Сергей Кузнецов
Откат

Глава 1

Руки – одно целое с рулём. Дешёвый пластик въелся в ладони, но она не чувствовала боли. Только сухая, мелкая дрожь умирающего двигателя отдавалась в предплечьях. Она была функцией. Перед глазами – размытая лента МКАДа, поток красных и белых огней. В ушах – натужный кашель старой «копейки». Нос втягивал густую смесь горячего металла, бензина и чего-то ещё, сладковато-медного. Его кровь.

Он сидел рядом, обмякший, завалившийся на дверь. Не человек – кусок мяса, и с каждым его выдохом из горла вырывался тихий, булькающий хрип. Голова моталась в такт ухабам. С каждым толчком из раны в боку сочилась кровь.

Мыслей не было. Только команда, вбитая в подкорку: «Ехать». Пока эта ржавая коробка не развалится. Пока он не перестанет дышать. Или пока не перестанет дышать она. Мир сжался до полосы асфальта, по краям – смазанные жёлтые полосы фонарей. Всё, что было до – банк, выстрелы, предательство Волка, – стёрлось, превратилось в чужой сон. Реальность была здесь. В этой трясущейся жестяной ловушке, пропахшей бензином и страхом. В его предсмертном дыхании.

Машина дёрнулась. Раз. Второй. Двигатель захлебнулся и сдох. В оглохшей тишине его хрип прозвучал как рвущаяся ткань.

Нет.

Что-то острое впилось под рёбра. Воздух застрял в горле. Резко выжав сцепление, она повернула ключ. Стартер взвыл. Ничего. Ещё раз. Скрежет. Двигатель чихнул и завёлся, изрыгнув облако сизого дыма. Катя вцепилась в руль. Эта машина была таким же умирающим организмом, как и он.

В зеркале заднего вида полыхнуло сине-красным. Где-то далеко. Патруль. Желудок свело судорогой. Нога сама вдавила тормоз. Скорость сброшена, она влилась в сонный утренний поток. Не выделяться. Стать тенью. Мигалка приближалась. Катя смотрела прямо перед собой, на задние фонари старого «Москвича». Боковым зрением видела патрульную машину – белый силуэт с синей полосой, проплывающий мимо. Он не замедлился. Проехал дальше. Воздух вышел из неё длинно, шумно, до боли в лёгких.

Она свернула с кольцевой. Бирюлёво. Адрес из его файлов. Старый схрон, консерва. Забытый много лет назад. Чем дальше и грязнее – тем безопаснее. Панельные многоэтажки, как гниющая челюсть, смыкались над дворами. Сотни тёмных окон-глазниц. Она нашла нужный двор, заставленный ржавеющими остовами машин. Двигатель затих, оставив после себя лишь гул в ушах. И под этот гул – его дыхание. Рваное. Еле слышное. Он ещё дышал.

Адреналин ушёл, оставив липкую слабость. Катя открыла дверь. В салон ворвался сырой воздух, пахнущий мокрым асфальтом и гнилью из мусорного бака. Она распахнула пассажирскую дверь. Артём обвалился на неё безвольной массой. Горячий, неестественно тяжёлый.

«Думай, сука». Голос в голове был его.

Она подхватила его под руки, перенося вес на себя. Рывок. Его тело потянуло вниз, ботинки скребли по крупному, грязному асфальту. Она волокла его к серой, обшарпанной двери подъезда. Домофон. Лифт. Где-то в недрах дома, словно больной зверь, недовольно загудел механизм. Из-за угла показалась сгорбленная фигура с тележкой на колёсиках. Старуха.

Лифт приехал. Двери со скрежетом разъехались. Внутри – та самая старуха. Воздух в кабине был густым от запаха корвалола. Маленькие, цепкие глазки впились в Катю, скользнули на окровавленное тело и вернулись к её лицу. Она застыла, кожа под курткой мгновенно стала липкой. Заставила губы растянуться в улыбку.

– Перебрал… – голос прозвучал хрипло.

Старуха недоверчиво хмыкнула, поджав тонкие губы. Не ответила. Молча нажала кнопку своего седьмого этажа. Вечность. Двери открылись. Старуха, не оборачиваясь, выкатилась и скрылась. Двери закрылись. Ждать, пока лифт вернётся? Риск. Оставалась лестница. Четырнадцать этажей. Её Голгофа.

Четырнадцатый. Нужная дверь, обитая рваным дерматином. Пальцы не слушались, ключ выскользнул, с сухим шорохом проехав по бетонному полу. Она выругалась сквозь зубы, на ощупь нашла его и со второй попытки попала в скважину. Щелчок замка гулко ударил в тишине. Она навалилась на дверь, втащила его внутрь. Захлопнула. Повернула засов. Всё.

Контроль исчез. Тело отказало. Резкий спазм скрутил мышцы живота, и она едва успела добежать до кухни, чтобы согнуться над раковиной. Её вырвало. Отпустив Артёма, она рухнула на пол. Руки превратились в ноющие, бесполезные обрубки. Спину пронзила боль, не давая вздохнуть. Она подняла взгляд. В тёмном стекле кухонного шкафчика – чужое существо. Затравленное, с безумными глазами, в грязи и чужой крови. Прошлой жизни больше нет. Она сама захлопнула за ней дверь.

Сергей Волков стоял посреди ситуационного центра СБ. Он слушал доклад по защищённой линии, глядя на трёхмерную схему городских коллекторов.

– Двое наших – двухсотые. Он ушёл. Девчонка с ним. Выход здесь, – на схеме мигнула красная точка. – Дальше след простыл.

Волк молча нажал отбой. Расчёт был холодным. Он ожидал этого. Но девчонка… Обуза, которая должна была его утопить, вместо этого вытащила его на себе.

Дверь открылась. Вошёл его помощник, Паша.

– Сергей Иваныч…

– Возьми себя в руки, Паша, – голос Волка был тихим. – Что с камерами?

– Проверяем. Там слепая зона, прямо у люка. Отрабатываем соседние улицы. Это займёт время.

– Времени нет, – отрезал Волк. – Он ранен. Сильно. Ему нужно убежище.

Паша сглотнул, пряча дрожащие руки за спину. Он боялся Волка. Но ещё больше – Артёма, если тот выживет.

– Работай, – Волк перевёл взгляд на схему коллекторов, давая понять, что разговор окончен.

Паша выскользнул. Слабак. Волк открыл на терминале зашифрованный файл. . Карта убежищ Артёма. Всё, что он собирал годами. Это была не измена. Это было избавление. Он предлагал Артёму быструю, солдатскую смерть. Но тот, упрямый сукин сын, отказался.

Волк методично просматривал список. Мосфильмовская – скомпрометирована. Тушино – слишком близко. Переделкино – слишком очевидно. Он отправлял адреса группам захвата. Вот оно. Бирюлёво. Адрес из старого файла. Грязная дыра. Он на мгновение задумался. Раненый зверь не потащится в такую даль. Он заляжет в первой попавшейся норе. Будет действовать по привычным схемам. Не с ней. Это иррационально. Волк пометил адрес в Бирюлёво самым низким приоритетом. Он судил по Артёму, которого знал. По тому, кто ценил эффективность выше сантиментов.

Ночь не принесла прохлады. Душный воздух стоял в комнате. Катя пыталась уснуть, сидя в кресле. Лечь на диван – слишком близко к нему. Слишком уязвимо. Она проваливалась в короткие, тревожные сны, но его бормотание изменилось. Из бессвязного бреда вырвались отрывистые команды, продиктованные его сутью: чёткие, холодные, голосом, который она слишком хорошо знала.

Дрожь в руках не проходила. Катя подошла к Артёму. Опустилась на колени и с отвращением начала стягивать с него пропитанную кровью рубашку. Ткань присохла к ране. Пришлось отдирать. Он глухо застонал.

Рана выглядела плохо. Рваные края, тёмная кровь. Кожа вокруг опухла и покраснела. Без помощи он умрёт. Быстро.

Она бросилась осматривать квартиру. Аптечка в ванной – мусор. Засохший йод, пожелтевший бинт. Горло свело спазмом. Вдохнуть не получалось. Нет. Думай.

На кухонном столе – початая бутылка водки. «Пять озёр». Она вспомнила обрывки из фильмов про войну. Схватила бутылку. Нашла в ящике относительно чистую тряпку. Вернулась к нему. Зажала ему рот тряпкой. Отвинтила крышку. И вылила водку прямо в рану.

Его тело выгнулось дугой. Из-под тряпки вырвался сдавленный рёв. Он дёрнулся так сильно, что едва не сбросил её; она навалилась всем весом, удерживая. Резкий запах спирта и крови заполнил воздух. Она возвращала в строй свой единственный ресурс.

Он перестал дёргаться, но его начало бить. Крупная, неудержимая дрожь. Озноб. Катя коснулась его лба. Он горел. Заражение крови. Сепсис.

Тихий, липкий ужас просочился в кровь. Нужны антибиотики. Сильные. Немедленно. Выйти на улицу – самоубийство. Её лицо уже во всех новостях. Люди Волка будут ждать у каждой аптеки. Она в ловушке.

Паника переросла в истерику. Она металась по квартире, швыряя на пол старую одежду, газеты, посуду. Ничего. Она была загнана в угол. Всё кончено.

Она остановилась, тяжело дыша. Взгляд скользнул на антресоли. За стопкой старых газет она нащупала тяжёлую, плоскую коробку. Тайник. Она едва не выронила её, спрыгивая с шаткого табурета. Коробка была заперта на маленький кодовый замок. Притащив с кухни старый нож, она попыталась поддеть механизм, но острие лишь беспомощно скользнуло по металлу. Она вскинула коробку и ударила ею о бетонный пол. Раз. Ещё. На третий удар хлипкий механизм замка не выдержал и с сухим щелчком сломался.

Внутри, на тёмном бархате, лежал пистолет Макарова, две обоймы, пачки пятитысячных купюр. И аптечка. Ампулы, шприцы, пакетики с белым порошком. Она перебирала всё это, ища спасение.

