# Цепляясь за лёд

Сара Фейрвуд

Финал первой части "Влюблённая в лёд"

Жизнь Эммы Розенберг, восходящей звезды фигурного катания, раскалывается на части после рокового падения. В один вечер она теряет не только мечту о золоте, но и веру в искренность чувств: предательство любимого человека бьет больнее, чем физическая травма. Пока Эмма мучительно восстанавливается, рядом остается лишь тот, кто долгое время находился в тени, а теперь стал её единственным спасением и опорой.

Спустя год Эмма живет в мире тишины, работая на старом катке и пытаясь забыть о «высоте», которую так и не обрела. Однако внезапное возвращение прошлого в город вскрывает старые раны и заставляет девушку столкнуться с реальностью, от которой она бежала. В мире, где правда скрыта за холодным блеском льда и чужими интригами, Эмме предстоит понять, кто на самом деле поддерживал её в самый темный час, а кто лишь мастерски создавал иллюзию преданности.

## Глава 1

Пролог


Четырнадцать часов в воздухе превратили мои мысли в выжженную пустыню. Я не спал, не ел, только смотрел в иллюминатор на серую вату облаков и сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Как только шасси коснулись канадской земли, я уже был у выхода.

Аэропорт, паспортный контроль, бешеная гонка на такси по заснеженному городу – всё это слилось в одну серую полосу. В голове стучало только одно имя: Эмма.

Когда я влетел в холл госпиталя, запах антисептика ударил в нос, вызвав тошноту. Я рванул к лифтам, сердце заходилось в неистовом ритме, как перед самым жестким матчем в моей жизни. Но на этаже реанимации, прямо перед дверями отделения, путь мне преградила фигура, которую я ненавидел больше всего на свете.

Зейн. Он сидел на скамье, вальяжно откинувшись назад, но, завидев меня, тут же поднялся. На его лице не было ни капли сочувствия – только та самая скользкая, ядовитая ухмылка.

– Куда прёшь, капитан? – его голос прозвучал как скрежет металла по льду.

– Свали с дороги, Зейн, – прохрипел я, пытаясь обойти его. – Я должен её увидеть.

Он шагнул в сторону, снова перекрывая мне путь. Его глаза сузились, в них промелькнуло что-то торжествующее.

– Тебе здесь не рады, Алекс. Эмма… она видела всё. Твои «похождения» с Мираэль вчера обсуждал весь стадион. Ты думал, она не узнает?

– О чём ты несешь? Какие похождения? – я схватил его за грудки, притягивая к себе. – Я в Чехии был, подонок!

Зейн рассмеялся мне в лицо, этот смех был полон яда.

– Поздно оправдываться. Она вычеркнула тебя из жизни ещё до того, как ударилась головой о лёд. Знаешь, что она сказала Надежде перед выходом? Что ей нужен нормальный мужчина рядом, а не предатель. И знаешь что? Этот мужчина уже здесь. Ей не нужен ты, Алекс. У неё теперь есть другой. Уходи, пока я не позвал охрану.

Внутри меня что-то оборвалось. Весь страх за неё, вся усталость и ярость от его слов взорвались во мне, как граната. Я не соображал, что делаю.

Удар. Мой кулак с глухим звуком врезался ему в челюсть. Зейн отлетел к стене, но тут же бросился на меня. Мы повалились на пол, сбивая стойку с антисептиком и каталку, стоявшую в коридоре. Я бил его, не чувствуя боли в разбитых костяшках, перед глазами была только кровавая пелена.

– Ты… лжёшь! – рычал я, вжимая его в кафель.

– Алекс! Зейн! Прекратите немедленно! – этот крик разрезал воздух, заставив меня на секунду замереть.

У входа в холл стояла мама. Она выглядела постаревшей на десять лет за одну ночь. Её лицо было бледным, глаза – красными от слёз, а в руках она сжимала какой-то медицинский отчет.

– Мама… – я попытался подняться, тяжело дыша.

– Замолчи! – сорвалась она на крик, в её голосе была такая нечеловеческая боль, что я отпрянул. – Вы что здесь устроили? Там, за этой дверью, моя ученица и твой близкий человек борется за жизнь! А вы… вы ведете себя как животные!

– Он не пускает меня к ней! – выкрикнул я, вытирая кровь с губы.

– И правильно делает! – Надежда шагнула ко мне, я увидел в её взгляде разочарование, которое обожгло сильнее любого удара. – Ты прилетел, чтобы устроить здесь бойню? Эмме нужен покой, а не твои истерики! Уходи, Алекс. Сейчас же!

– Мама, ты не понимаешь…

– Я всё понимаю! – она указала рукой на выход. – Охрана!

Двое массивных парней в форме уже бежали по коридору. Они подхватили меня под руки, волоча к лифту. Зейн, вытирая разбитый нос, смотрел мне вслед с победным блеском в глазах.

– Эмма! – закричал я, пытаясь вырваться, но двери лифта безжалостно захлопнулись.

Меня вышвырнули на морозный воздух. Я остался стоять на крыльце чужой больницы в чужой стране, понимая, что меня только что лишили последнего – возможности просто подержать её за руку.

Холодный канадский воздух обжег легкие, но я этого почти не почувствовал. Я стоял на ступенях госпиталя, глядя на свои дрожащие руки. Костяшки были разбиты в кровь, кожа на губе лопнула и ныла, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем вакуумом, который образовался в груди.

«У неё теперь есть другой».

«Весь стадион обсуждал твои похождения».

Слова Зейна крутились в голове, как заезженная пластинка. Откуда? Как? Я был в Чехии, я жил от тренировки до тренировки, засыпая с её именем на губах. А теперь моя собственная мать вышвырнула меня на улицу, как бешеного пса, защищая этого подонка.

