# Неупокоенные

RoMan Разуев

Что страшнее: встретить призрака в заброшенном доме или увидеть его в зеркале собственной спальни?

В «Неупокоенных» настоящий ужас прячется не на погостах и не в тёмных подвалах. Он живёт в щели между мирами, в невыплаканных слезах, в неотданных долгах и в тихом стуке в дверь, который раздаётся ровно в три ночи.

Эти истории – о тех, кто не смог уйти, и о тех, кто не смог отпустить. О любви, пережившей смерть, и о мести, которой не нужен живой исполнитель. Драма человеческих сердец здесь оборачивается леденящей душу мистикой, а обыденность затягивает в свою трясину так же неумолимо, как могильный грунт.

Откройте эту книгу. Присядьте. Прислушайтесь. Они уже здесь. Им есть что вам рассказать. И после их рассказов ваше затихшее сердце уже никогда не будет биться в прежнем, спокойном ритме.

## Не говори с мёртвыми

Ноги скользят по дороге. В кармане у пояса поёт телефон. Голова гудит, чудная, пустая. Раздавили с другом пол-литра самогона. Он – отрубился. А я решил идти. До своей деревни. Рядом же – двадцать километров.

Почему его так развезло? Меня – нет. Старею, что ли?

Бред лезет в голову непрошеным гостем. По сторонам – белые поля. Мертвые. И из этой черноты полезли дурные мысли. Волки. Маньяки. Луна светит неестественно ярко. Почти как днем. Виден каждый камешек, торчащий из-под корки снега.

Тепло. Но это самогон греет изнутри. На градуснике у друга было минус двадцать. Конец ноября, а снега – кот наплакал.

Иду. Смотрю под ноги, на луну, снова под ноги. И вдруг – краем глаза. Белый силуэт. Кто-то стоит на обочине.

Подхожу ближе. Музыку в телефоне убавляю.

Девушка. Длинное белое платье. Босиком. Переминается с ноги на ногу, дышит на ладони. Длинные, до пояса, черные волосы колышутся в такт слабому ветерку.

– Что вы тут делаете? – вырывается само собой.

Я в ступоре. Она же замерзнет насмерть. Здесь, на дороге. Совсем скоро.

Она поворачивается. Ее глаза – две черные дыры, бездонные, вбирают в себя лунный свет и не отдают ничего.

– Помогите мне добраться до дома, – голос жалобный, почти детский.

– Конечно.

Снимаю с себя куртку, накидываю на ее плечи. А ноги? Босые ноги на снегу?

– Только не бойтесь.

Поднимаю ее на руки. Она невесомая. Словно полая внутри. Сухая береста, а не человек.

– Где ваш дом?

Молча указывает пальцем вперед. В сторону моей деревни.

– Хорошо.

Иду быстрее. Осталось десять километров. Девушка не издает ни звука. А я, оставшись без куртки, начинаю коченеть. Пронизывает до костей. С ее-то легкостью можно и бежать… но дорога скользит, предательски уходит из-под ног. Упасть сейчас – последнее дело.

Давящую тишину нужно разорвать. Что угодно.

– Как долго в нашей деревне живешь? Я всех знаю, а тебя… впервые вижу. И как тут оказалась, на дороге-то?

– Уже год.

Снова тишина. Ни слова о том, зачем она здесь, в белом платье, на ночной дороге.

– Теперь ясно, – выдавливаю я. – Я осенью прошлого года тут был. Потом учеба, дела. К бабушке никак не вырвешься. С головой ушел. Даже летом за книжками сидел. А ты учишься? Работаешь?

Смотрю на нее. Лицо бледное, почти фарфоровое. Лет двадцать. Не больше.

– Работаю, – голос тихий, почти шепот. – Фельдшером у вас в деревне. Нравится помогать старикам.

Она улыбается. И в тот же миг по ее щеке, сверкая в лунном свете, скатывается слеза. Хочу стереть, но руки заняты. А она… она будто не чувствует ее вовсе.

– Хорошая работа. Я и сам в меде, на последнем курсе. Завтра – обратно в город.

Деревня уже близко. Видны первые огни.

Ветер усиливается, впивается в спину ледяными иглами. Ясно одно – болезнь неизбежна. Завтра температура, жар. Но я не пропущу учебу. Ни за что.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я.

Надо говорить. Нельзя дать ей уснуть. Иначе – конец.

– Аня.

Слово повисает в воздухе и тает. Игра в одни ворота.

– Я Вадик. Приятно познакомиться. Хоть и не при самых…

– Спасибо, – перебивает она. – Я согрелась. Забирай куртку, а то сам замерзнешь.

– За меня не переживай. Во мне самогон… не даст замерзнуть.

Но самогон уже выветрился. Голова прочистилась до ледяной, мучительной ясности. Холод обжигает оголенную шею. Ладно. Главное – Аня.

– Где твой дом?

Она указывает на первый дом на въезде. Большой, темный.

Подходим. Калитка закрыта.

– Ты одна живешь?

– С родителями.

Стучу. Тишина. В окнах – ни единого проблеска света. Подношу ее к лавочке, сметаю рукавом снег. Сажаю. Сам – через забор. Засов со скрипом поддается.

Поднимаю ее вновь и подхожу к крыльцу. Замок на двери дома.

– Ключ где?

– Не знаю.

Что делать? В голове – пустота.

– Ладно. Переночуешь у нас. Утром разберемся.

Несу ее к бабушкиному дому. Вхожу, опускаю на пол. Заглядываю в спальню. Бабушка спит.

Вешаю куртку. Снимаю обувь. Провожаю Аню в свою комнату.

Она садится на кровать. Я сажусь у ее ног. И замираю.

Ноги. Ее босые ноги… они идеально чистые. Сухие. Розовые, будто она только что из теплой ванны, а не брела по снегу. На них нет ни грамма грязи, ни корочки льда, ни признака обморожения.

Смотрю на нее и не понимаю. Ничего не понимаю.

Аня молча ложится. Я накрываю ее одеялом, движения механические, разум отказывается работать.

– Сейчас согреешься.

Сам падаю в кресло. Глаза слипаются. Вижу, как Аня медленно моргает. Ее глаза в полумраке – совсем как у зверя. Блестящие, неотрывные.

Отворачиваюсь, чтобы не смущать. Закрываю глаза. Проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от первого луча в окне. Все кости ноют. Поднимаюсь, тянусь. Смотрю на кровать.

Пусто.

На кухне гремит посуда. Бабушка у печки. Стол ломится от блинов.

– Баб, а где девушка?

– Какая девушка? – она оборачивается, всматривается в меня.

– Вчера… я девушку принес. Дом ее был заперт. Легко одета…

– Я с семи на ногах. Никого не видела.

Значит, ушла. Надеюсь, родители вернулись.

– Ну-ка, расскажи подробнее, что за девушка-то? – бабушка садится за стол. Я сажусь рядом и рассказываю.

Словно током бьет. Она хватается за голову.

– Горе-то какое!

– Что?

– Мертвого домой принес!

– Я не понимаю…

– Эту девушку четыре месяца назад машина на том самом месте сбила. С тех пор она там и стоит. Домой просится. Подвозили ее… у тех людей потом горе случалось. Родители ее сбежали, не смогли здесь оставаться. А старик один… впустил ее к себе. Через неделю его нашли холодного. – Бабушка всхлипывает. – А я ведь еще пожить хотела…

– Да что за бред! – отмахиваюсь.

И зря.

***

Проходит неделя. Я стою в этом же доме. Передо мной – гроб. Внутри – бабушка. Смотрю на нее и понимаю: это я виноват. Это я принес смерть в дом.

После похорон иду по той же дороге. В руке – бутылка. В груди – такая боль, что не передать словами.

И вижу.

Знакомый белый силуэт. Аня. Стоит в лучах лунного света.

– Как ты посмела?! – подбегаю, кричу ей в лицо. – Ты виновата! Из-за тебя моя бабушка мертва!

– Прости, – ее голос пустой, отстраненный. Будто из глубокого колодца.

– Я тебя никогда не прощу! Исчезни, тварь!

Хватаю ее за плечи. Трясу. Костлявое, холодное тело под тонким платьем.

– Отпусти!

Она толкает меня. Легко, почти небрежно. Я лечу и падаю на спину. Поднимаюсь и поворачиваю голову.

Свет фар. Ослепительный, неумолимый.

Удар.

Тишина.

Я стою рядом с Аней. Смотрю на дорогу. Там, в луже крови, лежу я. К телу подбегает испуганный мужчина. Достает телефон.

– Что ты наделала? – говорю я с ужасом, на грани безумия.

## Призрак в деревенском доме

Полночь. Я сижу перед экраном ноутбука, и тут на почту приходит письмо.

