Даша Скворцова
Тайна поселка "Сосновый Бор"

Глава 1. Шепот из-за забора

Лето на Вологодчине пахло не просто каникулами. Оно пахло победой.

Андрей, высунувшись из тамбура электрички, вдохнул этот запах полной грудью. Пахло сосной, нагретой землей и свободой. Позади остались замусоленные учебники, утренние звонки-будильники, серый город, чья пыль просачивалась даже в самые герметичные щели. Впереди – два месяца другого мира.

Пятеро друзей занимали весь тамбур. Андрей, Карина, Кирилл, Максим и Марина. Их родители еще на два дня оставались в городе – работа, дела, – но здесь, в дачном поселке «Сосновый Бор», у каждого был свой дом, своя семья. А у Андрея – бабушка, Анна Павловна, которая уже почти месяц жила на даче и в каждом телефонном разговоре обещала пироги и бесконечные вечера с чаем и байками.

Электричка, оглушительно лязгнув тормозами, наконец отпустила их на свободу у платформы с поэтичным названием «Сосновый Бор». Дверь захлопнулась, и они высыпали на песчаный пригорок, как спелые горошины из лопнувшего стручка. И на них сразу, словно тяжелое, теплое и невероятно мягкое одеяло, навалилась тишина. Не мертвая, городская, а густая, звучная, наполненная до краев. В ней жил шелест хвои на соснах-великанах, низкое, деловитое жужжание шмеля, упрямо пробивавшего путь к цветущему клеверу, и далекий, тоскливый крик незнакомой птицы из чащи, призывавшей кого-то или предупреждавшей о чем-то. Андрей вдохнул эту тишину, и она наполнила его легкие, вытесняя шум города.

Он стоял чуть впереди всех, как носовая фигура корабля, уверенно входящего в долгожданные воды. Невысокий, но крепко сбитый, с широкими плечами пловца, он уже сбросил на землю свой объемистый рюкзак и изучал местность умными, быстрыми карими глазами. Его взгляд скользил по знакомым ориентирам, которые не менялись с детства: вот столб с полустертой надписью «Сосны не ломать!», вот кривая, будто кланяющаяся береза у поворота на их улицу. В его загорелой руке ключи от дедовой дачи звякнули коротко и деловито, словно маленький серебряный колокольчик, созывающий на первый летний совет.

– Причалили, – просто сказал он, и в этом слове была вся полнота ожидания, скопившегося за долгую зиму. Все, даже всегда скептичный Максим, почувствовали кожей: началось.

Позади, будто яркое, беспокойное пламя, пританцовывала на месте Карина, не в силах усидеть на месте ни секунды. Ее рыжие волосы, собранные в конский хвост, казалось, впитывали полуденное солнце, чтобы потом отдавать его искрами. Ее взгляд – острый, цепкий, зеленый, как молодая хвоя, – не просто смотрел по сторонам. Он сканировал местность, как луч радара, выискивая точки для будущих вылазок, извилистые тропы для исследований, загадки, которые еще предстояло разгадать. Ее спортивная сумка висела на одном плече с небрежной легкостью, но по тому, как она переминалась с ноги на ногу, чувствовалась скрытая, стальная пружина готовности к действию.

– Тропинка к реке, кажется, здорово размыта, – заметила она, бросая Андрею легкий, почти неосязаемый вызов. – Весенними паводками. В прошлом году тут не так было. Надо будет разведать обходной путь. Или наладить переправу.

Кирилл, с огромным, навороченным чемоданом на колесиках, который он с трудом тащил по кочкам, олицетворял городской шик, завезенный в самую глушь. Широкие плечи под модной футболкой с логотипом, медленная, чуть развязная походка человека, знающего себе цену. Он уже видел себя героем дачных баек, добытчиком самых крупных ягод и самым колоритным рассказчиком небылиц у вечернего костра.

– Главное – чтоб клубника уже поспела, а то помню, в прошлый раз мы опоздали, и ее всю мальчишки с соседней улицы обчистили, – начал он свое, но вдруг замолк на полуслове. Его перебила не Карина и не Андрей. Его перебила тишина. Та самая, в которой отчетливо слышно, как пролетает шмель. Настоящая, глубокая, лесная, в которой собственный голос звучал чужеродно и громко, как крик на кладбище. Кирилл смущенно сглотнул.

Следом, в своем собственном, измеренном мире, шли Максим и Марина.

Максим, худой и очкастый, щурился, ловя на линзах своих очков блики солнца, пробивавшиеся сквозь сосновые кроны. Он не наслаждался пейзажем – он его анализировал. Его мозг, точный и педантичный, работал, как навигатор: вычислял расстояние до кромки леса по известным деревьям-маякам, угол наклона крыш дальних дач, определял породу сосен по оттенку коры и форме крон – там вот точно сосна обыкновенная, а чуть дальше, у поворота – уже с примесью ели.

Рядом, словно его тихая, внимательная тень, семенила Марина. Ее серые, огромные и невероятно выразительные глаза замечали все, что ускользало от других: раздавленного колесом чемодана жука-оленя на тропинке, новую, зияющую трещину на крашеном синей краской столбе, странную, незнакомую птицу с хохолком на ветке старой ольхи. В ее плетеной корзинке, аккуратно прикрытой клетчатой салфеткой, лежали не пирожки, а книги – ее верные, тихие друзья на все случаи жизни: потрепанный приключенческий роман, справочник по птицам Подмосковья и тонкий томик стихов.

Последним, чуть поодаль, с небольшим рюкзачком за спиной, шел Олег. Мальчик-невидимка. Новенький в их компании, приехавший в поселок только в прошлом году. Он говорил меньше всех, иногда целыми днями, но видел, возможно, больше каждого из них. Его городская бледность уже сейчас, казалось, жадно впитывала здешние, сочные краски зелени и синевы. Он дышал глубоко и ровно, будто пил воздух, а не вдыхал его. В сжатом в кулак кармане джинсов чувствовалась не нервозность, а скрытая, собранная готовность ко всему, что преподнесет это лето. Его молчаливая наблюдательность и способность растворяться в пейзаже уже не раз выручали их в прошлые каникулы.

Дом Андрея, старый, почерневший от времени и дождей, но монолитно крепкий сруб из вековых бревен, встретил их не просто гостеприимством, а родством. На крыльце, обняв резной столбик, стояла Анна Павловна, бабушка Андрея, в ярком ситцевом халате с цветами, похожими на пионы. Увидев внука, ее лицо, похожее на спелое, румяное яблоко, расплылось в такой широкой, беззубой улыбке, что казалось, вот-вот треснут щеки.

– Андрюша! Родной мой! Наконец-то! – закричала она, сходя со ступенек и крепко обнимая внука, пахнущего поездом и дорогой. – А я-то пирог с брусникой уже и в печь поставила, только жду! – И, обратившись ко всем, широко развела руками: – Здравствуйте, здравствуйте, путники! Заходите, милые, сейчас чаю налью, с дороги-то! Замерзли, наверное, в тамбуре-то!

Веранда, вся увитая диким хмелем, пахла теперь не просто старым деревом и прошлогодними яблоками, а свежей выпечкой, мятой, сорванной у крыльца, и душистым чаем с травами. Анна Павловна, кипятя чайник на старой, но верной газовой плитке, покрикивала на них добродушно: «Сапоги-то снимайте на крылечке, землю не тащите! Пирог горяченький, не обожгитесь! Олежка, ты почему такой худой, как спичка? Сейчас я тебя откормлю, за пару недель в яблочко превратишь!» Она была тем редким взрослым, который не лез с вопросами и нравоучениями, а создавал уютную, почти незримую опору, фундамент, на котором можно было строить все летние планы. Она знала всех их родителей, живших тут же, в поселке, и ее дом был для всех общим штабом, перевалочным пунктом и столовой.

Когда первая суматоха с распаковкой, расспросами и поеданием невероятно вкусного, тающего во рту пирога улеглась, Анна Павловна удалилась «проверить смородину, не тля ли одолела», оставив их на просторной веранде одних. И тут воцарился свой, особый, долгожданный порядок. Летний свет, пробиваясь сквозь листья хмеля, рисовал на полу танцующие пятна. Андрей прислонился к косяку двери, ведущей в дом, скрестил руки на груди, приняв позу капитана, созывающего экипаж.

– Итак, экипаж, – голос его был негромок, но слышен отлично, перекрывая даже стрекот кузнечиков за окном. – Впереди – два месяца полной, ничем не ограниченной свободы. Река, в которой вода еще ледяная, но это нам не помеха. Лес, в котором, как мы знаем, есть та самая поляна с земляникой и то самое старое дуплистое дерево. Ночные костры, на которых можно печь картошку и пугать друг друга историями. Звезды, которых в городе не видно из-за засветки… Но это, так сказать, фон, обязательная программа.

Он сделал драматическую паузу, глядя на каждого.

– Главная цель на это лето – старая ферма за рекой. Той, что за Медвежьим логом. Та самая. Там, по рассказам стариков, еще дух прошлого заперт. Стены, если прислушаться, шепчут старые секреты. Инструменты, покрытые вековой ржавчиной, сами поскрипывают по ночам. Нам надо этот шепот услышать. Исследовать. Запечатлеть. Может, даже найти что-то.

Кирилл громко, с вызовом хрустнул костяшками пальцев, развалившись в плетеном кресле-качалке, которое жалобно заскрипело под его весом.

– Духи – это, конечно, сильно, атмосферно, – протянул он, делая акцент на последнем слове, которое считал очень интеллектуальным. – Но я, если честно, за делом. За материальной составляющей. Клад. Потерянный сундук с какими-нибудь совдеповскими рубликами. Хоть одну старую, царскую монету откопать. А то все природа, да пре-природа. Можно и заскучать, мозги заплыть жиром от однообразия.

– Скука – признак ленивого и неразвитого ума, – четко, словно зачитывая отрывок из учебника по психологии, произнес Максим, не отрываясь от экрана своего смартфона, где он изучал спутниковую карту местности. – Ферма представляет интерес не как место для детских страшилок, а как памятник ушедшей хозяйственной эпохи. Конструктивные особенности постройки, возможные артефакты быта, следы организации труда… Там может быть своя, локальная история.

– Ты вечно все усложняешь до состояния манной каши, – перебила его Карина, сверкая зелеными глазами. – Я вчера, пока вы все спали, на спутниковых картах смотрела. Говорю же – разведка. Так вот, там, где эта ферма должна быть, на свежих снимках видны четкие геометрические квадраты. Совершенно правильной формы. Совсем не похоже на развалины обычного коровника или амбара. Как будто… фундаменты бункеров. Или сами бункеры, слегка присыпанные. Или площадки для чего-то капитального.

Максим тут же насторожился, как ученый-биолог, услышавший о новом, неописанном виде бабочки. Он снял очки, протер их краем футболки.

– Спутниковые снимки имеют определенную погрешность, – заговорил он быстрее обычного. – А в лесу, особенно в сосновом, тени от крон могут создавать самые причудливые оптические иллюзии, особенно на низком разрешении. Скорее всего, это просто остатки силосных ям, которые сверху выглядят как темные прямоугольники. Или фундаменты каких-то хозяйственных пристроек.

– Или что-то чертовски интересное, – закончила за него Карина, бросив быстрый, испытующий взгляд на Андрея. – Мы же не маленькие. Может, не всем идти одной накатанной тропой? Разделиться на группы, охватить больше территории? Проверить и дом, и эти «квадраты»?

Андрей почувствовал знакомый легкий укол – не злости, а спортивного азарта. Карина проверяла его, как всегда проверяют лед перед первым переходом по весеннему озеру – осторожно, но настойчиво. Он уважал это в ней. Это заставляло его быть лучше, думать быстрее.

– Хорошо, – кивнул он, не меняя позы. – Принимаю к сведению. Стратегически мысль верная. Но тактически сегодня – только общая разведка и оценка обстановки. Вечером, когда спадет жара и взрослые будут заняты своими делами, обойдем весь поселок по периметру. Проверим старые маршруты, наметим точки для будущих миссий. А там… там видно будет. Договорились?

Ответом было молчаливое, но единодушное кивание всех голов. Даже Кирилл перестал хрустеть пальцами, деловито поджал губы и кивнул. Договорились.

***

День уплыл, как пушинка одуванчика, унесенная легким ветерком. Он был наполнен суетой, которая сама по себе была ритуалом: распаковаться по своим домам, разложить вещи, перекинуться парой фраз с родителями (у кого они уже приехали), переодеться в настоящую, дачную одежду – потертые шорты, старые футболки. К вечеру, словно по негласному сигналу, они вновь собрались у дома Андрея. Анна Павловна, улыбаясь их серьезным, сосредоточенным лицам, выдала им на дорогу пакет с домашним печеньем «на всякий случай, чтоб не сглазить».

И вот, когда солнце, огромное, раздувшееся и густо-красное, как переспелый плод, начало медленно цепляться за макушки самых высоких сосен, окрашивая небо в цвета дикого пожара – багряные, оранжевые, лиловые, – они вышли.

Поселок засыпал, но это был особый, дачный сон. Где-то доносился сдержанный смех взрослых, запах шашлыка и дыма из мангала смешивался с терпким, сладким запахом нагретой за день земли и скошенной травы. Кто-то поливал грядки, звякал ведром. Светлячки, как потерявшиеся, слишком низко опустившиеся звездочки, уже начинали свой тихий, мерцающий танец в придорожных зарослях малины и крапивы. Они шли привычным, с детства знакомым маршрутом – мимо дома с рыжим котом на заборе, мимо участка тети Глаши, где всегда пахло пирогами и яблоками, мимо старого колодца с журавлем. Но сегодня каждый камешек под ногами, каждый скрип отворачиваемой калитки, каждый лай собаки из-за забора виделся по-новому, острее, значимее. Они были не просто детьми на каникулах – они были разведчиками, вышедшими на первое задание.

И вот они вышли на ту самую, дальнюю улицу, носившую название Лесная. На ней стояло всего несколько домиков, и заканчивалась она тупиком, упиравшимся в стену леса. Здесь был единственный на всю улицу кривой фонарь, который светил тускло и нехотя. Здесь кончался поселок и начиналось настоящее царство – диких елок, молодых берез, папоротников в человеческий рост и той самой, казалось, осязаемой тишины.

И увидели Его. Дом.

Он стоял особняком, в глубине огромного, совершенно заброшенного участка, заросшего бурьяном и крапивой почти в человеческий рост. Старый, когда-то могучий, а теперь темный и покореженный сруб, будто великан, сгорбившийся от времени. Крыша провалилась в самом центре, образуя черную дыру, словно кто-то гигантским кулаком ударил сверху. Окна зияли слепыми, черными провалами. Но они были не просто выбиты – они были забиты изнутри. Не аккуратными щитами, а грубыми, нестругаными досками, прибитыми кое-как, с отчаянием, наискосок. Классическая «избушка на курьих ножках» из самых страшных сказок. Место, которое самой своей внешностью кричало: «Уходи!».

Но что-то было не так. Что-то резало глаз, нарушало картину абсолютной, законченной заброшенности. Что-то новое, чужеродное.

– Стоп, – тихо, но очень четко сказала Марина. Она всегда первая замечала несоответствия, лишнюю деталь в картине. Все, как по команде, замерли.

– Что? – обернулся Кирилл, уже настроившийся на что-то жуткое, но по-детски любопытное.

– Забор, – еще тише, почти беззвучно прошептала Марина, указывая тонким пальцем.

Все посмотрели. И ахнули – каждый про себя, не издав звука.

Вокруг покосившегося, мертвого, никому не нужного дома стоял новый, идеальный, абсолютно прямой забор. Высокий, под два с половиной метра. Из темно-зеленого профнастила, он блестел в последних, почти горизонтальных лучах солнца холодным, неживым, заводским блеском. Крепкая, глухая калитка на массивных, покрытых толстым слоем краски петлях была заперта на здоровенный висячий замок, который один стоил, наверное, больше, чем вся развалина за ним. Забор был поставлен с таким старанием, будто огораживали стратегический объект. Он выглядел как драгоценная, дорогая, современная оправа, в которую кто-то вставил гнилой, выпавший, никому не нужный зуб.

– Новые хозяева? – неуверенно предположил Олег. Он заговорил первым, что с ним бывало редко. – Купили и… огородили перед сносом?

– Тогда бы они уже не забор вокруг руины ставили, – парировала Карина, не отрывая изучающего взгляда от конструкции. Ее тонкие рыжие брови сошлись у переносицы в озадаченную складку. – Посмотрите сами: ни стройматериалов рядом, ни лесов, ни следов техники. Ни нового мусора, ни старого – все чисто. Абсолютная тишина. И темнота. В таком доме даже бомжи жить не станут.

– Совершенно нерационально с точки зрения логистики и элементарной экономики, – констатировал Максим, и в его обычно ровном, аналитическом голосе зазвучала первая, легкая тревога ученого, столкнувшегося с необъяснимой аномалией. – Стандартный порядок: сначала проводятся работы с объектом (снос, ремонт), и только потом, если нужно, возводится капитальное ограждение. Здесь же последовательность нарушена. Сначала поставили дорогостоящее ограждение с явным запасом прочности. И только потом… ничего. Это… иррационально. Странно.

Они стояли и смотрели на это противоречие, завороженные. Сумерки сгущались стремительно, словно кто-то затягивал небесный полог. Зелень профнастила на глазах превращалась в черный, мрачный цвет. Тишина вокруг стала не просто отсутствием звуков, а звенящей, плотной, давящей субстанцией, вязкой, как кисель. Даже вездесущие кузнечики, трещавшие на всей остальной улице, здесь смолкли. Словно звук боялся приближаться к этому месту.

И тогда…

Шшшш-ш-шип-шшшш…

Звук вырвался из-за забора внезапно, разрезая вечернюю тишину, как тупой, ржавый нож – не резко, а с противным, рвущим уши и нервы усилием, будто что-то огромное и металлическое с трудом выпускало из себя воздух. Это не было шипение змеи или свист ветра в щелях. Оно было ровным, монотонным, металлическим, жидким и… безжизненным. Лишенным какой-либо органики. Как будто в соседней комнате закипал огромный промышленный автоклав или чайник, но кипел он не для чая, а просто так, зло и методично, потому что его так запрограммировали. Длилось это несколько томительных, бесконечных секунд. И так же внезапно, без спада, смолкло. Тишина, наступившая после, была еще страшнее.

У Кирилла нервно дернулась щека. Олег невольно отпрянул на полшага, наступив на ногу Марине, которая даже не пикнула, лишь схватила его за рукав. Андрей непроизвольно сжал кулаки, так что ногти впились в ладони. Карина замерла, вся превратившись в один большой, напряженный слух, ее тело слегка наклонилось вперед, к источнику звука, подбородок приподнят.

– Что это было? – выдохнула она, и в ее голосе не было и тени детского страха, только жгучий, неподдельный, охотничий интерес.

– Да это… это… – Кирилл попытался отшутиться, сделать вид, что его не проняло, но голос предательски дрогнул на последнем слоге. – Насос какой-нибудь! Или компрессор! На стройках такие бывают! Может, воду откачивают из подвала после паводка!

– Компрессор так не дышит, – глухо, сквозь зубы сказал Андрей. Он не отводил глаз от глухого забора, словно пытался увидеть сквозь холодный металл. – У него звук другой. Рвущий, отрывистый. А это… это шипело. Равномерно. Монотонно. Как… как газ под высоким давлением выходит из баллона через маленькое отверстие. Или пар. – Он обернулся к дому, к его черным глазницам. – И в доме – ни огонька. Ни одного отсвета, ни свечи, ни фонарика. Зачем там ночью, в полной темноте, газ или пар?

Максим, заметно побледневший даже в сгущающихся сумерках, заговорил быстро, бормоча себе под нос, словно произносил защитное заклинание или тут же пытался систематизировать данные:

– Низкочастотная вибрация… нестабильный цикл… Не бытовой прибор, однозначно. Похоже по спектру на… на работу откачивающего насоса высокого давления. Или нагнетателя. Но для чего? В таком месте? Здесь нет ни скважин, ни производственных линий…

Тишина, наступившая после его слов, была уже принципиально иной. Не мирной летней, а густой, тяжелой, враждебной. Казалось, даже сова в глубине леса, только что подававшая голос, насторожилась и замолчала, прислушиваясь к тому же, к чему и они.

Андрей сделал первый шаг назад. Потом еще один. Он не поворачивался спиной к дому, отступал, как от опасного, непредсказуемого зверя, стараясь не спускать с него глаз.

– Всё, – его голос прозвучал твердо, четко, как команда капитана, отдаваемая в самый разгар шторма, когда от быстроты и точности зависит жизнь экипажа. – На базу. Сейчас – не время и не место для выяснений. Отходим. Спокойно, не бегом.

Никто не спорил. Даже Карина, после секундного внутреннего сопротивления, лишь коротко кивнула и стала осторожно отходить, пятясь, не сводя глаз с забора. Они шли назад, к редким, уютным, желтым огонькам дачных окон, сбившись в тесную, инстинктивно защищающую кучку. Шли быстрее, чем пришли. Но теперь за их спинами оставалась не просто старая заброшенная изба, о которой можно было бы сочинить страшную историю у костра. Оставалась Западня. Или Ловушка. Или, что было еще страшнее, Врата во что-то совершенно другое, чужое и непонятное, что только что дало о себе знать низким, металлическим шипением.

На обратном пути они молчали. Но это было не тягостное молчание испуга, а насыщенное, думающее молчание обдумывания первых, шокирующих данных. В голове у каждого уже прокручивалась своя кинолента. Андрей мысленно рисовал планы: подходы к дому с разных сторон, точки для безопасного наблюдения, меры предосторожности, которые нужно будет обсудить. Карина прикидывала, как можно было бы обойти участок с тыла, через тот самый густой, непроходимый на первый взгляд лес – там наверняка есть лазейки. Максим лихорадочно перебирал в памяти все известные ему технические источники подобных звуков, от газовых турбин до лабораторного оборудования, пытаясь найти аналог. Марина, шагая, запоминала детали: полное отсутствие проводов, ведущих к дому, слишком утоптанную, чистую тропинку к калитке, будто ей пользуются регулярно, странное отсутствие даже паутин на новом заборе. Кирилл, поборов первый испуг, уже воображал, как они раскроют какую-то жуткую тайну, станут героями и легендой всего поселка, а может, и области. А Олег просто шел, и по его спине то и дело пробегали холодные мурашки, но где-то очень глубоко внутри, под слоем первобытного, животного страха перед непонятным, теплился и разгорался крошечный, но яркий огонек чистого, неудержимого любопытства: «Интересно. Очень интересно.»

Войдя на освещенную теплым светом керосиновой лампы веранду, где пахло заваренным с вечера чаем с мятой и уютом родного, безопасного дома, Андрей последним обернулся к черной, бездонной темноте, поглотившей ту странную улицу. Из дома доносился успокаивающий, размеренный стук ножа по разделочной доске – бабушка нарезала к завтрашнему утру хлеб. Этот простой, бытовой звук был лучшим противоядием от того, что они только что слышали.

Он закрыл дверь веранды, щелкнул защелкой. Все смотрели на него.

– Завтра, – сказал он коротко, отчеканивая каждое слово, вкладывая в них всю свою решимость. – С самого утра. Идем смотреть при свете дня. Но не как туристы. Как разведчики. Со всеми предосторожностями. Обсуждаем план после завтрака.

Лето, только-только начавшееся, обещавшее лишь ягоды, реку и костры, переломилось в этот вечерний момент, как сухая сосновая ветка под коленом. Теперь у него был новый, незнакомый, металлический привкус. Вкус странной, пугающей, шипящей тайны, что затаилась за новым блестящим забором в глубоких, теплых вологодских сумерках. И они уже знали – пройти мимо, сделать вид, что ничего не было, они не смогут. Никто из них.

ГЛАВА 2: КАМЕНЬ, СТЕКЛО И ТИШИНА

Утро после ночного шипения было таким ясным и звонким, что казалось издевкой. Солнце лилось на просторную веранду дачи Андрея щедро, по-хозяйски, выбеливая половицы и золотя каждую пылинку в толстых, пляшущих столбах света. Пахло не просто едой – пахло летним утром во всей его роскошной простоте: свежесрезанный хлеб с хрустящей, пузырящейся корочкой; земляничное варенье, в котором целые ягоды плавали, как рубины; и густой, смолистый запах сосны, нагретой за день. Анна Павловна, напевая себе под нос какую-то старинную, тягучую песню, расставляла на огромном дубовом столе глиняные миски с парным молоком, от которого еще шел легкий парок, и тарелку с румяными, дымящимися ватрушками.

– Садитесь, кормильцы, – приговаривала она, ласково поглядывая на их не по-детски серьезные лица. – Летний день год кормит, а сытый разведчик – самый зоркий! Смотришь в оба, когда живот не урчит.

Она, казалось, догадывалась, что вчерашний вечерний поход был не просто прогулкой до угла. Ее острый, любящий взгляд замечала, как они обмениваются быстрыми, скрытыми взглядами, как Марина беспокойно теребит краешек салфетки, как Олег сидит, поджав под себя ноги, будто готов в любой момент сорваться с места. Но она не лезла с расспросами – ее мудрость была в этой тихой поддержке. Она лишь подкладывала им еды и украдкой наблюдала, пряча тревогу в складках улыбки.

Вчерашняя тайна висела над компанией невидимым, но плотным, почти осязаемым облаком. За завтраком говорили о пустяках – о том, как здорово выспалось на свежем воздухе, о планах на первое купание, о том, что пора бы проверить старый плот. Но фразы звучали как заученные реплики. Взгляды то и дело пересекались над столом, высекая немой, тревожный и возбужденный одновременно вопрос, который витал в воздухе: «Ну что? Идём?»

Андрей, обычно спокойный и уверенный за столом, сегодня ел молча, методично, как солдат перед заданием. Его карие глаза были прищурены, взгляд уходил куда-то вдаль, за макушки самых высоких сосен, что синели на горизонте. Он аккуратно отломил горбушку от душистой краюхи, обмакнул ее в свою миску с парным, еще теплым молоком и, не глядя на других, произнес просто, но так, что все сразу поняли скрытый, командный смысл:

– Земляники. Пора. На той дальняке, у старой еловой гривки, ее, помнится, всегда море было. Надо успеть, пока не обобрали.

Слово было паролем. Кодовым обозначением цели. Не «ферма», не «дом с забором» – слишком явно. «Земляника» – безопасно, естественно для летнего утра.

Кирилл, намазывая на свой ломоть хлеба слой сметаны толщиной почти в палец, хотел было брякнуть что-нибудь про «шипящих змей-оборотней» или «подземных драконов», но, встретив серьезный, предостерегающий, почти отцовский взгляд Андрея, лишь сглотнул и кивнул, стараясь выглядеть деловым и сосредоточенным. Он даже вытер рот салфеткой – жест для него нехарактерный.

Карина, не говоря ни слова, встала из-за стола. На её лице была маска спокойной решимости. Она натянула на свои непослушные, огненные пряди рыжих волос поношенную, выцветшую бейсболку с почти стершимся изображением крылатого коня – её личный талисман, взятый с первой в жизни серьёзной победы на соревнованиях по ориентированию. Она всегда надевала её, когда предстояло дело, требующее не только смекалки и скорости, но и капли удачи, той самой, что выручала её в лесу у развилки троп.

Марина молча взяла своё плетёное лукошко, куда обычно складывала книги. Её пальцы на мгновение задержались на корешке старого, потрёпанного справочника по птицам, лежавшего сверху. В детстве, когда мир взрослых становился слишком громким и непонятным, она уходила с этой книгой в самый дальний угол квартиры и подолгу разглядывала четкие, акварельные рисунки. Там был понятный, упорядоченный мир, где у каждой тревоги было название, описание, ареал обитания и повадки. Сейчас мир за окном снова стал непонятным, и её пальцы инстинктивно искали опору в знакомом кожаном переплёте.

Олег исчез на минуту в доме и вернулся с маленькой, потрёпанной котомкой через плечо – его «походным неприкосновенным запасом». Там всегда лежал проверенный временем набор: стальной фонарик с ещё советскими батарейками, крепкий шнурок, перочинный ножик с десятью лезвиями (подарок деда) и завёрнутая в вощёную бумагу пачка сухарей. Котомка была его щитом, символом готовности ко всему.

Максим, к всеобщему удивлению, полез не в карман за смартфоном, а в свой громоздкий, навороченный чемодан. Он что-то порылся на дне и извлёк оттуда не планшет, а старый, в потёртом кожаном чехле, предмет. Это была лупа из детского набора «Юный сыщик», подаренного ему лет пять назад и благополучно забытого. Он посмотрел на неё, потом на друзей, и в его глазах за стёклами очков мелькнула не привычная снисходительность ко всему «ненаучному», а твёрдая, почти боевая решимость. Игрушка внезапно обрела самый настоящий, жизненный смысл – инструмент для исследования реальных улик.

– Смотри в оба, Максимушка, – только и сказала, улыбаясь, Анна Павловна, собирая со стола пустые тарелки. Звон фарфора звучал невероятно громко в напряжённой тишине. – И вы все – будьте умничками. В лес-то с лукошком, а не с пустой головой. И с полным, – добавила она многозначительно, глядя им вслед, когда они выходили на крыльцо.

***

Дорога к дальней окраине посёлка при свете дня казалась самой обычной дачной тропинкой. Она петляла между участками, пахла полынью, мёдом с ближайших пасек и горячей хвоей. Щебетали воробьи, с важным видом прохаживались по обочине вороны, деловито ковырялись в земле скворцы. Но чем ближе они подходили к тому месту, тем тише становились сами и тем настороженнее, отрывистее звучали вокруг голоса птиц. Казалось, даже природа здесь вела себя осторожнее, будто чувствуя чужеродное пятно на своей карте.

И вот он – Дом.

При дневном свете он выглядел не сверхъестественно страшным, а больным. Смертельно, безнадёжно больным. Покосившийся сруб, щели между брёвнами, зияющие, как глубокие морщины на иссохшем старческом лице. Крыша провалилась в нескольких местах, обнажив почерневшие от времени и влаги стропила, похожие на рёбра огромного доисторического животного. Ощущение было не мистическим, а гнетуще-печальным: здесь когда-то кипела жизнь, а теперь остался только этот деревянный скелет.

Но вокруг – этот новый, нахальный, кричаще ухоженный тёмно-зелёный забор. Он блестел на солнце слепяще, ослепительно, как чешуя огромного, неподвижного и очень терпеливого пресмыкающегося, который обвил и задушил свою добычу, а теперь просто лежит, сторожа её. Совершенное, бездушное изделие завода-изготовителя на фоне живого, но умирающего дерева. Контраст был настолько резким, что от него физически рябило в глазах.

– Совершенно нелогично с точки зрения элементарной экономики, – первым нарушил напряжённую, давящую тишину Максим. Он снял очки и начал протирать их специальной салфеткой, чтобы скрыть волнение, но его пальцы слегка дрожали. – Стоимость такого ограждения, с учётом доставки материалов и работы в это глухое место, явно превышает стоимость самого объекта, который оно окружает. Это противоречит всякой экономической целесообразности. Если только объект внутри… – он запнулся, – …не является лишь маскировкой для чего-то иного. Или забор – не для защиты того, что внутри, а для сокрытия чего-то от внешнего мира.

– Может, они дом как музей охраняют? Каждый гвоздик исторический? – неуверенно, больше чтобы сказать что-то, предположил Олег. Его тихий голос прозвучал странно громко.

– Музей чего? Заброшенности и разрухи? – фыркнула Карина, но без обычной едкой злобы. Её внимание было уже полностью захвачено объектом. Она, медленно, как хищник, чувствующий добычу, начала обходить периметр забора, щурясь и вглядываясь в каждую щель, каждый стык листов профнастила. – Посмотрите на сам забор. Чистый. Ни царапин, ни детских надписей, ни следов от мяча. Как будто его вчера поставили, а не три месяца назад, как говорила тётя Глаша…

Она не договорила. Все вдруг замерли, как по команде, прислушиваясь.

Из-за забора не доносилось абсолютно ничего. Ни ночного шипения, ни шорохов, ни стука, ни жужжания мух. Только гулкая, давящая, звенящая тишина. Такая, какая бывает в пустом соборе перед началом службы, когда звук замирает под сводами. Это была не просто тишина отсутствия – это была тишина поглощения. Дом словно всасывал в себя все звуки.

– Смотрите, – тихо, но очень чётко позвала Марина. Она стояла на цыпочках у одного из заколоченных окон сбоку дома. Доски были прибиты грубо, криво, но одна из них, видимо, от сырости, легла неровно, под углом. И в образовавшуюся щель, тонкую, как конский волос, виднелась не просто темнота, а абсолютная, бездонная чернота, словно там был не интерьер комнаты, а провал в иное пространство. – Там внутри… как будто что-то висит. Большое. Тёмное. Контуров не разобрать. Или стоит.

Андрей подошёл, жестом попросив её посторониться. Он прикрыл ладонью боковой солнечный свет, пытаясь заглянуть в чёрную щель. Он проделал это несколько раз, меняя угол, прищуриваясь.

– Ничего не видно. Глаз не может ухватиться ни за какую деталь. Темнота, как в погребе без единой щели. Только… – он принюхался, и его лицо скривилось от неприязни, – …пахнет оттуда. Не сыростью и не прелой листвой. Не плесенью. Чем-то другим. Химическим. Сладковатым. Противный, едкий запах.

Пока Андрей говорил, Марина невольно прикоснулась к корешку книги в своей корзинке. В щель виднелась не просто тьма. Это была тишина, которую не описать словами. Тишина не ожидания, а поглощения. Как будто дом не просто стоял, а втягивал в себя все звуки, свет и даже мысли. Она ловила себя на том, что перестала слышать голоса друзей – лишь низкий гул в собственных ушах, будто её погрузили под воду. И тогда она впервые осознала холодной, чистой мыслью: они столкнулись не с чьим-то злым умыслом, не с призраком. Они столкнулись с Пустотой. А пустота, как она читала в одной умной книге, всегда стремится заполниться. И вопрос был – чем? Или кем?

В это время Олег, который ступал неслышно, как рыжий лесной кот, крадущийся за добычей, обследовал траву у самого фундамента забора, там, где профнастил почти касался земли. Он двигался медленно, присев на корточки, его взгляд был прикован к земле, выискивая не ягоды, а следы, оброненные предметы, любые улики, любые осколки нормальности в этом абсурдном месте. Он прополз так метров пять, потом наклонился, что-то поднял с земли, зажал в кулаке, разглядел, и его обычно спокойное, малоподвижное лицо исказилось гримасой глубокого удивления.

– Эй, – его голос прозвучал странно, приглушённо, будто он боялся его громкости в этой звенящей тишине. – Посмотрите-ка на это.

Он разжал ладонь. В ней лежал осколок. Не стекла – оно было бы прозрачным и давало солнечные блики. Не пластика – он был бы лёгким и гибким. Это было что-то среднее. Матовое, чуть молочного, опалового оттенка, размером с крупную пятирублёвую монету. С одного края – чёткий, острый, свежий скол, с другого – идеально гладкая, скруглённая грань, будто отлитая в заводской форме. И что самое странное – он был холодным. Ледяно холодным, даже сейчас, под лучами уже пригревавшего солнца, будто вобрал в себя ночной холод и не желал его отпускать.

Все мгновенно столпились вокруг, забыв на секунду о заборе и доме. Находка была слишком необычной, слишком «нездешней».

Максим, не дожидаясь разрешения, почти выхватил осколок из руки Олега. Он поднёс его к самым глазам, покрутил, а потом, достав свою «сыщицкую» лупу, стал внимательно изучать его на просвет, против солнца.

– Это… композитный материал, – прошептал он, и его глаза за стёклами очков расширились от изумления и азарта исследователя. – Видите границу? Неоднородная структура. А на поверхности – тончайшее, почти незаметное напыление. Оно создаёт этот матовый эффект, но под лупой видна микрозеркальная, рассеивающая структура. Такое покрытие используют в высокоточной оптике, чтобы убрать блики. В объективах дорогих камер, в лазерных дальномерах, в приборах ночного видения… – он запнулся, и его голос стал ещё тише, – …или в системах маскировки военного образца. Чтобы поверхность не давала бликов в оптическом и тепловом диапазоне.

– В смысле, маскировки? – мгновенно насторожился Андрей, и его голос стал жёстче, командирским. – От кого маскироваться? Здесь лес.

– Ну, чтобы её нельзя было заметить с воздуха, со спутника, – попытался объяснить Максим, сам явно взволнованный своим открытием. – Или при наблюдении в оптику. В прицелах снайперских винтовок, в перископах подводных лодок, в оптике беспилотников…

– Или в иллюминаторах! – не выдержал, выпалил Кирилл, не в силах сдержать бурлящую фантазию. Все вздрогнули от его внезапного, громкого возгласа. – Ну серьёзно! Как у космических кораблей или глубоководных аппаратов! Может, они там… я не знаю… спутник сбили и теперь чинят? Или инопланетный зонд изучают!

Его безудержная, почти детская фантазия на этот раз не вызвала ни смеха, ни снисходительных улыбок. В звенящей, мёртвой тишине у этого заброшенного дома, с холодным, странным осколком неземного вида в руке, любая, самая невероятная версия уже не казалась сумасшедшей. Она казалась возможной. Это осознание повисло в воздухе тяжёлым, пугающим грузом.

Карина, тем временем, уже была у калитки. Щель между створкой и бетонным столбом была минимальной, не более пяти миллиметров, но достаточной, чтобы прильнуть одним глазом. Она стояла, прислушиваясь секунду, две, затаив дыхание. Потом сказала, и в её голосе звучала сталь, та самая, что выручала её на сложнейших трассах:

– Давайте хоть одним глазком глянем, что там внутри, за этим цирком. Если там пусто, то и бояться нечего.

Не спрашивая больше ни у кого разрешения, она припала к холодному, отполированному ветрами металлу, прикрыв второй глаз ладонью, чтобы лучше сфокусироваться.

Все затаили дыхание. Казалось, даже ветер стих. Прошла секунда, другая, третья…

Вдруг Карина резко отпрянула от калитки, будто её ударило током или оттолкнула невидимая, горячая сила. Она отскочила на два шага, её обычно смугловатое, веснушчатое лицо стало мелово-белым, землистым. Она сглотнула с таким усилием, что это было слышно, и её голос, когда она заговорила, был сдавленным, чужим, полным не страха, а леденящего изумления:

– Там… во дворе… земля. Она вся… чёрная. Не просто грязная или тёмная. А будто выжженная паяльной лампой. Или кислотой. Ни травинки. Ничего. Голая, утрамбованная глина. И следы… – она снова сглотнула, и её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, – …не человеческие. Широкие, глубокие вмятины, как от… от треноги какого-то тяжёлого станка. Или от ног чего-то очень массивного и неудобного. Тележки, может. И в самом конце двора, у самой двери дома… ящики. Зелёные, металлические, с чёрными защёлками. Армейские, что ли… И они тоже очень чистые, как и забор. И их несколько.

Её слова повисли в утреннем воздухе, тяжёлые и зловещие, как свинцовые тучи. Картина, которую она нарисовала, была слишком чёткой, слишком несовместимой с миром дач, ягод и летнего безделья. Выжженная земля. Нечеловеческие следы. Армейские ящики у двери покосившейся избушки.

В этот самый момент, словно подслушав их и решив поставить жирную точку в их расследовании, с тропинки, ведущей от ближайших дач, донёсся резкий, дрожащий не от старости, а от тревоги и материнского гнева голос:

– Эй вы! Детвора! Отойдите от этого места! Сию же минуту! Живо!

К ним, быстро переставляя палку-посох, почти бежала пожилая женщина в тёмном платочке, плотно повязанном под подбородком, – тётя Глаша, соседка Андрея. Её доброе, исчерченное морщинами, как карта долгой жизни, лицо, обычно приветливое и улыбчивое, было сейчас искажено неподдельным, животным страхом и праведным гневом, который бывает только у взрослых, отвечающих за детей.

– Здравствуйте, Аглая Семёновна, – первым опомнился Андрей, делая шаг навстречу, стараясь выглядеть как можно невиннее, но его поза выдавала напряжение. – Мы просто… ягоды пошли собрать. Здесь, на опушке, всегда хорошо…

– Не ври, Андрюша, глаза-то у меня ещё хорошие! – перебила его тётя Глаша, подходя вплотную. Она схватила его за рукав старенькой, но чистой телогрейки и, снизив голос до резкого, сиплого шёпота, заговорила, постоянно оглядываясь на глухой забор, будто боялась, что за ним кто-то не просто слушает, а подслушивает каждое слово, каждую интонацию. – Вижу по вашим лицам – шипение ночное услыхали! И дом этот проклятый рассмотрели! Так знайте же, раз наткнулись: тут нечисто. Совсем не по-людски.

Она перевела дух, её пальцы впились в рукав Андрея.

– Ровно три месяца назад, в самый полдень, приезжие эти появились. На чёрном, как смоль, «фольцвагене», здоровенном, без единого номера, говорят добрые люди, которые видели. Мужики в серых комбинезонах, безликие, будто манекены. Лица неразличимые, будто в тумане. Забор этот поставили за два дня, работали без перекуров, молча, как роботы или как зэки на зоне. И – всё. С тех пор – ни лицо больше не показали, ни «здрасте» не сказали, ни «до свиданья». Как кроты подземные завались и поминай как звали! Никакого ремонта, никакого житья. Только ночами… – она снова косилась на забор, – …из-за забора это самое.

– А звук, Аглая Семёновна? – не удержалась, спросила Марина своим тихим, доверительным, девичьим голоском, который располагал к откровенности. – Что это по ночам шипит?

Тётя Глаша перевела на неё взгляд, и её суровое выражение смягчилось на долю секунды, появилась боль. Она сжала тонкое плечо девочки костлявой, но тёплой и невероятно сильной от работы рукой.

– Не спрашивай, деточка. Не спрашивай лучше. Бесовской звук. Не от мира сего. То затихнет на неделю, то, как начнёт с полуночи и до петухов… – она перекрестилась быстро, суеверно. – У меня внучонок маленький, так тот в подушку прячется, плачет. Мы, старики, окна наглухо закрываем и молитвы читаем. А вам, – она обвела суровым, испытующим взглядом всю компанию, – настоятельно, по-взрослому советую: отойдите. Забудьте. И камушком этим… – её взгляд, острый как шило, метнулся на странный осколок, всё ещё зажатый в руке Максима, – …не играйте. Выбросьте его в реку, что ли. Утопите. Оно не доброе. Не к добру. Вещь нездешняя.

Она ещё раз сурово, по-матросски, оглядела их всех, кивнула, как бы ставя жирную, окончательную точку в разговоре, и, кряхтя, зашагала прочь, кропотливо ощупывая землю посохом, будто проверяя её на прочность, на нормальность.

Молчание после её ухода было на этот раз оглушительным. Даже словоохотливый Кирилл не находил слов, только смотрел то на забор, то на всё ещё бледное лицо Карины, то на осколок, который теперь казался не просто находкой, а зловещим артефактом, ключом к чему-то жуткому и притягательному одновременно.

Андрей глубоко вдохнул, собираясь с мыслями, пытаясь загнать обратно в клетку холодного страха, который заползал под кожу. Он посмотрел на забор – холодный, бесчувственный, совершенный в своей чужеродности. На бледное, но твёрдое лицо Карины. На растерянно-сосредоточенное лицо Максима, сжимающего осколок. На испуганные, но полные вопроса глаза остальных.

Он был капитан. Он должен был принимать решение. И оно, сколь бы ни было трудно, было очевидным.

– Всё, – сказал он тихо, но так, чтобы слышали все, и в его голосе прозвучала беспрекословная команда, не терпящая обсуждения. – Отходим. Немедленно. Обсудим всё на базе. Здесь мы уже ничего не узнаем. Только привлечём внимание.

Они шли обратно не кучкой, а растянувшись гуськом, не сбиваясь в кучу, каждый погружённый в свои мысли, в свой рой образов и вопросов. Ягод в корзинках и лукошках почти не было – лишь несколько травинок для вида. Зато в голове у каждого, как в кино, роились и сталкивались тревожные, яркие кадры: выжженная чёрная земля, зелёные армейские ящики, чёрный автомобиль без номеров, бесовское ночное шипение и суровое, испуганное лицо тёти Глаши. А в голове у Марины, поверх всех этих образов, жила одна, чёткая, как формула, мысль, почерпнутая из её тихих книг: «Пустота стремится заполниться. Чем они её заполняют? Или… кем?»

Загадка перестала быть просто загадкой, летним приключением. Она стала делом. Почти долгом. И они, даже не сговариваясь, уже понимали – отступить будет нельзя. Шипение из-за забора теперь звучало не снаружи, а внутри них самих. И оно требовало ответа.

ГЛАВА 3: ПЕРВАЯ СЛЕЖКА И ЧЁРНЫЙ «ФОЛЬКСВАГЕН»

Часть 1: Военный совет на чердаке

Чердак дачи Андрея окончательно утвердился в статусе штаба. Вечерние тени, проникавшие сквозь запылённое, паутиной увитое слуховое окно, рисовали на полу из неструганых досок таинственные, пляшущие узоры. Воздух, обычно пахнущий сухим деревом, старыми книгами и прошлогодними яблоками, теперь был насыщен другим – сосредоточенностью, скрытым волнением и запахом орешника, который Карина, для конспирации, жевала вместо жвачки. Пылинки, кружащиеся в косых, золотых лучах заходящего солнца, казались звёздной пылью в миниатюрной вселенной их тайны.

Ребята устроились кто где мог, создавая картину напряжённого, но слаженного штаба. Андрей, как полагается капитану, стоял у импровизированной карты местности – огромного листа обоев, наклеенного на фанеру. Вместе они начертили на нём тушью из дедова пера план посёлка, окрестностей и, конечно, странный дом с его зелёным забором. Карта висела на гвозде, вбитом в мощное стропило. На ней были отмечены дача Андрея (красный крест), дом-цель (чёрный квадрат), все тропинки, река синей волнистой линией и «наблюдательный пункт» – старый, полуразвалившийся сарай Черткова напротив дома, отмеченный зелёной точкой.

Карина, всегда предпочитавшая действие разговорам, сидела на широком подоконнике, свесив ноги в толстых носках, и методично, с почти медитативной сосредоточенностью, чистила объективы дедова, потрёпанного, но зоркого бинокля «Беркут» сухой мягкой тряпочкой. Её рыжие волосы, собранные в тугой, безупречный узел, казались в косых лучах солнца медным шлемом амазонки. Кирилл, вопреки ожиданиям, не скучал. Со свойственным ему талантом превращать всё в игру, он соорудил из старой картонной коробки из-под телевизора «пульт управления» с нарисованными кнопками и теперь с важным видом «проверял связь», нашептывая в воображаемую рацию: «Ястреб-1, приём. База, у вас всё чисто? Повторяю: всё чисто». Это была его роль – оператор связи и, как он сам заявил, «специалист по легендам прикрытия».

Максим, устроившись за ящиком из-под инструментов, служившим столом, водрузил перед собой ноутбук и ту самую коробочку из-под леденцов, где на вате лежал холодный осколок. Рядом аккуратно лежала его лупа, блокнот в клетку с техническими пометками и карандаши, отточенные до идеального острия. Марина сидела рядом на старом сундуке, её собственный блокнот в тканевой обложке был открыт на свежей странице, готовый фиксировать решения совета. Олег, как обычно, выбрал место в самом дальнем углу, в тени, где сходились две стены. Оттуда ему было видно и слышно всё, но сам он оставался почти невидимым, частью интерьера. В руках он вертел свой «неприкосновенный запас» – фонарик.

– Итак, – начал Андрей, обводя взглядом команду. Голос его звучал спокойно, но в нём появились новые, командные, чёткие нотки. – Мы подтвердили факт номер один: дом с забором – не галлюцинация и не детская страшилка. Он реален. Факт номер два: есть посторонние, нехарактерные для жилья или заброшенного здания звуки, повторяющиеся, техногенного происхождения. Факт номер три: у нас есть материальный объект, – он указал на коробочку, – непонятного происхождения и состава, найденный на месте. И, наконец, предупреждение тёти Глаши, которую трудно заподозрить в буйной фантазии. Её страх настоящий. Вопрос: что это всё означает в сумме?

– Это означает, что стандартная летняя программа «речка-шашлыки-сбор грибов» официально отменяется, – заявил Кирилл, хлопнув ладонью по своему картонному «пульту». – Включаем режим «Секретные материалы» полным ходом. Я всегда чувствовал, что в нашей тихой глуши кроется нечто эпическое! Может, нас даже по телевизору покажут!

– Эпическое, возможно, но не обязательно безопасное, – парировал Максим, не отрываясь от экрана, где он сравнивал структуру осколка с фотографиями композитных материалов. – Рациональный анализ наблюдаемых фактов приводит к трём основным, наиболее вероятным гипотезам: нелегальное мини-производство (нарколаборатория, цех подделок), склад контрабанды или пункт наблюдения, возможно, шпионский. Во всех трёх случаях действующие лица будут крайне недружелюбны к случайным свидетелям. Особенно к свидетелям в коротких штанах.

– Поэтому мы и не будем свидетелями, – вступила Карина, повесив бинокль на шею. В её движениях была плавная уверенность. – Мы будем разведчиками. Ненавязчивый, пассивный сбор информации. Наблюдение, фиксация, анализ. Без контакта. Как делают настоящие профессионалы в документальных фильмах про зоологов. Мы изучаем повадки зверя, не беспокоя его.

Андрей кивнул, полностью поддерживая её мысль.

– Карина права. Никаких прямых контактов, никаких вторжений на территорию. Пока. Нам нужно понять базовые вещи: кто эти люди, как они выглядят, что они делают, как часто появляются, по какому расписанию. Для этого нужен график дежурств и хорошая, безопасная позиция для наблюдения.

– Старый сарай Черткова напротив, – сразу сказала Марина, поднимая глаза от блокнота. Её голос был тихим, но уверенным. – Он заброшен, стоит выше по склону. Из щелей под коньком крыши и из дыр в стенах должен быть отличный обзор прямо на калитку и на подъездную дорогу. И оттуда есть задний ход в овраг.

– Отлично, – Андрей отметил это на карте жирным красным крестиком. – Первая смена завтра с восьми утра. Я и Карина. Вторая – с двух дня. Максим и Кирилл. Вечернюю вахту, если понадобится, возьмём с Олегом.

– А я? – спросила Марина.

– Ты и Олег – группа сбора исторических и контекстуальных данных, – сказал Андрей, глядя на них. – Ваша задача – осторожно, под благовидным предлогом, поговорить ещё с тётей Глашей. Помогите ей по дому – воды принести, грядку прополоть. Послушайте. Может, она что-то упустила в прошлый раз, или вспомнит новую деталь, или другие соседи что-то видели. Но аккуратно. Без прямых вопросов.

Олег из своего угла тихо, но чётко кивнул. Ему нравилось такое задание – не требующее громких слов и прямого риска, но важное, требующее внимания и терпения.

– А что с… этим? – Кирилл показал подбородком на осколок.

– Макс, это твоя зона ответственности, – обратился к нему Андрей. – Пытайся идентифицировать материал точнее. Ищи в интернете аналоги, но… – он сделал предупредительную паузу, и все замерли, – максимально осторожно. Без привязки к месту, к нашему посёлку. Общие запросы. Идеальный вариант: «композитный материал, матовое покрытие, оптическое применение, химическая стойкость».

– Понял, – кивнул Максим, уже представляя себе алгоритм поиска. – Добавлю поиск по описанию химического запаха: «сладковатый, едкий, химический». Это может быть ключом к технологическому процессу.

– И ещё одно правило для всех, самое главное, – Андрей посмотрел на каждого, и его взгляд стал тяжёлым, взрослым. – Конспирация. Полная. Для родителей, для бабушки, для всех остальных жителей посёлка – мы просто гуляем, ходим за ягодами и грибами, купаемся, загораем. Никаких лишних разговоров о доме, о заборе, о звуках. Никаких намёков. Мы – самые обычные дети на самых обычных каникулах. Договорились?

Хор тихих, но твёрдых, почти клятвенных «Договорились» прозвучал в ответ. В глазах у каждого горел уже не просто огонёк любопытства, а осознанной, серьёзной миссии. Они перестали быть просто компанией друзей. Они стали отрядом.

В этот момент по лестнице послышалось осторожное поскрипывание, и на чердаке появилась Анна Павловна с огромным подносом, на котором дымились стопкой оладьи, пахнущие сметаной и ванилью.

– Воюете тут, мои стратеги? – добродушно спросила она, оглядывая их «штаб» с едва заметной, понимающей улыбкой в уголках губ. – На, подкрепитесь. Без сил никакую высоту не взять, даже бумажную.

Оладьи, тёплые и невероятно вкусные, стали своеобразным ритуалом посвящения, благословением их тайного предприятия. Штаб был создан. План утверждён. Игра началась.

Часть 2: Разведданные и пирог с брусникой

На следующее утро Марина и Олег, взяв с собой свежий, ещё тёплый пирог с брусникой от Анны Павловны («Соседке гостинец, скажете, от меня»), отправились к тёте Глаше. День был ясным, по-настоящему летним, и старушка, как они и надеялись, копалась в огороде, пропалывая морковку.

– Бабушка, мы к вам! – окликнула её Марина своим мелодичным голосом.

– Ой, цветы мои! – обрадовалась Аглая Семёновна, опираясь на тяпку и выпрямляя спину с тихим стоном. – И опять с гостинцами? Анна-то ваша совсем меня избалует!

За чаем с ещё тёплым, тающим во рту пирогом разговор зашёл сам собой – про огород, про погоду, про то, как тяжело стало спину разгибать. Марина, осторожно и мягко, как искусный психолог, направляла беседу, расспрашивая о старых временах, о первых жителях посёлка, о том, каким он был, когда деревья были молодыми. Олег, к удивлению Марины, оказался прекрасным слушателем – он не перебивал, лишь молча кивал, и его внимательный, спокойный взгляд, казалось, побуждал старушку рассказывать больше, раскрываться.

И тётя Глаша разговорилась. Она рассказала про семью Петровых, что построили тот самый дом, про их тяжёлую судьбу, про то, как дом постепенно ветшал после их отъезда. А потом вздохнула, понизив голос до конспиративного шёпота, и её глаза побежали к окну, будто проверяя, не следят ли.

– А эти новые… – начала она, обмакивая кусочек пирога в чай. – Как призраки. Не то чтобы злые… Нет. Холодные. Бездушные. Будто не люди, а машины в человеческом обличье. Ходят – не гнут спины, смотрят – будто сквозь тебя.

– А машина у них всегда одна? Тот чёрный? – спросил Олег, впервые за всё время вставив слово в разговор. Он сделал это так естественно, будто просто уточнял деталь для общего интереса.

Тётя Глаша нахмурилась, припоминая, её морщины собрались в сложный узор.

– Нет, не одна. Сначала чёрный «фольцваген», здоровый такой, внедорожник. Потом, раз или два, я видела микроавтобус белый. Новенький, блестящий. И на боку… что-то написано было. Не разобрать толком. «Лаб…» что-то. Или «Лан». Крупными буквами. И знаете что странно? – Она таинственно наклонилась к ним, и от неё пахло мятой и старой шерстью. – Когда белый приезжал, то и звук из дома был другой. Не просто шипение. Как будто… жужжание. Низкое, ровное, моторное. И свет в окне мелькал. Не яркий, не как лампочка, а тусклый, синеватый. Сквозь щель в досках. Как от экрана, что ли.

Марина старательно, но не показно, всё записывала в свой блокнот, делая вид, что рисует цветочек на полях. Её блокнот пополнялся драгоценными деталями: «Белый микроавтобус, надпись «Лаб…». Синеватый свет. Другой звук – жужжание, мотор».

– А птицы, бабушка, правда не поют у того забора? – тихо спросила Марина, вспомнив свою вчерашнюю мысль о пустоте.

– Правда, детка, – старушка грустно покачала головой, и в её глазах мелькнула тень настоящего, глубокого беспокойства. – И кошки обходят стороной, и собаки не лают туда. Животные чувствуют. Земля там мёртвая. Я весной крапиву рвала для щей, так возле того забора – ни травинки. Словно серой какой-то посыпано, или кислотой полито. Не растёт ничего.

Прощаясь и благодаря за чай, тётя Глаша вдруг крепко, до боли, взяла Марину за руку. Её пальцы были сухими и сильными, как корни старого дерева.

– Вы – хорошие, умные ребята. У Анны Павловны внук – золото. Но… – в её глазах мелькнула та самая тревога, что была вчера, но теперь смешанная с материнской заботой, – не лезьте на рожон. Умный в гору не пойдёт. Если что-то увидите, что вас напугает – лучше взрослым скажите. Моему Ваньке, участковому, например. Он хоть и молодой, но дело своё знает, парень правильный. Скажите – я просила.

Это была новая, потенциально интересная информация. Участковый Ваня, племянник тёти Глаши. Возможный союзник, взрослый, облечённый властью. Марина и Олег переглянулись. Факты начали собираться в тревожную, но постепенно проступающую картину. Картину чего-то организованного, техничного и глубоко чуждого их миру.

Часть 3: В засаде. Появление цели

Тем временем в старом сарае Черткова было душно, тихо и пыльно. Солнце, поднимаясь, пробивалось сквозь щели в прогнившей кровле тонкими, горячими иглами, в которых бешено кружилась пыль, словно мириады микроскопических существ. Андрей и Карина заняли свои позиции ещё на рассвете: он – у широкой вертикальной щели на уровне глаз, с хорошим обзором на саму калитку; она – у более узкой, но зато с панорамным видом на дорогу и подходы. Бинокль лежал между ними на чистом платке, наготове.

Первый час тянулся мучительно медленно. Слышно было только назойливое жужжание мух, бившихся о стёкла давно выбитого окна, да отдалённый, ленивый лай собак где-то в посёлке. Чтобы не заскучать и не потерять концентрацию, Карина начала в своём походном блокноте зарисовывать всё, что виделось из щели: геометрию забора, угол наклона крыши дома, даже форму облаков на случай, если они понадобятся для ориентира во времени или как доказательство.

– Терпение – главная добродетель разведчика и охотника, – философски заметил Андрей, заметив, как Карина постукивает карандашом по бумаге.

– Скука – главный враг бдительности, – парировала она, но уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке. – Ладно, капитан. Следим. Но если через час ничего, начинаем обсуждать план Б.

Ещё через час, когда солнце уже стояло почти в зените и в сарае стало невыносимо жарко, Карина вдруг замерла, будка превратилась в статую. Её поза изменилась – спина выпрямилась, плечи напряглись.

– Движение, – выдохнула она, не отрываясь от щели, и в этом слове была вся сжатая пружина их долгого ожидания.

Андрей мгновенно насторожился, прильнув к своей щели. Из-за поворота Лесной улицы, медленно, почти бесшумно накатываясь на ухабистую грунтовую дорогу, появился автомобиль. Чёрный. Большой, с высоким клиренсом. Volkswagen Touareg. Последней модели. Он был равномерно, но не густо покрыт слоем серой дорожной пыли, что было обычно для этих мест. Но задний номерной знак и часть лобового стекла с водительской стороны были запачканы гуще, будто грязью, намеренно размазанной пальцем или тряпкой. Номер читался с трудом.

Сердце у Андрея заколотилось где-то в самом горле, пересохшем от волнения. Он подал Карине знак рукой – «тихо». Она и так не дышала, её пальцы сжимали карандаш так, что костяшки побелели.

Машина, с мягким шуршанием шин по гравию, подкатила вплотную к калитке и остановилась. Мотор заглох. Тишина, наступившая после, была не мирной, а звонкой, напряжённой, режущей уши. Они ждали.

Первым вышел водитель. Мужчина лет сорока, широкий в плечах, с коротко стриженными, почти щетинистыми волосами и загорелым, грубоватым, будто вырубленным из камня лицом. На нём была простая серая куртка-ветровка и тёмные рабочие штаны, заправленные в крепкие ботинки. Не богатая, но практичная одежда. Когда он повернулся, чтобы достать из кармана ключ и открыть калитку, Андрей через бинокль увидел на его шее, выше ворота простой чёрной футболки, часть татуировки – якорь и обвивающий его толстый канат. Чёткая, старая работа. Моряк. Или бывший. Человек, связанный с чем-то тяжёлым, основательным, а возможно, и силовым.

Второй вышел из пассажирской стороны. Контраст был разительным, почти театральным. Худощавый, сутуловатый, в очках с тонкой металлической оправой, в светлой, почти белой, неестественно чистой для дачных дорог рубашке и аккуратных, отглаженных брюках. Его лицо было невыразительным, бледным, как у человека, который много времени проводит при искусственном свете. Он нёс в руках две картонные коробки среднего размера, аккуратные, одинаковые, заклеенные по швам коричневым скотчем.

Крупный мужчина («Моряк», мысленно окрестил его Андрей) открыл калитку, пропустил «Очкарика» внутрь, сам на секунду задержался на пороге. Он огляделся быстрым, цепким, сканирующим взглядом настоящего охранника или военного. Его холодные, assessing глаза скользнули по фасаду сарая, по кустам сирени у дороги, по самой дороге. На мгновение показалось, что он смотрит прямо в их щель. Андрей и Карина вжались в шершавую, тёплую от солнца стену, затаив дыхание, чувствуя, как пыль щекочет нос. Но взгляд «Моряка» скользнул дальше, не зацепившись. Он шагнул за калитку, и она захлопнулась с глухим, металлическим стуком.

– Засекай время, – прошептал Андрей, не отрывая глаз от калитки.

Карина кивнула, одним движением взглянув на часы на своём телефоне. Время: 12:08.

Прошло ровно четырнадцать минут. Не пятнадцать, не тринадцать. Ровно четырнадцать. Калитка снова открылась. Первым вышел «Очкарик». В руках у него теперь были не коробки, а два больших чёрных, плотных полиэтиленовых мешка для строительного мусора, туго набитых чем-то угловатым, образующим чёткие грани. Он отнёс их к машине, нажал кнопку на брелоке – багажник открылся с тихим шипением. Мешки были уложены внутрь аккуратно, бережно, не брошены.

Вслед за ним вышел «Моряк». Он нёс ещё два таких же мешка и одну пустую, смятую картонную коробку из-под тех самых, что «Очкарик» занёс внутрь. Всё это отправилось в багажник. Перед тем как сесть в машину, «Моряк» ещё раз медленно, уже без спешки, осмотрел окрестности. Его рука непроизвольно потянулась к шее, поправила воротник, будто проверяя, не видна ли татуировка. Потом он резко, по-деловому кивнул «Очкарику», и они оба, почти синхронно, сели в машину.

Двери закрылись с глухим, дорогим, чётким стуком. Двигатель завёлся почти неслышно, лишь лёгкая вибрация прошла по кузову. Чёрный внедорожник плавно тронулся, развернулся на узкой дороге с поразительной для своих размеров аккуратностью и исчез за поворотом, подняв небольшое, медленно оседающее облако рыжей пыли.

В сарае воцарилась тишина, нарушаемая только их учащённым, срывающимся дыханием и грохотом собственных сердец в ушах.

– Фотографировать было невозможно, – первым выдохнул Андрей, отрываясь от щели. Его руки дрожали от долгого напряжения. – Щель узкая, свет против… Получились бы только пятна.

– Но я зарисовала, – сказала Карина, показывая ему открытый блокнот. Её голос был хрипловат от сухости в горле. На странице стремительными, но удивительно точными и выразительными линиями были изображены оба мужчины, силуэт машины, детали татуировки. Она даже успела записать часть номера, которую разглядела в момент разворота, когда машина накренилась: «СМ…197…». – И время: были внутри с 12:08 до 12:22. Ровно четырнадцать минут. Точно по секундам.

Андрей внимательно изучил рисунки, поражаясь наблюдательности Карины. Она уловила и сутулость «Очкарика», и уверенную стойку «Моряка».

– Четырнадцать минут, – повторил он задумчиво. – Это не налаживание оборудования и не долгая работа. Это… визит. Краткий визит с чёткой целью. Забрать что-то. Или привезти и сразу забрать результат. Эти мешки…

– В них не строительный мусор, – уверенно сказала Карина, закрывая блокнот. – Смотри по рисунку: они несли их аккуратно, почти на вытянутых руках, не волокли, не бросали на плечо. Значит, содержимое хрупкое, или ценное, или и то, и другое. И мешки тугие, но не от тяжести – от объёма, от формы того, что внутри. Что может быть объёмным, не очень тяжёлым, и его нужно вывозить в чёрных непрозрачных мешках из такого места?

Ответ висел в сыром, пыльном воздухе сарая, страшный и очевидный. Продукция. Готовый продукт какого-то тайного производства. Или отходы этого производства, но тогда зачем так бережно?

– Пора на базу, – сказал Андрей, чувствуя, как от долгого неподвижного напряжения дрожат колени. – Максу и Кириллу есть что обсудить. И Марина с Олегом, наверное, уже вернулись.

Часть 4: Сведение ниток. Лаборатория.

На чердаке царила сосредоточенная, рабочая атмосфера. Максим, уткнувшись в экран ноутбука, что-то бормотал, сравнивая изображения композитов. Кирилл азартно, но безуспешно листал потрёпанный справочник «Юного химика», найденный в бабушкиной библиотеке, пытаясь найти описание «сладковато-едкого» запаха.

Когда Андрей и Карина, а следом за ними Марина и Олег поднялись наверх и выложили все новые данные – рисунки, время, описание мужчин, информацию про белый микроавтобус и участкового – картина, наконец, начала обретать чёткие, пугающие очертания. Разрозненные кусочки мозаики вставали на свои места, образуя не картину идиллии, а схему чего-то тёмного и организованного.

Максим, выслушав всё и изучив рисунки Карины, медленно закрыл крышку ноутбука. Его лицо было бледным, но глаза горели холодным азартом исследователя, нашедшего ключ к сложной задаче.

– Я… кажется, начинаю понимать, что это может быть, – сказал он тихо, и все сразу замолчали, повернувшись к нему. – Композит с матовым, антибликовым, химически стойким покрытием. Оборудование, которое издаёт шипящие и жужжащие звуки – это очень похоже на вакуумные насосы, ламинаторы для плёнки, может, термопрессы. Химический сладковатый запах – классика для определённых растворителей. Ацетон, этилацетат. Или суперклей. Или вещества для травления пластика, для химического гравирования. Белый микроавтобус с надписью «Лаб» – это либо лаборатория на колёсах, либо машина для доставки реактивов и расходников от конкретного поставщика. Всё это вместе…

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, снимая и протирая очки.

– …очень, очень похоже на оборудование для изготовления пластиковых карт. Не просто пустых заготовок, а полноценных, с магнитными полосами, чипами, голограммами. Того, что в криминальных сводках называют «белым пластиком». Для поддельных кредитных карт, пропусков, удостоверений. Цех по производству фальшивых документов и платёжных средств.

В чердачной тишине было слышно, как на кухне внизу Анна Павловна напевает и звякает посудой, моя тарелки. Этот обыденный, уютный звук казался теперь доносящимся из другого, безопасного и простого мира.

– Фальшивые… карты? – прошептал Кирилл. В его голосе не было теперь восторга, только глубокое потрясение. – То есть они тут… печатают деньги?

– Не совсем деньги, – поправил Максим, снова надевая очки. Его взгляд стал острым, как скальпель. – Они печатают инструмент для кражи денег. Одна такая карта, удачно скопированная с чужой, может опустошить банковский счёт за несколько часов. Это… серьёзное, высокотехнологичное преступление. Организованное.

Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на духоту чердака. Всё сходилось. Уединённое, никому не интересное место. Полная скрытность. Специфические звуки и запахи, не характерные для жизни. Вывоз чего-то в чёрных мешках (готовые карты? бракованные заготовки?). Люди, похожие не на учёных или дачников, а на техников и охранников. Даже «моряк» с татуировкой вписывался в картину криминальной группы – силовой элемент.

– Теперь мы знаем, с чем, вероятно, имеем дело, – сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. В нём была та самая капитанская решимость. – Это не детские страшилки про призраков. Это настоящая преступная группа. Высокотехнологичная.

– Что будем делать? – спросила Марина. Все взгляды снова устремились на Андрея. В её голосе не было паники, только тихая, ясная готовность следовать за лидером.

Он обвёл взглядом своих друзей. Их лица были серьёзны, сосредоточены, но в глазах не было и тени желания отступить. Была решимость. Они вместе прошли путь от простого любопытства через страх к пониманию, и теперь отступать было не только стыдно, но и невозможно. Они знали слишком много.

– Нам нужны неопровержимые доказательства, – чётко сказал Андрей. – Чтобы прийти к взрослым – к тому же участковому Ване – не с историями про шипение и нарисованными картинками, а с фактами, которые нельзя проигнорировать. Поэтому план на завтра и послезавтра:

1. Фотофиксация. Максим и Кирилл берут следующую дневную вахту. У Макса телефон с хорошим оптическим зумом. Нужно попытаться сделать чёткие, не смазанные снимки мужчин, по возможности номера машины, самих мешков. С максимальной осторожностью, с учётом их бдительности.

2. Поиск свалки. Андрей и Карина осмотрят местность вдоль дороги, куда уехала машина, особенно овраги и старые карьеры. Ищем место, где могли выбросить те самые мешки или другие отходы производства – это была бы отличная улика.

3. Установление графика. Продолжаем наблюдение, фиксируем все визиты, время, детали (какая машина, кто вышел, сколько были внутри).

4. Кодовое слово. Придумываем слово на случай крайней, непосредственной опасности. Если кто-то его крикнет или скажет по телефону – все бросают всё и бегут за помощью к участковому Ване или прямо сюда, к Анне Павловне. Без вопросов.

– Какое слово? – спросил Олег, первый за всё обсуждение.

– «Валерьянка», – не задумываясь, сказала Карина. Все посмотрели на неё. – Бабушка Анна Павловна всё время его ищет для своего успокоительного чая. «Не видел, где бабушкина валерьянка?» – звучит естественно, не вызовет подозрений у посторонних, если кто-то услышит. И мы все сразу поймём – дело плохо, нужно спасаться.

Предложение было мудрым и простым. Его приняли единогласно.

Разойдясь по домам под предлогом послеобеденного сна или чтения, никто, конечно, не спал и не читал. Андрей представлял, как они с Кариной пробираются по оврагу, находя следы преступной деятельности. Карина обдумывала, как лучше подойти к участку с леса, если понадобится близкая разведка. Максим проверял настройки камеры на телефоне, прочищал объектив. Кирилл репетировал, как будет незаметно держать телефон у щели, притворяясь, что чешет нос. Марина перечитывала свои записи, выстраивая хронологию событий и список вопросов, которые ещё остались без ответа. Олег просто сидел у окна в своей комнате и смотрел в сторону той улицы, чувствуя, как первоначальный страх постепенно, капля за каплей, сменяется жгучим, настойчивым желанием докопаться до истины, какой бы неприятной она ни была.

Внизу, на веранде, Анна Павловна вязала носки и тихо напевала. Она чувствовала, что с ребятами творится что-то важное, большое, что выходит за рамки обычных летних забав. Но она не лезла. Она верила во внука и его друзей. Их серьёзность, их сплочённость что-то говорили ей. А ещё она звонила своей старой подруге, тёте Глаше, и они подолгу о чём-то шептались, поглядывая в одну и ту же сторону – на дальнюю улицу, где тишину изредка нарушало только странное, металлическое шипение из-за нового, блестящего забора. Забора, за которым, как они теперь почти не сомневались, кипела невидимая, опасная и преступная работа.

Лето проверяло их на прочность, на ум, на смелость. И они, каждый по-своему, были готовы пройти эту проверку. Все вместе.

ГЛАВА 4: ПАЗЛ, КОТОРЫЙ НЕ СКЛАДЫВАЕТСЯ

Часть 1: Эйфория и первый анализ

После первого успеха слежки – живых зарисовок, точного времени, конкретных подозрений – на чердаке царило приподнятое, почти праздничное возбуждение. Воздух, казалось, вибрировал от накопленной энергии, от осознания, что они не просто дети, играющие в шпионов, а настоящие следователи, напавшие на след. Даже пыль в лучах вечернего солнца танцевала иначе – лихо, победно. Анна Павловна, принеся вечером огромную глиняную миску с только что сорванной малиной, усыпанной росой, и тарелку с домашним овсяным печеньем, озадаченно посмотрела на их разгорячённые, оживлённые лица.

– Что-то вы сегодня особенно оживлённые, – заметила она, прищурившись так, что у глаз собрались паутинки морщинок. – Щёки горят, глаза блестят. Небось, какое-нибудь секретное общество основали? Или клад нашли, наконец?

– Мы… э-э… обсуждаем проект по биологии, – быстро сориентировался Андрей, глотая комок вины за ложь. – Про муравьёв. Колонию за сараем наблюдаем. Интересно, как они организованы.

– Ага, муравьи, – хмыкнула бабушка, но в её глазах мелькнула не обида, а понимающая, мудрая искорка. Она видела не ложь, а серьёзность. – Только смотрите, чтобы эти ваши «муравьи» вас самих не покусали. Муравей – он маленький, а характер – огонь. И кусается больно.

Она ушла, оставив их наедине со своей тайной и миской малины, которая теперь казалась не просто ягодой, а наградой за проделанную работу. И ребята немедленно, с жадностью, вернулись к обсуждению. На полу, на расстеленной старой, но чистой простыне, был разложен их «оперативный стенд»: карта, рисунки Карины, блокнот Марины с записями, коробочка с осколком.

Кирилл, размахивая указкой, сработанной из сломанной телескопической антенны, с важным видом начавшегося триумфатора водил ею по зарисовкам.

– Вот он – субъект «Альфа», – тыкал он в рисунок мускулистого мужчины с якорем на шее. – Якорь с канатом – это вам не просто так, для красоты! Это либо моряк торгового флота, имевший доступ к международным контейнерам с самым разным, в том числе сомнительным, грузом. Либо, что более вероятно в нашем контексте, отставной военный моряк, возможно, со спецподразделения ВМФ, со… специфическими навыками и связями. Люди с такой биографией часто идут в охрану серьёзных коммерческих проектов. Или не очень коммерческих.

– Спецназовец в роли курьера и охранника для цеха по печати карт? – скептически поднял бровь Максим, не отрываясь от сравнения фотографии осколка с изображениями в специализированных форумах по композитным материалам. – Маловероятно. Это скорее указывает на определённый бэкграунд, возможно, криминальный или пограничный. В уголовной среде такие татуировки могут иметь своё значение, указывать на «понятия», на сроки, на места. Он – силовик. Грубая сила и надёжность операции.

– А вот субъект «Бета», – продолжал Кирилл, переходя к рисунку худощавого мужчины в очках. – Полная противоположность. Технарь. Интеллектуал преступного мира. Мозг всей операции. Он настраивает оборудование, следит за химическими процессами, за качеством «продукции». Возможно, у него даже какое-то техническое образование…

Карина, сидя на корточках рядом со своими рисунками, слушала, слегка улыбаясь. Её гордость за удачные, почти фотографические наброски смешивалась с трезвым, холодным анализом ситуации.

– Они работают слаженно, как отлаженный механизм, – заметила она, проводя пальцем от одного рисунка к другому. – «Альфа» – обеспечивает безопасность периметра, грубую силу, логистику, устрашение. «Бета» – исполнитель, техник, мозг на месте. Но где третий? Где тот, кто всё это организовал? Заказчик? Менеджер? Его мы не видели. Возможно, он приезжает на том белом микроавтобусе. Или вообще управляет удалённо.

Андрей, ходивший по периметру комнаты, как капитан на мостике, остановился у стенда. Его капитанская серьёзность, слегка поколебленная всеобщим возбуждением, вернулась в полной мере.

– Всё это – интересные психологические портреты и характеристики. Но это пока – лишь наши домыслы. Нам нужны факты. Улики. Материальные доказательства. Мы видели, как они выносят мешки. У нас есть рассказ про белый микроавтобус «Лаборатория». У нас есть гипотеза о производстве карт. Но это пока лишь гипотеза, построенная на косвенных уликах и логических умозаключениях. Нужен следующий шаг. Что предлагаете? Что может стать той самой неопровержимой уликой?

В наступившей паузе щёлканье клавиш Максима прозвучало особенно громко, как стрельба из пулемёта.

– Самая логичная гипотеза, построенная на имеющихся данных, – сказал он, наконец оторвавшись от экрана. Его лицо было освещено холодным синим светом монитора. – Композитный осколок идеально вписывается в технологическую цепочку. Шипение – работа вакуумного пресса для ламинации, чтобы не было пузырей. Жужжание – возможно, станок для нарезки или чиповки. Но… – он снял очки и устало протёр переносицу, оставляя красные следы, – …есть нестыковка. Серьёзная.

Все насторожились, как стая птиц, заслышавшая треск сухой ветки. Эйфория слегка поутихла.

– Какая? – спросила Марина, перестав аккуратно переписывать заметки в чистовик.

– Масштаб, – сказал Максим и показал на рисунок мешков. – Станок для полноценного, качественного производства карт с чипами и голограммами – оборудование не такое уж малое и простое. Оно требует стабильного электропитания, причём немалой мощности. Требует вентиляции, отвода химических паров. Микроавтобус мог привезти часть, но не всё оборудование целиком. И самое главное – запах. Тот сладковато-едкий запах, о котором говорила тётя Глаша, характерен не только для полиграфии и химии карт. Он может быть связан с совсем другими процессами: с производством некоторых видов пластика, с работами по травлению плат, с использованием определённых растворителей в электронике или… в фармацевтике.

Тишина повисла на секунду, густая и некомфортная, нарушаемая лишь настойчивым стрекотом ночных кузнечиков за открытым слуховым окном. Их песня, ещё вчера казавшаяся симфонией лета, теперь напоминала тиканье часов над миной замедленного действия.

– Значит… наша версия может быть неверной? – медленно проговорил Кирилл, и его бравурность, его поза триумфатора наконец поутихли, сменившись растерянностью.

– Не обязательно неверной, – поправил Андрей, скрестив руки на груди. – Но неполной. Упрощённой. Мы, может быть, видим только верхушку айсберга. Ту часть, которая похожа на подпольный цех. А под водой… – он не договорил, но все мысленно дорисовали: под водой может скрываться что-то большее, страшнее, сложнее. Мысль была пугающей, но от этого ещё более притягательной для их любопытства.

– Значит, нужно копать глубже. Буквально и фигурально, – резюмировала Карина, вставая во весь рост. Её глаза горели не смущением от возможной ошибки, а новым, острым интересом, как у альпиниста, увидевшего более сложный маршрут. – Нам нужны фото получше. Чёткие. Завтра, когда Макс и Кирилл на вахте, нужно попытаться снять не только людей, но и, если повезёт, содержимое этих мешков в момент переноски. А я… я пройду вдоль забора с тыла, с лесной стороны. Там, по описанию Марины и Олега, должна быть щель или слабое место. Если повезёт, можно снять внутренний двор, те самые ящики, которые я видела, или хотя бы часть.

Андрей нахмурился, внутренне взвешивая риск. Но первым отреагировал Максим, подняв голову.

– Это неоправданный риск, Карина, – сказал он голосом не эмоций, а холодной логики. – Мы только что установили, что «Альфа» – профессионал, вероятно, с опытом наблюдения. Вероятность быть замеченной им или камерами, которые мы могли не обнаружить, – я оцениваю в 65%, если не выше. А твоё предложение – это уже не пассивное наблюдение, а вторжение на частную территорию, пусть и визуальное.

– Частную? – Карина фыркнула, и в её зелёных глазах вспыхнули знакомые искры. – Там земля мёртвая, Макс! Там шипят по ночам не печки, а аппараты, в доме нет ни свечки, ни признаков жизни! Там вывозят что-то в чёрных мешках! Какая уж тут частная территория в обычном понимании! Это территория тайны, и она требует исследования!

– Это наше предположение, – голос Максима стал холодным, лекционным, каким бывал на уроках, когда он объяснял что-то очевидное. – Мы не знаем наверняка, что там. Наше вторжение, если мы ошибаемся и это просто чудаки, которые ставят заборы вокруг развалин, будет обычным правонарушением, за которое нам и нашим родителям будет неприятно. А если не ошибаемся… то своим приближением мы можем спровоцировать их на действия. Превентивные. Ты готова взять на себя ответственность, если из-за твоего любопытства с нами или, что хуже, с тётей Глашей что-то случится? Если они поймут, что дети не просто смотрят, а лезут через забор?

В наступившей напряжённой тишине было слышно, как гудит лампа-переноска, и как далеко-далеко, на трассе, проходит фура. Карина встала, её фигура напряглась, будто перед прыжком.

– Ты всегда так? – прошипела она, и в её голосе впервые зазвучало не спортивное раздражение, а настоящая злость. – Ждёшь, пока тебе всё разжуют и положат в стерильную чашку Петри с этикеткой? Мир – не твоя лаборатория, Максим! Иногда чтобы узнать, ядовит ли гриб, надо его… ну, не лизнуть, но хотя бы понюхать вблизи! Иначе так и будешь сидеть с толстой энциклопедией, боясь высунуть нос из-под одеяла, пока другие действуют!

– А я не хочу быть тем идиотом, который нюхает бледную поганку, чтобы доказать свою смелость, – отрезал Максим, и впервые за вечер в его ровном, логичном голосе дрогнули не аргументы, а обида, уязвлённое самолюбие. – Моя «энциклопедия» и мои расчёты спасают нам шею, пока ты играешь в Джеймса Бонда! А твой героизм, твоя импульсивность может эту шею очень легко свернуть. Всем нам.

Их спор, первый по-настоящему острый, повис в сыроватом воздухе чердака острым, неразрешённым клином. Это был уже не просто план действий, а принципиальный выбор стратегии: осторожный, расчётливый разум или отчаянная, интуитивная смелость. Два полюса, на которых держалась их группа.

– Хватит, – твёрдо, но без крика вмешался Андрей, чувствуя, как назревает полноценная, губительная для дела ссора. Он встал между ними, не физически, но взглядом. – Карина права – улики, добытые с близкого расстояния, нужны. Максим прав – лезть напролом, не оценив всех рисков, глупо и опасно. Значит, ищем золотую середину. Разумную смелость. Завтра – только наблюдение с новой, более рискованной, но не криминальной точки. Никаких проникновений за забор. Никакого приближения к калитке. Договорились?

Карина, всё ещё сверкая глазами на Максима, после паузы, длиной в три тяжёлых вдоха, коротко кивнула. Максим, стиснув губы, глядя в пол, тоже кивнул. Но в воздухе между ними теперь висело не просто разногласие по тактике, а принципиально разное понимание правил этой опасной игры. И Андрей понимал, что этот раскол может стать проблемой куда серьёзнее, чем любой забор.

Часть 2: Долгий день. Поиск и разочарование

Следующий день встретил их не ясным солнцем, а палящим, безжалостным зноем и абсолютной, гробовой тишиной со стороны странного дома. Группа наблюдения в лице Максима и Кирилла просидела в сарае шесть долгих, мучительных часов. Ни машин, ни звуков, ни движения. Ни тени. Даже птицы, казалось, облетали это место за километр, словно в небе над ним была нарисована невидимая запретная зона. Дом стоял, как каменный истукан, и его молчание было почти агрессивным, насмешливым. Оно словно говорило: «Смотрите, сколько хотите. Вы ничего не увидите».

– Они знают, – прошептал Кирилл к полудню, когда терпение и энтузиазм начали иссякать, сменяясь усталостью и раздражением. Он обмахивался блокнотом. – Чувствуют слежку. Может, камеры где-то стоят, а мы их не видим?

– Не может быть, – так же тихо ответил Максим, но в его обычно уверенном голосе звучала та самая неуверенность, которую он так не любил. – Мы осторожны. Не высовываемся. Может, у них просто не запланирован визит на сегодня. Или… партия готова, и они ждут отправки, чтобы не светиться лишний раз.

Бездействие, как оказалось, было хуже действия. Оно давало время для сомнений, для страхов, для внутренних разборок. Солнце, двигаясь по небу, отбрасывало от забора длинные, уродливые, острые тени, которые медленно ползли по высохшей земле, как щупальца чудовища, пытающиеся дотянуться до сарая. Максим то и дело проверял настройки телефона, чистил объектив, но снимать было нечего – только неподвижный забор и мёртвые окна.

Поисковая группа из четырёх человек (Андрей, Карина, Марина и Олег) прочесала все мыслимые и немыслимые места вдоль грунтовой дороги, ведущей от дома к трассе. Они действовали под легендой «похода за грибами», с корзинками и ножиками. Осмотрели старый, заброшенный карьер, заросший бурьяном и молодыми соснами, где когда-то брали глину для кирпичного завода. Обшарили несколько глубоких лесных оврагов, куда местные дачники иногда сбрасывали старый хлам. Нашли следы костров, ржавые консервные банки, обломки старой мебели, покрытые мхом – типичный дачный «мусорный» пейзаж. Но ни одного чёрного полиэтиленового мешка. Ни свежего следа от колёс на мягком грунте у обочины. Ничего.

– Словно испарились, – устало произнёс Андрей, плюхаясь на замшелый валун у края карьера. Пот стекал у него по вискам, солнце жгло макушку. – Или они эти мешки с собой в город увезли? Но зачем? Это же лишний риск.

– Если это действительно брак или обрезки пластика, их логичнее уничтожить на месте, – размышлял вслух Максим (они уже вернулись и обменивались данными на поляне у ручья), мысленно продолжая анализ. – Сжечь в печи. Но печи в доме нет, дымоход разрушен. Или… растворить в химикатах. Тот самый запах может быть связан как раз с утилизацией отходов…

Марина стояла, прислонившись к шершавой коре сосны, и смотрела в глубь карьера, где внизу уже сгущались тени. Её тихий голос прозвучал задумчиво, но чётко:

– А если это не отходы? Если они везут в мешках… готовую продукцию? Им не нужно ничего выбрасывать здесь. Они вывозят товар.

– Тогда что это за продукция? – спросил Олег. Он был бледен от усталости и жары, но его взгляд, как всегда, был острым, наблюдательным. – Карты? Они плоские, тонкие. В один мешок их можно упаковать… тысячи штук. И это будет лёгкий, но объёмный мешок. Именно такой, какой мы видели на рисунке – туго набитый, но не от тяжести.

Версия снова обрела силу. Но теперь она не приносила удовлетворения, а лишь усиливала чувство беспомощности и досады. Если преступники уже вывезли «товар», значит, операция здесь может быть завершена или приостановлена. Лабораторию свернут, оборудование вывезут, и всё исчезнет, как дым, не оставив им ничего, кроме догадок и страха.

Вечером, вернувшись на базу-чердак, обе группы обменялись безрадостными, скудными отчётами. Настроение было подавленным, тяжёлым. Первый порыв, первая удача сменились суровой, изматывающей рутиной слежки и тупиком. Анна Павловна, видя их унылые, запылённые лица, накормила их на ужин гигантским горшком душистой картошки с лесными грибами и тушёной говядиной – «для восстановления сил, а то ходите, как тени», – как она сказала. Но даже её волшебная стряпня не могла развеять тягостную атмосферу поражения, витавшую над столом.

– Мы как слепые котята, – с горечью произнёс Андрей, когда они снова собрались на чердаке при свете керосиновой лампы. Её колеблющийся свет делал их тени огромными и уродливыми на стропилах. – Мы наткнулись на что-то большое и тёмное, но не видим всей картины. У нас есть кусочки пазла, но они не складываются в целое. Или складываются, но получается какая-то кривая, нелогичная картинка.

– Может, мы неправильно складываем? – тихо спросила Марина. Она разложила перед собой на сундуке все свои записи и записи Карины, аккуратные столбцы фактов. – Давайте пройдёмся по цепочке с самого начала, но задавая каждый раз не вопрос «что?», а вопрос «почему?». Как в детективах.

Часть 3: Пересмотр улик. Трещина в картине

Они устроили настоящий мозговой штурм при трепетном свете лампы (электричество на чердаке не проводили, и теперь это было их преимуществом – свет не был виден снаружи). Марина, как самый аккуратный, вела протокол.

Почему заброшенный дом в глуши? – Дешевизна (куплен за копейки или вообще самозахват), уединение, отсутствие любопытных соседей, особенно зимой. Логично.

Почему новый, дорогой, капитальный забор? – Чтобы скрыть внутреннюю деятельность от случайных глаз, создать физический барьер. Тоже логично.

Почему регулярные, но короткие визиты, а не постоянное проживание? – Снижает риск быть замеченными в качестве жильцов. Мобильность. Трудно вычислить график. Логично.

Почему шипящий звук? – Работа специфического оборудования (вакуумный пресс, насос). Сходится с версией о полиграфии или химической лаборатории.

Почему химический запах? – Использование химикатов в процессе производства. Тоже сходится.

Почему выжженная земля и отсутствие птиц? – Возможный выброс или утечка агрессивных химикатов, отравление почвы. Возможно.

Почему белый микроавтобус с маркировкой «Лаб» или «Лаборатория»? – Тут стоп. Все задумались. Это было самое слабое, самое кричаще нелогичное звено.

– Предположим, это легальная фирма, – начал Максим, поправляя очки. – «Лаборатория Квант» или что-то в этом роде. Они продали оборудование или арендуют его. Но тогда зачем преступникам, которые хотят остаться незамеченными, ездить на машине с яркой, запоминающейся, тематической надписью? Это как ходить с табличкой «Я – преступник, занимаюсь подпольным производством». Это противоречит базовой логике конспирации.

– Может, машина украдена? – предложил Кирилл, но уже без прежней уверенности.

– Я поверхностно проверял местные новостные ленты и сводки угонов за последний год, – покачал головой Максим. – Ничего похожего. Конечно, могла быть угнана в другом регионе, но опять же – лишний риск.

– Фальшивые номера? Перекраска? – не сдавалась Карина.

– Возможно. Но опять же – лишние сложности, лишние люди в цепочке (те, кто делает номера, кто красит). – Андрей провёл рукой по волосам, чувствуя, как усталость давит на виски. – И ещё. Белый микроавтобус. Тётя Глаша видела его ночью. И в тот раз был не шипящий звук, а «жужжание», и «синеватый свет». Это не очень похоже на ламинатор или принтер. Это похоже на… на генератор, или на серверное оборудование, или на что-то с газоразрядными лампами.

Трещина в их, казалось бы, логичной версии расширялась, угрожая развалить её целиком.

– А если… – Олег говорил так тихо, что все наклонились к нему, чтобы расслышать. Он сидел, обхватив колени, и смотрел в пол. – А если это не карты вообще? А если «Лаборатория Квант» – это они и есть? Настоящие? И делают они что-то… другое? Что-то, что тоже требует оборудования, химикатов, секретности, но… законное? Или полузаконное? И они просто… очень скрытные?

Эта мысль была как удар обухом по голове. Они так увлеклись, так вжились в роль борцов с преступным цехом, что не допускали других, более скучных вариантов. Но вариант «законной, но сверхсекретной деятельности» тоже имел право на существование. Правда, он не объяснял выжженную землю, панический, суеверный страх тёти Глаши и мешки, выносимые украдкой, как краденое. И не объяснял людей, похожих на «Альфу» и «Бету».

– Может, они энтузиасты? – неуверенно сказал Кирилл. – Химики-любители? Физики? Строят какой-то эксперимент, типа адронного коллайдера в миниатюре… или телепорт!

– Которые пугают старушек до полусмерти и требуют вывоза отходов в чёрных мешках по ночам? – скептически фыркнула Карина, но уже без злости, с тем же недоумением. – Нет. Тут пахнет чем-то более серьёзным и… мрачным. Но Олег прав в одном – мы зациклились на одной, самой яркой версии. Нам нужны новые данные. Объективные. А их нет.

Наступила глубокая ночь. Они разошлись по своим кроватям и диванам, уставшие не физически, а морально, с тяжёлой, пустой головой и смутным чувством, что стоят на краю какой-то пропасти, не видя её дна и не зная, что их туда толкает. Сомнения разъедали уверенность, как ржавчина. А без уверенности любое действие, даже самое простое, казалось рискованным и бессмысленным.

Часть 4: Визит. Игра начинается по-новому

Утро следующего дня было серым, не по-летнему прохладным и тихим. Над соснами нависли низкие, тяжёлые, свинцовые тучи, грозившие дождём. Казалось, сама погода отражала их настроение – растерянное, подавленное.

Они собрались на чердаке поздно, без обычной энергии, почти по инерции. Даже планы на день обсуждали вяло, без огонька: продолжить наблюдение, но уже без особой надежды. Анна Павловна, заметив их состояние, попыталась подбодрить, как умела: