, вымораживая боль. Осталась только глухая, тяжёлая решимость.

Он вошёл. Запах мороза и еловой хвои ворвался в дом вместе с ним. Катя стояла у окна, плечи её были напряжены, но она не повернулась, изучая узоры инея на стекле. Она не вздрогнула от хлопка двери, только медленно подняла глаза, встретив его отражение в тёмном стекле. В её зрачках не было ни страха, ни вызова. Ничего. Лишь спокойная констатация. Он здесь. Она здесь. И что-то произойдёт. Его взгляд прошёлся по тлеющим углям в камине, по стопке её распечаток и замер. На отполированной поверхности центрального стола, точно посередине, рукоятью к ней, лежал «Глок». Его холодный, матовый силуэт врезался в полировку, став немым, чёрным центром противостояния.

Он долго смотрел на оружие. Потом на её отражение. Она не отводила глаз, её поза казалась расслабленной, но в этой расслабленности чувствовалась сжатая до предела пружина. Он понял. Это была демонстрация. Сообщение, написанное воронёной сталью. «То, что не можешь ты, могу я». Он ничего не сказал. Подчёркнуто медленно снял тяжёлую куртку, отряхнул снег и повесил на крюк. Он не пошёл к ней. Двинулся к столу, обошёл его и сел в кресло напротив, оставляя оружие между ними. Он смотрел на неё через чёрное тело пистолета, и комнату заполнил треск догорающих поленьев. Он видел, что она больше не боится его, и это делало её в тысячу раз желаннее и ненавистнее. А она смотрела на его отражение и видела не просто униженного мужчину. Она видела хищника, загнанного в угол собственной слабостью. И понимала, что нет ничего опаснее.

Артём поднялся. Скрип ножек кресла по полу прозвучал оглушительно. Он подошёл к шкафу, достал начатую бутылку ирландского виски и гранёный стакан, его движения были нарочито медленными, выверенными. Не глядя на Катю, он налил почти доверху, одним глотком осушил и с глухим стуком поставил на столешницу. Налил снова. Катя попыталась заставить себя работать, включила ноутбук, разложила бумаги, но буквы и схемы расплывались, отказываясь складываться в осмысленные картины. Разум отказывался работать. Тишина навалилась, стала почти осязаемой, и каждый шорох – бульканье виски, его дыхание, стук стекла о дерево – резал слух. Она чувствовала, как напряжение его спины давит на воздух между ними.

Она неосознанно поменяла позу, пытаясь унять боль в ушибленном бедре, и лицо слегка исказилось. Она тут же поняла, что он заметил. Его глаза, отражавшие пламя, на долю секунды метнулись в её сторону, и в них не было сочувствия. В них вспыхнуло тёмное удовлетворение. Он помнил, что оставил метку, и ему нравилось это осознавать. Она заставила себя снова уткнуться в экран. За окном сгущались синие сумерки. Артём пил методично, стакан за стаканом, словно выполняя ритуал. Алкоголь не расслаблял его, а лишь выжигал остатки сомнений, оставляя место инстинкту собственника. Его тело, однако, продолжало его предавать. Когда он поднялся, чтобы снова наполнить стакан, правая кисть дрогнула, и несколько капель виски упали на дерево. Он затаил дыхание, глядя на тёмное пятно. Напряжение выдавал лишь пульсирующий висок. Катя это видела. Он был нестабилен. Непредсказуем, как взведённый до щелчка детонатор. Он снова сел, и Катя закрыла ноутбук. Работа была бессмысленна. Она просто сидела и ждала.

Олег Воронин, замначальника кибербезопасности «ИнтерКапитала», ненавидел ночные дежурства, потому что они заставляли его пить отвратительный кофе из автомата. Он сидел в своём стерильном офисе, пахнущем ковролином и серверной пылью, и разбирал служебные записки, мечтая о душе и холодном пиве. Взгляд зацепился за сообщение с пометкой «нестандартный запрос, возможно, бред» – анонимка с какого-то хакерского форума. Первая реакция – отправить в корзину. Но что-то заставило его пробежать глазами по тексту, где фигурировало имя сотрудника – «Антон Филатов», точное время и точная сумма – «10 ВТС». Уже не похоже на бред сумасшедшего. Похоже на наводку.

Откинувшись в кресле, он потёр воспалённые веки. Поднимать официальную тревогу из-за анонимки – выставить себя идиотом, но и проигнорировать нельзя. Он приложил ладонь к сенсору настольного аппарата и дождался короткого гудка соединения.

– Костян, здорово. Воронин. Не спишь ещё? – голос его был нарочито расслабленным.

– И вам не хворать, Вадимыч, – бодро отозвался молодой голос сисадмина. – Что стряслось?

– Да так, рутина. Глянь-ка логи по одной транзакции. Вчерашняя, район одиннадцати утра. Получатель – крипта. Отправитель – наш, Филатов. Чисто для галочки, сам понимаешь.

– Понял, сейчас гляну. Десять минут.

Олег положил трубку и забарабанил пальцами по столу. Телефон зазвонил через семь минут.

– Вадимыч… – голос Кости потерял всю бодрость, став тихим и напряжённым. – Тут дичь какая-то. Транзакция была, сумма сходится, но лог подтверждения… он как будто вклеен.

– Что значит «вклеен»? – напрягся Олег.

– Подпись Филатова верная, двухфакторка пройдена, но хэши самой операции не бьются с серверными, будто её провели на другом сервере, а лог потом просто скопировали к нам. Чисто технически – это бред, так не бывает, либо кто-то нашёл уязвимость нулевого дня, либо… я даже не знаю.

Олег медленно опустил трубку, и ручка выпала из пальцев, со стуком покатившись по полу. Уязвимость нулевого дня. Их хвалёная система безопасности, стоившая десятки миллионов, была взломана, причём так чисто, что они узнали об этом случайно, из анонимки. Это была не просто кража, а демонстрация силы, прямая угроза всему банку. Он одним нажатием кнопки заблокировал все доступы Филатова, а вторым – инициировал протокол «Красный уровень», поднимая на ноги всю службу безопасности.

Артём медленно поднялся. Скрипнувшее под его весом кресло прозвучало как треск ломающейся кости. Он поставил пустой стакан на стол, рядом с пистолетом, завершая прелюдию. Он двинулся к ней, сокращая расстояние. Воздух между ними стал плотным, как ртуть. Катя не сдвинулась с места, продолжая смотреть на него снизу вверх, и дыхание замерло в груди. Он остановился прямо перед ней, нависая, и его тень накрыла её, отрезая от света камина. Он смотрел сверху вниз, и в его серых, потемневших от алкоголя глазах не было ничего, кроме холода. Голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но каждое слово ложилось на кожу ледяным ожогом.

– Думаешь, ты теперь главная?

Она не успела ответить. Его левая рука выстрелила, схватив её за подбородок, пальцы впились в щёки. Он рванул её лицо к себе так, что мир смазался. Боль была не острой, а тупой, парализующей, лишающей возможности думать.

Он вырвал её из кресла одним движением. Колени врезались в грубые доски. Ушибленное бедро пронзила жгучая боль, тут же смешавшаяся с жестоким давлением его пальцев на её лице. На мгновение мир застрял в тёмном провале. Он потащил её по полу к спальне. Она не кричала, не сопротивлялась. В этот момент её мозг, перегруженный, сбросил настройки: страх и унижение потеряли остроту, превратившись в монотонный гул. Реальность подёрнулась тонкой, почти прозрачной плёнкой. Она регистрировала каждый звук: скрип половиц, вязкий запах виски и пота, ледяную шероховатость дерева под ладонями. Её внутренний голос онемел. Он не стал открывать дверь, а распахнул её пинком. Дверь с грохотом врезалась в стену. Он швырнул её внутрь, на кровать. Она упала лицом в смятое одеяло. В ноздри ударил затхлый запах несвежего белья. Он стоял над ней. Воздух вырывался из его лёгких короткими, рваными свистами. Резкий, металлический звук расстёгиваемой пряжки ремня.

Его руки грубо перевернули её на спину. Он рвал на ней одежду – свитер, джинсы. Ткань затрещала, не выдерживая его силы. Кожу обжёг холодный воздух. Катя смотрела в дощатый потолок, на котором плясали отсветы огня, и чувствовала, как её тело предаёт её. Дрожь. Мелкая, частая. Не страх. Что-то иное. Более тёмное. Постыдное. Он вошёл в неё без подготовки. Жёстко. Глубоко. Болезненно. Не секс. Вторжение. Наказание. Он двигался быстро, рвано, с механической одержимостью, стремясь не доставить удовольствие, а впечатать метку. Наклонившись к её уху, он зашептал грязные, унизительные слова. Называл своей вещью, своей сукой, снова и снова повторяя: «Моя».

И в этот момент Катя превратилась в наблюдателя, её сознание отскочило в самую глубокую точку, как осколок, застрявший в тишине. Физическая боль не исчезла, но стала отдалённым, гулким эхом, которое парадоксально несло в себе кристальную, мёртвую правду. Она вдруг поняла. Это было его лекарство. Единственный способ, которым этот сломленный человек мог выплеснуть своё бессилие, свою ярость на предавшее его тело. Он не её ломал. Он себя чинил, используя её. И самое ужасное заключалось в том, что это становилось и её спасением. Тотальная, резкая боль перекрывала весь внутренний хаос – нервное напряжение, страх, усталость, становясь для неё той самой осязаемой границей, единственной точкой в хаосе, что возвращала её в реальность. Он кончил быстро, сдавленным, глухим рыком, и тут же обмяк, выходя из неё. Она ощутила лишь внезапную пустоту и холод, пришедший на смену боли. Откатился на свою половину кровати, отвернулся к холодной бревенчатой стене и замер.

Комнату наполнил едкий запах секса, пота и спирта. Артём лежал спиной к ней, неподвижно, и комната медленно погружалась в тяжёлое молчание, словно его присутствие гасило все звуки. Он не спал, просто лежал в темноте. Катя тоже не двигалась, продолжая смотреть в потолок, где угасали отблески камина, и боль в теле превратилась в тупую, ноющую пульсацию. Но внутри, там, где должен был быть ужас, образовалась странная, выжженная пустота. Гроза прошла. И в этом молчании она поняла: они только что перешли последнюю черту, после которой нет возврата. Их связь, сотканная из страха и зависимости, только что изменилась, мутировала во что-то новое. Ненависть и необходимость. Теперь это было одно и то же.

Она медленно, сдерживая малейший шорох, поднялась с кровати. Ноги её едва держали, но ей удалось устоять. Нагая, с растрёпанными волосами, она подошла к тому месту, где валялись клочки её одежды, и механически собрала их. Потом молча пошла в ванную. Под обжигающими струями горячей воды, смывающей с неё его запах, его семя, она опустила взгляд. На светлой коже шеи и внутренней стороне бёдер уже наливались тёмно-лиловые синяки. Его метки. Она не плакала, не чувствовала жалости к себе, потому что внутри больше не было ни страха, ни отчаяния. Только холодное, спокойное принятие. Она знала, что завтра утром они встанут, заварят кофе и снова сядут за ноутбук. Война продолжалась. И теперь они оба знали её новые правила.

Глава 7

Катя проснулась не от звука, а от его отсутствия: тяжёлое, сдавленное дыхание Артёма больше не давило на слух, и эта перемена ощущалась как физическая пустота, как холодное пятно на простыне, где ещё недавно лежало его пьяное тело. Она села. Каждое движение – акт воли, преодоление глухой, тягучей боли, словно в основании бедра что-то твёрдое и острое мешало суставу двигаться. Боль разлилась от ушибленного бедра по всей правой ноге, заставляя мышцы под кожей идти мелкой, судорожной рябью.

Она заставила себя опустить взгляд. Её тело превратилось в карту унижения: на бледной коже внутренней стороны бёдер расцветали уродливые, тёмно-фиолетовые пятна. Она изучала эти метки с холодной, отстранённой точностью криминалиста, просто каталогизируя повреждения.

До ванной она двигалась, словно манекен. Каждый шаг по линолеуму был тщательно вымерен, чтобы не спровоцировать резкий прострел боли в тазобедренном суставе. На шее, под линией челюсти, проступали следы его пальцев – тёмные полумесяцы, напоминавшие, с какой силой он вжимал её голову в подушку. Она механически выдавила на щётку пасту, рука двигалась ровно, без единого лишнего движения, и принялась чистить зубы, сосредоточенно глядя себе в глаза. В расширенных зрачках не было ничего – ни страха, ни ненависти, лишь ледяная, абсолютная отстранённость. Острая потребность смыть с себя остатки ночи, липкий запах его пота и виски, заставила её встать под едва тёплые струи воды. Она тёрла кожу мочалкой до красноты, зная, что это бесполезно. Грязь была не снаружи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.