Я достал телефон. Экран был заляпан чем-то липким – кажется, кровью Зейна. Пальцы соскальзывали, пока я искал номер Грэма.

– Алло, – выдохнул я, когда на том конце подняли трубку. Голос звучал так, будто я только что вышел из тяжелого нокаута.

– Алекс? Ты где? Ты прилетел? – голос Грэма был тревожным. – Я в новостях видел… там полный кошмар, чувак. Про Эмму говорят во всех спортивных сводках.

– Меня выгнали, Грэм, – я привалился спиной к холодной стене здания и медленно сполз вниз, на корточки. – Мама выгнала. Охрана вывела под руки. Там Зейн… он сказал, что она не хочет меня видеть. Что у неё кто-то есть.

Наступила тишина. Я слышал только свое тяжелое дыхание и далекий гул машин.

– Что за бред? – наконец произнес Грэм. – Какой «кто-то»? Вы же…

– Я не знаю! – я сорвался на крик, и случайный прохожий испуганно отшатнулся от меня. – Я ничего не понимаю. Она в реанимации, Грэм. Она может умереть, думая, что я её предал. А я даже не могу зайти в палату и просто посмотреть на неё!

Я закрыл глаза, чувствуя, как горячая влага подступает к глазам. Это было дно. Полное, беспросветное дно. Четырнадцать часов полета ради того, чтобы оказаться на тротуаре с разбитым лицом и клеймом изменника.

– Так, слушай меня, – голос Грэма стал твердым, по-капитански решительным. – Ты сейчас замерзнешь там к чертям. Я в десяти минутах от центра. Скидывай геолокацию.

– Грэм, я должен вернуться туда, я должен…

– Ты сейчас никуда не зайдешь, тебя просто арестуют, – отрезал он. – Тебе нужно выдохнуть. Я заберу тебя. Поедем ко мне или в какой-нибудь тихий бар. Тебе нужно выпить, Алекс. Иначе ты просто сойдешь с ума или разнесешь эту больницу до основания. Жди.

Я сбросил вызов и уронил голову на колени. Снег падал на мои плечи, не тая. В голове всплывали кадры из её выступления – то самое падение, которое я пересмотрел сотню раз в самолете. Тишина зала. Красное пятно на льду.

Я не знал, как жить дальше, если она не проснется. И еще меньше я знал, как смотреть ей в глаза, если Зейн сказал правду.

Черный внедорожник Грэма затормозил у тротуара спустя десять минут, взметнув облако снежной пыли. Друг выскочил из машины, даже не заглушив двигатель. Увидев меня – сидящего на корточках, с разбитым лицом и в полубессознательном состоянии от усталости и горя, – он чертыхнулся так, что его услышал весь квартал.

– Мать твою, Алекс! – Грэм подлетел ко мне, хватая за плечи и буквально втягивая на ноги. – Ты на себя посмотри. Ты не в больницу приехал, ты как будто из мясорубки вылез.

Я ничего не ответил. Ноги были ватными, а перед глазами всё плыло. Грэм затащил меня в салон, где жарко работал обогреватель, и рванул с места.

– Куда мы… – прохрипел я, прислонившись лбом к холодному стеклу. – Я должен быть там. Вдруг она очнется?

– В таком виде тебя туда даже под дулом пистолета не пустят, – отрезал Грэм, нервно крутя руль. – Тебе нужно прийти в себя. Ты не спал сутки, пролетел полмира и ввязался в драку в отделении реанимации. Если ты сейчас свалишься с сердечным приступом, Эмме это точно не поможет.

Мы остановились у небольшого, полупустого бара в паре кварталов от госпиталя. Внутри было темно, пахло старым деревом и крепким хмелем. Грэм практически дотащил меня до дальнего столика в углу, где нас никто не мог видеть.

– Двойной виски. Два, – бросил он бармену, даже не глядя в меню.

Когда перед нами поставили стаканы, я просто смотрел на янтарную жидкость, не в силах пошевелиться.

– Пей, – скомандовал Грэм. – Это приказ, капитан.

Я сделал глоток. Обжигающая жидкость прошла по горлу, немного утихомирив дрожь во всём теле.

– Он сказал, что у неё кто-то есть, – тихо произнес я, глядя в одну точку. – Грэм, он стоял там с таким видом, будто он – хозяин положения. А мама… она смотрела на меня так, будто я – грязь. Она верит ему. Почему она верит ему, а не собственному сыну?

– Слушай, Алекс, – Грэм подался вперед, понизив голос. – Всё это дерьмово пахнет. Зейн – скользкий тип, мы все это знаем. Но Надежда сейчас не в себе. Её лучшая ученица, её «дочь» на льду чуть не погибла у неё на глазах. Она в стрессе, она не соображает.

– А Эмма? – я поднял на него глаза, полные боли. – Зейн сказал, что она видела какие-то фото. Что я был с Мираэль. Но я не был с ней! Я тренировался, я звонил Эмме каждую свободную минуту, пока она не перестала брать трубку.

Я вспомнил тот последний день перед её выступлением. Она не отвечала. Я думал – настраивается, нервничает. А оказалось, она в это время «знала», что я ей изменяю.

– Я люблю её, Грэм. Больше жизни люблю, – мой голос сорвался, я сжал стакан так, что он жалобно хрустнул. – Если она не проснется… или если она проснется и посмотрит на меня с той же ненавистью, что и мама… я не знаю, что я сделаю.

– Эй, посмотри на меня, – Грэм ударил ладонью по столу, заставляя меня сфокусироваться. – Ты – Алекс Ньюман. Ты лучший капитан лиги. Ты не сдаешься на льду, даже когда счет пять-ноль не в твою пользу. Сейчас мы допьем, ты поедешь ко мне, примешь душ и поспишь хотя бы три часа. А потом мы вернемся в ту больницу. И мы найдем способ пробраться к ней. Понял?

Я кивнул, хотя внутри всё выло от бессилия. Я чувствовал себя запертым в ловушке: между любовью, ложью Зейна и белым потолком реанимации, за которым сейчас решалась судьба моей Синеглазки.

– Да, – выдохнул я, допивая виски одним глотком. – Мы вернемся.

Второй стакан сменился третьим, пятым… Я перестал считать. Жгучая жидкость больше не обжигала, она просто заполняла пустоту внутри, превращая острые осколки мыслей в туманную кашу.

– Хватит, Алекс. Ты уже за край заходишь, – Грэм накрыл мой стакан ладонью, когда я попытался подозвать бармена снова.

– Отвали, – прохрипел я, пытаясь отодвинуть его руку. Мои движения стали тяжелыми, неповоротливыми, словно я внезапно оказался под толщей воды. – Ты не понимаешь… Она там одна. Мама меня ненавидит. А этот подонок… он стоит рядом с ней.

Я хотел сказать еще что-то, но слова запутались. Перед глазами поплыли софиты, лед, искаженное триумфом лицо Зейна. Я видел ту самую фотографию – точнее, представлял её, потому что в реальности я видел лишь обрывки её историй в Instagram. Образ Мираэль, прижимающейся к кому-то, кого все приняли за меня, жег мозг сильнее спирта.

– Всё, приплыли, – Грэм тяжело вздохнул и поднялся. – Ты в стельку, капитан. Пошли.

– Я… я должен к Эмме… – я попытался встать, но мир резко качнулся в сторону. Стул с грохотом повалился на пол.

Грэм подхватил меня под мышку, не давая рухнуть. Я был тяжелее него, но он, как настоящий защитник, просто пер напролом. Он буквально вытащил меня на улицу, где морозный воздух на секунду привел меня в чувство, но тут же вызвал приступ тошноты.

– Эмма… – пробормотал я, когда он заталкивал меня на заднее сиденье своей машины. – Скажи ей… я не был там…

Дальше всё превратилось в рваные кадры. Потолок машины, свет фонарей, мелькающий за окном, тяжелые шаги Грэма, тащившего меня по лестнице в свою квартиру. Помню, как рухнул на кровать, даже не снимая ботинок. Грэм что-то ворчал, стаскивая с меня кроссовки и накрывая одеялом, но я уже проваливался в черную, бездонную яму.

Это не был сон. Это было забытье.

Мне снился лёд. Бесконечный, идеально ровный и прозрачный. Я бежал по нему, пытаясь догнать Эмму, но она скользила всё дальше, а за ней тянулся кровавый след. Я кричал её имя, но голоса не было. А потом лёд под моими ногами треснул, и я упал в ледяную бездну, где не было ни света, ни звука.

Я открыл глаза от того, что в комнате было слишком светло. Голова взорвалась острой болью при первой же попытке пошевелиться. Во рту было сухо, как в пустыне, а во всем теле – свинцовая тяжесть.

Я с трудом сел на кровати, пытаясь понять, где нахожусь. Квартира Грэма. На тумбочке стоял стакан воды и пара таблеток аспирина.

– Очнулся? – Грэм стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди. Он выглядел уставшим и непривычно серьезным.

– Который час? – мой голос был похож на шелест наждачной бумаги.

– Шесть вечера, Алекс.

– Вечера? – я нахмурился, пытаясь сообразить. – Сколько я спал? Часов десять?

Грэм покачал головой и подошел ближе, протягивая мне телефон.

– Ты проспал сутки, друг. Сейчас вечер следующего дня.

Холод, не имеющий отношения к канадской зиме, пробежал по моей спине. Сутки. Я проспал целые сутки, пока Эмма там… в том белом аду.

– Что с ней? – я схватил его за руку, игнорируя дикую головную боль. – Грэм, отвечай! Что с Эммой?!

Грэм отвел взгляд, мое сердце пропустило удар.

– Она пришла в себя сегодня утром, Алекс. Но… врачи говорят, там всё сложно. Память, состояние… и Зейн. Он всё еще там. Он не отходит от неё ни на шаг.

Я вскочил с кровати, едва не рухнув от головокружения. Двадцать четыре часа. Я потерял целые сутки.

– Ты с ума сошел! Куда ты в таком состоянии? – Грэм попытался удержать меня, когда я, шатаясь, рванул в коридор.

– Мне плевать на состояние! – я оттолкнул его руку и начал лихорадочно натягивать куртку прямо на мятую футболку. – Я проспал её пробуждение. Пока я здесь дрых в этой квартире, он был рядом. Он вливал ей в уши своё вранье!

Я выскочил на лестничную клетку. Квартира родителей Грэма была большой, тихой и пустой – идеальное место, чтобы спрятаться от мира, но сейчас она казалась мне клеткой. Грэм жил в хоккейной академии, и я был благодарен ему, что он привез меня именно сюда, подальше от лишних глаз, но сейчас мне нужно было в самое пекло.

– Стой! Я повезу, – крикнул Грэм, хватая ключи. – Ты за рулем и двух метров не проедешь, тебя до сих пор ведет.

Мы вылетели на улицу. Вечерний город встретил нас колючим снегом и пробками. Каждый красный свет светофора казался мне личным оскорблением. Я до боли сжимал кулаки, глядя на свои разбитые костяшки. Вчерашняя драка казалась чем-то из прошлой жизни, но гнев на Зейна только окреп, настоялся за сутки сна.

– Грэм, гони, – сквозь зубы бросил я. – Если он еще там, я его придушу прямо в коридоре, и пусть меня хоть пожизненно садят.

– Успокойся, – Грэм нервно постукивал пальцами по рулю. – В этот раз действуем умнее. Если нас опять вышвырнет охрана, мы к ней вообще не попадем. Надежда… твоя мать, она сейчас как цербер.

– Она защищает её от меня, – горько усмехнулся я. – Она верит, что я – причина, по которой её лучшая ученица лежит с пробитой головой. И она в чем-то права. Если бы я не…

– Перестань, – отрезал Грэм. – Ты ничего не делал. Тебя подставили.

Когда мы затормозили у входа в госпиталь, я уже не чувствовал ни похмелья, ни усталости. Только дикий, первобытный страх опоздать. Мы вошли в холл. В этот раз я натянул капюшон пониже и старался идти быстро, не привлекая внимания.

Мы поднялись на нужный этаж. Сердце колотилось в горле. Коридор реанимации был полупустым. У палаты Эммы никого не было – ни охраны, ни матери.

– Видишь? – шепнул Грэм. – Чисто. Иди. Я постою у лифта, если увижу твою маму или врачей – подам знак.

Я кивнул и медленно пошел к дверям. Мои ноги словно налились свинцом. Через узкое стеклянное окошко я увидел её. Эмма лежала на высокой больничной койке, её голова была забинтована, а лицо казалось прозрачным на фоне белых простыней. Она была жива. Она дышала.

Но я не был один. Рядом с ней, на стуле, вплотную придвинутом к кровати, сидел Зейн. Он держал её за руку – ту самую руку, которую я мечтал сжать последние сутки. Он что-то тихо говорил ей, склонившись почти к самому лицу, на его губах играла та самая спокойная, уверенная улыбка победителя.

Я коснулся ручки двери, но почувствовал как мне на плечо легла рука. Я замер, так и не открыв дверь. Тяжелая ладонь на плече заставила меня обернуться. Мама. Надежда стояла за моей спиной, в её глазах не было ни грамма тепла – только холодная дисциплина и усталость.

– Что ты здесь делаешь, Алекс? – её голос был тихим, но в нем звенела сталь. – Почему ты не в Чехии? Ты сорвался из академии без предупреждения. Тебя вышвырнут за прогулы, ты понимаешь это? Ты ставишь на карту свою карьеру ради чего?

– Мама, Эмма… я должен её увидеть, – я попытался сделать шаг к двери, но она преградила мне путь.

– Эмма не знает, что ты здесь. И доктор запретил любые посещения, кроме самых близких, – она смерила меня тяжелым взглядом. – Ей нужен абсолютный покой. Любое волнение сейчас – это риск кровоизлияния. Как только она пойдет на поправку, сможешь приехать. А сейчас – уезжай обратно. Немедленно.

– А как же он? – я кивнул в сторону окна палаты, чувствуя, как внутри всё закипает от несправедливости. – Почему Зейн там? Почему ему можно, а мне – нет? Чем он «ближе» мне?

Надежда отвела взгляд на секунду, а затем посмотрела мне прямо в глаза.

– Эмма сама попросила, чтобы Зейн сидел с ней. Это было её первое желание, когда она пришла в сознание.

Эти слова прошили меня насквозь. Я не поверил. Не мог поверить. Я снова прильнул к стеклу окна, надеясь увидеть в палате хоть какой-то знак того, что это ложь.

В этот момент Зейн, словно почувствовав мой взгляд, медленно склонился над кроватью. Он бережно, почти благоговейно поднес тонкие пальцы Эммы к своим губам и запечатлел на её руке долгий поцелуй. Эмма не отстранилась. Она лишь прикрыла глаза, и мне показалось, что на её бледном лице промелькнуло подобие умиротворения.

Внутри меня что-то окончательно рассыпалось в прах. Зейн не врал. Он победил. Пока я летел над океаном, пока я спал в пьяном угаре, мир перевернулся.

Я ничего не сказал. Слов больше не осталось. Я развернулся и пошел прочь по стерильно-белому коридору. Прошел мимо Грэма, который испуганно дернулся мне навстречу, пытаясь что-то спросить. Я не остановился. Лифт, холл, тяжелые стеклянные двери – и вот я снова на крыльце, в ледяных объятиях канадского вечера.

Дрожащими руками я достал пачку сигарет. Чиркнул зажигалкой. В сумерках вспыхнул и ровно загорелся вишневый огонек. Я затянулся, чувствуя, как едкий дым обжигает легкие, но это было приятное жжение – оно хоть немного заглушало тупую боль в груди.

– Алекс! Да постой ты! – Грэм выбежал следом, тяжело дыша. – Что случилось? Что тебе сказали? Почему ты ушел?

Я смотрел, как вишневый огонек сигареты медленно пожирает бумагу, превращая её в серый пепел. Точно так же Зейн только что доел мою жизнь.

– Всё кончено, Грэм, – тихо произнес я, выпуская густое облако дыма в морозный воздух. – Я её уже потерял.

– Ты несешь бред! – Грэм подскочил ко мне, хватая за рукав куртки. – Ты пролетел полмира не для того, чтобы сдаться у дверей! Ты видел её? Ты с ней говорил?

Я сделал последнюю затяжку. Дым был горьким, как и всё, что произошло со мной за последние сутки.

– Мне не нужно с ней говорить, Грэм, – ответил я, глядя в пустоту перед собой. – Я видел достаточно. Она выбрала его. Мама сказала… мама сказала, что это было её первое желание, когда она очнулась. Она хочет видеть его. Не меня.

– Твоя мать может ошибаться! Или Зейн её запутал! – Грэм почти кричал, пытаясь пробить брешь в моей броне из отчаяния. – Ты же знаешь Зейна, он мастер манипуляций. Эмма не могла так просто вычеркнуть тебя!

– Могла, – перебил я его, мой голос был пугающе спокойным. – Если она поверила в то, что видела. Если она решила, что я предал её в самый важный момент жизни. Знаешь, в чем проблема? Ей сейчас нельзя волноваться. А моё лицо для неё – это одно сплошное волнение. Зейн для неё сейчас – это покой. А я – разруха.

Я резко бросил окурок на заснеженный асфальт. Вишневый огонек еще секунду тлел в сумерках, прежде чем погаснуть.

И в этот момент в голове, как вспышка, прозвучал её голос. «Алекс, ну ты же не в лесу! Подними сейчас же!» – она всегда так говорила, когда я в спешке бросал мусор мимо урны. Она морщила свой маленький нос и смотрела на меня с таким напускным осуждением, что мне хотелось улыбаться.

Эта мысль прошила меня навылет. Она там, за этими стенами, борется за свою жизнь, а я даже в мелочах продолжаю её разочаровывать.

Медленно, словно через силу, я наклонился и подобрал окурок. Снег обжег пальцы. Я сделал несколько шагов к ближайшей мусорке и аккуратно опустил его в бак.

– Ты куда? – Грэм застыл, наблюдая за моими странными действиями.

– В аэропорт, – я не оборачивался.

– Алекс, постой! Ты не можешь просто уйти! Давай подождем до утра, давай найдем Мираэль, давай всё выясним!

Я остановился, но не повернулся к нему. Каждое слово Грэма было разумным, но во мне больше не было места для разума. Внутри была только выжженная земля.

– Нет, Грэм. Больше никаких «давай». Я возвращаюсь в Чехию. Если повезет – меня не вышвырнут из академии. Если нет – найду другой клуб. Мне нужно играть, понимаешь? Мне нужно убивать себя на льду, чтобы не чувствовать ничего из этого.

– Ты бежишь, – в голосе Грэма послышалось разочарование.

– Я ухожу, – поправил я его. – Ухожу, пока не сделал еще хуже. Ей нужен покой. Вот я и даю ей этот покой – без меня.

Я зашагал прочь от госпиталя, от Грэма, от сверкающих огней Оттавы, которая забрал у меня всё. Снег падал на плечи, заметая мои следы, а я шел вперед, чувствуя, как за спиной закрывается невидимая дверь в ту жизнь, где я когда-то был счастлив со своей Синеглазкой.


Глава 1


Прошел год. Триста шестьдесят пять дней с того момента, как мой мир раскололся на «до» и «после» под холодным светом софитов.

Я лежала на самом центре пустого крытого катка, раскинув руки в стороны. Лед под спиной обжигал холодом даже сквозь плотную ткань моего черного тренировочного костюма, но мне это было нужно. Только этот холод давал мне чувство, что я еще что-то чувствую. В полутьме огромного зала потолок казался бесконечным черным небом, а гул вентиляции заменял мне музыку, которую я больше не могла слушать без боли.

Академия Хилстроу осталась в прошлом. Большой спорт – тоже. Моя карьера закончилась в тот миг, когда врачи вынесли вердикт после операции. Теперь коньки на моих ногах были лишь напоминанием о фантомных болях в затылке и душе. Я больше не прыгала. Я просто скользила в тишине, когда на катке никого не было.

Тихий, размеренный скрежет лезвий о лед нарушил мое одиночество. Я не повернула головы – знала, кто это. Звук приближался, а затем затих совсем рядом.

Зейн плавно опустился на лёд и лег рядом, точно в такую же позу. Его платиновые волосы рассыпались по белой поверхности, а голубые глаза отражали тусклый свет дежурных ламп. За этот год он стал единственным, кто не смотрел на меня с жалостью. Единственным, кто просто был рядом, когда остальные – включая ту, что я считала семьей – постепенно исчезли из моей жизни.

– Опять считаешь трещины на потолке? – тихо спросил он. Его голос в пустом зале прозвучал мягко, почти интимно.

– Пытаюсь вспомнить, каково это – летать, – ответила я, прикрыв глаза. – Но вспоминается только падение.

Зейн повернул голову ко мне. За этот год мы сблизились так, как я и представить не могла в тот день на трибунах. Он вытаскивал меня из депрессии, приносил книги в больницу, молчал вместе со мной часами. О том человеке, который когда-то был центром моей вселенной, мы не говорили никогда. Зейн стер его из моей реальности так тщательно, словно Алекса Ньюмана никогда не существовало. Я была уверена: Алекс просто испугался моей травмы и остался в своей Чехии, в своей новой жизни и Мираэль. Он даже не попытался приехать. Ни одного звонка, ни одного сообщения.

– Тебе не нужно летать, Эмма, – произнес Зейн, и я почувствовала, как он нашел мою руку на льду и слегка сжал мои пальцы. – Ты и на земле стоишь лучше всех, кого я знаю.

Я горько усмехнулась. Он не знал, что каждую ночь мне до сих пор снится один и тот же сон: вишневый огонек сигареты в темноте и чья-то уходящая спина, которую я никак не могу догнать.

– Почему ты всё еще здесь, Зейн? – спросила я, открыв глаза, и посмотрела на него. – Я больше не «золотая девочка» фигурного катания. Я просто девчонка с побитой головой и сломанной мечтой.

Зейн улыбнулся – той самой улыбкой, которая раньше меня бесила, а теперь стала единственным якорем.

– Потому что «золотая девочка» мне никогда не была нужна, – ответила он, в его голубых глазах блеснуло что-то пугающе искреннее. – Мне нужна была ты. Любая.

Я смотрела на него и заставляла себя верить в то, что это и есть моё спасение.

Холод подо мной казался вечным. Зейн не отпускал мою руку, его тепло ощущалось как нечто инородное на этом ледяном полотне. Он приподнялся на локте, нависая надо мной, свет дежурных ламп подчеркнул его острые скулы.

– Поехали отсюда, Эмма, – тихо сказал он. – Хватит кормить призраков. Этот каток… он тянет тебя назад.

Я сглотнула ком в горле. Он был прав. Каждый раз, приходя сюда, я пыталась найти ответы в тишине, но находила только тупую боль.

– Куда? – спросила я, глядя в его бесконечно голубые глаза.

– Куда угодно. Поужинаем, посмотрим дурацкий фильм. Просто… живи, Эмма. Позволь себе это.

Он помог мне подняться. Мои движения всё еще были немного неуверенными, память о травме порой отзывалась легким головокружением. Пока я переодевалась в раздевалке, я мельком взглянула в зеркало. Бледная, с потухшим взглядом – я едва узнавала в себе ту Эмму Розенберг, которая когда-то заставляла залы замирать.

Когда мы вышли на парковку, в лицо ударил холодный ночной воздух. Зейн достал ключи от машины, но на секунду замер. Его телефон завибрировал. Он быстро взглянул на экран, я заметила, как его челюсти сжались, а маска беззаботности на мгновение треснула.

– Всё в порядке? – спросила я, застегивая пальто.

– Да, – слишком быстро ответил он, убирая телефон в карман. – Просто спам. Идем.

Мы сели в машину, Зейн включил обогрев. В салоне запахло его дорогим парфюмом – смесью кедра и чего-то холодного. Мы ехали по ночным улицам Оттавы, мимо тех самых мест, которые я раньше любила. Город готовился к какому-то крупному спортивному событию: повсюду висели баннеры, мелькали афиши.

На одном из перекрестков мы остановились на красный. Мой взгляд упал на огромный экран над торговым центром. На нем крутили анонс предстоящего хоккейного матча «Оттава Мэйпл Фрост» против какой-то приглашенной европейской команды.

– Эмма, ты меня слышишь? – Зейн слегка коснулся моего колена, возвращая меня в реальность. – Я спрашиваю: паста или морепродукты? В «Ля Перль» сегодня отличный шеф-повар.

– Да, – машинально ответила я, не в силах сфокусироваться на меню, которое он уже успел прокрутить в голове. – Всё равно, Зейн. На твой вкус.

Я отвернулась к окну, чувствуя, как пальцы сами собой находят тонкую металлическую полоску на левом запястье. Это было движение, ставшее за этот год рефлексом. Мой браслет. Тонкая гравировка под пальцами казалась почти осязаемой, даже через ткань рукава: «Цепляясь за лед, мы танцуем жизнь вместе».

Я помнила, как выбирала их. Это было наше первое и последнее Рождество – счастливое, пропитанное запахом хвои и предвкушением побед. Я помнила, как Алекс смеялся, когда я застегивала на его широком запястье такой же браслет. Его гравировка гласила: «Цепляясь за лед, мы обретем высоту».

В ту ночь мы верили, что лед – это наша опора. Оказалось, это была лишь иллюзия, которая рассыпалась под моими коньками в финале произвольной программы.

Интересно, где сейчас его браслет? Выбросил ли он его в тот же день, когда улетел? Или отдал Мираэль как ненужный трофей своего прошлого? При мысли об этом по коже пробежал мороз.

Зейн припарковал машину у ресторана и заглушил мотор. В салоне стало оглушительно тихо. Он повернулся ко мне, его голубые глаза в полумраке казались почти прозрачными.

– Пойдем, – Зейн вышел из машины и обошел её, чтобы открыть мне дверь.

Я вышла на тротуар, пряча руку с браслетом в карман пальто.

Ресторан встретил нас приглушенным светом и негромким джазом. Зейн галантно помог мне снять пальто, я на секунду замешкалась, поправляя рукав свитера, чтобы он надежнее скрывал мой браслет. Я не хотела новых упреков. Не сегодня.

Мы сели за столик у окна. Зейн заказал вино и, сложив руки в замок, внимательно посмотрел на меня.

– Как прошел день на работе? – спросил он с мягкой улыбкой. – Опять воевала со старой кофемашиной в холле?

– Машина сдалась первой, – попыталась пошутить я, но голос прозвучал бесцветно. – Всё как обычно, Зейн. Сотни людей, шум, вечно путающиеся шнурки на прокатных коньках…

Работа на катке была моей личной пыткой и единственным лекарством одновременно. Бывшая «надежда сборной», теперь я сидела в тесном окошке кассы или выдавала коньки зачуханным подросткам. Каждый раз, когда я протягивала очередную пару ботинок, я видела их глаза – полные азарта и предвкушения. Они видели во льду радость. Я видела в нем врага, который отобрал у меня всё, но к которому я продолжала возвращаться каждую ночь.

– Тебе нужно уходить оттуда, Эмма, – серьезно сказал Зейн, подвигая ко мне бокал. – Это место тебя убивает. Ты не должна видеть лед каждый божий день после того, что случилось.

– Я не могу иначе, – тихо ответила я. – Если я уйду с катка, я окончательно потеряю связь с реальностью. А так… когда все уходят, и я гашу свет в кассе… там остается только тишина. Я просто катаюсь. Без прыжков, без надрыва. Иногда мне кажется, что в этой пустоте я всё еще та, прежняя.

Зейн нахмурился. Он не любил эти мои ночные сеансы одиночества.

– Ты не та прежняя, Эмма. Ты лучше. Ты сильнее, потому что выжила. Но ты продолжаешь цепляться за обломки.

Он начал рассказывать что-то о своих делах, о новых контрактах и планах на отпуск, а я кивала, изображая интерес. Я смотрела на Зейна, слушала его уверенный голос, но в голове крутилась только одна мысль. Мы не говорили о прошлом, это было негласным правилом, но сегодня, после той рекламы на экране, плотина внутри меня дала трещину.

– Как там Надежда? – спросила я, перебив его рассказ о новом спонсоре.

Зейн замолчал. Его бокал замер на полпути к губам. Надежда была не просто моим бывшим тренером – она была матерью Алекса и человеком, который когда-то заменил мне семью. После травмы она навещала меня всего пару раз. Её взгляд, полный боли и какого-то странного, необъяснимого разочарования, жег меня сильнее, чем воспоминания о падении. Потом она просто исчезла, полностью сосредоточившись на Зейне.

– У неё всё отлично, Эмма, – голос Зейна стал сухим, он поставил бокал на стол. – Она сейчас в Чехии, на сборах. Ты же знаешь, она всегда ставит результат превыше всего.

– Она спрашивала обо мне? Хоть раз за последние полгода? – я не узнала свой голос, он дрожал.

Зейн вздохнул, накрыв мою ладонь своей. Его кожа была теплой, но я невольно почувствовала холод.

– Эмма, зачем ты бередишь старые раны? Надежда гордится твоим мужеством, но она тренер. Ей больно видеть тебя вне льда. Она… она решила, что тебе будет легче двигаться дальше, если она не будет постоянно напоминать тебе о карьере, которой больше нет.

«Карьере, которой нет». Эти слова Зейна всегда били наотмашь. Он закончил Хилстроу, он стал звездой, он был живым воплощением успеха, которого лишилась я. И Надежда теперь была его тренером. Она отдавала ему всё то время и те силы, которые когда-то принадлежали мне.

– Она была мне как мать, Зейн, – прошептала я, глядя на свое отражение в темном вине. – А теперь такое чувство, будто я умерла для всех них в тот день на арене. Все, кто был связан с Алексом… они просто стерли меня.

– Я не стер, – твердо произнес Зейн, сжимая мои пальцы чуть сильнее. – Я остался. И Надежда… она просто не умеет справляться с неудачами, ты же знаешь её характер. Для неё лед – это жизнь. Если ты не на льду, она не знает, как с тобой говорить.

Я снова начала крутить браслет на запястье. Цепляясь за лед… Мы танцуем жизнь вместе.

Надежда, наверное, тоже так думала. А когда лед под моими ногами предательски треснул, она просто ушла за тем, кто продолжал стоять крепко. За Зейном. Или уехала к сыну, который даже не нашел в себе сил позвонить.

– Значит, она в Чехии… – я отвела взгляд к окну. – Значит, она рядом с ним.

– Не думай об этом, – Зейн подозвал официанта. – Давай сменим тему. Ты заслужила этот вечер, и я не позволю призракам прошлого его испортить.

Зейн начал рассказывать о предстоящем ледовом шоу в Монреале, в котором он должен был участвовать как приглашенная звезда. Я старалась слушать, кивала в нужных местах и ковыряла вилкой свою пасту. Аппетит пропал окончательно, но я заставляла себя есть, чтобы не выглядеть жалко.

Однако в какой-то момент я почувствовала на себе его взгляд. Не тот привычный, дружеский или сочувствующий, к которому я привыкла за этот год. Этот взгляд был тяжелым, липким и каким-то… собственническим. Зейн не просто смотрел на меня, он изучал моё лицо так, словно видел в нем не человека, а драгоценный трофей, который наконец-то принадлежит ему.

Я хмыкнула и, отложив приборы, подняла на него глаза.

– Что такое, Зейн? У меня соус на щеке? – я попыталась перевести всё в шутку, но в груди неприятно кольнуло.

Он не улыбнулся в ответ. Его голубые глаза потемнели, в них отражалось пламя свечи, стоявшей на нашем столике. Он медленно протянул руку и накрыл мою ладонь, но на этот раз не по-дружески. Его пальцы мягко погладили мою кожу, заставляя меня вздрогнуть.

– Ты сегодня особенно красивая, Эмма, – тихо произнес он, в его голосе появилась хрипотца. – Я смотрел на тебя и думал… Мы потеряли столько времени. Ты всё пытаешься зацепиться за прошлое, которое тебя предало, и не замечаешь того, кто готов ради тебя на всё.

Я замерла, не зная, что ответить. Это признание висело в воздухе весь год, но сейчас, когда он озвучил его, мне стало не по себе. В его взгляде было что-то пугающе искреннее, но за этой искренностью я чувствовала холодную уверенность человека, который долго ждал своего часа.

– Зейн, мы же договаривались… – начала я, пытаясь мягко высвободить руку.

– Мы ни о чем не договаривались, – перебил он, подавшись вперед. – Я просто ждал, пока ты залечишь раны. Но год прошел. Посмотри на меня. Я здесь. Я успешный, я преданный, и я люблю тебя гораздо сильнее, чем этот хоккеист когда-либо мог.

Я хотела возразить, хотела сказать, что любовь не измеряется успехом на льду, но что-то внутри меня сковало язык. Я хотела защитить ту память, что еще теплилась в сердце, но глядя на Зейна – на человека, который подавал мне стакан воды в больнице и слушал мой бред после наркоза, – я почувствовала себя неблагодарной. Разве я имею право защищать призрака перед тем, кто действительно был рядом?

Зейн, заметив мое замешательство, вдруг резко переменился в лице. Напряжение, только что искрившее между нами, исчезло, сменившись его привычной, непроницаемой маской.

– Ладно, забудь, что я сказал, – он откинулся на спинку стула и выпустил мою ладонь. – Кажется, я немного перегнул палку. Прости. Атмосфера этого города сегодня действует мне на нервы. Ты поела? – спросил он, его голос снова стал ровным и деловым.

– Да, – солгала я, отодвигая почти полную тарелку. Горло перехватило так, что я не смогла бы проглотить больше ни кусочка.

– Тогда пошли. У меня для тебя кое-что есть, – он поднялся и протянул мне руку, жестом призывая следовать за ним. – Маленький сюрприз. Тебе нужно переключиться.

Я послушно встала. Мы начали пробираться к выходу. Сердце колотилось где-то в районе горла. Я шла, опустив голову, глядя только на свои ботинки и край длинного пальто.

Мы вышли на морозный воздух ночной улицы. Звук закрывающейся двери ресторана отсек шум голосов, но у меня в ушах всё еще звенел этот шепот. Мы быстро дошли до его машины, Зейн завел двигатель так резко, что шины взвизгнули на подмерзшем асфальте.

– Что это за сюрприз? – спросила я, пытаясь унять дрожь в руках, когда мы отъехали на безопасное расстояние.

Зейн молчал несколько минут, сосредоточенно ведя машину по темным переулкам. На его лице играли тени от уличных фонарей, делая его взгляд почти демоническим.

– Помнишь, ты говорила, что тебе не хватает той высоты, которую ты потеряла? – он мельком взглянул на меня. – Я достал ключи от старой тренировочной базы на окраине. Там сейчас никого нет. Только ты, я и лед. Но не тот лед, на котором ты продаешь билеты, Эмма. А настоящий. Твой. Я хочу, чтобы сегодня ты снова почувствовала себя королевой.

Я посмотрела на свои руки. «Цепляясь за лед, мы обретем высоту».

– Зейн, я не прыгаю… ты же знаешь. Доктор сказал…

– Тебе и не нужно прыгать для меня, – отрезал он. – Тебе нужно просто вспомнить, кто ты есть. И забыть о тех, кто этого не стоит.

Я смотрела в боковое стекло на мелькающие огни города, внутри меня поднялась холодная волна горечи. Еще десять минут назад в ресторане он убеждал меня, что лед меня убивает, что мне нужно уволиться с катка и перестать «цепляться за обломки». А теперь он везет меня на закрытую базу, чтобы я снова почувствовала себя «королевой».

Я издала короткий, сухой смешок и повернулась к нему, не скрывая сарказма.

– Как удобно ты переобуваешься, Зейн, – ядовито бросила я, вскинув бровь. – То лед – это мое проклятие, от которого мне нужно бежать, то вдруг «мой настоящий лед», на котором я должна что-то там вспомнить. Ты уж определись: я должна забыть, кто я такая, или играть в королеву по твоему расписанию, когда тебе захочется устроить красивый жест?

Зейн на мгновение сильнее сжал руль, его челюсть напряглась, но он не сорвался.

– Это другое, Эмма, – глухо ответил он. – На той общественной коробке, где ты работаешь, ты просто тень. А там… там ты будешь собой. Без толпы и жалостливых взглядов.

– О, спасибо за заботу, – я откинулась на сиденье, продолжая крутить браслет. – Но мне казалось, ты весь вечер доказывал, что «собой» я могу быть только рядом с тобой, а не на коньках. Или тебе просто нравится контролировать даже мои приступы ностальгии?

– Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, – отчеканил он, сворачивая на темную дорогу, ведущую к окраине.

– Счастье не включается по щелчку выключателя на арене, – отрезала я.

Я понимала, что злюсь на него несправедливо. Он старался. Он был рядом. Но эта его манера решать за меня, что мне чувствовать и когда мне «вспоминать высоту», душила.

Зейн пытался заменить мне весь мир, но правда была в том, что в этом новом мире я чувствовала себя фарфоровой куклой, которую он бережно хранит в футляре, боясь, что я снова разобьюсь.

Мы подъехали к массивному зданию старой базы. Здесь было темно, только тусклый свет фонаря у входа выхватывал из темноты падающие снежинки. Зейн заглушил мотор и достал связку ключей.

– Мы приехали, – сказал он уже мягче, игнорируя мою колкость. – Просто попробуй, Эмма. Ради меня.

Я посмотрела на темные окна арены. Внутри всё сжалось. Год назад я выходила на такой же лед, полная надежд, а вернулась с него в карете скорой помощи.

– Ради тебя? – тихо переспросила я, выходя из машины. – Или чтобы ты убедился, что я окончательно принадлежу твоему сценарию?

Зейн ничего не ответил, лишь молча открыл тяжелую дверь. В лицо пахнуло тем самым запахом, который я знала с пяти лет: холодом, влагой и застывшим временем.

## Глава 2

Глава 2


Мы вошли внутрь, и тяжелая дверь с глухим стуком отсекла нас от внешнего мира. Здесь, в глубине старой базы, тишина была иной – густой, почти осязаемой. Я замерла в темноте холла, вдыхая знакомый аромат канифоли и машинного масла от ледовых комбайнов.

Зейн не спешил зажигать основной свет. Я слышала его дыхание за спиной, а затем – щелчок выключателя. Но зажегся не резкий люминесцентный свет три