# Пожары

Артём Бухтуев

Город времён гражданской войны. Дети, рождённые улицей, выживают стаей. Среди них – Таня, держащаяся за последнее: письмо отцу на фронт. Она должна стать частью огня – войти в банду, где правят жестокие и суровые законы. Её научат брать своё силой, а прошлое – сжечь.

Это история о цене тепла в ледяном мире. О том, что остаётся от человека, когда для жизни нужно перестать быть собой. И о пожаре, который начинается с малой искры, а пожирает всё дотла.

Пролог: Холод


Дождь в городе начинался не с неба, а с земли. Сперва влага проступала сквозь булыжники мостовой, делая их черными и скользкими. Потом сырость поднималась в воздух – тяжёлый, промозглый туман, будто впивающийся в кости. И лишь потом с серого, бельмастого неба начинала сеяться настоящая водяная пыль, превращающаяся в колючую изморось.


Именно из этой измороси, из щелей в асфальте и тёмных подворотен, они и появлялись. Не сразу, не все разом. Сперва мелькнёт крохотная тень у запертой двери булочной – сидит, прижавшись к кирпичу, бесформенный комок в лохмотьях. Потом ещё одна, прислонившийся к водосточной трубе, с лицом, уткнутым в колени. Они возникали не внезапно, – тихо, неизбежно, будто они часть самого пейзажа города.


Это были дети. Дети этих улиц. На их лицах въевшаяся копоть, солевые разводы от высохшего пота, шрамы и ссадины. Одежда висела мешком или, наоборот, жала, выросшим из неё телам. Взгляд был либо остекленевшим и пустым, либо быстрым, шныряющим, словно у крысы.


Они начинали «работать» без сговора, повинуясь общему голодному инстинкту. Раздавался вой. Нестройный, надрывный, вырывающийся из пересохших глоток.


– «Я здесь! Узри меня среди толпы…

Голосок одной, тонкий как комариный писк, терялся в городском гуле.

– «Одинокий прохожий… постой!» – бубнил другой, монотонно, как заведённая машина.


А прохожие шли. Ручей, потом поток. Тяжёлые, усталые шаги рабочих. Их взгляды скользили по маленьким фигуркам у стен, не задерживаясь. Иногда – быстрый, брезгливый вздох, отвод глаз в сторону. Иногда – метнувшийся испуганный взгляд и ускоренный шаг. Дети были не людьми для прохожих, а помехой, частью уличного шума, чем-то вроде лужи, которую нужно обойти.


Но один прохожий взглянул на долю секунды. И тогда отчаяние внутри детей меняло форму. Взгляды, ещё секунду назад тусклые, вдруг заострялись. Шёпот стихал. Они переглядывались не словами, а едва заметными движениями головы, прищуром глаз. Теперь они не жались к стенам. Они вливались в поток людей, становились его частью. Мальчишка с тиком вдруг «споткнувшись» о невидимый камень с размаху налетел на взглянувшего господина, судорожно хватаясь за его рукав, чтобы не упасть.


– Ой, простите, дяденька!

Его руки, быстрые и ловкие, за секунду ощупали карман пиджака, нашли прорезь, и пальцы, тонкие как проволока, вытянули серебряный портсигар.

Господин, оторопев, отшатывался, что-то бормотал, отряхивал рукав. Мальчишка уже исчез, растворившись в толпе, а портсигар, как по невидимым рельсам, перекочёвывал из рук в руки в рваный карман девчонки с «тонким голоском».


Та, в свою очередь, подходила к жалостливой на вид барыне.

– Маменька, помогите… ребёночку молочка… – всхлипывала она, загораживая путь, прижимая тряпичную куклу к груди.

Барышня, торопливо рылась в сумочке, чтобы откупиться медяком. Её внимание было приковано к жалкому комочку в грязных пелёнках. Она не замечала, как другая, маленькая и юркая тень, уже просунула руку под раскрытый клапан её ридикюля и бесшумно извлекла кошелёк.