«Прошу вас о помощи. В моем доме живет призрак. Пожалуйста, избавьтесь от него. Адрес…»

Ни имени. Ни подробностей. Одно лишь холодное сообщение, брошенное в цифровую пустоту. И как я, экстрасенс в третьем поколении, должен что-то понять?

Пальцы сами выстукивают ответ:

«Расскажите подробнее. И еще – я не работаю бесплатно. Бесплатна только консультация».

Ответ приходит мгновенно. Словно кто-то ждал, уставившись в экран.

«Приезжайте. Все расскажу на месте. Призрак уже рядом…»

На этом – обрыв.

Шутники. Должно быть. Какая глупость – ехать в богом забытую дыру из-за чьего-то больного розыгрыша.

Телефон вибрирует в тишине. Загорается уведомление из банка. Зачисление. Сумма заставляет сердце пропустить удар. Она больше моей стандартной ставки. Внизу, мелким шрифтом:

«Скорее приезжайте!»

И вот я уже тянусь за курткой. Деньги – вот что цепляет по-настоящему.

Тридцать минут по навигатору. Дорога кажется вечностью. Глаза слезятся от встречных фар и дико хочется спать.

Приезжаю.

Дом. Одинокий, темный. Но в одном окне – щель света, тусклая, как предсмертный вздох.

Открываю калитку. Скрип железа режет тишину. Подхожу к двери. Стучу.

– Открыто, – доносится изнутри женский голос. Сдавленный, до боли знакомый страх в его тоне.

Я вхожу.

Девушка. Лет двадцати пяти. Сидит за кухонным столом и вся дрожит, будто в лихорадке. В ее белых пальцах – нож. Лезвие ловит отсвет лампы.

– Вы целы? – мой голос звучит тихо. Делаю осторожный шаг.

Осматриваюсь. Никого. Только наша двойная тень, пляшущая на стенах. Подхожу ближе. Заглядываю в комнату – зияющую провалом кромешной тьмы. Оттуда веет холодом. И становится жутко.

Настоящий призрак? Если да – пора уносить ноги. Я с таким не работаю.

Я – мошенник. Не экстрасенс. Я прихожу, стучу в бубен, разбрасываю соль и ухожу с деньгами. Номера клиентов блокирую. Чтобы не кричали, что я жулик. Я и сам это знаю.

Но есть исключения. Если клиент – красивая девушка… Грех не закрутить роман. Месяц, два. Пока не надоест. Пока не найдется кто-то повеселее.

В общем, я не только мошенник, но и бабник. Да, грешу. Но другой жизни не знал.

Отец этим занимался. Водил меня с собой. Так я и научился – обманывать чужие страхи.

А в шестнадцать он исчез. Оставил меня с матерью, прикованной к инвалидному креслу. Нужно было на что-то жить. Я и пошел по его стопам. Брал копейки – подростку больше не дадут. Работал на окраинах, чтобы не встретить старых клиентов.

Я не верю в призраков. Людям просто мерещится. А нам, фальшивым экзорцистам, это только на руку. Хороший заработок.

Мама, когда узнала, кричала. Потом смирилась. Мы ведь не выжили бы без этих денег. Но она заставила меня поклясться. Заработаю на учебу – и завяжу. Выучусь. Стану законопослушным.

Я не сдержал слово. До сих пор вру, стоя у ее могилы.

Плохой сын. Но за годы этой легкой работы понимаешь – это не работа. Это мечта.

Так я думал. Пока не переступил порог этого проклятого дома.

– Расскажите, что случилось? – сажусь напротив, не сводя глаз с ножа.

– Я купила этот дом неделю назад, – она говорит, не поднимая головы. – Шум по ночам. Думала, мыши. Наставила ловушек. Ни одна не сработала. А сегодня… сегодня я сидела за компьютером и услышала голос. Женский. Он назвал меня по имени. Я вышла – никого. Вернулась… и тут началось.

Она поднимает глаза. Смотрит в черноту комнаты.

– Дверцы шкафов захлопали. Мебель поползла по полу. Словно ураган ворвался в дом.

– Призрак сейчас там? – перебиваю я.

– Не знаю. Я выбежала, схватила нож. Свет заморгал. Потом все стихло. И тогда… тогда я увидела их. Глаза. Во тьме. Смотрели на меня. Секунды две. И пропали.

Ее рассказ обжигает. По моей спине бегут мурашки.

– Я помогу, – говорю я, и голос предательски дрожит.