И нашла. Несколько ампул с порошком. На этикетке – «Цефтриаксон». Она знала это название. Сильный антибиотик. Ампулы потемнели, срок годности истёк два года назад.

Она опустила ампулу. Села на пол. Спасти его, вколов просроченное лекарство с непредсказуемым эффектом? Дать ему умереть? Если он умрёт, она останется одна. Лёгкая добыча. Если выживет… её ад продолжится. Он снова станет её тюремщиком. Её вещью.

Она вспомнила, как он смотрел на неё в Лондоне. Как на породистое животное, которое нужно выдрессировать. Она поднялась. Больше никаких сомнений. Он был её единственным шансом. Её оружием. А оружие должно работать. Она взяла шприц, ампулу с физраствором и набрала в него мутную взвесь.

Она нашла в его карманах пачку «Winston» и зажигалку. Затянулась. Горький дым обжёг горло. Лёгкое головокружение.

Она сидела на подоконнике в кухне. Внизу просыпался город. Огромный, безразличный муравейник. Этот мир больше не был её. Она стала призраком, запертым в этой коробке.

Артём спал. Дыхание стало ровнее, озноб прекратился. Препарат, который должен был его убить, пока лишь сдерживал натиск. Впервые за всё это время она была одна. И она всё контролировала. Его жизнь, его смерть. Эта мысль не принесла радости. Она была просто тяжёлым, холодным фактом.

Она затушила сигарету о щербатую раму. Пепел осыпался на подоконник, и вместе с ним – остатки старой Кати. Та, что сидела здесь, на четырнадцатом этаже, была кем-то другим. И она ещё не знала, на что способна.

Мозг переключился в аналитический режим. Она подошла к столу, где оставила вещи из машины. Старый ноутбук. Титановый кейс. Она открыла крышку, нажала на кнопку включения. Экран на мгновение вспыхнул и потускнел, перейдя в режим энергосбережения. В углу мигнул и замер красный значок батареи. Пять процентов.

Нужна была зарядка. Она проверила все розетки, все ящики. Ничего. Это схрон. Здесь не должно быть ничего, что могло бы оставить след.

Её взгляд упал на титановый кейс. Внутри – ключ ко всему. Компромат. Но без ноутбука кейс был бесполезным куском металла.

Она снова посмотрела на Артёма. Он перестал быть умирающим телом. Он стал ресурсом. Единственным источником информации. Он знал, где могут быть другие «норы». Где есть еда, деньги, медикаменты. И, возможно, зарядка. Он был её единственным ключом к этому кейсу.

Задача изменилась. Она боролась не за его жизнь. Она боролась за информацию, запертую в его голове. Ей нужно было, чтобы он очнулся и заговорил. Она посмотрела на мигающий красный индикатор, а потом на его неподвижное тело. Два таймера. И какой из них остановится первым – было неизвестно.

Глава 2

Воздух в комнате был плотным, пропитанным жаром чужого тела и запахом болезни. Он въедался в дешёвые обои и старую мебель – фон их заточения. Артём снова горел. Ненадёжное средство, вырвавшее его из комы, теперь мучило хаотичным, лихорадочным циклом: бросало из жара в озноб с жестокой методичностью. Он дёрнулся на полу, и глухой стон сорвался с его пересохших губ.

Катя оторвалась от пыльного узора на линолеуме. Его тело выгибалось, мышцы сводило судорогой, а по вискам, оставляя тёмные дорожки на пепельной коже, катился крупный пот. Бред выталкивал наружу обрывки фраз – не мольбу, а призраков его прошлой жизни.

– Волк… сектор три… чисто… – шёпот был рваным, но даже в нём слышался металл приказа. – Контакт на одиннадцать…

Катя смотрела на него с оценочной отстранённостью. Жалость сгорела дотла где-то на пути сюда, в этой вонючей «копейке». Он был не человеком. Инструментом. Сломанным, перегретым, но единственным, что у неё остался. Её задача – перезапустить его систему. Или извлечь последнюю полезную деталь, прежде чем он превратится в хлам. Она поднялась, чувствуя, как ноют мышцы после тех бесконечных пролётов, по которым она волокла эту стокилограммовую тушу. Нужно сбить температуру.

Она прошла в смежную комнатку – кухню-кладовку. Встроенный шкаф пахнул нафталином и старьём. Внутри, на полке, лежала стопка пожелтевшего белья и одинокая серая футболка, застиранная до полупрозрачности. Полотенец не было. Катя взяла футболку. Вернувшись, она вцепилась в ветхую ткань и с силой дёрнула. Резкий треск резанул тишину. Катя застыла, вслушиваясь. Дом молчал, поглощённый дрёмой спального района. Она разорвала футболку на несколько длинных полос.

В ванной из крана текла тонкая, ржавая струйка. Ледяная. Ломило пальцы. Катя смочила один из лоскутов и склонилась над ним. Воздух вокруг его тела был густым, удушливым – пар лихорадки и спирта, которым она вчера заливала рану. Этот едкий дух, запах распада и болезни, стал воздухом, которым они дышали. Она начала обтирать его горячую кожу. Движения выверенные, механические. Она не ухаживала за больным. Она охлаждала механизм. Рука с тряпкой скользила по его груди, шее, лицу, стирая пот и оставляя влажные, быстро испаряющиеся следы.

Её рука двигалась по карте его шрамов. Вот старый, белый рубец под рёбрами – нож. Вот рваная отметина на плече – пуля вырвала кусок плоти, оставив вмятину в мускулатуре. Свежие ссадины багровели на фоне старых ран. Она читала эту карту без отвращения, без жалости.

Она была хозяйкой этого тела, этого архива боли. Владела им не как женщина мужчиной, а как тюремщик – заключённым. Как механик – сломанной машиной. Эта власть была единственной, что имела значение.

Пустой желудок скрутило спазмом. Последний раз она ела… вчера. Ту сухую галету в гараже. Руки мелко дрожали. Она поднялась, и зрение на миг поплыло. Если она упадёт, они оба сдохнут здесь. Он – от заражения, она – от голода. Простая, уродливая арифметика.

На кухне, в том же шкафу, нашёлся пакет дешёвой лапши и пузатая банка армейской тушёнки без этикетки. Ресурс. Она нашла старый чайник, налила ржавой воды и поставила на конфорку. Щелчок плиты, шипение огня – звуки мирной жизни, неуместные здесь.

Пока вода закипала, она вскрыла банку. Нож соскользнул по жирной крышке, едва не полоснув по пальцам. Пахнуло густым, пряным холодцом. На поверхности застыл толстый, мутный слой сала. Она подцепила его ножом и без отвращения отправила в рот. Жир растаял на языке, давая немедленный, тяжёлый прилив энергии. Когда чайник закипел, она залила лапшу, подождала три минуты, а затем вывалила в контейнер несколько кусков студенистой тушёнки.

Ела стоя, у окна, спиной к нему. Быстро, жадно, почти не жуя, заталкивая в себя безвкусную, горячую массу. Пластиковая вилка царапала стенки контейнера. Взгляд скользил по двору: старухи у подъезда, дети на качелях, серый, как цемент, пейзаж окраины. Он, привыкший к мраморным стейкам и виски тридцатилетней выдержки, сейчас лежал там, и его жизнь зависела от этой жалкой лапши. От неё. Она была его единственным источником энергии, его функцией выживания.

Мысль не вызвала даже тени улыбки. Это было другое. Тяжёлое, тусклое, как ржавчина. Удовлетворение. Чувство восстановленного баланса. Власть была этим теплом в животе. Топливом для её механизма. Жри, сука. Теперь ты от этого зависишь. Она доела всё, выскребла вилкой остатки желе. Только тогда она обернулась.

Он лежал неподвижно. Её взгляд упал на раскрытый ноутбук. Она подошла, нажала на клавишу. Экран не загорелся. Батарея, примотанная к проводам по его последней бессвязной инструкции, окончательно села. Ноутбук был мёртвым пластиком. Титановый кейс рядом – его саркофаг. Без него, без его памяти, все эти гигабайты компромата были безмолвным грузом. Её зависимость от него стала абсолютной. Она была его тюремщиком, его богом. Но он, даже в беспамятстве, оставался её единственным ключом. Дыхание застряло в горле.

В ситуационном центре «Алмаз-Капитал» воздух был пересушен и отдавал озоном от перегретых серверов. На огромном мультиэкранном дисплее пульсировала тактическая схема Москвы. Двенадцать зелёных «нор» Бетона. Пять уже сменили цвет на красный. «Проверено. Пусто». Время утекало. Сергей Волков стоял, его ладони вцепились в края стальной консоли, и эта собранность была страшнее любой суеты.

За его спиной возник молодой аналитик Паша. Его руки сжимали планшет так, что побелели костяшки.

Паша сделал шаг ближе и сдавленно выдавил:

– Сергей Иваныч…

Волк не обернулся.

– Говори.

– Я прогнал файл «Норы_Бетона»… с учётом его состояния. Ранение тяжёлое… Система выдаёт низкую вероятность, что он будет двигаться к центру. Инстинкт требует залечь на дно. Подальше от всех. Где его точно не будут искать. Мы зря тратим время на эти квартиры. Это ловушки. А вот старые лёжки… из резервного списка… та, на окраине…

Волк медленно повернулся. Его глаза были пустыми.

– Не говори ерунды, – отрезал он. Паша съёжился. – Я знаю его лучше, чем любая твоя машина. Он ранен. Он в ярости. Он пойдёт туда, где можно залатать дыры и выйти на связь. Где есть подобие комфорта. Он боец, а не крыса.

– Но, Сергей Иваныч, с ним же девчонка…

– Тем более! – резко оборвал его Волк. – Он никогда бы не потащил её в ту помойку. Он прагматик. Он действует по старым схемам, потому что они работают. И потому что он захочет показать ей, кто он такой. Даже при смерти. Он потащит её туда, где есть остатки его мира, а не в эту дыру в Бирюлёво. Это вопрос эго.

Волк отвернулся.

– Все силы – на перехват по выездам. Проверить все каршеринги. И группу «Север» – на последнюю квартиру на Патриарших.