Они работали как стая: один отвлекал, другой резал, третий уводил добычу. Лица стали сосредоточенными, почти невозмутимыми. Только глаза горели узким, жёстким огнём. Это был их ответ миру, который их не видел. Если ты для них пустое место, то и их руки в твоём кармане – просто ветер. Внешне всё было спокойно. Городская суета поглощала мелкие стычки, ворчание обобранных прохожих, быстрые перемещения маленьких фигурок.


Когда в глубоких карманах и потаённых кулях зашитой одежды накопилось достаточно – куски хлеба, свёрнутые в бумажку монеты, пачка папирос, – охота так же внезапно прекратилась. Без сигнала. Дети отхлынули от людского потока, как вода от берега, спрятав свои тени обратно в темные подворотни, растворяясь в колючей измороси дождя.


Глава 1: Искра


В гуще равнодушного потока жителей, на виду у всех и в то же время в полном одиночестве, осталась стоять девочка лет одиннадцати – Таня. Она не была из тех детей. Её отчаяние было тихим, личным. Её борьба за выживание ещё не началась с воровства, она начиналась с письма.


Таня прижалась спиной к шершавой стене заброшенной пекарни. Чернила на дешёвой бумаге расплывались, превращая буквы в едва различимые синие пауки. Она прикрывала ладонью верх листка, но капли всё равно находили щели между пальцами.


«Дорогой тятя, я пишу тебе это письмо, в надежде, что оно дойдет до тебя и принесет мне хоть какую-то весть о том, как ты, где ты…»


Рука дрожала не только от холода. Слова казались пустыми, беспомощными. Как они могут дойти до человека, если она даже не знает, где он? «Южный фронт» – это было всё, что она знала. Бесконечное, страшное «где-то там», где грохотали пушки и люди пропадали навсегда.


«Баба умерла от тифа, и я осталась одна. Я уже писала тебе об этом в прошлый раз, но, кажется, письмо затерялось…»


В тот день, когда бабка перестала дышать, Таня три часа сидела рядом с остывающим телом, не в силах пошевелиться. Потом пришли соседи, завернули старуху в простыню, унесли. А дом… дом сгорел через неделю. Соседский мальчишка баловался с огнивом. Ветер был сильный. Сперва огонь охватил крышу, а через полчаса обглодал избу до углей. Таня спасла только этот листок бумаги, чернильницу да потрёпанный образок, который теперь лежал у неё за пазухой.


«Наш дом сгорел в пожаре, я пыталась спасти хоть что-то, но было уже слишком поздно и всё, что осталось мне от тебя – память о тебе и твоя колыбельная…»


Она зажмурилась, пытаясь услышать тот голос – низкий, уставший, но такой тёплый. Но вместо колыбельной в ушах стоял лишь голос дождя.


В животе заурчало, сводя холодной судорогой. Три дня – кусок чёрствого хлеба да пара сырых картофелин, украденных с огорода. Голод был теперь её постоянным спутником – тупым, ноющим, всепоглощающим.

Таня дописала последнюю строчку – «С любовью. Твоя Таня» – и поставила точку. В этот момент дождь усилился, превратившись в сплошную стену. Она судорожно прижала письмо к груди, оглядываясь в поисках укрытия. Навес лавки через дорогу был разломан, ворота во дворе заколочены.


Внезапно она ощутила на себе чужой взгляд. Резкий, колючий. Обернулась.


Из-за угла, из подворотни, вышла девочка. Лет пятнадцати, не больше. Но в её глазах не было ничего детского. Одежда – мужские штаны, заправленные в грубые ботинки, длинный пиджак, из-под которого виднелась рваная сорочка. Волосы, цвета грязной соломы, были коротко острижены.


– Карманы наружу! – голос был сиплым, командным.


Таня инстинктивно отшатнулась, прижимая письмо к животу.


– Язык проглотила? – Девочка подошла ближе. Пахло от неё дымом, потом и чем-то кислым. – А! Вижу… Домашняя! Откуда будешь?


Страх сковал горло. Таня молчала.


– Ну, чего молчишь? Откуда будешь, спрашиваю. – В голосе зазвучала опасная нетерпеливость.


– В том доме за курганом раньше жила, – выдавила Таня.


– В сгоревшем-то? – Девочка усмехнулась. – Видала, полыхало люто!


Таня кивнула, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Она сглотнула.


– А прячешь чего? – Взгляд незнакомки упал на её руки, прикрывающие пояс.


Быстро, как змея, та выхватила письмо. Таня ахнула, потянулась, но было поздно.


– До… ро… гой, Тя-тя… – девочка читала с трудом, водя пальцем по строчкам. – Бате что ли пишешь? Воюет тятка?


Таня опустила голову. Молчание было ответом.


Девочка постояла секунду, разглядывая её. Потом, с какой-то неохотной брезгливостью, сунула листок обратно.


– Тхах… На! Храни свою бумажку. – Она вытерла пальцы о штаны. – Сейчас-то где живёшь?


Таня не ответила.


– Бродяжничаешь, значит? – Шура поняла без слов. В её голосе прозвучала странная нота – не жалость, а скорее презрительное узнавание.


С улицы донёсся свист – высокий, пронзительный, два коротких, один длинный. Шура насторожилась, обернулась.


– Ну, бывай, – бросила она уже через плечо. – На глаза не попадайся больше, если жить хочешь.


Незнакомка скрылась в переулке, растворившись в серой дождевой пелене.


Глава 2: Огонек


Таня осталась одна. Дождь хлестал по щекам. Холод проникал сквозь тонкую одежду. Но хуже того был другой холод – внутри. Холод полной, абсолютной потерянности.


И тогда она услышала голоса. Громкие, хриплые, перебивающие друг друга. Смех – невесёлый, злой, отрывистый. Они доносились из-за стены, от того самого полуразрушенного здания. Там явно было много людей.


Ноги сами понесли девочку на звук. Страх перед одиночеством оказался сильнее страха перед незнакомцами.


Внутри огромного помещения, лишённого половины крыши, кипела жизнь. Убогая, но жизнь. В центре, под относительно целым участком кровли, пылал костёр. Вокруг него сидели, стояли, лежали подростки. Человек десять, не меньше. Мальчишки и девчонки, от десяти до шестнадцати лет, но все с лицами стариков.


Одни играли в карты, швыряя на разостланный брезент засаленные карточки. Другие курили, зажмуриваясь от едкого дыма махорки. Третьи просто сидели, уставившись в огонь пустыми глазами. По стенам были разбросаны их «гнёзда» – кучи тряпья, ящиков, старой одежды. Это были их дома.


У дальней стены, на возвышении из кирпичей и досок, стоял настоящий трон – развалившееся кресло с оторванной спинкой. На нём, развалившись, сидели ребята постарше. Рядом с ними, запрыгивая на ящик с письмом в руке разместилась девочка – с чёрными, как смоль, короткими волосами и острым, хищным лицом.


– Об чем базлаем? – спросила уже знакомая Тане девочка, прогоняя ребят с «трона».


– Рома наш пишет! – с неподдельной радостью в глазах ответила ей одна из девочек постарше.


– Да ну тебя!


– Гайку ждем, чтоб прочитала, – добавила девчонка с черными волосами.


– Чем ждать, сейчас сами всё узнаем, – восклицает незнакомка, отбирая письмо, пытаясь разобрать написанное. – Пи… Шу… Ва-м… И-из… З… В…


– Та не смеши! Итак смешная, – сказала девочка с черными волосами, отняв письмо обратно.


Таню заметили не сразу. Она замерла в проёме, залитая дождём, мелкой, испуганной тенью. Первым её увидел коренастый рыжий парень, патрулирующий стену. Он подошел к Тане, схватил девочку и поволок ее к остальным.


– Гляньте, кто тут у нас! У сенок ошивалася.


Все головы повернулись. Десятки пар глаз – любопытных, враждебных, безразличных – уставились на неё. Таня почувствовала, как ноги становятся ватными.


Девочка, с которой они встретились ранее медленно поднялась с трона. Её лицо исказила гримаса раздражения.


– Снова ты, бродяга? Я же тебе сказала, чтобы на глаза не попадалась.


Она сошла с возвышения и пошла к Тане. Остальные замерли, следя за разворачивающимся спектаклем.


– Да вы гляньте на неё, она же продрогла вся, – тихий, но чёткий голос раздался справа. Это говорила та самая худенькая девочка, что отвлекала прохожих свертком с куклой.