Достаю из сумки бубен. Начинаю ходить по дому, отбивая нервный ритм. Подхожу к порогу комнаты. Страх сжимает горло. Включаю свет – ничего. Щелкаю выключателем снова и снова. Темнота. Лишь тусклый свет монитора выхватывает из мрака очертания мебели.

Бью в бубен. Сыплю соль. В конце – окропляю все «святой» водой. Из-под крана.

Возвращаюсь к хозяйке.

– Я прогнал его.

– Правда? – она поднимает на меня свои карие глаза. В них – надежда, смешанная с ужасом.

Я улыбаюсь своей самой обаятельной улыбкой. Подхожу. Беру ее за руки. Холодные, дрожащие пальцы.

– Не бойтесь. Вы в безопасности. Если хотите, могу остаться до утра. Оберегать ваш сон.

– Тогда прошу, останьтесь.

Внутри все ликует. Эта ночь сулит быть яркой. Я уже предвкушаю. Еще один роман обеспечен.

Девушка, так и не назвавшаяся, отходит к шкафу.

– Можете оказать мне небольшую услугу?

– С радостью.

– Выкрутите лампочку в комнате. Я принесу новую. Без света там… жутко.

Беру стул. Иду в комнату. Встаю на него. Пальцы нащупывают лампочку. Выкручиваю.

Она возвращается. Вручает мне новую. Вкручиваю. Свет вспыхивает, режет глаза ослепительной болью. Я зажмуриваюсь, поворачиваюсь к ней.

– Ну вот и…

Снизу на меня смотрит обезображенное лицо. Кожа сползла, обнажая почерневшую кость.

– Спасибо, – звучит хриплый, проржавленный голос.

Сердце останавливается. Я отшатываюсь, падаю со стула на диван, прижимаюсь спиной к стене.

– Что ты с ней сделала?! – кричу я.

– С кем?

Внезапно – лицо снова нормальное. Та самая девушка. Смотрит на меня с наивным недоумением.

– Ты… – я тычу в нее дрожащим пальцем.

– Даже не понял, с кем разговаривал. Посмешище! – ее смех – звук бьющегося стекла. И снова – мерзкая маска смерти на ее лице.

– Изыди! – нервно кричу я.

Она делает шаг. Потом еще один. Пахнет тлением и старой пылью.

– Я тебя убью, – ее шепот обжигает ухо. Она запрокидывает голову. Будь она живой, свернула бы себе шею.

Я смотрю, загипнотизированный.

Она поворачивается ко мне спиной. Смотрит на меня глазами, налитыми черной кровью.

Противный, булькающий смех пробирает до костей.

Адреналин. Я отталкиваюсь от стены, делаю рывок к двери. Надо бежать. СЕЙЧАС ЖЕ.

Не успеваю. Ее рука, холодная и сильная, как стальной прут, хватает меня за воротник. Она швыряет меня через всю комнату. Я лечу. Бьюсь о край компьютерного стола. Сбиваю своим телом монитор. Падаю на стул, он ломается подо мной, и я скатываюсь на пол.

– Ты не уйдешь отсюда живым.

Поднимаюсь, цепляясь за стол. И вижу ее. Она сидит на столе. Ее лицо – в сантиметрах от моего.

Я дергаюсь назад. Бьюсь затылком о стену. Она сползает вниз, садится на меня верхом. Ее пальцы сжимают мое горло. Дышу с хрипом.

– Станешь моим мужем? – ее язык, длинный и шершавый, как у кошки, облизывает мою щеку. Холодная слюна.

Вот же извращенка.

– Отпусти, – шепчу я.

– А твой папаша был куда сильнее. Но и он – всего лишь мошенник. Вам, трусам, никогда не справиться со мной…

– Где мой отец?! – я хватаюсь за ее запястья. Ледяная плоть. Не разжать.

– Я тебе покажу.

Она отпускает мою шею. Резко встает. Хватает меня за волосы и тащит по полу. На кухню.

Открывает подполье. Толкает меня к черной дыре.

Я заглядываю внутрь. И вижу скелет.

– Тварь! – я вырываюсь. Клочок волос остается в ее пальцах.

Бросаюсь к столу. Хватаю нож. Разворачиваюсь для удара.

И замираю.

Передо мной – отец. Улыбается. Разводит руки для объятий.

– Сынок. Как там наша мама? – обнимает он меня.

– Она умерла два года назад.

– Прости, что оставил вас, – говорит он, и его лицо искажается ужасной усмешкой. – Скоро я отправлю тебя к ней!

Громкий смех раскалывает череп. Я пытаюсь оттолкнуть его, но его хватка мертва.

Это снова она. Одурачила.

Рука нащупывает край стола. Пальцы впиваются в рассыпанную соль. Горсть. Я швыряю ее в ногу отца.

Он с воем отшатывается. И снова – девушка. Она корчится, держится за ногу. Оттуда валит едкий черный дым.

Рефлексы, которых у меня никогда не было, берут верх. Окунаю лезвие ножа в соль. Подбегаю. Втыкаю.

Сталь входит в ее грудь с глухим чавкающим звуком.

Крик. Не ее. Тысячи голосов. Детей, стариков, мужчин.

– Выродок… – ее голос шипит, как вода на раскаленных углях.

Грудь призрака дымится, пожираемая изнутри невидимым огнем. Пламя вспыхивает – ослепительная, чистая вспышка – и поглощает его за мгновение. Нож с грохотом падает на пол. Тишина.

Спускаюсь в подполье. Аккуратно, почти благоговейно, поднимаю скелет. Несу его к машине, чувствуя тяжесть костей.

Открываю багажник.

– Вы что, уже закончили?

Резко оборачиваюсь. Из сумрака возникает девушка. Лицо в тени.

– Кто вы? – спрашиваю я.

– Хозяйка дома. Это я вам писала. А потом… потом увидела её и побежала к соседке. – Она делает шаг, и свет луны выхватывает испуг в ее глазах. – А зачем вы… запихиваете моего анатомического скелета в багажник? Воруете?

– Это… мой отец, – тихо говорю я.

Провожу пальцами по ребрам скелета. Пластик. Холодный, бездушный пластик.

– Вот же… Обманула, – шепчу я, и горькая усмешка подступает к горлу. – Простите. Призрак оказался сильнее, чем я думал. Он играл с моим разумом до конца.

Поднимаю муляж. Мы молча идем обратно к дому. Входим внутрь. Воздух все еще пахнет озоном и страхом. Кладу скелет на стул. Он сидит там, как пародия на жизнь.

Девушка осторожно осматривается. Видно, как вздрагивает от каждого скрипа половиц.

– Не бойтесь, – говорю я, и на этот раз в моем голосе нет фальши. – Теперь тут безопасно.

– Спасибо вам, – она выдыхает. – Я тут всего неделю, а уже была на грани. Повезло, что нашла ваш сайт. И еще… Можете остаться до утра? Я доплачу.

– Не надо денег.

– Я Маша, – она протягивает руку.

– Леша, – мои пальцы касаются ее ладони. В них теплится живое человеческое тепло.

Месяц спустя.

Стою у двух могил. Рядом с матерью теперь лежит отец. Нашли его неделю назад. Вернее, то, что от него осталось. Старая история – обманул не тех людей.

Камни холодные под пальцами.

– Я сдержал слово, – говорю тихо, глядя на мамину фотографию. – Бросил все это. Устроился на работу. И встретил девушку. Машу. Она… добрая. Скоро придем вместе. Хочу, чтобы ты ее увидела.

Поворачиваюсь и ухожу. Не оглядываюсь. Впервые за долгие годы впереди – не обман, а жизнь.

## Лесоруб

– Жуткая деревня, – вырвалось у меня само собой.

Слова повисли в воздухе, липкие и неуместные. За лобовым стеклом, призрачные скелеты изб тонули в буйстве крапивы и лопухов. Казалось, сама земля не приняла их, выталкивая на поверхность.

– Не то слово, – Костин голос прозвучал тихо, будто он боялся потревожить молчание, что окутало это место.

Я сглотнул комок в горле.

– Может, ну его? Поедем домой.

Солнце пекло крышу машины, но внутри меня будто подтаял лёд. Холодок заструился по позвоночнику. Я чувствовал на себе тяжёлый, неподвижный взгляд сотни невидимых глаз. Здесь что-то было. Что-то, что наблюдало.

– Какой домой?! – Костя фыркнул, но в его глазах мелькнуло то же напряжение. – Контент нам нужен. Сам видел, как нас закидали упоминаниями об этом месте. Умоляли снять! Нельзя зрителей подводить.

Он был прав. Комментарии плодились, как грибы после дождя. Легенда о призраке с топором, бродящем по деревне, будоражила умы. Я покопался в архивах. И нашёл.

Дело было в 1989-м. Не просто убийство – бойня. Резня.

Выжившие, а их были единицы, всё и рассказали. Генка-лесоруб. Ушёл в чащу одним, вернулся… другим. Будто изнутри его кто-то выел, оставив одну чёрную сердцевину. Зверем стал. Рычал на всех, кто попадался на пути.

А потом наступила ночь. Первой он зарубил жену. Потом пошёл по избам. Не стучал. Двери не держали – он выламывал засовы одним ударом плеча. Входил. Наступала тишина, взрыв крика, и он выходил, весь в том, что когда-то было жизнью. Обходил всю деревню, каждый дом. Пока горстка ребятишек не смогла добежать до ближайшего городка, до милиции.

Те примчались на рассвете. Застали его посреди села, у почерневшего столба. Он стоял, не двигаясь, и облизывал лезвие топора. Медленно, с наслаждением, будто сладкий мёд. Увидел милиционеров – кинулся. Но против пистолета не попрёшь. Застрелили его. Вот только тела не нашли. Будто сквозь землю провалился. Или его забрало то, что вселилось в него.

История на этом кончилась. А мы с Костей решили приехать. Но сейчас, в этой стальной капсуле, легенда пахла не экшеном для хайпа, а холодным потом и смертью. А что, если Генка не умер? Что если он всё ещё здесь? Холодная игла прошла по моим рёбрам.

Я взял камеру и вышел. Воздух был густым и сладковато-прелым. Костя, покряхтывая, повозился с запасной батареей и последовал за мной.

– Ладно, – он окинул взглядом улицу-призрак. – Сначала крупным планом заснимем самые убитые дома, потом внутри. Может, пятна крови остались. Я направо, ты налево.

Он ушёл, его шаги быстро растворились в гнетущей тишине. Я послушно отснял фасады, облупленные, слепые. Подошёл к первому дому. Калитки не было – лишь груда трухлявой щепы.

Дверь висела на одной петле. И на её выцветшей древесине, как шрамы, зияли удары топора.

Я щёлкнул фонариком и переступил порог. Пыль заклубилась, заставив меня закашляться. Внутри был хаос – мебель перевёрнута, вещи разбросаны. В спальне… я застыл. Повсюду, на стенах, на полу, на кровати – чёрные, бархатистые пятна. Пыль пыталась их скрыть, но они проступали сквозь неё, жирные и вечные. Это была не просто грязь. Это была сама смерть, въевшаяся в дерево.

Я отступил. Давила не пыль – давила сама атмосфера этого места. В следующие избы я не пошёл. Не было нужды. Я знал, что найду там то же самое.

У машины я прождал друга минут десять. Костя вернулся. Лицо его было серым.

– Тоже видел? – спросил он, не глядя на меня. – Эти пятна?

– Видел, – я сглотнул. – Даже представлять не хочу, что тут творилось.

– Почему он это сделал? – Костя уставился в сторону деревни.

– Кто его знает. Может, с головой проблемы были. А может, нечисть какая в него вселилась.

– Нечисть – для сказок, – Костя мотнул головой, но в его глазах читалась неуверенность. – А вот сдвиг по фазе – дело житейское. С виду тихий, а внутри… чёрное что-то зреет. Проснулось оно в нём. Понюхал крови, зверь внутри ожил… и понеслось. Ладно, – он резко выдохнул. – Пошли на погост. Говорят, всех тут и похоронили.

Тракторами вырыли братскую могилу – длинную, бесформенную яму – и закопали. Сколотили кресты, пригвоздили фотографии и на этом всё.

Мы подошли к кладбищу, и меня охватило чувство, будто мы нарушаем тишину могил. Оно было не заброшенным, оно было… проглоченным. Земля затягивала его, как болото. Больше половины крестов вросли в почву по самую перекладину, остальные стояли, покосившись, готовые рассыпаться в труху от порыва ветра. От фотографий не осталось и следа – солнце и ливни десятилетиями стирали лица в небытие.

Я включил камеру. Тяжелая, холодная, она стала моим щитом. Двадцать минут я водил объективом по этому месту забвения, а Костя за моей спиной бубнил для будущего закадрового текста – о спешке, о равнодушии, о том, как быстро хоронят чужие трагедии.

– Пойдем, – сказал я. – Надо по светлоте до города добраться.

– А может, останемся? Переночуем. Снимем ночью. Чтобы зрители потом обделались от восторга.

– Нет уж, – я резко обернулся к нему. – Я тут не останусь. У меня уже от этого места поджилки трясутся. Да и вдруг этот урод жив? Сидит в какой-нибудь конуре и точит свой топор, ждет, когда стемнеет.

– Бредишь. Ему тогда сорок было. Даже если выжил чудом – дряхлый старик. Топор не поднимет, – фыркнул Костя, но усмешка вышла кривой.

Мы вернулись к машине. Я бросил последний взгляд на дом, что стоял чуть в стороне, крепкий, будто время его не тронуло. И застыл.

В окне, на фоне пустоты, стоял он. На его плече лежало длинное, тяжелое лезвие топора.

– Ты… ты его видишь? – прошептал я, тыча пальцем в стекло.

Я боялся моргнуть. Моргнул – и его не стало.

– Кого увидел? – Костя подошел ближе, всматриваясь в пустую раму.

– Я его видел! В том окне! – мой палец все еще дрожал, указывая на точку в темноте.

– Не гони волну! Слишком глубоко влез в историю, вот мозги и пляшут, – он хлопнул меня по плечу.

– Я не шучу, – прошептал я, не отрывая взгляда. – Ты в тот дом не заходил?

– Нет. Он слишком целый. Зрителям нужна разруха. Но если хочешь… Может, это его дом? Генкин. Мы же так и не выяснили. Схожу, проверю.

– Может, не надо? – голос мой дрогнул.

Но Костя уже не слушал. Он взял камеру и твердым шагом направился к избе.

– Я с тобой! – крикнул я и бросился вдогонку, предательски радуясь, что не останусь один.

Мы подошли вплотную. Трава у крыльца была сильно примятой, будто тут регулярно ходили.

– Костя, смотри… Тут кто-то живет.

– Какое-нибудь животное… Лежбище устроило, – его голос потерял прежнюю уверенность.

В этот миг позади нас раздался оглушительный, яростный лай. Я подпрыгнул на месте, впиваясь пальцами в Костино плечо. Трус. Я всегда был трусом.

Костя вздрогнул, увидел бродячую собаку, выскочившую из-за угла, и перешел в наступление.

– А ну пошла вон!

Он нагнулся, сделал вид, что поднимает камень, и пес, поджав хвост, умчался обратно в заросли.

– И откуда она тут? – мое сердце все еще колотилось где-то в горле.

– Из другой деревни, наверное. Или выбросили… Люди ведь сволочи, – он бросил взгляд на примятую траву. – Ладно, теперь понятно. Идем внутрь.

– Я не пойду. С меня хватит, – сказал я.

Костя бесстрашно толкнул дверь, и она со скрипом отворилась, выпустив из себя запах тлена и пыли. Прошло десять невыносимо долгих секунд. И вдруг – его голос, возбужденный, торжествующий:

– Ого! Да нам везет! Это его дом! Фотографии нашел! Сейчас покажу.

Он вышел на крыльцо.

– Смотри! – он протянул руку с пожелтевшим снимком.

Я сделал шаг. И замер.

Прямо за ним, из густой тени, выплыла фигура. Высокая, темная, беззвучная.

– Сзади… – прокричал я, и вся кожа мгновенно покрылась ледяными мурашками.

– Хватит уже стебаться…

Раздался тот звук. Тот самый, от которого сжимается все внутри. Тупой, влажный хруст, как когда раскалывают полено. Но это было не полено.

Топор вошел в затылок Кости, и его череп разлетелся на части.

Фотография и камера выпали: руки безвольно повисли. Я не мог пошевельнуться. Я мог только смотреть.

Фигура рывком выдернула топор, и тело моего друга, грузно свалилось с крыльца в траву.

Теперь я видел его ясно. Лесоруб. Ростом под два метра. Лицо – месиво из шрамов. Глаза – два тлеющих угля в красных прожилках. На грязной, посеревшей рубахе зияли дыры. От пуль. Да, от тех самых.

Но он не постарел. Совсем.

Он делает шаг. Мое тело сковано параличом. Мозг кричит: «БЕГИ!», но ноги – это куски свинца, вмурованные в землю.

Вот он уже в метре. Пахнет сырой землей, прелыми досками и чем-то еще – медью, выветрившейся из старой крови. Он заносит топор. Длинное лезвие поймало последний луч солнца. И в этот миг ноги сами подкашиваются – я падаю, и над моей головой, с шелестящим свистом, пролетает сталь.

Я отползаю, путаясь в траве, вскакиваю и бегу к машине. Спиной чувствую его взгляд. Оборачиваюсь уже у авто – он не бежит. Он идет. Медленно, неспешно, как жнец, знающий, что я никуда не денусь.

Заскакиваю в салон, захлопываю дверь. Рука с ключом дрожит, никак не попасть в скважину. Втыкаю. Поворачиваю.

Тишина.

Мертвая, беспросветная тишина. Ни щелчка, ни ворчания стартера.

Пока он далеко, я выскакиваю, открываю капот.

Аккумулятора нет.

На его месте – лишь срезанные клеммы. Пока мы ходили, он это сделал.

Солнце уже купается в макушках деревьев. Скоро ночь. Его ночь.

Решение приходит одно – бежать. К дороге. Она там, за лесом. Может, успею, может, встретится машина.

Пулей пускаюсь мимо дома, в чащу. Воздух становится холодным и густым.

Внезапно – свист. Оглушительный, рассекающий воздух. Я инстинктивно падаю на колени. Поднимаю голову – топор торчит в стволе сосны в сантиметре от моего лица, и рукоять еще вибрирует. Оборачиваюсь. Он идет. Всё так же медленно. Потом его фигура мерцает, как плохая телепередача, и он появляется на десять метров ближе. Не бежит – телепортируется. Прямо как в худших кошмарах.

Я отползаю, упираюсь ладонью в землю, чтобы подняться, и чувствую под пальцами что-то гладкое, твердое, неестественно круглое.

Смотрю вниз.

Из-под слоя листвы на меня смотрит пустыми глазницами человеческий череп. Сметаю листву – передо мной полный скелет. И в костяной руке – топор. Близнец тому, что воткнут в дерево.

Значит, он и правда мертв. Это его кости. А то, что преследует меня – призрак. И если я ничего не сделаю, я навечно останусь здесь, следующей легендой для искателей острых ощущений.

Но что я могу? Я не Винчестер. Они бы знали, что делать. Облили бы кости бензином, спалили дотла. А у меня… ничего. Даже зажигалки нет.

«Прости, Костян… – мысленно говорю я. – Но я отомщу. Сожгу эту нечисть, отправлю ее обратно в ад».

Я вскакиваю и бегу, не оглядываясь. Лес, на удивление, быстро редеет. Через несколько минут я вываливаюсь на асфальт, задыхаясь, падаю на колени.

Позади – хруст ветки.

Он стоит возле дерева. Его красные глаза горят в сгущающихся сумерках. Он замахивается и снова бросает топор.

Тот летит прямо в меня, смертоносная стальная птица, и вдруг – БАМ! – с сухим стуком отскакивает в сторону, будто ударился о невидимое стекло. Падает на землю.

Генка подходит, поднимает свое оружие. Пытается сделать шаг на дорогу – и натыкается на ту же невидимую преграду. Он не может покинуть пределы деревни. Я спасен.

До города я шел, кажется, вечность. Когда совсем стемнело, меня подобрала фура. В полицию я пошел сразу.

Утром мы приехали в деревню. Нашли тело Кости. Нашли мою камеру. Его – нет. Наверное боится оружия.

И только запись на камере спасла меня от обвинений. Хорошо, что она была включена. Я показал им и скелет в лесу. Я умолял их не хоронить, а сжечь. Предать огню. Надеюсь, это сработает.

Полиция, конечно, не поверила в призрака. Они до сих пор ищут маньяка. Но кости… кости все-таки кремировали.

Прошел месяц. Я выложил видео – в память о Косте. И в комментариях пошли истории. Сначала одна, потом другая:

«Был в той деревне ночью. Вы не поверите… Видел Костю. Он ходит между домами и что-то ищет…»

«Я тоже его видел! Даже сфоткал, вот…»

«Не верил, пока сам не поехал. Призрак Кости и правда там…»

***

– Мне тебя жутко не хватает, – говорю я.

– Понимаю. Но ты должен жить дальше, – отвечает Костя.

– Прости, что не отговорил тебя. Если бы мы не пошли в тот дом…

– Не вини себя, – перебивает он. – Это был мой выбор. Мне надо было тебя послушать.

– Тебе нельзя остаться?

Он качает головой, печальная улыбка тенью пробегает по его лицу.

– Нет. Так нельзя. Прощай.

Он отступает назад, вглубь тумана. Его очертания тают, растворяются, пока от него не остается лишь воспоминание.

Я стою еще несколько минут, слушая, как бьется мое сердце. Потом поворачиваюсь, сажусь в машину и уезжаю из деревни, в которой погиб мой друг.

## Покойный дед спас внука

– Бабуль, я приехал!

Голос гулко отдается в доме. Бросаю сумку на пол. Скидываю кроссовки. Из спальни доносится шарканье, скрип половицы, и вот она возникает в