– Слушаюсь.

Время сжалось в тягучую массу, отмеренную приступами его озноба. Когда Артём снова затих, Катя начала обыск. Инвентаризацию.

Кухня. Пачка слипшихся макарон. Банка горошка со вздувшейся крышкой – яд. Половина пачки окаменевшей соли. В холодильнике, который гудел, но не морозил, – пустая бутылка из-под кефира и сморщенный лимон. Схрон не был рассчитан на долгую осаду.

Ванная. Засохший кусок хозяйственного мыла, пахнущий щелочью. Одноразовый станок с ржавым лезвием. Она попыталась отмыть въевшуюся грязь, запекшуюся кровь под ногтями. Мыло едва пенилось. Чистоты больше не будет.

Вернувшись в комнату, она принялась за старый письменный стол. Внутри – пыль и дохлый таракан. Но под стопкой пожелтевших газет «Советский спорт» за 1986 год её пальцы наткнулись на пачку «Явы» и дешёвую пластиковую зажигалку. Она не курила. Но забрала их. Это был не табак. Это был огонь. Инструмент.

Она закончила обыск и села в продавленное кресло. Квартира была абсолютно безликой. Ничего личного. Только голый функционал. Нора. Идеальное место, чтобы отлежаться, раствориться в шуме окраины и снова уйти в ночь.

И тут сознание, измотанное голодом и напряжением, подкинуло ей воспоминание о том, как они сюда попали. Ступенька за ступенькой. Его тело билось о бетонные края – глухие удары и шорох ткани. Мышцы горели. На каждом пролёте она останавливалась, роняя его на грязный пол. Подъезд пропах мочой и мусоропроводом. Третий, пятый этаж. Двенадцатый. Она уже ничего не соображала. Сознание ушло, оставив только сухой, ритмичный инстинкт, который гнал её вперёд: поднять, тащить, упасть.

– Сектор чист. Группа на исходной. Огонь на поражение.

Это был не бред. Это была его прошивка, его суть, прорывавшаяся наружу. Машина, которая даже в сломанном состоянии продолжала выполнять программу.

И тут он произнёс её имя.

Тихо. Ясно.

– Катя…

Она замерла.

Но он продолжил. Тем же ровным, приказным тоном.

– …ключ у неё. Забрать ключ. Устранить.

Слово упало в тишину как приговор. Устранить. Не убить. Устранить. Холодный, функциональный термин. Она была не человеком. Она была проблемой. Переменной в уравнении, которую нужно обнулить.

Она смотрела на его неподвижный силуэт. Это говорила его суть. В самой глубине его операционной системы она всё ещё была целью. Угрозой. И её власть над ним – лишь тонкая плёнка льда над его инстинктами.

Сон ушёл безвозвратно. Осталась только пустота и режущая ясность мысли. Она поднялась с кресла. Теперь она была часовым. Подошла к тайнику у плинтуса. Поддела ноготь, отогнула картонку. Внутри, в пыльном углублении, лежали пачки денег и пистолет Макарова.

Пальцы сомкнулись на холодной, рифлёной рукоятке. Тяжёлый. Власть. Окончательная. Она достала его, проверила обойму. Полная. Одним отточенным движением, которому он сам её научил, дослала патрон в патронник. Сухой металлический лязг. Поставила на предохранитель. Тугой щелчок. Готов.

Она вернулась в кресло в дальнем, тёмном углу. Села и положила пистолет себе на колени, ощущая, как тяжесть стали обжигает сквозь ткань брюк. Взгляд был прикован к тёмному силуэту на полу. Она не смотрела, она наблюдала.

Всю оставшуюся ночь она просидела так. Неподвижно. Не смыкая глаз. Вслушиваясь в ритм его дыхания, в каждый шорох за дверью. Она стала частью этой квартиры, её системой безопасности. Это была её первая вахта. Она больше не была жертвой. Не была сиделкой. Она была стражем. Охраняла свою тюрьму от мира, а своего единственного, смертельно опасного заключённого – от самого себя.

Утро пришло нехотя. Голова была тяжёлой, но мозг работал с лихорадочной ясностью. Катя подошла к окну, держась в тени.

Двор жил обычной жизнью: мамаши с колясками, пенсионеры, дворник. Всё до тошноты нормально. И эта нормальность казалась самой большой угрозой. А потом она её обнаружила.

Вчерашняя старуха. Из лифта. Сидела на лавочке прямо напротив их подъезда. На самой открытой, залитой солнцем. Не вязала, не читала. Просто сидела и смотрела. Пристально, не мигая. Прямо на их окна на четырнадцатом этаже.

Катя замерла. На секунду их взгляды встретились через сто метров пустоты. Старуха не отвернулась. На её морщинистом лице не было любопытства. Выцветшие глаза смотрели неотвратимо, с мёртвой хваткой. Взгляд, острый, как осколок стекла.

Катя резко отшатнулась от окна, словно солнечный свет, падавший с улицы, обжёг её. Это не паранойя. Она наблюдала, ждала. Внешний мир был не спасением, а ещё одной клеткой. И у этой клетки был свой надсмотрщик.

Два часа она не отходила от окна. Старуха не уходила. Сидела, как истукан. Катя чувствовала себя насекомым под лупой. Воздух в квартире, казалось, загустел. Артём всё так же метался в бреду.

Внезапно тишину разорвал удар.

Не звонок. Стук. Три сухих, настойчивых удара костяшками с силой вонзились в тишину.

Катя замерла. Рука инстинктивно метнулась к поясу, где был заткнут пистолет. Пальцы сомкнулись на рукоятке.

Второй удар был не стуком – он был требованием. Короткий, жёсткий, как удар молотка по гвоздю.

Затем голос. Он прорвался сквозь обивку, негромкий, но отчётливый. Официальный. Уставший.

– Полиция! Откройте! Соседи на шум жалуются.

Ложь. Она поняла это мгновенно. Ночью была мёртвая тишина. Никакого шума. Это предлог. Дешёвый предлог, чтобы заставить их открыть. Это она. Старуха. Позвонила, наплела что-то участковому, лишь бы он пришёл, лишь бы заглянул внутрь. Стены бетонной коробки сомкнулись вокруг них.

Она не двигалась. Стояла у стены, в мёртвой зоне глазка, и не дышала. Пистолет в руке, снят с предохранителя, ствол смотрит в сторону двери. Мысли остановились, уступив место холодному инстинкту. Их единственным оружием была тишина.

Участковый постучал ещё раз, с раздражением. Он резко тряхнул дверную ручку, словно проверяя её на прочность. Замок был заперт на внутреннюю задвижку.

– Есть кто дома? Откройте, полиция! – в голосе появилась угроза.

Тишина. Она стала такой плотной, что Катя слышала, как скрипит под её весом старый линолеум.

Он ждал. Десять секунд. Тридцать. Минуту. Она слышала, как его тяжёлое, раздражённое дыхание пробивается сквозь дверь, а обувь скрипит по шершавому бетону. Он был один. Отрабатывал рутинный вызов от сумасшедшей бабки. Ему нужно было либо ломать дверь, на что не было оснований, либо уйти.

Она услышала удаляющиеся шаги. А затем тихий, скрипучий голос соседки, донёсшийся даже сквозь дверь.

– Я ж говорила, неладное там, товарищ лейтенант… Я ж видела…

Шаги затихли. Угроза миновала. Пока.

Катя медленно выдохнула. Рука с пистолетом опустилась. Она прислонилась лбом к холодной стене. Посмотрела на неподвижное тело на полу. На человека, который был её билетом в ад и её единственной надеждой.

Они были в ловушке. В бетонной коробке на краю города. И теперь у этой ловушки был смотритель. Внимательный. Терпеливый. И голодный.

Глава 3

Боль вернулась первой. Не тупая, фоновая пульсация, а острая, режущая вспышка. Она пронзила правый бок, будто кто-то медленно проворачивал внутри раскалённый шип. Сознание цеплялось за эту боль – единственный якорь в сером, вязком тумане.

Он лежал на твёрдом и холодном. Старый линолеум, пахнущий въевшейся пылью и чем-то кислым. В уши въедалось мерное, назойливое гудение холодильника, похожее на предсмертный хрип.

Артём открыл глаза.

Потолок. Белый, с разводами от давнего потопа. Он смотрел на него, и реальность медленно собиралась по кускам. Дно. Убогая, безликая коробка на краю географии. Воздух здесь стоял, как вода в грязном пруду – густой от пота и едкий от запаха просроченного антисептика, которым она обрабатывала его раны.

Он лежал на полу под колючим пледом. Тело не слушалось, просто кусок мяса. Мысленная оценка повреждений выдала неутешительный отчёт. Правый бок – дыра. Сил – ноль. Каждый вдох отзывался болью. Но голова работала. Холодно и ясно.

Он перевёл взгляд. Катя сидела в дальнем углу, спиной к стене. Неподвижная, как часть интерьера. Её глаза не просто смотрели – они измеряли его. Взгляд снайпера, наведённый на цель. Рука лежала на столе, в нескольких сантиметрах от пистолета.

Память нахлынула битым стеклом. Осколки. Вспышки. Банк. Кровь. Боль. Предательство Волка – этот осколок был самым острым. И её лицо, искажённое яростью. Она тащила его. Спасла. Зачем? Вопрос был тактическим. В его мире ничего не делалось просто так. Её цель была непонятна, а значит – представляла угрозу.

Решение принято. Цель: вертикальное положение. Задача: вернуть контроль.

Артём упёрся левой рукой в пол, попытался приподнять торс. Боль в боку взорвалась новой вспышкой. Зрение расфокусировалось, лёгкие с сипом вытолкнули воздух. Он рухнул обратно, тяжело дыша. Кожа мгновенно стала липкой и холодной. Провал. Тело взбунтовалось. Он лежал, глядя в потолок, и слушал лихорадочный стук собственного сердца. Бессильная ярость заставила сжаться пресс. Он ненавидел эту немощь больше, чем боль, больше, чем Волка. Немощь была хаосом. А хаос был врагом.

Катя безразлично наблюдала за его борьбой. Как энтомолог за конвульсиями насекомого. Сочувствие было чуждо. Остался лишь сухой, отточенный расчёт.

Починить инструмент. Оценить угрозы. Разработать план. Он не был для неё человеком. Он был сломанным ключом к ресурсам. И одновременно – хищником в клетке, который мог в любой момент перегрызть ей горло.

Она знала, что он очнулся, ещё час назад. Его дыхание изменилось. Она ждала. Давала ему возможность самому оценить степень своего падения. Слова, которые он прохрипел в бреду, въелись в память. «Устранить». Она – переменная, которую нужно обнулить. И это знание давало ей не страх, а свободу. Свободу от любых иллюзий. Он был её врагом. Просто сейчас этот враг был прикован к полу собственной немощью.

За спиной послышался сухой, рваный звук – Артём скользил, упираясь в шершавую стену. Он не сдался.

Артём повернулся на левый бок, игнорируя протест нервных окончаний. Подтянул ноги, упёрся спиной в стену, используя её как внешний каркас. Движение было вязким, словно он вытягивал собственное тело из густого, ледяного мёда. Толкаясь пятками и левой рукой, он начал скользить вверх. Рана в боку отозвалась так, словно в неё снова вонзился нож. Он сосредоточился на одной точке на противоположной стене – на отставшем куске обоев.

Наконец, он сел. Тяжело дыша, откинул голову назад. Глаза были закрыты. Победа. Пустая, высосанная до дна. Сил не осталось даже на то, чтобы дышать. Он сделал это. Вернул себе малую толику контроля.

Он открыл глаза и посмотрел на неё.

Катя молча смотрела на него, и в этом молчании он прочитал правила новой игры. Она больше не была его вещью. Она была часовым у его клетки.

Прошло четыре часа. Время в этой душной коробке текло медленно, как гной. Артём не двигался, экономя энергию. Он прокручивал в голове события, восстанавливая их цепь. Предательство брата оказалось раной более глубокой, чем пулевые отверстия. Та рана не гнила, она выжигала изнутри.

Он перевёл взгляд на Катю. Она сидела за столом, склонившись над старым ноутбуком. Палец упрямо давил на кнопку питания. Тщетно. Аккумулятор сдох. Её упорство одновременно восхищало и бесило. Она действовала. Пока он, Бетон, был прикован к полу.

Ему нужна была информация. Полная картина.

Он сглотнул, прочищая горло.

– Докладывай, – голос прозвучал как скрежет ржавчины. Это было первое слово, которое он произнёс в сознании. И это слово было приказом.

Катя не обернулась. Её пальцы замерли над клавиатурой. Секунда, другая. Она медленно взяла со стола гранёный стакан с водой, сделала глоток. Это был акт неповиновения.

На его шее вздулась вена. Он ждал.

Наконец, она заговорила. Голос звучал так, будто в ней не осталось ни капли влаги; слова выходили сухими, отточенными.

– Волк предал. Банк был ловушкой. Две группы. Одна внутри, вторая снаружи.

Она сделала паузу.

– Ты ранен. Два огнестрельных. Плечо и правый бок. Большая кровопотеря. Сепсис. Я вколола тебе антибиотик из твоего тайника. Срок годности истёк.

Её тон был таким, будто она читала техническую документацию.

– Мы здесь. Квартира в Бирюлёво. Последняя в твоём списке. Самая убогая. Поэтому нас здесь ещё не нашли.

Затем она медленно оглянулась, бросив взгляд через плечо. В этом взгляде не было ни тепла, ни вызова – только трезвая оценка боеспособности актива.

– Ноутбук мёртв. Кейс у нас. Нас ищут. Очень активно.

Она изложила факты. Сухо. Сжато. Это был не доклад подчинённого. Это была аналитическая сводка партнёра. Равного.

Он сфокусировался на ней. Её взгляд – полированное стекло сканера, без эмоций и колебаний. Она не просто выжила, она мутировала. Он создал её и теперь видел результат своей работы. Он промолчал, лишь коротко кивнув. В этот момент он осознал: проиграл он не только Волку. Он проиграл ей.

Мультиэкранный дисплей в ситуационном центре «Алмаз-Капитала» пульсировал холодно-синим светом ночной Москвы. Волков не видел города. Он видел только сетку провалов – шесть квартир, три гаража. Каждый красный маркер был подтверждением его провала. Всё впустую.

На столе вибрировал защищённый мессенджер. Новое сообщение от Ташаева. Час назад это была фотография его жены. Давление было невыносимым.

– Сергей Иваныч…

Паша, молодой аналитик, сделал шаг, но замер, не решаясь нарушить его неподвижность.

– Что ещё? – голос Волка был сухим и надтреснутым. Он не повернулся, но напряжение его спины говорило красноречивее крика.

– Я ещё раз прогнал данные по биллингу… осталась одна аномалия… старый телефон… сделал один короткий пинг. Вчера, в районе Бирюлёво-Восточное.

Волк медленно обернулся. Его же собственная, заточенная годами логика кричала ему: Бетон не потащится в ебеня, в Бирюлёво. Не в клоповник. Он действует по протоколу. Его логика была сломана страхом за семью. Сломлена эго, которое отказывалось верить, что Артём мог поступить иррационально. Он цеплялся за свою ошибочную версию, потому что признать ошибку сейчас означало признать, что он потерял драгоценные часы.

Он посмотрел на Пашу холодным, ничего не выражающим взглядом.

– Проверь его старые контакты. Армейские. Всех. Подними архивы. Начинай прессовать. К утру он должен найтись.

Волк отвернулся к окну. Он расширял поиски, сжигал ресурсы, уходя всё дальше в неверном направлении.

На следующий день, ближе к полудню, он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы предпринять попытку. Титановый кейс, лежавший в углу, был их единственным шансом. Но он был заперт, а комбинация – в его голове и его пальцах.

Он подтащил кейс к себе. Закрыл глаза, восстанавливая в памяти ритуал. Четыре уровня аутентификации. Пароль. Биометрия. Движение. Код. Он знал его.

Он приложил пальцы к сканеру. Кожа под ними стала чужой. Кончики пальцев онемели, не чувствовали привычного холода металла.

– Сука, – выдохнул он. И в этот момент это случилось. Запах. Комната наполнилась густым, металлическим запахом пороха и крови. Вспышка памяти ударила, неконтролируемая, острая: хранилище банка, крик наёмника, когда пуля вошла ему в горло. Мир перед глазами распался.

Руки затряслись ещё сильнее. Он попытался ввести код на цифровой панели, но пальцы его не слушались. Система издала резкий, короткий писк. «Превышено количество попыток. Доступ заблокирован на 24 часа».

Всё.

Из горла вырвался сдавленный хрип. Он со всей силы ударил кулаком по линолеуму. Боль в костяшках – почти наслаждение. Что угодно, лишь бы не это тошнотворное бессилие. Его ярость была направлена на собственное тело. На предателя внутри.

Катя молча наблюдала за его срывом. Когда он затих, тяжело дыша, она сказала холодно:

– Бесполезно. Мы не будем ломиться в закрытую дверь. Это путь идиотов.

Она села за стол.

– Ноутбук мёртв, но у меня есть файлы Волка на флешке. Я скачала их ещё в Лондоне. Мы вскроем его с другой стороны. Через него. Он думает, что охотится на нас. Но теперь мы будем охотиться на него. Мы найдём то, что заставит его самого приползти к нам и открыть этот кейс.

Её голос был спокоен. Он просто констатировал факты, отсекая всё лишнее. Голос хирурга, объявляющего диагноз. Неизбежный и окончательный. И в этот момент Артём понял, что она действительно изменилась. Она больше не думала о выживании. Она думала о победе.

Вечер. Комната погрузилась в полную, не пропускающую свет темноту, которую лишь изредка прорезало синеватое мерцание экрана. Воздух был вязким и тонким, словно его приходилось продавливать в лёгкие усилием воли. Катя сидела за столом, подключив флешку к старому нетбуку – маленькому, слабому источнику света в их бетонной могиле.

Её работа была методичной. Она не пыталась взломать систему. Она искала аномалии. Человеческие ошибки. Она открыла папку с логами перемещений всех сотрудников СБ. Бесконечные столбцы цифр сливались в белый шум. Но она искала сбой, аномалию, человеческий фактор.

Откинувшись на спинку стула, чтобы дать мозгу отдохнуть, она открыла браузер и вбила в поисковик: «Подслушано Бирюлёво» – местный паблик во «ВКонтакте», полный постов о потерянных кошках и скидках в «Пятёрочке». Окно в другой мир.

Она лениво листала ленту. И вдруг взгляд зацепился за фотографию. Палец замер на тачпаде, а затем резко дёрнулся, возвращая страницу вверх.

Пост трёхнедельной давности. Размытый снимок, сделанный из окна. Уродливое, ржавое пятно их «копейки» на залитом солнцем газоне. Она была на виду. Подпись гласила: «Чьё ведро стоит уже вторую неделю? Номера скручены».

Воздух застрял в легких. Она перестала дышать. Медленно. Открыла комментарии.

«Да её уже менты фоткали, я видел».

«Вызывали участкового, он руками развёл».

«Баба Нина из третьего подъезда говорит, видела, как ночью какие-то двое в ней копались».

«Участковый вчера опять ходил, опрашивал всех. Сказал, машина в розыске по какому-то серьёзному делу».

Сеть сжималась не где-то там, в центре. Она стягивалась прямо здесь, под их окнами. Убежище стало ловушкой.

Она молча повернула экран нетбука к Артёму. Он приподнялся на локте, щурясь от света. Читал пост. Читал комментарии. Его лицо не изменилось, но в глазах появилось что-то новое. Взгляд Артёма оторвался от экрана и впился в неё. Их глаза встретились в полумраке. В этот момент между ними не было ни ненависти, ни борьбы за власть. Только одна удушающая правда: они в западне.

Ближе к полуночи усталость окончательно навалилась на Катю. Она сварила на плитке последнее, что у них было – безвкусный суп из бульонного кубика. Поставила одну тарелку перед Артёмом. Села за стол и снова погрузилась в файлы.

Он ел медленно, безразлично. Когда закончил, поставил пустую посуду на пол. В комнате снова стало тихо.

– Спасибо.

Слово прозвучало тихо, почти шёпотом. Оно было чужеродным. Артём Разумовский не говорил «спасибо». Он отдавал приказы, констатировал факты, угрожал.

Её пальцы замерли над клавиатурой. Она не повернулась. Слабость? Манипуляция? Она отсекла эмоции, просчитывая варианты.

Пустая тарелка. Топливо. Она обеспечила его энергией не из жалости, а из чистого, холодного расчёта. Ремонтировала свой актив. Это было не «спасибо», а признание факта, который его мозг ещё мог принять: она – необходимый, функциональный элемент его выживания. Он подтвердил транзакцию.

Она ничего не ответила. Лишь едва заметно кивнула, не отрывая взгляда от экрана, и снова вернулась к работе. Она не поверила ему. Ни на секунду.

Но что-то изменилось. Эта короткая фраза не была примирением. Это было признание. Признание факта его полной, унизительной зависимости от неё. Для него – это был первый, выдавленный через силу шаг к принятию новой реальности. Для неё – ещё одно доказательство. Она знала: хищник, выживание которого зависит от чужой воли, становится только опаснее.

Глава 4

Девятнадцатое июля две тысячи восемнадцатого года. Три часа пятнадцать минут ночи.

Тишина разбудила её.

Не крик, не грохот, не вой сирены. Её выбросило из тревожного сна, когда сломался привычный ритм. Последние три недели она жила под аккомпанемент его дыхания – тяжёлого, с влажным хрипом из гноящейся раны. Этот звук стал фоном, метрономом, отсчитывающим время.

Сейчас метроном молчал.

Катя бесшумно села на своём лежбище из старого пальто. Неподвижный воздух пропитался запахом болезни – кислой вонью пота, гниющей плоти и дешёвого антисептика. Пистолет лежал под ладонью, холодный и тяжёлый. Привычный.

Она посмотрела туда, где на брошенном матрасе должен был лежать он.

Пусто.

Кожа на затылке натянулась. Он не просто проснулся. Он встал. После трёх недель почти непрерывного лежания, после сепсиса, едва не сварившего его заживо. Последние два дня она заставляла его сгибать ноги, напрягать мышцы. Борьба с атрофией. Он рычал от боли, но подчинялся. Неужели сработало так быстро? И он сделал это бесшумно.

Она плавно подняла оружие. Обострившийся слух впивался в тишину, пытаясь выцепить скрип половицы, шорох, сбитое дыхание. Ничего. Только гул холодильника и собственное сердце в ушах.

Она перевела взгляд.

Чёрный силуэт застыл у окна, вырезанный из оранжевого зарева, которым город клеймил небо. Неподвижный. Неправильный. Не страх – ледяное предчувствие ошибки пробилось сквозь расчёт. Она поняла: он ждал.

Он начал поворачиваться. Медленно, с механической угловатостью. Скрипнула половица, раскалывая тишину. Лунный свет упал на его лицо, вылепив из мрака острые скулы и запавшие глаза. Взгляд был пуст, расфокусирован, устремлён мимо неё.

– Волк…

Слово сорвалось с его губ безумным шёпотом. Одержимость. Его разум, отравленный инфекцией, зацепился за единственное, что имело значение. Предательство.

Он шагнул к ней. Потом ещё. Его движение было заторможенным, но прицельным, как у автоматона, получившего единственную команду: «Уничтожить». Он шёл не на Катю. Он шёл на призрака, которого его воспалённый мозг поместил в её тело. Его руки медленно поднимались, пальцы скрючивались, готовясь душить.

– Артём, это я! – её голос прозвучал резко, как команда. Тон хозяйки. Тон тюремщика. – Очнись!

Он не отреагировал. Он был в шаге. Она откатилась в сторону, пытаясь вскочить, но он оказался быстрее. Его вес обрушился на неё, припечатывая к полу. Удар затылком о линолеум – сознание на миг погасло, дыхание оборвалось, оставив в лёгких горящую пустоту.

Его руки нашли её горло. Хватка была слабой, но в ней чувствовалась вся звериная ярость, что копилась неделями бессилия. Пальцы сжались, перекрывая не просто воздух, но и звук. Мир сузился до его лица, нависшего над ней, и до нарастающего гула в ушах. Паника уступила место острой, выживающей ярости. Её рука метнулась к низкому столику со стаканом воды. Пальцы нащупали рифлёное стекло. Она сжала его и, собрав последние силы, с размаху плеснула ледяную воду ему в лицо.

Брызги ударили его, как разряд дефибриллятора. Он дёрнулся, хватка на её горле мгновенно ослабла. Лихорадочный жар отступил, уступая место шоку. Он оцепенело уставился на свои руки, всё ещё лежавшие на её шее, а затем поднял глаза. Фокус вернулся, и реальность обрушилась на него. Он увидел не призрака. Он увидел её.

Он отшатнулся с коротким, гортанным хрипом, будто коснулся оголённого провода. Попытался отползти, но тело предало. Ноги подкосились, боль в простреленном боку заставила его согнуться пополам. Он тяжело осел на пол, хватаясь за рану, и зашёлся сухим, удушливым кашлем.

Он посмотрел на неё снизу вверх. В его глазах была чистая ненависть. Направленная не на неё. На себя. На свою слабость. Он только что пытался уничтожить единственный ресурс, удерживавший его на этом свете.

Катя медленно поднялась. Провела тыльной стороной ладони по влажному затылку. Потёрла шею, где ещё горели следы его пальцев, и посмотрела на него. Её молчание было страшнее любого крика. Оно было приговором. Она видела его на самом дне. И это знание теперь встало между ними стеной.

Девять часов утра. Ситуационный центр СБ в одной из башен Москва-Сити.

Воздух в центре был спёртым, пропитанным жаром перегруженных процессоров и запахом дешёвого кофе. Сергей «Волк» Волков не спал третьи сутки. Черты лица заострились, под глазами пролегли тени. Он скользил пальцем по сенсорной панели, размазывая жирные следы. На экране горели красным восемь пустых убежищ Артёма.

– Сергей Иваныч, мы проверили все двенадцать объектов. Пусто, – голос молодого аналитика Паши был ровным, но нервным. – Но есть кое-что ещё. Старуха из Бирюлёво… снова звонила. Третий раз за утро. Говорит, ночью был шум, крики. Настаивает, чтобы вскрыли квартиру.

Волк раздражённо отмахнулся. Его мозг, перегруженный кофеином, искал сложный план, достойный его старого командира, а не простое решение.

– Это паранойя старой карги, Паша! – рявкнул он. – Хочешь, чтобы я отправил группу в сраный клоповник из-за бабкиных сказок? Бетон бы никогда не полез в такую дыру. Не его стиль. Он где-то залёг у старых армейских контактов. Поднимите их снова. Выверните наизнанку.

Паша открыл рот, чтобы напомнить, что последний пинг телефона девчонки в день побега зафиксировали именно в Бирюлёво, но поймал тяжёлый, воспалённый взгляд Волка и промолчал.

Челюсть Волка напряглась. Он процедил сквозь зубы: «Выполняй».

Паша молча кивнул и вышел. А Волк, оставшись один, достал телефон. На экране – лицо девочки, пойманное в моменте детской, чистой сосредоточенности. Его дочь. Он смотрел на это хрупкое изображение, как на амулет, который вот-вот потеряет. Потом экран погас. Он отхлебнул из фляги виски и снова уставился на карту, пытаясь разгадать ребус, которого не существовало.

Три часа сорок минут пополудни.

Жаркий июльский воздух, густой и пыльный, казался расплавленным свинцом. Рёв машин, визг детворы, обрывки музыки – всё сливалось в гул, давивший на барабанные перепонки. Продукты и вода почти кончились. Вылазка была необходимостью.

Она подготовилась. Старые джинсы, серая футболка, бейсболка, натянутая на глаза. Задача – стереть лицо, стать фоном, слиться с потрескавшимся асфальтом. Холод пистолета за поясом не придавал уверенности, лишь утяжелял каждый шаг.

На лавочке у подъезда сидела она. Та самая старуха. Её цепкий, острый взгляд впился в Катю. Катя прошла мимо, не меняя шага, но почувствовала, как под кожей что-то зашевелилось, липкое, словно она прошла сквозь невидимую паутину.

Каждый прохожий казался наблюдателем. Проехавший мимо патрульный УАЗ заставил её замереть. Она заставила себя не оборачиваться.

В маленьком продуктовом «Светлана» пахло хлоркой. Она двигалась быстро, сбрасывая в корзину воду, хлеб, крупу. Руки мелко дрожали. Когда она потянулась за пачкой макарон, пальцы соскользнули. Пачка с треском, оглушительным в тишине магазина, рухнула на пол, рассыпав вокруг бледные трубочки.

Кассирша оторвалась от кроссворда. Мужчина в замасленной спецовке обернулся. Их ленивые, безразличные взгляды сфокусировались на ней.

«Чёрт…»

Она опустилась на корточки и начала быстро собирать макароны, чувствуя их тупое любопытство. Сгребла всё в кучу, сунула рваную пачку в корзину и, почти не глядя, бросила кассирше мятые купюры.

– Сдачи не надо, – буркнула она и почти выбежала из магазина, проклиная свою слабость. Она оставила след. Привлекла внимание.

Она вошла в квартиру. Он ждал её. Сидел на полу у самого входа. Лихорадочный блеск в глазах спал, сменившись тяжёлой, осмысленной ясностью. Он выглядел лучше. А значит, стал опаснее.

Она молча прошла на кухню, начала разбирать пакет. Он не отрывал от неё взгляда.

– Ключи.

Голос был тихим, хриплым, но в нём не было просьбы. Это был приказ. Единственный способ вернуть себе иллюзию контроля.

Катя оставалась неподвижной, спиной к нему. Она могла вступить в перепалку, напомнить, кто кормит его с ложки. Но это была бы трата сил. Она сделала медленный, нарочито властный шаг в сторону, освобождая обзор, прежде чем повернуться к нему лицом. Их взгляды встретились над разобранными продуктами.

Она молча сунула руку в карман, вытащила единственный ключ и, не говоря ни слова, бросила его на пол перед ним. Ключ упал, как отстрелянная гильза, и замер на линолеуме. Он не стал его поднимать. Оставил лежать там.

Остаток дня и вечер утонули в плотном, гнетущем молчании. Они существовали в разных углах комнаты, как два зверя в одной клетке, избегая смотреть друг на друга. Время растянулось, пропитанное запахом антисептика и гречки. Она приготовила ужин. Они ели в полной тишине.

Его рука, тянущаяся к тарелке, заметно дрожала. От подавленной ярости. Он зачерпнул гречку. И в этот момент его пальцы предали его. Ложка выскользнула из ослабевшей хватки и с сухим звоном ударилась о пол.

Он замер, глядя на ложку. Медленно, с видимым усилием, наклонился и подобрал её.

Катя наблюдала молча. Ни сочувствия, ни злорадства – её взгляд стал плоским, как стекло сканера. Она видела не человека. Она видела неисправный актив. Проблему, требующую решения.

Когда за окном окончательно стемнело, она открыла нетбук.

Одиннадцать часов вечера.

Катя сидела за кухонным столом, сгорбившись над экраном, отбрасывавшим на её лицо мертвенно-бледный свет. Она была полностью поглощена работой, погрузившись в лабиринты чужих файлов. Систематизировала компромат на Волка, искала его уязвимости, выстраивала цепочки связей. Это была её территория. Её война.

Артём лежал на своём матрасе в тени. Он не спал. Смотрел на неё.

Взгляд был другим – без ярости, без похоти. Бесстрастное, изучающее любопытство хищника, который пытается понять повадки неизвестного ему зверя. Он анализировал её позу, наклон головы, то, как её пальцы бегают по клавиатуре. Он пытался расшифровать её, взломать её новый код.

Катя чувствовала его взгляд спиной. Он давил, как физический груз. Она не оборачивалась, но её концентрация была нарушена. Она была под микроскопом.

Игра изменилась. Он больше не пытался её сломать примитивной силой. Он пытался её понять. И это пугало её гораздо больше, чем его руки на её горле. Иррациональный зверь предсказуем. Холодный аналитик, смотрящий на неё из темноты, – нет. Она больше не была его жертвой. Она стала его самой интересной задачей. И она не знала, каким будет решение, когда он закончит расчёты.

Глава 5

Сон оборвался: исчезло вязкое, привычное ощущение его хриплого дыхания. Глаза открылись мгновенно, но тело не шевельнулось. Она лежала на импровизированном матрасе из старого ватника, чувствуя, как немеют от холода кончики пальцев на ногах. Дыхание замерло в горле раньше, чем мозг отдал приказ. Он не дышит? Мысль была сухой, почти деловой. Если он мёртв, это меняет всё. Упрощает и усложняет одновременно. Напрягая шею, она сдвинула только взгляд.

Он сидел.

Сидел, прислонившись спиной к обшарпанной стене, и смотрел на неё. Не спал. Не бредил. Просто смотрел. В тусклом утреннем свете, пробивающемся сквозь грязное окно, его лицо казалось неподвижной маской. Кожа туго обтягивала скулы. Глаза, лишённые лихорадочного блеска, были пустыми и ясными. Они не оценивали, не угрожали – они фиксировали.

Он не просто смотрел – он вскрывал. Изучал её, спящую, беззащитную. В этом взгляде не было ни ярости, ни похоти. Было что-то хуже. Он не смотрел на женщину. Он составлял карту её уязвимостей. Волоски на затылке встали дыбом. Механизм внутри него, настроенный на уничтожение, нашёл новую цель. Её.

Она села, откинув тонкое одеяло. Тело повиновалось внутреннему, жестокому приказу, и каждое движение было выверенным, намеренным. Никакой демонстрации страха. Она – хозяйка этого пространства. Она это помнила. Он должен это помнить. Катя поднялась на ноги, чувствуя, как ноет каждая мышца. Три дня почти без сна, на грани истощения, но тело держалось. Она прошла мимо него в двух шагах, направляясь на кухню. Его взгляд давил на спину, отслеживая, как она держит осанку, как ставит ноги. Он больше не видел в ней жертву. Он видел противника.

Кухня – три квадратных метра убожества – встретила её серой пылью на липкой клеёнке. На столе, рядом со старым нетбуком, лежала последняя пачка дешёвого растворимого кофе. Она взяла её. Разорвала фольгу с силой, и пластик хрустнул под большим пальцем. Сделать две чашки – жест перемирия. Признание его возвращения в ряды живых. Сделать одну – декларация. Заявление о том, кто здесь контролирует ресурсы.

«Это всего лишь кофе, – прошептал остаток старой Кати. – Просто грёбаный кофе». Новая Катя, та, что родилась в крови и грязи московского банка, знала – мелочей не бывает. Она смотрела на пачку, и в голове проносились образы: его рука на её горле, его хриплый бред, его униженная ярость. Он пытался её убить. Он считал её инструментом. А инструменты не пьют кофе.

Она с силой вскрыла упаковку. В тишине щелчок пластика прозвучал неуместно громко. Взяла свою кружку – единственную чистую. Насыпала полную ложку коричневого порошка. Одну. Чайник, вскипячённый с вечера, был ещё тёплым. Она залила кипяток, и в нос ударил горький, химический запах цикория и жжёных зёрен.

Она села за стол, поставив чашку рядом с нетбуком. Спиной к нему. Демонстративно. Отпила. Жидкость обожгла язык: горячая, горькая, отвратительная. Пригубила снова. Поставив чашку, включила нетбук, погружаясь в холодную логику файлов Волка.

– Ты шумно дышишь, когда думаешь.

Его голос. Тихий, хриплый, но уже с металлом. Слова ударили в спину. Это был не комментарий, а укол. Выверенный. Он говорил: «Я вижу тебя насквозь. Я слышу, как работает твой мозг. Ты ничего от меня не скроешь».

Катя не обернулась. Она лишь заставила себя сделать ещё один глоток, чувствуя, как взмокла кожа под футболкой на лопатках. Утренний ритуал закончился. Новая война началась.

Два часа тишины, нарушаемой лишь стуком клавиш, его редким дыханием и монотонным, дребезжащим гулом старого холодильника «Саратов». Звук въедался в голову, не давая сосредоточиться. Она работала, игнорируя его присутствие. Это была её территория, её операция. Он был раненым зверем в её клетке. Она почти поверила в это.

Почти.

Шарканье ног по липкому линолеуму заставило её замереть. Она подняла взгляд. Он стоял в дверном проёме кухни, опираясь плечом на косяк. Его шатало. Лицо было бледным, лоб покрывала испарина. Но он стоял. Сам. Вертикальное положение стоило ему неимоверных усилий: дрожали колени, кожа на костяшках, вцепившихся в дверную раму, натянулась добела. Рука легла на рукоять пистолета, заткнутого за пояс джинсов. Холодный пластик успокаивал.

Он шагнул, потом ещё раз. Медленно, словно заново учился ходить, приблизился к столу. Остановился в метре от неё, тяжело дыша. Воздух наполнился запахом болезни – смесью аптечной химии, пота и чего-то металлического, как от свежей крови. Он не смотрел на экран нетбука. Его взгляд был прикован к ней.

Его рука медленно поднялась. Катя напряглась, готовая выхватить оружие. Но он лишь указал пальцем на её шею.

– Синяк, – голос был едва слышен, но каждое слово было чётким.

Она знала, о чём он. Утром в тёмном отражении экрана проступили уродливые отпечатки его пальцев. Клеймо.

Он сделал последний, самый трудный шаг. Теперь он стоял почти вплотную. Его качнуло, и он опёрся свободной рукой о столешницу, рядом с её чашкой. Кончики его пальцев коснулись её шеи. Кожа у него была горячей, сухой. Он провёл ими по потемневшей коже, очерчивая контур каждого синяка. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но её тело отреагировало против воли – мышцы живота свело судорогой. Это было нежно. Она обнаружила, что не дышит.

– Я, – сказал он. Это было не слово, а утверждение. Его палец провёл по синяку, как по свежему следу. Отныне этот след, эта боль, принадлежали ему.

Она могла бы отпрянуть, ударить его, выстрелить. Но она окостенела, фиксируя себя в этой позе, чтобы ни один мускул не выдал страха. Она заставила себя поднять на него взгляд. И молча кивнула. Один раз. Коротко. Да. Ты.

Он смотрел ей в глаза ещё несколько секунд, словно проверяя, есть ли в них страх. Не нашёл. Или нашёл не тот, который ожидал. Уголок его рта едва заметно дёрнулся вверх. Усмешка, отметившая территорию.

– Хорошо, – прошептал он, медленно отрывая взгляд от её глаз.

Он убрал руку. Развернулся, так же медленно, шатаясь, и побрёл обратно на свой матрас. Он не получил кофе. Не получил информации. Но он получил то, что хотел. Подтверждение. Его клеймо всё ещё было на ней. В его рухнувшем мире этот уродливый синяк на её шее был единственным, что ещё принадлежало ему.

Катя смотрела ему в спину. Рука отпустила пистолет. Пальцы коснулись шеи. Кожа горела. Он проиграл битву за кофе, но этот раунд остался за ним.

На седьмом этаже, в квартире, пахнущей корвалолом, Антонина Павловна прильнула к окулярам театрального бинокля. Её Валерка сгинул так же: сначала тихие дружки, потом шум по ночам, а потом его нашли в подвале. Она видела этот взгляд у «вертихвостки» – загнанный, лживый. Она не полицию вызывала. Она изгоняла призрак из своего подъезда.

Вчера – тишина. Вакуум. Шторы задёрнуты, отрезая квартиру от мира. Не к добру. Она настроила резкость. В окне напротив колыхнулась штора. Появилась тень. Массивная. Заполнила собой всё окно. Значит, не одна. А тот мужик, которого она видела в первый день, которого эта девка чуть ли не на себе тащила? Может, они его того… убили? В квартире труп. Эта мысль придала ей решимости. Дрожащий палец впился в диск старого телефона.

– Маслов! – прозвенел её голос в ухо уставшему лейтенанту. – Петрова, Чертановская! Восемьдесят седьмая! Я вам говорю, там страшное происходит!

– Женщина, я же приходил. Никто не открыл. Что я, дверь должен выламывать?

– Там мужчина! Массивный! Я видела! Они там забаррикадировались! Может, человека пытают! Вы обязаны принять меры! Я в прокуратуру напишу!

Тяжёлый вздох на том конце провода.

– Хорошо, Антонина Павловна, – процедил он. – Как освобожусь, зайду. В течение дня.

– Немедленно! – взвизгнула она, но в трубке уже гудело.

Сволочь. Но придёт. Куда денется. Страх перед жалобой сильнее лени.

После полудня он, казалось, набрался сил и снова начал свою игру. Психологическую осаду.

– Расскажи о родителях, – его голос был ровным, как у врача, собирающего анамнез.

Катя оторвалась от экрана. Родители. Самое больное место. Он знал это.

– Они в порядке, – ответила она сухо.

– Я не об этом. Кто они?

– Отец – инженер. Мать – учитель музыки.

– Хорошая семья, – голова его чуть склонилась набок, а в голосе прозвучала едва уловимая насмешка. – Любят тебя, наверное. Ждут. Ты им звонила?

– Нет.

– Чего? Боишься, что я снова попрошу тебя поделиться с мамой подробностями нашей… совместной жизни? – он наносил удары точно, целясь в самые уязвимые точки.

– Я не звонила, потому что любой звонок – это след, – её голос был холодным, как сталь. – Это оперативная ошибка. Ты должен это знать.

Он удовлетворенно скривил рот. Ответ пришелся ему по вкусу. Она училась.

– Хорошо. А до меня? До того, как ты стала оперативной ошибкой. У тебя был кто-то?

– Не твоё дело.

– Моё, – он подался вперёд, и его лицо исказила гримаса боли. Он замер, пытаясь перевести дыхание. Кожа на висках стала липкой, а челюсть свело спазмом. Он пытался удержать контроль, но она видела, как фокус его взгляда на секунду сузился, как вся его воля сосредоточилась на том, чтобы не рухнуть. И на долю секунды внутри шевельнулось что-то уродливое, неуместное. Жалость. Она тут же мысленно раздавила это чувство. Жалость – слабость. Слабость – смерть. Он не заслужил её жалости.

Она молча наблюдала, как он борется с болью. Когда приступ отступил, он откинулся на подушку, тяжело дыша. В его глазах полыхала ярость – на неё, на себя, на своё беспомощное тело.

– Этот разговор не окончен, – прохрипел он.

– Не окончен, – отрезала Катя, её взгляд не дрогнул, оставаясь прикованным к нетбуку.

Допрос провалился. Он не получил ничего. А она получила главное – подтверждение его уязвимости. Он больше не был всесильным монстром.

Вечер принёс духоту. Катя несколько часов билась над файлами. На флешке Волка, помимо россыпи мелочи, был один, самый важный – зашифрованный контейнер размером в несколько гигабайт. Прямой штурм был бессмыслен. Волк, наученный паранойей Артёма, не допустил бы такой ошибки. Нужен был не таран, а отмычка. Человеческая ошибка.

Она переключилась с криптографии на психологию. Начала анализировать файловую структуру флешки вне контейнера. Искала следы. Цифровой мусор. Свойства файлов, даты создания, скрытые папки, временные файлы, логи. Час, другой. Ничего. Волк был хорошим учеником. Он чистил за собой. Но никто не бывает идеальным.

И она нашла.

Остатки чужой рутины. Фрагмент лога синхронизации с облачным сервисом, случайно осевший на флешке. Она открыла его в текстовом редакторе и включила поиск по ключевым словам: «Ташаев», «счета», «отчёт». Час пальцы скользили по тачпаду, пока предплечья не свело судорогой. И тут она нашла. Не в логах. А в кэше предпросмотра изображений. Крошечная, едва различимая миниатюра скриншота рабочего стола. На нём был открыт текстовый файл.

Катя увеличила изображение до предела, вглядываясь в рассыпающиеся на пиксели буквы. Старый процессор на секунду завис, экран пошёл рябью. Катя замерла, боясь дышать. Только не сейчас. Картинка стабилизировалась. Она забыла выдохнуть. Три строки…

Это был прорыв. . Точная координата. Имя файла, который, судя по всему, лежал внутри неприступного контейнера.

А вторая находка была ещё важнее. Инициал. Одна-единственная буква. Что-то личное. Что-то, что Волк, параноик и убийца, вынес за скобки своей профессиональной жизни. Семья? Любовница? Н. Первая ниточка.

– Что нашла?

Голос Артёма был резким, требовательным. Стук клавиш прекратился, и он это услышал. Он лежал в своём углу, но ничего не упускал. Он почувствовал изменение в напряжении воздуха.

Катя одним движением развернула нетбук так, чтобы он ничего не видел.

– Ничего важного, – её голос был абсолютно спокойным. – Просто мусор.

Она солгала. Легко, без малейшего колебания. Это была её информация. Её победа. Её оружие.

Он понял это мгновенно. Он услышал ложь не в словах, а в интонации.

– Покажи, – это был приказ. Старый, властный, не терпящий возражений. Голос хозяина.

Катя медленно обратила на него взгляд. Он был холодным, твёрдым и абсолютно пустым.

– Нет.

Одно слово. Короткое, как щелчок затвора. Оно повисло в душном воздухе квартиры, разрушая остатки старого мира. Она не просто взломала файл. Она замкнула на себе контур власти, став единственным источником информации.

Он смотрел на неё, и в его серых глазах ничего не отразилось. Он не злился. Он анализировал. Он мог бы попытаться отнять нетбук силой, но знал, что не сможет. Он был слишком слаб. Она же была вооружена. Он откинулся на подушку, отводя взгляд. Раунд был проигран.

Глубокая ночь. Единственный источник света – прямоугольник экрана нетбука. В его центре сидела Катя, ссутулившись, поглощённая работой. Быстрое, почти лихорадочное постукивание клавиш стало новым метрономом их жизни.

Артём лежал в темноте, с открытыми глазами. Он слушал. И работал. Незаметно, под одеялом, он напрягал и расслаблял кисти. Десять раз. Пауза. Ещё десять. Напрягал мышцы пресса, пока в боку не начинало жечь. Каждое движение – пытка. Каждое повторение – крошечный шаг из могилы. Она думала, что он сломлен. Он же просто пересобирал себя заново.

Сухой, методичный щелчок. Пауза. Ещё три – быстрее. Звук был негромким, но въедался в подсознание. Этот стук был звуком её работы, её мысли, её власти. Она больше не была его эхом, инструментом, вещью. Она стала самостоятельным игроком с собственными секретами. Он создал её. Обучил. Превратил в оружие. И теперь это оружие было направлено не вовне, а внутрь их клетки. И он впервые не знал, как его обезвредить.

Глава 6

Утро двадцать второго июля началось не с рассвета, а с тихого, нарастающего воя.

Катя не просто сидела – она впечатала себя в кухонный стол, подавшись вперёд, словно пыталась пробить головой маленький экран старого нетбука. Мир за дисплеем исчез: осталась только лихорадочно мигающая точка светодиода. В душной кухне воздух сгустился в обжигающее, липкое марево, пахнущее консервированным жиром и плавленым кремнием. В тишине стоял один звук – низкий, пронзительный визг, который, казалось, исходил не от вентилятора, а прямо из её воспалённого затылка.

На экране ползла тонкая синяя полоска. Копирование файлов. Последний, самый важный рывок. Она игнорировала красную иконку батареи, которая уже не мигала, а горела ровным, обречённым светом. Игнорировала сухость во рту и ноющую боль в затёкшей спине. Существовала только эта полоска, медленно пожирающая белое пространство. Девяносто пять процентов. Девяносто шесть.

«Давай, давай, сука, давай же…» – шептали её губы беззвучно. Все силы уходили на то, чтобы взглядом подталкивать упрямые проценты. Она уже видела это. Видела, как вставляет флешку в другой компьютер, как открывает папку, как получает доступ к оружию, которое позволит ей не просто выжить – диктовать условия. Это был почти физический голод, острее спазма в желудке. Голод по контролю.

Девяносто семь. Кулер взвыл на новой, пронзительной ноте. На экране, перекрыв заветную полоску, всплыло системное окно. «Внимание! Критически низкий уровень заряда батареи. Подключите источник питания».

– Пошёл к чёрту, – прошипела она и с остервенением ударила по тачпаду, смахивая предупреждение. Иррациональный, злой жест. Попытка выиграть ещё несколько секунд, словно можно обмануть физику силой своей ненависти.

Полоска дёрнулась. Девяносто восемь процентов. Замерла.

Катя подалась вперёд, почти касаясь лбом экрана, словно могла влить в мертвеющую машину остатки собственной энергии. Вой кулера и гул в её ушах слились в одну монотонную, удушающую частоту. Она видела пылинки, застывшие в косом утреннем луче, пробивающемся сквозь грязное стекло, и чувствовала липкий пот на шее.

Экран моргнул. И погас.

Не было ни щелчка, ни вспышки. Просто чернота. Мгновенная, абсолютная. Вой кулера оборвался. Навалившаяся тишина оглушила, заложила уши, как при резком перепаде давления.

Все её натянутые мышцы вдруг обмякли, налились тяжестью. Она смотрела в чёрный прямоугольник, который теперь отражал её собственное бледное, измученное лицо с тёмными провалами глаз. Видела там растерянность, неверие.

Прошла секунда. Две.

Судорожный, неверящий вдох царапнул лёгкие. Пальцы, будто чужие, рванули на себя флешку из USB-порта. Она уставилась на маленький кусок синего пластика, будто могла увидеть на нём свои девяносто восемь процентов триумфа. Но он был просто пластиком. Пустым. Мёртвым.

Руки начали мелко, неконтролируемо дрожать. Это была не слабость. Это была ярость, ищущая выход и не находящая его. Она с силой впечатала палец в клавишу включения, пытаясь продавить в мёртвом пластике дыру, заставить его работать силой чистого отчаяния. Нетбук превратился в бесполезный кусок металла.

Её триумф, такой близкий, почти осязаемый, превратился в ничто. Она сидела в оглушающей тишине, наедине со своим провалом. Почувствовала, как немеют пальцы, как тело становится чужим, безвольным.

– Проблемы, Ястреб?

Голос раздался из самого тёмного угла комнаты, где на полу, прислонившись к стене, сидел Артём. Это был не вопрос. Диагноз. Голос тихий, лишённый интонаций, но нёс в себе такой вес, что казался физическим давлением. Он заставил её напрячься, невольно подчиняясь, заставил признать его присутствие, которое она так старательно игнорировала последние часы.

Катя не обернулась. Продолжала смотреть на чёрный экран, на своё отражение.

– Всё под контролем, – выдавила она.

Слова должны были прозвучать холодно и уверенно, но сорвались с губ натянутым, сдавленным скрипом. Ложь была слишком очевидной, слишком жалкой. Тишина в ответ была хуже любого упрёка. Она длилась ровно столько, чтобы ложь успела сгнить в воздухе между ними.

А потом он снова заговорил. Так же тихо, с медицинской, расчленяющей точностью.

– Сначала ритм был сдержанным. Как чёткий, деловой пульс. Ты работала. Потом он внезапно участился, сбился с такта. Ты нашла что-то. Затем резко ударила по тачпаду, трижды, с отчаянием. Система выдала ошибку или предупреждение. А потом оборвался гул кулера.

Он сделал паузу, давая каждому слову впиться в неё.

– Как и твой план.

Катя замерла. Дыхание перехватило. Каждый его слог отзывался коротким, болезненным спазмом где-то под рёбрами. Он не просто слышал. Он анализировал. Он лежал там, в темноте, раненый, беспомощный, и строил в голове полную картину её действий, реконструируя её триумф и провал по одним лишь звукам. Он не спал – он разбирал тишину на составляющие, выжидая.

Голова повернулась медленно, неохотно, словно шейные позвонки спеклись. Их взгляды встретились через всю комнату. Его зрачки были сужены, фиксируя и препарируя её реакцию. Он не злорадствовал. Он ставил диагноз. Смотрел на неё не как на женщину или врага, а как на сломанный инструмент. Видел её отчаяние, панику, ярость. Видел трещину в её новой броне.

Опорный пункт полиции в Чертаново дышал казённой тоской: воздух был густ от дешёвого табака, остывшего кофе из пластиковых стаканчиков и кислого запаха пропотевшей формы. Участковый уполномоченный, старший лейтенант Маслов, ввалился в свой кабинет и мешком осел на стул, который глухо застонал. Он только что вернулся с вызова – очередная пьяная поножовщина в коммуналке. В лёгких всё ещё стоял липкий привкус перегара и валокордина. Всё, чего он хотел, – это горячего, крепкого чая и чтобы телефон молчал хотя бы час.

Его стол утопал в бумагах. Рапорты, протоколы, отказняки – это дерьмо никогда не кончалось. Он с усилием провёл ладонью по лицу, словно смахивая налипшую чужую безысходность. Взгляд наткнулся на ярко-жёлтый стикер, приклеенный к монитору. Три слова, нацарапанные вчера его же рукой, теперь казались приветом из другой, ещё более утомительной жизни. «Петрова А.П. Бирюлёво. Прокуратура!!!». Три восклицательных знака, поставленные в момент особого раздражения.

Он сорвал бумажку, скомкал и швырнул в переполненную урну. Забыть. Забить на эту сумасшедшую старуху с её биноклем и теориями заговора про наркоманов-убийц в квартире напротив. У него висяков на два года вперёд, а он должен тратить время на бредни выжившей из ума пенсионерки.

Он уже потянулся к электрическому чайнику, но остановился. Перед глазами встало лицо Антонины Павловны. Не лицо даже, а её пронзительный, визгливый голос, способный, казалось, просверлить бетон. И одно слово, которое она повторяла с наслаждением мазохиста. «Прокуратура».

Маслов знал таких. Особый тип людей, для которых жалоба была формой существования. Они писали везде: в управу, в префектуру, в мэрию, в спортлото. И в прокуратуру. И каждая такая жалоба означала для него недели объяснительных, служебных проверок и выговоров от начальства за «формальное отношение к обращениям граждан».

Выдох, полный осознания, что его опять поимели, вырвался из груди. Он поднялся, натягивая китель на уставшие плечи.

– Саня, поехали, прокатимся, – бросил он напарнику, молодому сержанту, дремавшему за соседним столом. – Нужно одну сумасшедшую успокоить. А то она нам всем жизнь в ад превратит.

Напарник застонал, не открывая глаз.

– Опять к этой ведьме в Бирюлёво? Старлей, может, ну её? Скажем, были, а её дома нет.

Маслов покачал головой. Он уже пробовал. Не сработало. Она позвонила через час и устроила скандал.

– Не прокатит. Она из квартиры не выходит, у неё там наблюдательный пункт. Поехали. Чем быстрее съездим, тем быстрее вернёмся.

Ржавая, неповоротливая патрульная «Лада», приведённая в движение упорством одной старухи, чихнув выхлопом, выкатилась со двора опорного пункта и взяла курс на Бирюлёво.

Прошло несколько часов. Воздух в квартире стал плотным, вибрирующим от сдерживаемого напряжения. Катя сидела на полу у окна, Артём – в своём углу. Они не разговаривали, не смотрели друг на друга, но каждый ощущал присутствие другого как физическое давление.

Вдруг эту тишину нарушил громкий, урчащий звук. Из живота Кати. Предательский, громкий, унизительный. Она замерла, надеясь, что он не услышал. Но его слух, обострённый неделями неподвижности, не упустил ничего.

Он нарушил молчание первым. Голос прозвучал ровно, безэмоционально.

– Ты не ела со вчерашнего дня. Мозг не будет работать без топлива.

Катя ничего не ответила. Молча поднялась, подошла к столу, где в пакете лежали остатки их припасов. Последняя банка тушёнки. Взяла нож, подцепила крышку. Рывок, и металл поддался с жалобным, визгливым скрежетом. Запах консервированного мяса и жира ударил в нос, вызывая приступ тошноты и одновременно – голодный спазм в желудке.

Она нашла в шкафу две щербатые металлические миски. Вывалила содержимое банки. Куски серого мяса в застывшем жёлтом жире. Она не делила поровну. Действовала инстинктивно, по новому закону их мира. В его миску положила чуть больше жира – калории для восстановления. Себе оставила больше мяса – белок для работы мозга.

Оба это заметили. Он – по тому, как она наклонила банку. Она – по его взгляду, на мгновение замершему на её руках. Но оба промолчали.

Она поставила его миску на пол рядом с ним, на безопасном расстоянии. Свою взяла и села напротив, у противоположной стены. Достала две ложки. Одну бросила ему. Она звякнула о бетонный пол.

Они ели. Быстро, жадно, по-звериному. Не глядя друг на друга, но ощущая каждый звук, издаваемый противником. Чавканье, скрежет ложек по металлу, тяжёлое дыхание. Это была не трапеза. Это был ритуал. Молчаливое подписание временного пакта о ненападении, скреплённого общей нуждой. Они были врагами, запертыми в одном окопе, и сейчас окоп требовал пополнить силы перед следующей атакой.

Когда Катя убирала пустые миски, она заметила, как он незаметно, одними мышцами, напряг живот, а на виске блеснула испарина.

После еды тяжёлая, сытая апатия опустилась на квартиру. Секунды цеплялись друг за друга, отказываясь складываться в минуты. Чтобы не смотреть на него, чтобы не думать о мёртвом нетбуке, Катя подошла к окну. Одним пальцем осторожно отодвинула край грязной, выцветшей шторы.

Двор.

Она смотрела на него, как на картину из другой жизни. Типовой московский двор, зажатый между серыми панельными монстрами. Детская площадка с облупившейся краской. Ржавые гаражи-ракушки. Ряды припаркованных машин. Всё было серым, унылым, но в этом была жизнь. Настоящая, скучная, нормальная.

Тишину прорезали глухие, упругие шлепки.

Её взгляд нашёл источник. Во дворе, перекинув через металлическую перекладину старый ковёр, стоял мужчина в растянутых трениках и методично выбивал из него пыль пластиковой хлопушкой. Каждое его движение было выверенным, неторопливым. Он был полностью поглощён этим простым, земным занятием.

Этот звук пах детством, дачей, весенней уборкой, когда отец точно так же выбивал ковры, а в воздухе стоял запах пыли, талого снега и молодой листвы. Он пах безопасностью. Скукой. Той самой жизнью, где самой большой проблемой была невыученная контрольная. Жизнью, в которой она была просто Катей, а не Ястребом.

Она стояла и смотрела, как из ковра с каждым ударом вылетают маленькие серые облачка. Загипнотизированная этим бессмысленным и полным смысла ритуалом. Где-то там, за окном, люди продолжали жить. Выбивать ковры, ходить в магазин, ругаться с соседями. А она была здесь, в этой бетонной коробке, с убийцей, который был её единственной связью с реальностью.

Мужчина закончил, встряхнул ковёр в последний раз, перекинул его через плечо и пошёл к своему подъезду. Звук прекратился.

Катя отпустила штору. Комната снова погрузилась в полумрак. В нос ударил резкий запах антисептика от его повязок и привкус консервированного жира во рту. Она вернулась.

Вечер принёс с собой прохладу и новую решимость. Отчаяние сгорело дотла, оставив после себя лишь стерильную, рабочую ясность. Катя сидела за столом перед мёртвым нетбуком. Она больше не пыталась его включить. Приняла его смерть. Теперь нужно было работать с тем, что осталось в её голове.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.