– И что, нам из-за этого теперь всех околевших с улицы тащить? – огрызнулся кто-то из толпы, не сходя со своего места. В руке его блеснуло лезвие ножа, которым он чистил грязный ноготь.


Девочка со свертком потупила взгляд, отступила назад, к группе таких же, как она, тихих, забитых детей.


– Ну-ка, сюда иди, – приказала девочка постарше, высокая, суровая девушка, стоявшая у костра. – Ближе, говорю!


Таня, повинуясь, сделала шаг, потом ещё. Её окружили. Кто-то дёрнул за рукав её платья.


– А сорочка-то, гляньте, моего размерчика, – протянула светловолосая, с явным интересом разглядывая единственную более-менее целую вещь Тани.


– Поддувало-то закрой, – бросила одна из старших, и в её голосе прозвучала явная угроза. – Чем полезна будешь? – обращаясь к Тане.


Вопрос повис в воздухе. Таня открыла рот, но голос не слушался.


– Ну, чего замолкла? – подал голос рыжий, подойдя с другой стороны. – Тебя спрашивают! Что умеешь?!


– Читать, писать умею… – выдохнула Таня. – Готовить, немного…


Вокруг раздался сдержанный смешок. Читать и писать здесь ценились мало. Старшая выхватила у кого-то из рук смятый листок и сунула его Тане.


– А тут чего написано?


Черноволосая вскочила с ящика.

– Э! Не твоё! Гайка сама зачитает!

– А мы ей не скажем, – отрезала ей, не сводя с Тани глаз. – Ну?! Читай!


Таня взяла листок. Бумага была грязной, помятой, но буквы разобрать можно было. Голос сначала сорвался, потом она взяла себя в руки и начала читать, стараясь говорить чётко:


– «Пишу вам из врачебницы на южном фронте. Перешли мы Сиваш и отрядом отправились в Судак. Без боя взяли часть города, забрали припасов. Во время Перекопского получил контузию и пулю в бедро. Три дня подлечат и буду с вами. В бой я теперь ни ногой… Ваш Рома».


Когда она закончила, на секунду воцарилась тишина. Потом рыжий фыркнул:

– Значица, ранили, а теперь в лазарете греется? Хах! Никак отвоевался?


Девочка с запахом дыма выхватила письмо из рук Тани.

– Как звать-то тебя?

– Таня… Таней меня звать.

– Значит так, Таня. Читать мы и без тебя умеем, – она бросила многозначительный взгляд на старших. Те усмехнулись.


Таня стояла, чувствуя, как её судят и вот-вот вынесут приговор. И в этот момент в бараке что-то изменилось. Шум стих не по приказу черненькой, а сам собой. Даже рыжий замолчал, отступив на шаг. Все взгляды устремились ко входу.


В барак вошла Гайка.


Глава 3: Костер


Она была среднего роста, коренастой, крепкой. Её каштановые волосы были аккуратно острижены, почти под мальчика. Одежда – такая же рваная, как у всех, но на ней сидела иначе. Как доспехи. Она шла не быстро, но её шаг был твёрдым, властным. Пространство перед ней расступалось само.


Гайка не смотрела ни на кого конкретно, но чувствовалось, что она видит всё. Её глаза – серые, холодные, – скользнули по собравшимся, задержались на Тане.

– Чего творится? – голос у неё был хрипловатым, но тихим. Говорить громко не было нужды.


Девочка на троне, чуть помедлив, протянула ей письмо.

– Рома написал наш! Вот-вот вернётся!


Гайка взяла листок. Она не стала его читать. Просто сжала в мощном кулаке, смяв бумагу в бесформенный комок. Ни одна мышца на её лице не дрогнула.


– Я разве разрешала читать без меня? – спросила она, и в тишине её слова прозвучали громче любого крика.


Потом она повернулась к Тане.

– А ты кто будешь?


Черненькая, быстро сообразив, что нужно дать ответ, выпалила:

– Таней кличут!


Гайка даже не взглянула на неё. Смотрела только на Таню.

– Полагаю, это ты прочитала письмо.


Таня кивнула, не в силах вымолвить ни слова.


– Нам такие нужны, – неожиданно сказала Гайка, обводя взглядом всю банду. – Во всяком случае, пока Рома не вернётся.


Тишина взорвалась возмущённым гулом.

– Да сдалась она?! – крикнула светловолосая.

– У нас таких полдома! – поддержал рыжий.


Гайка не реагировала. Она лишь щёлкнула пальцами.


Из тени, от двери, отделилась огромная фигура. Молчаливый, неподвижный, как гора. Он подошёл к рыжему, положил ему на плечо ладонь размером с лопату и мягко, но неумолимо усадил его обратно на ящик. Все затихли.


Гайка снова посмотрела на Таню.

– Воровать приходилось?


Вопрос застал врасплох. Инстинктивно, почти не думая, Таня выпалила в ответ:

– А вы воруете?


Наступила мертвая тишина, а потом барак содрогнулся от хохота. Рыжий покатывался, хлопая себя по коленям. Надя скривила губы в ухмылке. Даже у «девочки с младенцем» дрогнули уголки губ.


– Надо будет – и убьём! – крикнула черненькая поверх смеха, и в её словах не было шутки.


Гайка подняла руку. Смех стих.

– Отвяли! – бросила она всем. Потом снова к Тане: – Завтра вылазка. Глянем, что сможешь. – Она повернулась, подозвала щелчком девочку со свертком и, тщедушного парнишку, жавшегося в углу. – Эти тебе всё покажут. Начнёшь побираться. А там, кто знает, может ещё на что сгодишься.


Черненькая не сдавалась.

– Да нас из-за неё поймают! Раскусят и кранты всем!

– Поймают – бросим, – равнодушно ответила Гайка. – Никому она ничего не расскажет. – Она перевела взгляд на девочку на троне, в глазах которой клокотала ярость. – Рома придёт, там и порешаем. Отгуливаем и отбой! Утром сбор.


Добытчики отвели Таню в угол, где ютились самые слабые, самые беззащитные. Девочка с куклой, стараясь быть приветливой, усадила её на кучу тряпья.


– Не бойся, мы свои, – зашептала она. – Я тоже Гайку боялась. Пусть она и строжится, наказывает порой, но всегда справедлива. Я – Ляля.


Тщедушный паренёк, подогрел в консервной банке воду и протянул Тане.

– Тятка её запил, из дому выгнал, – пояснил он, кивая на Лялю. – С тех пор прачкой для нас трудится.

– Кыш! – Ляля покраснела.

– Как руки её обледеневшие видят, так сразу деньжат подкидывают, – не унимался Кыш, но в его насмешке не было злобы.


Он отломил кусок чёрного, как земля, хлеба и протянул Тане. Та взяла его дрожащими пальцами. Это была первая еда за день.


Ляля, видя её растерянность, тихо начала рассказывать, показывая пальцем:

– Та девка на троне, что тебя привела…

– Которая читать не умеет, – добавил Кыш.

– Кыш, угомонись! – Ляля вздохнула. Так это – Шура. Сестра Гайки. Она тут главная, когда Гайка занята. Мы с Шурой не спорим… От неё честного суда не жди. Справа от неё, черненькая – Надя. С ней лучше не связываться… Дюже хитрая. А на сорочку твою позарилась Аня. Ты с ней, главное, не шути. – Ляля показала на светловолосую, угрюмую девочку, сидевшую у костра и злобно смотрящую в их сторону.

– Она шуток не понимает, – кивнул Кыш.


Потом Ляля перевела взгляд на огромную фигуру, сидевшую у входа.

– На побегушках Паша. Он не говорит. Только делает, что прикажешь.

– А того рыжего, что Паша акстил, Гешей зовут, – добавил Кыш. – Он раньше с нами общался, а потом перед Гайкой стелиться начал. Так мы ему от сих не по чину.


Таня слушала, запоминая. Этот мир имел свои законы, свою иерархию, своих богов и изгоев.


Тем временем у костра «бывалые» – Шура, Надя, Аня, Геша – вели свой разговор. Они передавали по кругу бутылку с мутной жидкостью.


– То ещё пойло… Не греет совсем, – буркнула Надя, сделав глоток и морщась.

– Гляньте на эту, – Аня кивнула в сторону Тани. – Как заливается… Сами впроголодь живём, общак пустеет, а Гайка тащит новый рот кормить.

– Поперёк горла уже, – поддержала Надя.

Шура прикурила самокрутку, глубоко затянулась.

– Точно. Жди беды от этой «Тани»…

– А мы не про Таню… – многозначительно сказала Аня, глядя на Шуру.


Услышав это, к ним на полусогнутых коленях, мимо Паши подбегают девочки постарше – Маруся и Люся.


– Ты за помелом-то следи. А вдруг услышит, – пробормотала Маруся.

– Услышит, и ладно. Правильно девки говорят. Гайка от рук отбилась. Общак вон скудеет, а она приручает «эту».


Геша уловил намёк. Он всегда улавливал, куда дует ветер.

– Точно… По хорошему я б их всех взашей гнал. Толку от них, что от быка молока.

– Сплю и вижу, как Геша себе портки стирает! – засмеялась Маруся.

– Разве что Лялю бы оставил, – не смутился Геша.

– Уж больно годишься ты в прачки! – фыркнула Люся.


Смех был громким, но нервным. Надя придвинулась ближе к Шуре.

– Так что насчёт Гайки, Шура?


Шура выдохнула дым, смотря в огонь.

– Рому дождёмся. Там ясно будет, подзывает Марусю и Люсю. – новенькой всё обрисуйте. Её на бан. Следите, чтобы не учудила.


В глазах Шуры, отражающих пламя общего костра, уже зрело волнение. Беспризорники разбрелись по своим гнездам, а к добытчикам направлялись Люся и Маруся.


Добытчики замечают девочек. Кыш прячет хлеб, одёргивает Лялю.

– Хана ужину. Сворачиваемся, – обмолвился Кыш, обращаясь к Тане. – Слева-направо: Маруся и Люся…

– С ними будь осторожна. Одно неверное слово и об этом Шура узнает…

– А где Шура, там и Гайка! – добавила Люся.


Люся, деловито и холодно прогоняет Кыша. Он прячется за Лялю.

– Значит, слушай сюда, Таня… Стоишь на точке у вокзала – побираешься.

– Таких как мы там не любят… Но глаза у тебя добрые, – добавила Маруся, пытаясь смягчить инструктаж. – Глядишь, пожалеют и подкинут чего.

– Правила простые. Работаем не на себя, а на общак. Всё, что заработаешь – скидываешь в кучу, – продолжила Люся. – А как заработаешь, это уже другой вопрос.


Они ушли, оставив Таню на попечение Ляли и Кыша. Та укрыла её грязным, но сухим одеялом. Тане не спалось, шум дождя и шепот ветра сквозь изорванные окна не давал ей покоя. Она сжала письмо в руках крепко, оберегая от любого дуновения.


Неожиданно проснулась Ляля, подправив ее одеяло, она решилась успокоить Таню.

– Ты не бойся, в первый день всем тяжело. Мы, если что, друг друга прикроем.


Таня кивнула, продолжая сжимать в кулаке под одеялом смятое письмо к отцу. Оно было её последней ниточкой, связывающей с миром, где не было ни Гайки, ни Шуры, ни этого леденящего страха.


Таня не видела, как глубокой ночью, когда все спали, от одной из куч тряпья отделилась тень. Тень бесшумно подкралась к большому запертому ящику у стены – к «общаку». Ловкая рука всунула в щель проволоку, щёлкнул замок. Рука запустилась внутрь, вытащила несколько свёртков, банок. Тень отступила, замок снова щёлкнул. Кража длилась меньше минуты. И никто ничего не заметил.


Кража осталась тайной. Но её последствия уже запустили неумолимый маховик, который должен был перемолоть всех.


Глава 4: Жар


Утро в бараке начиналось не с рассвета, а с пинка. Люся, дежурившая в эту ночь, прошлась по спящим телам, грубо подталкивая ребят ботинком.

– Подъём! Солнце на шею наступило!


Хаос пробуждения был оглушительным. Кто-то стонал, отворачиваясь, кто-то тут же тянулся к окуркам, оставшимся с вечера. Воздух густел от матерной ругани, кашля и кислого запаха невыспавшейся детворы.


Таня проснулась от того, что её резко тряхнули за плечо. Перед ней стояла Ляля, уже одетая, с тенью беспокойства в глазах.


Сердце заколотилось. Сегодня её первый «рабочий день». Вылазка. Вокзал. Она судорожно ощупала пояс – её талисман, последняя частица «прежней» Тани все еще на месте.


Завтрака не было. Кыш сунул ей в руку жесткую, как камень, корку вчерашнего хлеба.

– Держи. До вечера не скиснешь.


У костра Шура раздавала указания. Она казалась ещё злее, чем вчера. Глаза красные, лицо осунувшееся. Она перевела взгляд на Танину группу. – Ляля, Кыш, новенькая – вокзал. Люся с Марусей вас подстрахуют. И чтоб без промахов.


Дорога до вокзала была молчаливой. Беспризорники шли, ссутулившись, привычно сливаясь с серыми стенами домов. Таня пыталась идти так же, но её выдавала прямая спина и слишком внимательный, испуганно-любопытный взгляд, которым она ловила каждую деталь: старуху, выливающую помои из окна; мальчишку, тащившего огромную корзину с углём; милиционера на углу, лениво почесывающего брюхо.


– Не пялься, – шикнула Люся. – Тебя сразу вычислят. Иди, глаза в землю.


Таня судорожно опустила взгляд и старалась следовать инструкции.


Вокзал встретил их оглушительной какофонией звуков. Гудки паровозов, крики носильщиков, плач детей, взволнованная речь беженцев, смешанная с руганью и мольбами. Воздух был густым от пара, дыма и запахов пота, дешёвого табака и жареной вонючей рыбы.


Люся, осмотревшись, указала на пустой ящик у стены, недалеко от входа в зал ожидания.

– Вот ваша точка. Садись, – толкнула она Таню к ящику. – Маруся и я будем рядом. Начинай.


– Начинай что? – растерянно спросила Таня.


Маруся тихо вздохнула, села рядом и, опустив глаза, тоненьким, жалобным голоском запела:


«У кошки четыре ноги,

Позади у нее длинный хвост…»


Песенка была унылой, но-детски простой, идеально вписывающейся в общий хор бедных детей. Таня, стоя с протянутой фуражкой, слушала, как Люся монотонно бубнила: «Но трогать ее не моги… за ее малый рост… малый рост…»


Таня попыталась открыть рот, но голос не шёл. Стыд жёг её изнутри.


– Петь, что ли, разучилась? – прошипела Люся, появившись сбоку. – Давай!


Таня сглотнула комок в горле и запела. Сначала еле слышно, потом громче. Она не пела, а выдыхала боль, и от этого её голос, чистый и звонкий, вопреки всему, пробивался сквозь шум. Несколько прохожих замедлили шаг. Одна женщина, с истощённым лицом и узелком в руках, остановилась и с жалостью покачала головой.


– Господи, дитятко… – Она порылась в кармане, нашла медную монетку и бросила её в фуражку.


Это была первая, чужая, подаянием полученная копейка в жизни Тани. Она почувствовала, как горит лицо.


Час тянулся мучительно. Монеток набралось штук пять, да ещё какой-то купец, проходя, бросил в шляпу грязный носовой платок. Маруся, наблюдая из-за колонны, хмурилась.


– Тоска зелёная… – проворчала она, выйдя из укрытия.

– Ладно, пойдём, хоть в кости с тем бедолагой сыграем, – буркнула Люся. – Может, повезёт больше.


– А Таня? – спросила Маруся.

– Пусть пока поёт. Ничего с ней не случится. Мы надыбаем чего и вернёмся.


Они ушли, растворившись в толпе. Таня осталась на ящике одна. Шум вокзала обрушился на неё с новой силой. Она чувствовала себя крошечной, потерянной щепкой в этом бурлящем море из людей.


От нечего делать, чтобы заглушить страх, она снова достала письмо. Чернила немного расплылись от сырости, но слова были видны. Она подобрала горсть щепы с земли, отобрала самый удобную палочку, макнула в чернильницу, которую носила за пазухой, на обратной стороне вывела дрожащей рукой:

«P.S. Отец, будь осторожным и заботься о себе на войне. Знаю, там опасно, но я верю, что ты сильный и справишься со всеми трудностями ради меня. Я очень-очень сильно жду тебя.»


Она только свернула листок, как над ней нависла тень.


– Стоять! Попалась, паразитка!


Милиционер. Молодой, с жёсткими, недобрыми глазами. Он уже схватил её за рукав.


– Не знала, что прошение у прохожих запрещено законом? Ну, что делать с тобой будем, иждивенка?


Ужас сковал всё тело девочки. Таня не могла пошевелиться, не могла вымолвить ни слова. Милиционер выхватил фуражку, перетряхнул содержимое, забрал монеты, а платок с отвращением швырнул на землю.


– Вот, проказа… Ещё и шутить удумала! Идёшь со мной!

– Но я ничего не делала… – прошептала Таня.

– А с этим в околотке разберёмся!

– Пустите меня!

– Ишь какая! Тогда сразу в приют! Там тебе быстро мозги вправят!


Он потащил её за собой. Таня отчаянно упиралась, слезы наконец хлынули из глаз. Вокруг уже начали собираться зеваки.


И в этот момент чей-то звонкий, насмешливый голос разрезал гул толпы:

– Вот ты где!!!


Из-за спины милиционера, словно из-под земли, вынырнула Надя. Она шла быстро, размашисто, с такой озабоченной миной на лице, будто искала родную сестру полжизни.


– Гражданин начальник, спасибо, что нашли мою дражайшую сестрицу! – Надя лихо, по-военному, щёлкнула каблуками, хотя на ногах у неё были стоптанные башмаки.


Милиционер остановился, смерил её подозрительным взглядом.

– Сестрицу?

– А то как же! – Надя хлопнула себя по лбу. – Видите ли, я отлучилась на пару минут – за хлебом. Простояла в огромной очереди. Пересчитала талоны, спохватилась – а её и след простыл! Но как хорошо, что она догадалась встретиться со мной на нашем любимом месте!


Надя с очаровательной улыбкой потянулась за фуражкой в руках милиционера. Тот инстинктивно отдернул руку.


– Кого ты дуришь? – рыкнул он.

– Побей меня гром! – Надя возвела глаза к небу. – Всё так и было. Так ведь, Лидочка?


Она подмигнула Тане. Та, онемев, только смотрела на неё широкими глазами. Надя незаметно дёрнула её за рукав.


– Ну, ты хоть кивни для приличия! – прошептала она.


Таня судорожно кивнула. Милиционер недоверчиво хмыкнул.

– Саму-то как звать? Что-то рожа твоя больно знакома…

– Но-но, что за грубости, в самом деле, – обиженно надула губки Надя. – Тут же дети.


Она ловко обошла его, по пути похлопала по нагрудному карману гимнастёрки.

– Конечно, конечно, документы. Сейчас найду… Сию секунду…


Она начала шаровать по карманам своей куртки, всё больше приближаясь к Тане. Наклонилась, будто что-то уронила, и прошептала так тихо, что услышала только Таня:

– Когда я скажу «бобик» – беги.


– Куда? – еле слышно выдохнула Таня.


Надя не ответила. Она «нашла» в кармане поношенный, но вполне солидный портмоне.

– Должно быть, в кассе оставила. Но знаете что, гражданин начальник, чтобы не отвлекать вас от службы, может, выпишете мне штраф? Я с превеликой радостью заплачу…


Милиционер, однако, уже полез в свой карман. Его лицо исказилось.

– Ах ты, морда… Я тебя помню! Ты же та сопля, что в прошлом месяце у старшины часы стащила! И это… – Он тыкнул пальцем в Танину сторону. – Мой кошель! Ну все, ты сейчас огребешь!


Надя вздохнула, будто сожалея. Она улыбнулась во весь рот, подмигнула Тане и крикнула:

– Попробуй заверни… Бобик!


И швырнула портмоне прямо в лицо милиционеру.


Таня рванула с места, как ошпаренная. В ушах зазвенело от дикого рёва сзади: