Eburek
Зависть

Глава 1

Сознание вернулось не с рассветом, не с пением птиц за окном и даже не с назойливой трелью будильника. Оно вынырнуло из липкого сна, подхваченное одной-единственной, отточенной как скальпель мыслью: Сегодня у Лики покажут результаты шугаринга.

Инвидия не открыла глаза. Она лежала на спине, вдавленная в дорогой ортопедический матрас, который выбирала месяц, изучая рейтинги и отзывы. «Как у того блогера-инстаграмщика», – сказала она тогда Алексею. Сейчас матрас казался чужим, слишком упругим, а мысль о Ликиной фотографии – инородным телом, застрявшим где-то между желудком и горлом. Тяжелым, кислым комом.

Она потянулась к прикроватному столику, не глядя нашлила смартфон. Слепящий свет экрана разрезал предрассветный полумрак спальни. Палец сам потянулся к иконке соцсети. Лента. Первое фото: Лика. Крупным планом, идеально гладкие, загорелые ноги на фоне ковра из шкуры якобы настоящей рыси. Хэштеги: #уходзателом #любовьксебе #результат. Подпись: «После сложной процедуры! Девчонки, кто сомневается – бегом! Тело как у младенца, боли – ноль. Спасибо моему волшебнику-косметологу @doctor_goldenhands!»

Инвидия положила телефон экраном вниз. Звук был глухим, словно она прихлопнула назойливое насекомое. Но насекомое осталось внутри, жужжало в висках. *«Как у младенца». У неё в тридцать четыре уже не будет кожи как у младенца. Даже если она побежит на эту процедуру. Даже если потратит на неё ползарплаты. У Лики бойфренд, который «просто обожает вкладываться в её совершенство». У неё – Алексей, который в прошлый раз, когда она заговорила о лазерной эпиляции, честно спросил: «А разве твоя бритва уже не справляется?»

Она встала, и холод паркета под босыми ногами напомнил о другом сравнении. У Кати, жены их генерального директора Олега Петровича, в спальне, говорят, пол с подогревом и ковёр из шелковистой новозеландской шерсти. Инвидия видела его однажды на сторис – мельком, роскошный серый ворс. Она купила тогда похожий, китайский, из акрила. Он скатывался, электризовался и сейчас лежал свёрнутым в углу – «чтобы не мешал уборке».

Ванная комната встретила её холодным блеском хромированных смесителей и безжалостным светом LED-ламп. Инвидия включила воду, дала ей нагреться, и пока струя гудела, подошла к зеркалу во весь рост. Ритуал осмотра. Не любования – инвентаризации.

Волосы, окрашенные на прошлой неделе в дорогом салоне (у того же мастера, что и у девушки из отдела маркетинга), уже у корней показывали предательскую темноту. «Надо будет записаться снова. Раньше, чем у Светки. Чтобы она не подумала, что я экономлю». Лицо. Кожа была хорошей, ухоженной, сыворотки и кремы делали своё дело. Но это не была кожа «как у младенца». И не кожа Марины, жены гендира. Та, в свои сорок пять, выглядела на тридцать пять. Совершенно несправедливо. Наверняка, нитьевой лифтинг, уколы ботокса, плазмолифтинг. На одну только «гусиные лапки» у неё уходит больше, чем я зарабатываю за месяц. Просто потому, что её муж – Олег Петрович.

Она наклонилась ближе, растянула пальцами кожу у внешнего уголка глаза. Морщинки. Пока едва заметные, «мимические». Но они были. У Лики, которая младше её на год, их, кажется, не было. Или были, но она их ретушировала. Или делала профилактику, о которой Инвидия не знала. Мысль закрутилась, наматываясь на ось тревоги: Надо спросить. Ненавязчиво. «Лик, а что это ты так сияешь?» И смотреть, не соврёт ли. Все они врут. Все.

Душ она приняла быстро, почти ошпариваясь. Гель с ароматом миндаля и макадамии – дорогой, подарочный набор от Алексея на прошлый Новый год. «Пахнет тёплым печеньем», – сказал он тогда, и она заставила себя улыбнуться. Ей хотелось чего-то свежего, морского, «как у той модели из рекламы». Но гель был куплен, его надо было использовать. Выбрасывать – расточительство. Алексей бы не понял.

Одеваясь, она выбирала между двумя блузками – голубой шёлковой и белой с жатым воротником. Голубая была красивее, но в прошлый четверг её надела начальница PR-отдела Алина. Если надеть сегодня – могут подумать, что копирует. Или что у них всего по одной блузке на двоих. Выбрала белую. Сочеталась с серыми брюками-сигаретами, которые «шли» ей почти так же хорошо, как Ликины джинсы Frame. Почти.

На кухне пахло свежемолотым кофе. Алексей стоял у столешницы из искусственного камня (настоящий кварц они пока не могли потянуть), закидывая в кофемолку зёрна. Он был в домашних штанах и футболке, волосы взъерошены. Утром он всегда выглядел моложе, почти мальчишески. Это её раздражало. Она в свои тридцать четыре уже нуждалась в утреннем ритуале, чтобы «собрать лицо». Он же просыпался и сразу был… собой. Несправедливо.

– Привет, – сказал он, не оборачиваясь. – Кофе будет готов через минуту. Я тут новые зёрна купил, эфиопию. Говорят, с нотками жасмина.

– Спасибо, – её голос прозвучал хрипло. Она прочистила горло. Нотки жасмина. А у Сергея, коллеги Алексея, дома стоит полноценная кофейная станция за полмиллиона. И он пьёт только каппинги.

Она села за стол, потянулась к своему телефону. Пока Алексей возился с кофе, она бегло пролистала ленту. Маркетолог Светка выложила фото с конференции – в новом костюме, вероятно, Massimo Dutti. Коллега из смежного отдела отметился в дорогом ресторане на набережной – «ужин в честь маленькой победы». Маленькая победа. У Инвидии в последний раз «маленькой победой» был удачно сданный квартальный отчёт, и они с Алексеем отметили это пастой домашнего приготовления.

Алексей поставил перед ней чашку. Аромат и правда был приятным, сложным.

– Слушай, – он сел напротив, его глаза оживились. – Ты помнишь, я говорил про конкурс малых архитектурных форм? От города?

– М-м? – Инвидия оторвалась от экрана, где подруга детства выложала фото ребёнка на фоне Эйфелевой башни. Опять в Париж смотались. Наверное, муж получил премию.

– Так вот, я вчера доделал и отправил заявку. Проект скамейки-трансформера. Для нового сквера у метро «Парковая».

– Скамейки? – слово вырвалось прежде, чем она успела его отфильтровать.

– Ну да. Не просто скамейки, это целый комплекс. Там можно сидеть, лежать, детям качаться, розетки для зарядки встроены, светодиодная подсветка… Экологичные материалы. – Он говорил увлечённо, размахивая руками. – Призовой фонд – триста тысяч. Это не деньги, конечно, но престиж! Если выиграю, это может стать серьёзной строкой в портфолио. Шанс заявить о себе.

Триста тысяч. Цифра повисла в воздухе. Инвидия сделала глоток кофе. Он был действительно хорош. Но её мысли уже понеслись в другом направлении. Триста тысяч. Сосед снизу, этот самоуверенный тип из «Мерседеса», вчера новую G-класс пригнал. Тачка стоит минимум шесть миллионов. Триста тысяч – это его ползаправки бензином «премиум». Наш старый «Фольксваген» вон уже третью неделю поскрипывает, Алексей говорит, надо на СТО, но всё времени нет. Триста тысяч… На что они? На часть нового ремонта, который уже пять лет откладываем? На пару месяцев ипотеки?

– Это здорово, – сказала она, и в её голосе прозвучала плохо скрываемая фальшь. Она попыталась исправить, добавив энтузиазма: – То есть, действительно, престижно. Молодец.

Он поймал её взгляд, и искра в его глазах немного померкла. Он знал эту интонацию. Эта интонация значила: «Ты старался, но это недостаточно значимо в большой картине мира».

– Ты не представляешь, какой там был состав жюри, – попытался он, но уже без прежнего огня. – Там и Захаров, и Миронова…

– Конечно, конечно, – она кивнула, снова взглянув на телефон. Лика уже собрала три сотни лайков. – Это очень важно для твоего портфолио.

Наступила тишина, заполненная лишь тиканьем настенных часов (подарок её матери, безвкусный, но выбросить жалко) и отдалённым гулом города за окнами их панельной девятиэтажки. Вид из кухонного окна открывался на такой же серый соседний дом. У Лики, она знала, вид был на небольшой сквер. Не парк, но уже сквер.

– А у тебя сегодня что? – спросил Алексей, доедая йогурт.

– Планерка в десять. Потом согласование отчёта по «Весне». Вечером, возможно, задержусь. – Она не сказала, что после работы заскочит в торговый центр – посмотреть ту сумку, которую неделю назад купила Алина из PR. Просто оценить, как она выглядит вживую. Если будет скидка – подумает.

– Я, наверное, тоже сегодня поздно, – вздохнул он. – Нужно ещё посидеть над чертежами для того частного проекта. Тот дом в Подмосковье.

– Хорошо, – сказала она автоматически. Частный проект. Оплата по факту сдачи. А у Святослава, её начальника, наверное, уже третий год как коттедж в элитном посёлке достроен. С сауной и бассейном.

Она допила кофе, встала, отнесла чашку к раковине. В отражении окна увидела их с Алексеем пару: он – всё ещё в домашней одежде, смотрит в пустоту над столом; она – в идеально отглаженной блузке, с безупречным, но каменным лицом. Картинка благополучия, в которой не хватало только тёплого света и смеха. Эти вещи нельзя было купить или выбить в конкурсе. Поэтому о них она думала реже всего.

– Удачи на планерке, – сказал Алексей её спине.

– Спасибо. Тебе тоже – с проектом.

Её слова повисли в воздухе, пустые, как оболочка от семечки. Она взяла сумку, пальто, проверила в зеркале в прихожей, не размазалась ли помада. Лицо было безупречным, закрытым, как бронированная дверь. Таким оно и должно было быть.

На пороге она задержалась на секунду, слушая, как за её спиной Алексей включает воду, чтобы помыть чашки. Обычный утренний звук. Звук жизни, которая была у них. Не такой, как у Лики, не такой, как у жены гендира, не такой, как у соседа с «Мерседесом». Просто – их жизнь.

Она вышла на лестничную площадку, захлопнув дверь с глухим щелчком. В лифте, пахнущем чужими собаками и дешёвым освежителем, она достала телефон. Палец привычным движением обновил ленту. Появилась новая сторис от бывшей однокурсницы: «Ура! Сдала на права! Теперь вот эта красотка – моя!» На фото – новенький, огненно-красный MINI Cooper.

Инвидия тупо смотрела на экран, пока лифт с лязгом опускался с девятого этажа. В груди снова сжалось. Не от желания иметь такую же машину. От чего-то более горького и тошнотворного. От понимания, что даже эта радость – чужая. Что её собственный день ещё не начался, а его внутренние весы уже загружены гирями чужих успехов: Ликина гладкая кожа, машина однокурсницы, коттедж начальника, сумка коллеги, отпуск подруги в Париже.

Она вышла в подъезд, а затем и на улицу. Осенний воздух был прохладным, свежим. Но она его почти не чувствовала. Она уже спешила к метро, в сторону бизнес-центра «Кубик», где её ждал её аквариум, её офис, её мир, разбитый на бесчисленные клеточки сравнения. Её жизнь, измеряемая в чужих показателях. И первый, самый главный показатель этого дня был уже зафиксирован: у Лики кожа лучше.

Глава 2

Двери стеклянного лифта бизнес-центра «Кубик» разъехались с тихим шипящим звуком, словно капсула для перевозки ценного, хрупкого груза. Этим грузом были они – отутюженные, напудренные, напичканные кофеином и амбициями сотрудники фирмы «Вектор». Инвидия вышла одной из первых, её каблуки отчётливо цокнули по полированному граниту пола лобби. Звук был правильный, уверенный. Так должен был ступать человек, который знает себе цену и направляется её подтвердить.

Но прежде чем сделать первый шаг к ресепшену, её взгляд, отточенный годами автоматического сканирования, сделал круговой обзор. Это был ритуал. Утренний смотр войск перед битвой за статус.

Слева у фикуса: Андрей из IT. Джинсы, худи с капюшоном, наушники. Выглядит как студент, но его зарплата, ходят слухи, в полтора раза выше её. Потому что он «гений» и «незаменим». Несправедливо. Его худи стоило максимум пять тысяч. На один её шёлковый шарфик.

Прямо по курсу: девушка из отдела рекламы, Катя. Стоит, уткнувшись в телефон, и… да. Именно так. Сумка.

Всё внимание Инвидии сузилось до точки. До аксессуара из мягкой, зернистой кожи цвета тёмной пыльцы, висящего на сгибе локтя у Кати. Сумка Prada. Узнаваемая треугольная бляшка сверкала даже под тусклым светом встроенных в потолок светильников.

Мысли понеслись, обгоняя друг друга, чёткие и безжалостные:

Модель Galleria. Классика. Но не этого сезона. Прошлогодняя, возможно, даже позапрошлогодняя. Куплена на распродаже? Или подарок? Может, подделка? Нет, Катя не рискнула бы носить подделку в офис, здесь все шарики. Значит, настоящая. Цена. Нужна цена.

Пока её тело на автопилоте совершало привычный маршрут – кивок вахтёру, быстрая проходка через турникет по электронному пропуску, – пальцы уже отыскали в телефоне браузер. В поисковой строке: «Prada Galleria цена». Лифт, который вез её на двенадцатый этаж, был зеркальным. Она видела в нём своё отражение: собранное, деловое, с лёгкой, не до конца искренней улыбкой для возможного соседа по кабине (им оказался замначальника отдела логистики, он кивнул). И видела в другой руке экран с результатами поиска.

От двухсот пятидесяти до трёхсот восьмидесяти тысяч рублей. В зависимости от кожи, фурнитуры.

Воздух в лифте стал чуть более спёртым. Двести пятьдесят тысяч. Её новый MacBook Air стоил в три раза меньше. Полторы её ежемесячные ипотечные выплаты. Пятнадцать сеансов у косметолога. Недельный, нет, даже трёхдневный отдых на Мальдивах у того блогера, на которого она была подписана.

Лифт остановился. Двери открылись. Она вышла, поправив шарфик. Улыбка исчезла с лица, как будто её стёрли ластиком. Теперь здесь, в святая святых, нужно было быть не просто наблюдателем. Нужно было быть игроком.

Офис «Вектора» представлял собой огромное открытое пространство, разделённое невысокими стеклянными перегородками. Свет падал сверху, холодный и безжалостный. Воздух фильтровали и ионизировали, но он всё равно пахнет остывшим кофе, бумагой и подспудным напряжением. Это и был аквариум. Прозрачный, красивый, с дорогими «рыбками» в дизайнерских «чешуйках». И все здесь плавали на виду, друг у друга на радарах. Кто с кем говорит. Кто во что одет. Кто засиделся после восьми. Кто получил письмо от начальства. Каждая деталь была данными для анализа.

Её рабочий стол находился в относительно престижной зоне – ближе к окнам с видом на серую панораму спальных районов и кусочек загруженной магистрали. «Вид не ахти, но лучше, чем у тех, кто у стены», – утешала она себя когда-то. Рядом – стол Алины из PR, сейчас ещё пустой. Напротив – место молодого амбициозного менеджера Артёма. Он уже был на месте, яростно стучал по клавиатуре, на лице – маска сверхконцентрации. «Изображает бурную деятельность, – подумала Инвидия. – Вчера видели, как он в соцсетях сидел в рабочее время».

Она повесила пальто на спинку кресла, включила компьютер. Пока система загружалась, её глаза снова сделали круг. Катя с той сумкой прошла к своему островку в дальнем конце зала. Сумка была положена на стол не как обычная вещь, а с небрежной, подчёркнутой небрежностью. «Смотрите, мол, да, она у меня есть, я даже не заостряю на этом внимание». Все вокруг заостряли.

И тут, на периферии её «радара», возникла другая фигура. Тихая, неяркая, почти стёртая. Марья.

Марья сидела в углу, у самого прохода к пожарному выходу, в зоне, которую в офисе негласно называли «сибирью». Место без вида, под кондиционером, который то дул ледяным воздухом, то отключался, создавая духоту. Её рабочий стол был минималистичным до аскетизма: стационарный компьютер старой модели, блокнот, пара ручек в стаканчике из IKEA, скромный кактус. Никаких дизайнерских аксессуаров, стикеров с мотивационными цитатами или фотографий из отпуска.

Инвидия позволила себе задержать на ней взгляд подольше. Это было безопасно. Марья была «нулём». Нулевой точкой отсчёта в её внутренней системе координат.

Марья Семёнова. Коллега из отдела аналитики. Лет тридцати, одета просто: неброская блузка, тёмные брюки, кардиган. Волосы собраны в невыразительный пучок. На лице – очки в простой оправе. Она что-то внимательно читала на экране, изредка делая пометки в блокноте. Рядом с клавиатурой лежал её телефон. Старая модель Samsung, с потёртыми краями и плёночным стеклом, которое давно следовало бы заменить. Инвидия помнила, как полгода назад у Марьи разбился экран, и та заклеила его скотчем. «Пока не накоплю на новый», – сказала она тогда. И до сих пор не накопила.

Этот телефон был для Инвидии символом. Символом неудачи. Или, как она мысленно формулировала, «недостаточного жизненного успеха». У человека, который добивается высот, не может быть телефона со скотчем на экране. Это противоречило всем законам её мира.

Но самое главное – ланч. В одиннадцать тридцать, как по будильнику, Марья доставала из сумки (простой, тканевой, купленной, вероятно, в «Спортмастере») пластиковый контейнер. Обычно там была домашняя еда: гречка с курицей, овощной салат, иногда пельмени собственной лепки. И она ела это за своим столом, не скрываясь, не стыдясь. А в перерыве могла подойти к окну, позвонить кому-то (вероятно, матери) и говорить тихим, тёплым голосом. Или – что было совсем уж непонятно – смеяться с курьерами, которые привозили документы. Простодушный, громкий смех, от которого Инвидия невольно вздрагивала. Чему она радуется? У неё же нет ничего. Ни сумки Prada, ни карьеры, ни, судя по всему, перспектив.

И вот этот парадокс: наблюдение за Марьей не вызывало в Инвидии привычной зависти или раздражения. Напротив. Оно приносило странное, призрачное спокойствие. Погружённость в анализ чужих недостатков – сумка Кати, кричащая о попытке казаться богаче; натужная активность Артёма; чей-то неудачный цвет помады – создавала в голове постоянный, высокочастотный гул тревоги. А Марья… Марья была тихой заводью. Глядя на неё, Инвидия могла мысленно вздохнуть: «Я – не она. У меня есть больше. Я лучше устроена. Я ношу шёлк, а не акрил. Я пользуюсь последней моделью iPhone. Я могу позволить себе бизнес-ланч в кафе, а не гречку из контейнера. Я не смеюсь с курьерами, у меня серьёзный имидж».

Это было успокоительное. Грязное, токсичное, но работающее. Марья была её внутренним мерилом, подтверждающим, что она, Инвидия, хотя бы не на дне. Она была в игре. А Марья – так, статист.

Компьютер завершил загрузку. В почтовом ящике уже было двадцать три новых письма. Первое – от Святослава, начальника отдела стратегического развития. «Планерка в 10:00 в переговорной «А». Будьте готовы с отчётами по «Весне». Жду конструктивных предложений.»

Инвидия ощутила привычный спазм в области солнечного сплетения. «Конструктивные предложения». Это означало, что нужно было не просто отчитаться, а блеснуть. Показать, что ты мыслишь нестандартно. А что, если идей нет? Что, если все мыслимые «конструктивные предложения» уже сто раз озвучивались и отвергались?

Она открыла файл с отчётом, но глаза снова потянулись к Марье. Та сейчас помогала новичку – юной стажёрке – настроить доступ к базе данных. Объясняла терпеливо, без тени раздражения. «Вот здесь нажмёте, здесь выберете этот фильтр. Не волнуйтесь, у всех сначала не получается». Стажёрка смотрела на неё с благодарностью.

«Тратит своё время, – подумала Инвидия с лёгким презрением. – Надо было сказать «спросите у IT», и всё. А она сама лезет. Никакой экономии ресурсов. Из таких менеджеров не выйдет. Они навсегда останутся рядовыми сотрудниками».

Этот внутренний вердикт снова принёс ей удовлетворение. Да, она не такая добрая и отзывчивая, как Марья. Зато она эффективная. Прагматичная. Она знает цену времени. Она – на ступеньку выше.

Внезапно её размышления прервал голос:

– Инвидия, привет! Как твои выходные?

Это была Лика. Не та Лика из соцсетей, а их собственная, офисная Лика – Анастасия из отдела кадров. Но у них было негласное правило: на работе они были «Инвидия» и «Настя». «Лика» оставалась для фитнеса и личной жизни, где соревнование было не менее жёстким.

Настя присела на угол её стола, демонстрируя новые лосины – очевидно, Lululemon. На груди у неё красовался iPhone 14 Pro в прозрачном чехле, подчёркивающем статус модели.

– Нормально, – ответила Инвидия, заставляя свой голос звучать легко. – Отдыхала. А ты?

– О, просто огонь! – Настя оживилась. – В субботу были на ужине в этом новом японском, на крыше. Ты должна сходить! Цены, конечно, космос, но вид… и суши-шеф прямо при тебе работает. Выложу фото позже. А в воскресенье – шопинг. Нашла, наконец, те самые туфли Manolo Blahnik, на распродаже! Всего на полразмера больше, но это же не страшно, да?

– Конечно, – кивнула Инвидия, чувствуя, как где-то глубоко внутри снова начинает расти тот самый ком. Фото на крыше. Туфли Manolo. «Всего» на полразмера больше. Она носила обувь своего размера, купленную в масс-маркете во время сезонной скидки. И ужинала в субботу пастой, которую готовил Алексей.

– А у тебя там за проект «Весна»? – перевела она разговор, пытаясь вернуть контроль. – Говорят, вы с Алиной презентацию готовите.

– А, это… – Настя сделала многозначительную паузу. – В процессе. Но между нами, у Алины, кажется, опять проблемы с тем самым… ну, ты понимаешь. – Она кивнула в сторону кабинета Святослава. – Говорят, он снова стал к ней заглядывать после работы. Неужели она не понимает, чем это кончается?

Сплетня. Ценная валюта. Инвидия уловила её, как радар. «Проблемы с тем самым» – намёк на служебный роман Алины и Святослава, который то угасал, то разгорался. Информация к размышлению. Возможно, к использованию.

– Печально, – сказала Инвидия, неопределённо качая головой.

– Да уж, – вздохнула Настя, соскальзывая со стола. – Ладно, побежала, кофе ещё не пила. Увидимся на планерке!

Она удалилась, оставив за собой лёгкий шлейф дорогого, цветочного парфюма. Инвидия посмотрела ей вслед. Туфли Manolo. Ужин на крыше. У Насти муж был топ-менеджером в иностранной компании. Она могла себе позволить. Это была другая лига.

Взгляд снова, помимо её воли, скользнул в угол. Марья закончила помогать стажёрке, вернулась к своему столу и… достала контейнер. Было только десять тридцать, но, видимо, она проголодалась. Аккуратно открыла крышку. Инвидия увидела котлету с картофельным пюре и огурцом. Домашнее. Простое.

И вдруг, в этот момент, к Марье подошёл курьер – молодой парень в ярко-синей униформе. Что-то просил подписать. Марья подписала, сказала что-то, и парень рассмеялся. Звонко, по-юношески. Марья улыбнулась в ответ, не смущённо, а как равная. Как будто в этот момент между ними не было пропасти из должностей, зарплат и сумок Prada. Было просто два человека.

Инвидия отвернулась. Эта сцена вызвала в ней не раздражение, а непонятную досаду. Бесполезную трату энергии. Глупость. «Она смеётся с курьером, а потом удивляется, почему её не берут в серьёзные проекты. Нет дистанции. Нет образа».

Но тихое, успокаивающее чувство превосходства начало давать трещину. Что-то в этой картине – в простоте Марьиного обеда, в её лёгком смехе – казалось… настоящим. Невыносимо настоящим на фоне её собственных мыслей о ценах на сумки и слухах о романах начальства.

Она тряхнула головой, прогоняя это ощущение. Слабость. Сентиментальность. Это путь вниз. Путь к контейнерам с едой и телефонам со скотчем.

Она углубилась в отчёт по «Весне», стараясь сосредоточиться на цифрах, графиках, прогнозах. Но на периферии сознания продолжала маячить мысль о сумке Кати. Прошлогодняя коллекция. Может, всё-таки подделка? Нужно будет как бы невзначай рассмотреть поближе. Может, поставить лайк под её фото в соцсетях с этой сумкой и посмотреть на реакцию.

Офисный аквариум медленно заполнялся. Зажужжали принтеры, зазвучали телефонные звонки, запахло свежим кофе из автомата. Кто-то громко обсуждал вчерашний матч. Кто-то жаловался на пробки. Мир продолжал жить своей жизнью.

А Инвидия сидела за своим столом, зажатая между двумя полюсами. С одной стороны – блестящий, холодный, соревновательный мир Кать, Насть и сумок Prada, где каждый шаг – это демонстрация статуса. С другой – тихий, тёплый, простой мир Марии, смеющейся с курьером и обедающей домашней котлетой.

Она принадлежала первому миру. Она выбрала его. Она боролась за место в нём. Но иногда, в редкие, крадущиеся моменты тишины, ей казалось, что она зависла где-то посередине. Не достаточно роскошная, чтобы не считать каждую тысячу на шёлковый шарф. И не достаточно простая, чтобы смеяться, не думая о том, как это выглядит со стороны.

Через пятнадцать минут должна была начаться планерка. Она закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями. Нужно быть собранной, острой, готовой «блеснуть». Нужно забыть про Марины контейнеры и Ликины туфли. Нужно думать о карьере. О должности. О том, чтобы не стать той, на кого смотрят свысока.

Она открыла глаза. Взгляд был снова ясным, холодным, оценивающим. Аквариум ждал. Игра продолжалась. А нулевая точка отсчёта, тихо жующая котлету в углу, была всего лишь фоном, на котором её собственная фигура должна была выглядеть как можно более выигрышно. Пока что это удавалось. Пока что.

Глава 3

Переговорная «А» была стерильным пространством, похожим на операционную. Длинный стол цвета венге, двенадцать одинаковых кресел на хромированных ножках, на стене – огромный экран, в данный момент погасший, как слепой глаз. Воздух здесь всегда был на два градуса холоднее, чем в офисе, и пахнет озоном от техники и подспудным страхом. Страхом оказаться недостаточно умным, недостаточно быстрым, недостаточно жестоким.

Инвидия заняла своё обычное место – не в начале стола, но и не в конце. Оптимальная позиция: достаточно близко к начальству, чтобы быть на виду, но не настолько, чтобы попадать под прямой огонь в первую очередь. Она положила перед собой планшет с отчётом, блокнот и дорогую ручку Parker, подаренную Алексеем на годовщину. Аксессуар говорил: «Я серьёзный профессионал, я ценю качественные вещи». По крайней мере, она на это надеялась.

Постепенно комната наполнялась. Вошли менеджеры, аналитики. Катя с той самой сумкой Prada осторожно повесила её на спинку стула – логотипом наружу, конечно. Настя-Лика устроилась рядом, тут же начав что-то шептать соседке, кивая в сторону пустующего кресла во главе стола. Алина из PR вошла с опаздывающей на пять минут театральной небрежностью, её лицо было слегка осунувшимся, под глазами – лёгкие тени. «Проблемы с „тем самым“», – молнией пронеслось в голове у Инвидии, и она почувствовала короткий, ядовитый укол удовольствия.

Последней, почти крадучись, вошла Марья. Она прижала к груди потрёпанную папку с бумагами и заняла стул в самом конце стола, возле выключателя кондиционера. Её место. Место тихого, незаметного сотрудника, чьё присутствие на совещании – формальность. Она не положила на стол никаких гаджетов, только блокнот и простую шариковую ручку. Её взгляд был опущен, поза – скромная, почти съёжившаяся. Нулевая точка. Фон.

Дверь распахнулась, и в комнату вошёл он. Святослав.

Его появление всегда меняло атмосферу, как если бы в операционную вошёл не хирург, а гладиатор, проверяющий остроту оружия перед боем. Святославу было около пятидесяти, он носил дорогие, но нарочито строгие костюмы, которые не скрывали, а подчёркивали его физическую мощь – широкие плечи, тяжёлую поступь. Его лицо с аккуратно подстриженной седоватой щетиной редко улыбалось. Чаще оно выражало либо скучающее равнодушие, либо хищный, заинтересованный прищур. Он нёс с собой энергию не руководителя, а полевого командира, который знает, что его власть держится не на должности, а на умении сеять страх и раздавать привилегии избирательно.

Он прошёл к своему креслу, не глядя ни на кого, швырнул на стол iPhone последней модели в чехле из титана.

– Ну что, – начал он без предисловий, его низкий, хрипловатый голос заполнил комнату. – Начнём. У всех горят сроки, у меня – тем более. Инвидия, – его взгляд, холодный и оценивающий, упал на неё. – «Весна». Что по отчёту? Кратко.

Сердце на мгновение ёкнуло, но годы тренировок взяли своё. Она откашлялась, села прямее.

– Проект на стадии завершения аналитической фазы. Основные KPI выполнены на 92%. Потенциальный охват аудитории после ребрендинга мы оцениваем как плюс 30-35% к текущему. Основные риски – консерватизм локальных партнёров и возможное удорожание маркетинговой кампании в третьем квартале. – Говорила она чётко, по делу, её голос звучал уверенно и ровно. Внутри же лихорадочно проигрывался внутренний диалог: «Достаточно? Прозвучало убедительно? Он кивает?»

Святослав слушал, глядя куда-то поверх её головы, постукивая пальцем по столу. Когда она закончила, в комнате повисла пауза. Он медленно перевёл взгляд на неё.

– Цифры – это хорошо, – произнёс он, растягивая слова. – Цифры – это основа. Без них мы – слепые котята. Но. – Он сделал драматическую паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием. – Меня, знаете ли, волнует не только «что», но и «как». Душа проекта, если хотите. Тот самый… креатив.

В его устах слово «креатив» прозвучало как что-то слегка постыдное, но необходимое, вроде клизмы.

– В вашем отчёте, Инвидия, с цифрами всё в порядке. Но души… маловато. Сухо. Бюрократично. Как будто его готовил не живой человек с мозгами и фантазией, а этот ваш компьютер.

Внутри у неё всё похолодело. Горло сжалось. Она видела, как Настя слегка улыбнулась в сторону Кати. Они радуются. Стервы.

– Я понимаю, Святослав Игоревич, – начала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Мы фокусировались на…

– Я знаю, на чём вы фокусировались, – перебил он, махнув рукой. – На цифрах. Я уже сказал. Но рынок, коллеги, покупает не цифры. Он покупает историю. Эмоцию. Новизну. Вот смотрите.

Он откинулся на спинку кресла, сделав широкий жест, будто раздавая милостыню.

– Вот, к примеру, Маша.

Он произнёс это имя – «Маша» – с нарочито простонародной, почти фамильярной интонацией. Не «Мария», не «Марья», а именно «Маша». Так мог бы назвать горничную или продавщицу в ларьке. Все невольно повернули головы в конец стола.

Марья вздрогнула, как от щелчка, и подняла на начальника широко распахнутые, испуганные глаза. Она даже слегка покраснела, что при её бледной коже было очень заметно.

– Да, Святослав Игоревич? – её голос прозвучал тише, чем обычно.

– Та ваша идея, которую вы в прошлый раз озвучили… насчёт эко позиционирования для «Весны». «Зелёный след» там, переработка упаковки, сотрудничество с лесниками… – Он говорил, не глядя на бумаги, явно воспроизводя по памяти. – Вот это – свежо. Нешаблонно. Это может стать той самой «душой», которая отличает нас от конкурентов. Я, признаться, был приятно удивлён.

В комнате стало тихо. Тишина была густой, звенящей. Инвидия сидела неподвижно, но внутри у неё всё рушилось и взрывалось. Её идея. Та самая, брошенная в курилке полгода назад. Её слова: «Этим „зелёным“ сейчас можно голову морочить, это тренд». Она сказала это Марье, когда та вышла покурить, выглядевшей потерянной. Она бросила фразу, как бросили бы кость собаке, не ожидая, что та её подберет, отнесет хозяину и получит за это лакомство.

Это была её мысль. Её! Пусть сказанная с цинизмом, пусть неразработанная, но – её! А теперь этот… этот Святослав хвалит Марью. Марью. Использует её же, Инвидии, слова, чтобы унизить её же.

Она видела, как Марья, покраснев ещё сильнее, залепетала:

– Это, Святослав Игоревич, просто наброски… Я не уверена, что…

– Скромность – хорошее качество, Маша, – снисходительно прервал её Святослав. – Но в бизнесе оно должно быть дозированным. Идея – рабочая. И, что важно, – человечная. Не сухая аналитика, а именно человечный подход. Вот чего порой не хватает нашим высокооплачиваемым специалистам. – Его взгляд скользнул по Инвидии, и в нём промелькнуло что-то вроде насмешливого сожаления.

Это был укол. Точный, рассчитанный, попадающий прямо в незащищённое место. Он знал, что делает. Он обожал эти игры. Стравливать людей, создавать конкуренцию не между отделами, а внутри них. Называл это «здоровой встряской», «естественным отбором». На самом деле это был чистый, неприкрытый садизм, приправленный циничным прагматизмом: натравленные друг на друга сотрудники выжимали из себя максимум, борясь за его милость.

Инвидия больше не смотрела на Святослава. Она смотрела на Марью. Но теперь это был совсем другой взгляд. Это не был взгляд на «нуль», на безликую «сибирячку» из угла. Это был пристальный, аналитический, полный ненависти взгляд на соперника. На того, кто украл. Кто присвоил. Кто посмел поднять голову.

Она видела, как Марья, смущённая похвалой, пытается сжаться ещё сильнее, как будто хочет провалиться сквозь пол. Её дешёвый кардиган, простая блузка, отсутствие маникюра – всё это теперь казалось не свидетельством простоты, а маскировкой. Коварной, хитрой маскировкой. «Прикидывается серой мышкой, а сама… сама подбирает чужие идеи, лезет, выслуживается». Рациональная часть мозга понимала абсурдность этой мысли – Марья была последним человеком, способным на интригу. Но рациональность уже отступала под накатом бешеной, обжигающей обиды.

– Поэтому, – продолжал Святослав, переведя взгляд на всех, – я хочу, чтобы эта «зелёная» линия была проработана. Инвидия, вы возьмёте это в свой отчёт. Маша, – он снова кивнул в конец стола, – вы поможете, предоставите свои наработки. Срок – две недели. Хочу видеть не только цифры, но и концепцию. Понятно?

– Понятно, – чужим голосом ответила Инвидия. Её губы едва шевелились.

– Да, – чуть слышно прошептала Марья.

Остаток планерки прошёл для Инвидии в тумане. Святослав разбирал другие проекты, кого-то хвалил, кого-то разносил в пух и прах, бросал колкие замечания, заставлял людей ёжиться и оправдываться. Она сидела, кивала в нужных местах, делала вид, что конспектирует, но в блокноте перед ней выводились не слова, а одни и те же острые, рваные линии. Её внутренний монолог не умолкал ни на секунду.

Украла. Подлая, тихая, серая… Украла мою мысль. И он её хвалит. Он назвал её идею «человечной». А мою работу – «сухой». Потому что она носит контейнеры из дома и смеётся с курьерами? Потому что у неё вид сироты казанской? Это что, теперь критерий?

Она украдкой наблюдала за Марьей. Та, после первоначального шока, внимательно слушала, делала пометки в своём простом блокноте. Её лицо выражало не триумф, а скорее озабоченность и ответственность. «Вжилась в роль, – ядовито думала Инвидия. – Теперь будет важничать».

Но хуже всего были взгляды коллег. Она ловила их на себе. Быстрые, оценивающие. Настя смотрела на неё с притворным сочувствием, но в уголках губ играл намёк на улыбку. Катя изучала её реакцию с холодным любопытством. Артём из IT смотрел откровенно жадно, как будто наблюдал за дракой в клетке – и ему было всё равно, кто победит, лишь бы было зрелищно.

Она была публично поставлена на место. И место это оказалось ниже, чем у «Маши» с её потрёпанной папкой. В её безупречно выстроенной иерархии мира произошёл сбой. Нулевая точка отсчёта внезапно дала положительное значение. И это значение было вычтено из её собственного баланса.

– Всё, – резко оборвал Святослав, вставая. – Следующая планерка в пятницу. У всех есть задачи. Не подведите.

Он вышел первым, не оглядываясь, оставив после себя вакуум и выдох – смешанный из облегчения и новой порции напряжения.

Люди стали расходиться, перешёптываясь. Инвидия медленно собирала свои вещи, стараясь, чтобы руки не дрожали. Она чувствовала, как к ней приближается Настя.

– Ну, ничего, – с фальшивой бодростью начала та. – Святослав сегодня просто в ударе был. У всех бывает.

– Да, – коротко бросила Инвидия, не глядя на неё. Она не хотела разговоров. Не хотела сочувствия. Ей хотелось одного: исчезнуть, переварить этот яд, который теперь разливался по её венам.

И тут она увидела, как Марья, склонив голову, направляется к выходу. Что-то в её скромной, сгорбленной позе, в том, как она несла свою старую папку, вдруг взбесило Инвидию окончательно. Это была поза жертвы. А жертвой должна была чувствовать себя она, Инвидия! Не эта… эта воровка!

Она нагнала Марью уже в коридоре, у кулера с водой.

– Марья.

Та обернулась, вздрогнув. Её глаза за стёклами очков были большими и испуганными.

– Инвидия, привет… – начала она.

– Эта идея. «Зелёный след», – сказала Инвидия, и её голос прозвучал ровно, но в нём была сталь, которую она с трудом сдерживала. – Ты же помнишь, откуда она взялась?

Марья замерла. По её лицу прошла волна смущения, затем понимания.

– О… ты про то, что в курилке? Да, конечно, помню. Ты тогда сказала, что это… – она запнулась, – что это тренд.

– Я сказала больше, – холодно парировала Инвидия. – Я сказала, что на этом можно построить ребрендинг. Что это может быть ключевым месседжем.

– Да, наверное… – Марья растерянно опустила взгляд. – Просто я потом стала думать, как это можно реально применить, и набросала кое-что… Я не хотела…

– Не хотела присвоить? – Инвидия закончила за неё. – Но присвоила. И получила похвалу.

– Я не присваивала! – в голосе Марьи впервые прозвучали нотки обиды. – Я просто развила мысль в своём докладе. Я даже не думала, что это… что это так воспримут. И я не просила, чтобы меня хвалили!

В её искреннем, почти детском возмущении было что-то настолько невинное, что это лишь сильнее разозлило Инвидию. Эта дурочка даже не понимала, что сделала. Не понимала правил игры. Она просто несла свою «правду», как несла свой контейнер с обедом. И этой глупой честностью она, блин, выиграла раунд!

– Правила тут простые, Марья, – сказала Инвидия, понизив голос до ледяного шепота. – Если используешь чужую мысль, хотя бы ссылаешься. Или делишься кредитом. Иначе это называется интеллектуальным воровством. Даже в нашем, прости господи, «Векторе».

Она увидела, как по лицу Марьи проходит страдание. Хорошо. Пусть страдает.

– Извини, – тихо, почти неслышно, сказала Марья. – Я не подумала. Я в следующий раз…

– В следующий раз думай, – оборвала её Инвидия и, развернувшись, пошла к своему рабочему месту. Она чувствовала, как за её спиной Марья стоит, обняв свою папку, униженная и растерянная. И это чувство было сладким. Сладким и грязным.

Но когда она села за свой стол, сладость быстро сменилась горечью и гневом. Извинения Марьи ничего не меняли. Факт оставался фактом: Святослав публично предпочёл «человечную» идею «Маши» её, Инвидии, «сухой» аналитике. Это пятно на репутации. Это сигнал другим: она уязвима. Её можно обойти. Даже такому, как Марья.

Она открыла почту и увидела новое письмо от Святослава. Тема: «По проекту «Весна». В тексте всего две строчки: «Инвидия, направляю вам для ознакомления и включения в общий отчёт материалы Марии Семёновой по эко позиционированию. Срок – 2 недели. Жду синтеза».

Он прикрепил файл. Файл от «Маши». Инвидия открыла его. Это был документ, набранный простым шрифтом, без изысков, но с чёткими, продуманными тезисами. Были ссылки на исследования, расчёты, примеры из зарубежного опыта. Эта «серая мышь» действительно проработала идею. Глубоко. Идея, брошенная Инвидией с пренебрежением, в умелых (или просто усердных?) руках Марьи обрела плоть и кровь.

И это было невыносимо.

Она закрыла файл, словно отшвырнув что-то заразное. Её пальцы сами потянулись к личному, зашифрованному файлу на рабочем столе. Тот самый «Notes.txt». Она открыла его. До сегодняшнего дня там были лишь отрывочные мысли, цены на вещи, названия мест. Теперь она создала новую запись. Дата. Время.

«Событие: Планерка. Проект «Весна».

Персона: М.С. (Марья Семёнова).

Действие: Присвоила мою идею (озвученную в курилке 12.03) по «зелёному» позиционированию. Представила как свою. Получила публичную похвалу от С.И. (Святослав Игоревич). Результат: Моя работа названа «сухой», её – «свежей» и «человечной». Урон репутации: средний.

Контекст: С.И. использует ситуацию для «конкуренции». М.С. играет в простоту и скромность (возможно, стратегия). Внимание: из «фона» превратилась в активного игрока. Требует мониторинга.»

Она перечитала написанное. Сухие, безэмоциональные строчки немного успокоили хаос внутри. Это превращало обиду в данные. Оскорбление – в фактор риска. Теперь это было не просто больно, это было… управляемо. Почти.

Она подняла глаза. Через проход она видела, как Марья, вернувшись на своё место, снова уткнулась в экран. Она что-то печатала, её лицо было сосредоточенным. Она не выглядела триумфатором. Она выглядела как человек, который просто делает свою работу.

Но это уже не просто работа, – подумала Инвидия, и в её взгляде застыла холодная решимость. – Это игра. И ты, милая Маша, только что в неё вошла. Только не по тем правилам, которые написаны. По тем, которые есть. А правила устанавливают такие, как я. И как Святослав. Готовься.

Она закрыла файл «Notes.txt». Теперь у неё было досье. Первое досье на человека, который перестал быть фоном. Первая запись в чёрной книге её зависти, которая из фонового чувства начинала превращаться в стратегию, в оружие, в образ жизни.

Аквариум за окном её кабинки потемнел – над городом нависли тяжёлые осенние тучи. Свет внутри казался ещё более искусственным, холодным. Где-то там, в углу, тихо плавала «рыбка» по имени Марья, не подозревая, что на неё уже наведена линза чужого внимания. А Инвидия сидела в своей части аквариума, глядя на экран, и её лицо, наконец, обрело привычное, бесстрастное выражение. Игра была в разгаре. И она только что поняла, что для победы недостаточно просто хорошо плавать. Иногда нужно уметь откусывать чужие плавники. Или, для начала, просто внимательно следить за ними, выжидая момента.

Первый звонок прозвенел. Глухой, ледяной, почти неслышный. Но она его услышала.

Глава 4

Шесть часов вечера. Бизнес-центр «Кубик» выплюнул своё дневное население на промозглые улицы, и теперь Инвидия, зажатая в потоке таких же уставших, закутанных в осеннее пальто людей, плыла к метро. В сумке у неё лежала спортивная форма – чёрные леггинсы известного, но не самого топового бренда и футболка, купленная со скидкой в прошлом сезоне. Мысль о предстоящей тренировке вызывала не прилив энергии, а тяжёлую, почти физическую усталость. Тело просило дивана, тишины и чашки чего-нибудь горячего. Но график, составленный месяц назад в приступе «новой жизни», как и пост про «любовь к себе» у Лики, требовал своего: понедельник, среда, пятница – «Рельеф».

Фитнес-клуб «Рельеф» располагался в отреставрированном здании бывшего фабричного цеха. Это был не просто спортзал. Это был храм телесного совершенства и социального позиционирования, с соответствующими ценами на членство. Высокие кирпичные стены, восстановленные балки под потолком, пол из полированного бетона и пахло не потом и нашатырём, а эфирными маслами, свежим полотенцами и деньгами. Огромные зеркала в матовых рамах покрывали стены, умножая и без того безупречные отражения.

Инвидия прошла через стеклянные двери, и её сразу накрыла волна приглушённых звуков: размеренный гул беговых дорожек, звонкий лязг дисков на штангах, приглушённый бит хаус-музыки из скрытых колонок и негромкий, но настойчивый гул голосов. Голоса были особенными – приподнятыми, энергичными, немного неестественными, как будто их обладатели даже здесь, наедине с железом, играли свои роли.

Она миновала ресепшен с улыбающимися, подтянутыми до невозможности администраторами (девушка с идеальным макияжем и парень, чьи бицепсы растягивали рукава поло) и направилась в женскую раздевалку. Это пространство было столь же продуманным и пугающим, как и всё остальное. Просторные индивидуальные кабинки из матового стекла, фены Dyson, бесплатные тампоны премиум-класса, души с дождевыми лейками и ароматным гелем. И, конечно, зеркала. Повсюду.

Раздеваясь, Инвидия ловила себя на том, что инстинктивно втягивает живот и поворачивается к зеркалу под выгодным углом. Рядом две девушки, обе в наборах Lululemon последней коллекции, обсуждали нового тренера по йоге. «Он просто бог, – говорила одна, поправляя тугой пучок волос. – После его классов такая эйфория, и прогресс в балансах просто космический! Но, боже, как он строг к технике». В их голосах не было усталости после рабочего дня. Была энергия людей, для которых фитнес – не обязанность, а стиль жизни, хобби, ещё одна площадка для демонстрации успеха.

Надевая свои хорошие, но не идеально сидящие леггинсы (они слегка собирались складкой на колене), Инвидия почувствовала знакомое щемящее чувство несоответствия. Здесь была своя, чёткая иерархия, понятная без слов. На вершине – те, у кого форма, тело и уверенность были безупречны. Они не просто тренировались – они позировали, делали селфи между подходами, их бутылки для воды были дизайнерскими, а полотенца – с монограммами. Ниже – те, кто старался, покупал хорошую, но не самую дорогую экипировку и сосредоточенно работал над собой. И на дне – случайные посетители в старых футболках, пришедшие «после работы размяться». Инвидия висела где-то между второй и первой группой, но с каждым визитом её тянуло ко дну – из-за усталости, из-за того, что она всё чаще ловила себя на сравнении, а не на процессе.

Она вышла в зал, и её глаза, привыкшие к сканированию, сразу же нашли цель. Лика.

Лика занималась на тренажёре Смита, делая выпады. Её форма была безупречной: коралловые леггинсы Alo Yoga и топ, идеально облегающие каждую мышцу. Её тело, поджарое, рельефное, с явными признаками работы с персональным тренером, двигалось с лёгкостью и грацией. Волосы были убраны в высокий, аккуратный «конский хвост», с которого не выбивалась ни одна прядка. На её запястье сверкали тонкие золотые браслеты, которые не снимали даже на тренировку.

Она заметила Инвидию, закончила подход и, улыбаясь во всю ширину своего белоснежного, отбеленного улыбки, помахала ей. Улыбка была яркой, открытой и, как всегда, заставляла Инвидию внутренне съёжиться. Она подошла, протирая лицо полотенцем из микрофибры с логотипом клуба.

– Ну наконец-то! Я уже думала, ты сегодня сливаешься, – сказала Лика, и её голос звенел, как хрустальный колокольчик. В нём не было ни капли одышки.

– Работа затянулась, – буркнула Инвидия, начиная настраивать соседний тренажёр для жима ногами. Ей хотелось просто сделать свои подходы и уйти, погрузившись в музыку в наушниках, но она знала – Лика не позволит.

– О, рассказывай! Что у вас там? – Лика присела на ближайшую скамью, делая вид, что пьёт воду из своей прозрачной бутылки с неоновой трубочкой. Её глаза блестели не от жажды, а от любопытства – того самого, сплетнического, которое было второй натурой их общения.

– Да ничего особенного. Планерка, отчёты. Святослав, как обычно, всех порвал, – сказала Инвидия, стараясь говорить небрежно. Упоминание об утреннем унижении застряло у неё в горле комом, и она ни за что не выдала бы его Лике. Та моментально учуяла бы слабину и, возможно, даже подсознательно, начала бы использовать.

– Ах, этот Святослав, – Лика закатила глаза, но в них читалось какое-то странное восхищение. – Настоящий хищник. Но это же секси, правда? Такой мужчина, который знает, чего хочет. В отличие от некоторых.

Инвидия промолчала, чувствуя, как подступает знакомая волна раздражения. Лика всегда умудрялась ввернуть что-то, что задевало её личную жизнь. Она сделала первый подход, толкая платформу ногами. Мышцы горели, дыхание сбивалось. Это было хорошо. Боль отвлекала от мыслей.

– Кстати, – Лика продолжила, будто между делом, – я тебе фотки с Мальдив показывала?

– В ленте видела, – процедила Инвидия между усилиями. Фотографии были идеальными: бирюзовый океан, белый песок, Лика в разных роскошных купальниках, загадочно улыбающаяся за бокалом смузи. И ни одного кадра с тем самым бойфрендом. Только намёки, только аура.

– О, это было нечто, – вздохнула Лика, закидывая ногу на ногу. Её лодыжка была тонкой, изящной. – Вилла на воде, личный бассейн, обслуживание… Ты знаешь, я вообще не брала с собой наличные. Серёжа сказал: «Забудь, что такое деньги на время отпуска». И правда, всё было включено. Даже спа-процедуры два раза в день.

Серёжа. Бойфренд. Не муж. Инвидия отметила это, как всегда. Для Лики статус «бойфренда», особенно такого щедрого, был выше статуса «мужа». Муж – это обязанности, ипотека, быт. Бойфренд – это подарки, романтика, отсутствие обязательств и постоянное ощущение, что ты на виду, что нужно быть идеальной, чтобы его удержать. Идеальная игра для Лики.

– Звучит здорово, – выдавила Инвидия, начиная второй подход. «Серёжа сказал». А Алексей вчера сказал: «Ид, давай в субботу макароны с грибами, как ты любишь?»

– И знаешь, что самое крутое? – Лика понизила голос, сделав вид, что делится сокровенным, хотя её глаза бегали по залу, отмечая, кто на них смотрит. – В последний вечер, на приватном ужине на пляже… он подарил серьги.

Она сделала драматическую паузу, наслаждаясь эффектом. Инвидия остановила тренажёр, вытирая пот со лба. Она не хотела спрашивать. Отчаянно не хотела. Но правила игры диктовали иное.

– Какие? – спросила она, и её голос прозвучал чуть хрипло, больше, чем она планировала.

Лика сияла. Она медленно, с театральным намёком, откинула волосы с одного уха. В мочке сверкнули серьги. Это были не просто серьги. Это были довольно крупные, видимо, бриллиантовые, подвески в виде капель, обрамлённые тонким блестящим ободком. Они выглядели дорого. Очень дорого. Даже при мягком свете зала они переливались холодным, безжалостным блеском.

– Harry Winston, – прошептала Лика, как будто произнося сакральное заклинание. – Он сказал, что они напоминают ему капли росы на моих плечах на том самом рассвете. Ну разве не прелесть?

В животе у Инвидии сжалось. Знакомое, тошнотворное сжатие зависти, смешанной с унижением. Она вспомнила свой последний «серьёзный» подарок от Алексея. Это был фитнес-браслет. Хороший, умный, с кучей функций, отслеживающий сон, пульс, нагрузку. Практичный. Полезный. Он подарил его ей со словами: «Теперь ты сможешь лучше следить за своими тренировками и здоровьем. Практичная штука».

Она заставила себя улыбнуться тогда. Сказала «спасибо, дорогой». А внутри думала: «Скуповато. Неужели он не мог придумать ничего… романтичнее? Ничего, что заставило бы задержать дыхание? Как эти… капли росы».

И теперь эти «капли росы» сверкали в ухе у Лики, и каждая их грань резала Инвидию по живому.

– Потрясающе, – сказала она, и в её голосе прозвучала фальшивая нота, которую, она знала, Лика наверняка уловила.

– Да? Мне тоже так кажется, – с мнимой скромностью сказала Лика, снова поправляя волосы, чтобы серьги были на виду. – Хотя, знаешь, я сначала сомневалась – не слишком ли пафосно для повседневной носки. Но Серёжа настоял. Говорит, ты этого достойна. И что нужно не прятать такую красоту.

«Ты этого достойна». Фраза отдалась в ушах Инвидии эхом. Достойна. А она? Достойна ли она, по мнению Алексея, бриллиантовых серёг? Или она достойна только практичных браслетов? Мысль была ядовитой, несправедливой – она сама это понимала. Алексей не был скупым. Он был… рациональным. Земным. Он вкладывался в их общий дом, в будущее. Но в данный момент рациональность пахла скукой, а земное – унынием на фоне мальдивского бриллиантового блеска.

– Он у тебя действительно щедрый, – сказала Инвидия, начиная третий подход, вкладывая в движение всю злость и обиду. Платформа поехала тяжелее, мышцы горели огнём.

– О, да! – Лика оживилась, словно только и ждала этого. – Но дело не только в щедрости, понимаешь? Дело – во внимании. Он замечает мелочи. Помнит, что я однажды в бутике задержала на этих серьгах взгляд… Месяц назад! И он это запомнил. Вот что ценно.

«Замечает мелочи». Алексей на прошлой неделе забыл купить молоко, хотя она просила его дважды. А вчера не заметил её новую помаду.

Инвидия закончила упражнение, отдышалась. Ей нужно было уйти. Сменить локацию. Уйти от этого блеска, от этого голоса, от этого ощущения тотальной неполноценности.

– Ладно, я пойду на кардио, – буркнула она, снимая блины со штанги.

– Ага, отличная идея! Я ещё поработаю здесь, а потом, может, на растяжку, – сказала Лика, уже поглядывая на свой телефон, где, вероятно, появлялись новые уведомления. – О, кстати! Ты записана на завтра на шугаринг к Марине? Я ей уже отписалась – восторг! Полный восторг! Кожа просто шёлк. Теперь буду только к ней.

– Нет ещё, – солгала Инвидия. Она записалась. Но через подругу Лики, в другой салон, подешевле. Не могла она прийти к той же «Марине». Это было бы окончательным признанием вторичности. – Посмотрю по времени.

– Обязательно сходи! Это маст хэв! – бросила ей вдогонку Лика, уже погружаясь в переписку на телефоне, её пальцы с идеальным маникюром быстро бегали по экрану.

Инвидия направилась к беговым дорожкам у панорамного окна, выходящего на вечерний город. Она выбрала самую дальнюю, втиснула в уши наушники и включила агрессивный электронный плейлист, который должен был заглушить внутренний голос. Но он прорывался сквозь тяжёлый бит.

Harry Winston. Серьги. Мальдивы. «Ты этого достойна».

Она увеличила скорость, заставила себя бежать быстрее. Пульс зашкаливал, дыхание стало рваным. В зеркале перед ней отражалось её лицо – покрасневшее, с мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу и щекам. Рядом, на соседней дорожке, бежала девушка в идеально подобранном комплекте Nike. Её лицо было сосредоточенным, но спокойным, волосы убраны в аккуратный хвост. Она бежала легко, экономно, как машина. Инвидия чувствовала себя разваливающейся телегой.

Она смотрела на огни машин внизу, на тёплые окна квартир в соседних домах. Где-то там люди ужинали, смотрели кино, обнимали детей, спорили о пустяках. Жили. Просто жили. А она здесь, в этом стеклянном Колизее тщеславия, бежит в никуда, подгоняемая жгучим чувством, что всё, что она имеет, – неправильного сорта, неправильного размера, неправильной ценности.

Она вспомнила утро. Сумку Prada у Кати. Похвалу Святослава «Маше». Контейнер с котлетой. И теперь – серьги Harry Winston у Лики. Все эти образы сливались в один сплошной, болезненный фон её жизни. Она была окружена свидетельствами чужих побед, чужих роскошей, чужих удач. И на их фоне её собственная жизнь, с её практичным браслетом, ипотекой, скамейкой-трансформером и мужем, который готовил макароны, казалась блёклой, унылой, второсортной.

В чём смысл? – пронеслось в её голове. В чём смысл этой гонки, если ты всегда оказываешься на обочине, наблюдая, как другие проносятся мимо на своих сверкающих «Мерседесах» жизни?

Она сбросила скорость, перешла на быстрый шаг. Пот лился с неё ручьями. Усталость была уже не физической, а экзистенциальной. Ей хотелось остановиться. Выключить всё. Перестать сравнивать. Но она не знала как. Эта привычка въелась в её мозг, стала его частью. Как остановить собственное сердце?

Она посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Расплывчатый силуэт, размытый огнями города. Безликий. Такой же, как тысячи других в этом городе. Неужели всё, на что она может рассчитывать, – это быть одной из многих? Неужели у неё никогда не будет своих «Мальдив» и своих «бриллиантовых капель росы»? Не в буквальном смысле, а в смысле… ощущения избранности, уникальности, победы?

На соседней дорожке девушка завершила пробежку, вытерла лицо полотенцем и сошла с тренажёра с лёгкой, победной улыбкой. Она посмотрела на свои показатели на экране, кивнула себе одобрительно и пошла прочь, уверенная в себе, довольная.

Инвидия остановила свою дорожку. Показатели были средними. Ничего выдающегося. Как и всё в её жизни в последнее время. Средние показатели.

Она медленно сошла на пол, её ноги дрожали от усталости. В раздевалке она торопливо приняла душ, почти не глядя на своё тело в потоке воды. Одевалась быстро, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Когда она выходила из клуба, её телефон вибрировал. Сообщение от Алексея: «Привет! Как тренировка? Я дома, сварил суп. Жду».

Обычное, тёплое, домашнее сообщение. То, что должно было согреть. Но в данный момент оно лишь подчеркнуло пропасть между миром «Рельефа» с его Harry Winston и её реальностью с домашним супом. Суп был практично. Скупо. Обыденно.

Она вышла на холодную улицу. Ветер бросил ей в лицо горсть моросящего дождя. Она закуталась в пальто, опустила голову и пошла к метро, чувствуя, как капли дождя смешиваются на её щеках с остатками пота. Или, может быть, с чем-то ещё.

Фитнес-адреналин закончился. Осталась только тяжёлая, свинцовая усталость и горький осадок на душе. Она проиграла ещё один раунд. Не на работе, а в личной жизни. И противником снова был не кто-то явный, а призрачный, абстрактный образ «успешной женщины», воплощением которого сегодня выступила Лика с её блестящими ушами.

Она спустилась в метро, в толчею и грохот. И среди этого хаоса её внутренний голос, тихий и навязчивый, прошептал: «А что, если он прав? Что если я и правда достойна большего? Большего, чем практичный браслет и суп? И если да… то как это получить?»

Вопрос повис в воздухе, отравленный ядом вечера. Ответа не было. Было только щемящее желание. И зависть, которая из фонового шума начинала превращаться в двигатель, в топливо, в единственный понятный компас в этом мире, где у всех, кроме неё, казалось, были свои карты с отметкой «клад».

Глава 5

Суббота наступила сонная и бесцветная. После вчерашнего фитнес-надрыва всё тело ныло приятной, тягучей болью, но душа была пуста и тяжела, как после похмелья. Инвидия лежала в постели, глядя в потолок, и слушала, как Алексей возится на кухне – звенела посуда, шипел тостер. Его субботний ритуал: «ленивый завтрак», который он превращал в маленький праздник – яичница-глазунья с аккуратными помидорками черри, авокадо, который он мастерски резал тончайшими ломтиками, свежевыжатый апельсиновый сок. Когда-то это умиляло её. Сейчас раздражало. Ей хотелось тишины и чтобы никто не лез в душу с этой своей здоровой, размеренной жизнью. Его жизнь казалась ей такой… плоской. Лишенной остроты, амбиций, того самого жгучего желания вырваться вперёд, обогнать, доказать.

Она провернулась на бок, взяла телефон. Лика уже выложила утреннее селфи – в шелковом халате, с чашкой кофе на фоне панорамного окна. Подпись: «Утро добрым не бывает. Оно бывает божественным. #благодарность #мойдоммоякрепость». Инвидия фыркнула и отбросила телефон. Её собственное утро было добрым ровно настолько, насколько добрым может быть предчувствие визита к матери. Это был ежемесячный долг, отбывание повинности, которое оставляло после себя ощущение выжженной пустыни в душе.

Она встала и, пока Алексей готовил завтрак, стала собираться. Выбор одежды для этого визита всегда был отдельной стратегической задачей. Надеть что-то слишком дорогое – мать начнёт нервничать и выспрашивать цену, а потом полгода будет бросать фразы про «зря деньги тратите, нам бы ваши проблемы». Надеть что-то слишком простое – возникнет подозрение, что «дела плохи». Нужен был баланс. Благополучие без вызова. Достаток без роскоши.

Она выбрала новые тёмно-синие джинсы хорошего кроя, но без кричащих лейблов, однотонную кашемировую водолазку (подарок Алексея два года назад, классика) и новое пальто – серое, драповое, с аккуратной талией. Оно было куплено в конце прошлого сезона на распродаже в хорошем бутике, но выглядело дорого и солидно. Именно то, что нужно.

– Уезжаешь? – спросил Алексей, заглядывая в спальню. На нём были потрёпанные домашние штаны и футболка с забавным принтом – подарок её же, кстати. Она тогда сочла это милым. Сейчас футболка казалась символом всего, что в нём раздражало – несерьёзности, отсутствия амбиции быть «мужчиной с обложки».

– К маме, – коротко ответила она, застёгивая пальто.

– Передавай привет. Скажи, что в следующий раз вместе приедем, пирогов привезём, – сказал он искренне. Он любил её мать. Находил её «колоритной». Он не понимал, какая это пытка.

– Передам, – сказала она, целуя его в щёку мимоходом. Его кожа пахла кофе и свежим хлебом. Уютный, домашний запах. От него почему-то стало тошно.

Дорога на другой конец города заняла час. С каждым пересадочным узлом метро, с каждой станцией, уходящей вглубь спальных районов, мир за окном менялся. Стекло и бетон бизнес-центров сменялись панельными громадами девяностых, затем появлялись знакомые, облупленные «хрущёвки». Воздух в вагоне густел, наполняясь запахом дешёвого табака, перегара и немытой одежды. Инвидия инстинктивно прижимала сумку ближе к себе. Здесь её аккуратный образ, её пальто, выглядели чужеродно, вызывающе. Она ловила на себе взгляды – усталые, равнодушные, иногда с неприкрытой оценкой. «Смотри-ка, выбилась в люди». Она читала в этих взглядах. И внутри что-то мелкое и гаденькое в ответ набухало презрением. «Да, выбилась. А вы тут так и торчите».

Она вышла на знакомой станции, над которой уже двадцать лет висело объявление о предстоящей реновации, и пошла по двору-лабиринту. Детские площадки с покосившимися горками, разбитые асфальтовые дорожки, стайки вечно пьяных мужчин у подъездов, даже в такую рань. Она выросла здесь. Каждый закоулок был прописан в мышечной памяти. И с каждым шагом она чувствовала, как сжимается, как внутри неё просыпается та самая девочка в дешёвом платьице, которая боялась, что над ней будут смеяться, потому что у неё не было модных кроссовок.

Подъезд встретил её знакомым коктейлем запахов: лавровый лист и тушёная капуста с третьего этажа, старая краска и пыль, сладковатый запах кошачьей мочи из угла. Она поднялась на пятый этаж – лифт, как всегда, не работал. Дверь квартиры 56 была та же самая – облезлая филенчатая, с глазком и щеколдой. Она глубоко вздохнула и позвонила.

За дверью послышалась возня, торопливые шаги. Дверь открылась.

– Ой, Ид, приехала! – Мать стояла на пороге, вытирая руки о цветной фартук. На ней была привычная домашняя кофта, растянутая на плечах, и стоптанные тапочки. Её лицо, когда-то красивое, а теперь изборождённое морщинами-морщинками, озарилось улыбкой, но в глазах, как всегда, читалась лёгкая тревога, вечная готовность к обороне или осуждению.

– Привет, мам, – сказала Инвидия, переступая порог. И её накрыло волной прошлого.

Запах. Именно он всегда был первым и самым сильным ударом. Запах старой мебели, нафталина из шифоньера, варёной картошки, лаврового листа в вечном супе и чего-то неуловимого – затхлости времени, застоя, несбывшихся надежд. Квартира была маленькой, двухкомнатной, и каждая вещь в ней знала своё место с середины девяностых. Советская стенка, заставленная хрустальными вазочками, статуэтками оленей и пожелтевшими фотографиями в рамках. Ковёр на стене с оленями в лесу. Кружевные салфеточки на спинке кресла и телевизоре. Всё было чисто, вылизано до блеска, но это был блеск безнадёжной немощи.

– Раздевайся, раздевайся, что стоишь! – засуетилась мать. – Ой, пальтишко-то какое… Новое?

Её взгляд, острый, как шило, сразу же впился в пальто. Она не просто смотрела – она оценивала, взвешивала, прикидывала.

– Давно уже, – соврала Инвидия, снимая его и стараясь повесить аккуратно, чтобы не помять.

– Красивое… Очень. Дорогое? – мать потянулась, чтобы потрогать ткань, но остановила руку в воздухе, будто боялась испачкать.

– Нет, что ты, – отмахнулась Инвидия, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. – На распродаже взяла.

– А-а… – в голосе матери прозвучало странное разочарование, смешанное с облегчением. – Ну всё равно красивое. Только смотри… – она понизила голос, хотя кроме них в квартире никого не было, – не хвастайся особо. Люди… люди разные. Засмеют ещё, или позавидуют, а то и сглазят. Лучше поскромнее.

Вот он. Вечный рефрен. Девиз её детства, выжженный в подкорке. «Нужно иметь, но нельзя показывать. Потому что люди». Люди – это страшная, аморфная, всевидящая сила, которая только и ждёт твоего промаха, чтобы осмеять, или твоего успеха, чтобы отнять. Люди – это соседи, родственники, коллеги, просто прохожие. Весь мир был полон этих «людей», и их мнение было важнее собственных чувств.

– Не буду хвастаться, мам, – автоматически ответила Инвидия, следуя за ней на крохотную кухню.

Кухня была душной и тёплой. На плите булькал кастрюлькой борщ, пахло свёклой и чесноком. На столе, под клеёнкой с выцветшим узором, уже стояли тарелки, ложки, солонка, хлеб. Всё было скромно, бедно, но с претензией на уют. Мать налила борщ, поставила перед дочерью тарелку с таким видом, будто подносила царское угощение.

– Кушай, кушай, домашний. Не то, что вы там в своих кафешках… – она села напротив, уставившись на Инвидию оценивающим взглядом. – Ну, как ты? Как Алексей? Работа?

– Всё нормально, – сказала Инвидия, пробуя борщ. Он был густой, наваристый, точно такой, как в детстве. Вкус вызвал странную, щемящую ностальгию по чему-то безвозвратно утерянному. По простоте, которой больше не было. – Работаем. Он свой проект делает, я…

– Он ещё с этими своими скамейками? – перебила мать, хмыкнув. – Ну, хоть занят чем-то. Главное – стабильную работу не бросал. А то, не дай бог, уволится, на что жить-то будете? Ипотека у вас же есть.

– Есть, – вздохнула Инвидия. Ипотека была вечным клеймом, вечным источником тревоги для матери.

– Вот видишь. А ты говоришь – проект. Лучше бы премию какую получил, – мать покачала головой, отломила кусок хлеба. – Кстати, о премиях… Ты помнишь Людку, соседку снизу?

Инвидия кивнула, предчувствуя, куда повернёт разговор.

– Ну так вот, её дочь, Аллочка… Ты её в школе видела, она на класс младше. Ну, та, которая всё в очках ходила, и прыщавая была.

– Помню, – сказала Инвидия, хотя не помнила.

– Так вот, представляешь! – глаза матери заблестели странным блеском – смесью искреннего восхищения и едкой, невысказанной горечи. – Вышла замуж! Причём не за нашего, нет. За англичанина! Инженера какого-то. Познакомились в интернете, он приехал, она к нему съездила, и всё! Теперь она в Лондоне живёт. В Лондоне! Чаек, говорит, по утрам настоящий английский пьёт. И муж у неё, говорит, как джентльмен – двери открывает, цветы дарит… И зарплата у него… ой, даже страшно сказать. Людка мне вчера на лестнице хвасталась, аж распирает её. Ну, я не подала виду, конечно. Сказала: «Рада за Аллочку, молодец девка». А сама думаю… – она понизила голос до конспиративного шёпота, – а сама думаю: и как она его удержала-то? Наверное, деньги его манит, наша-то прописка. Или… ну, ты понимаешь. Не может же он просто так, с нашей-то Аллочкой…

Инвидия слушала, и внутри у неё всё медленно закипало. Этот голос. Эта интонация. Эта смесь подобострастия перед чужим, заграничным успехом и злобного, мелкого желания этот успех обесценить, найти в нём грязь, опошлить. Это был голос её детства. Голос, который комментировал все успехи соседей, родственников, знакомых. Который учил: если у кого-то что-то есть, а у тебя нет – это несправедливо. И либо ты должен это заполучить, либо доказать, что это – дерьмо, и тебе не нужно.

И самое страшное – она слышала этот голос в собственной голове. Каждый день. Когда смотрела на сумку Кати, на серьги Лики, на проект Марьи. Это был тот же самый голос. Только одетый в более дорогие слова, но с той же ядовитой сутью.

– Может, они просто любят друг друга, мам, – сказала она слабо, просто чтобы что-то сказать.

– Любят! – фыркнула мать, отодвигая тарелку. – В их-то возрасте? Да брось ты. Это всё расчёт. С одной стороны – деньги и Лондон, с другой – молодая, хоть и не красавица, да ещё и с нашей пропиской, чтобы вид на жительство получить. Всё, бизнес. А любовь… любовь она для сказок. Вот как вы с Алёшей – это другое дело. Вы свою жизнь вместе строили, с нуля. Это ценно. Хотя… – она снова посмотрела оценивающе на дочь, – ты бы хоть принарядилась как следует. Волосы подкрасить, маникюр сделать. Мужики они любят, чтоб ухоженная была. А то Алёша, он хоть и хороший, но мужчина он… глазастый. Мало ли что вокруг бегает.

Это было уже слишком. Инвидия встала, отнесла тарелку к раковине.

– У нас всё в порядке, мам. Не надо.

– Ладно, ладно, не кипятись. Я же из заботы, – обиженно сказала мать, тоже вставая и начиная мыть посуду. – Я же твоя мать, мне тебя жалко. Вижу, устала ты, замученная вся. Работаешь, крутишься, а жить-то когда? Вот Аллочка та теперь заживёт. В Лондоне…

Инвидия вышла из кухни в комнату, которая когда-то была её детской. Сейчас здесь стояла тахта для гостей, но на стенах ещё висели её старые постеры, застеклённые книжные полки были забиты учебниками и подростковыми романами. Она села на тахту, закрыла глаза. В ушах гудело. Ей было физически плохо. От запахов, от голоса матери, от этого ощущения, что время здесь остановилось, а вместе с ним остановилась и какая-то часть её самой. Та самая часть, которая всё ещё верила, что можно быть счастливой просто так. Не потому что ты лучше других, живешь в Лондоне или носишь Harry Winston. А просто потому что ты есть, и тебя любят, и за окном – твой город, пусть и не идеальный.

Но здесь, в этой квартире, такая мысль была ересью. Здесь ценность измерялась только в сравнительных категориях. «Аллочка вышла за англичанина, а ты – за нашего архитектора». «У соседки сын машину новую купил, а ты на метро ездишь». «Племянница в Дубай на отдых полетела, а ты в Крым». Всё, всё, всё было предметом бесконечного аукциона, где разыгрывались лоты под названием «Чья жизнь удачнее».

Инвидия подошла к окну, отодвинула плюшевую штору. Во дворе дети кричали, гоняя мяч. Женщина вешала бельё на растяжках между деревьями. Старик на лавочке кормил голубей. Простая, бедная, но какая-то… настоящая жизнь. Жизнь без фитнес-клубов «Рельеф», без Святославов, без необходимости каждую секунду кого-то догонять.

И вдруг она с ужасом осознала: она презирает эту жизнь. Она боится её. Она сделала всё, чтобы сбежать отсюда, в мир стеклянных «Кубиков» и кашемировых водолазок. Но сбежав, она не обрела покоя. Она просто перенесла сюда, в свою новую жизнь, те же самые правила – правила социальной биржи, где цена твоей личности определяется курсом чужих достижений. Мать завидует соседке с дочерью в Лондоне. А она завидует Лике с серьгами и Кате с сумкой. Разница лишь в масштабе и в валюте. Суть – одна.

– Ида, иди чай пить! С вареньем, малиновым, сама варила! – позвала мать с кухни.

Инвидия медленно пошла на зов. За чаем мать продолжила свой монолог – теперь о том, как у племянницы мужа (очень дальнего родственника) бизнес пошёл в гору, и они квартиру в центре купили. «И ведь без образования, представляешь? А у тебя два высших, и всё никак…»

Она слушала, кивала, изредка вставляя «да», «конечно». А внутри росла тихая, ледяная ярость. Ярость на эту квартиру, на этот запах лаврового листа, на этот голос, который нашептывал ей с детства, что она недостаточна. Что мир делится на победителей и проигравших. И что нужно любой ценой оказаться среди первых, иначе тебя сомнут, осмеют, «люди» не простят тебе твоей неудачи.

Но ярость была направлена и на себя. Потому что она усвоила урок. Усвоила слишком хорошо. Она стала продуктом этой системы. И теперь, имея гораздо больше, чем её мать когда-либо мечтала, она была несчастнее. Потому что аппетит, разбуженный сравнением, рос быстрее, чем её возможности.

Она уезжала через два часа, отговорившись делами. Мать сунула ей в сумку банку варенья и пару котлет в контейнере. «Дома поешь, домашнего. Экономь хоть на еде». На пороге она обняла дочь сухими, костлявыми руками и прошептала на прощанье: «Ты у меня умница. Только смотри там… Не высовывайся лишний раз. И с Алёшей… будь умнее. Создавай уют. Мужчины это любят».

Инвидия кивнула, поцеловала мать в щёку и почти побежала вниз по лестнице. Ей нужно было на воздух. Нужно было стряхнуть с себя эту липкую паутину прошлого.

Она вышла во двор, сделала глубокий вдох. Холодный осенний воздух обжёг лёгкие. Она шла к метро, сжимая в руке сумку с банкой варенья, и чувствовала, что увозит с собой не просто варенье. Она увозила в себе эту квартиру, этот голос, эти глаза, оценивающие каждую её вещь. Она увозила фундамент, на котором была построена её личность. Фундамент из зависти, страха и вечной готовности к сравнению.

И понимала страшную вещь: как ни беги, этот фундамент всегда будет с тобой. Ты можешь сменить район, работу, круг общения, но внутренний судья, этот голос из детства, будет шептать тебе на ухо: «А у них лучше. А ты недостаточно хороша. Догоняй. Заслужи. Докажи. И не вздумай радоваться по-настоящему – люди позавидуют, сглазят».

Она села в вагон метро и уставилась в тёмное окно, в котором отражалось её собственное бледное лицо. В кармане пальто зазвонил телефон. Алексей: «Как мама? Доехала? Я тут суп разогрел, жду».

Она посмотрела на сообщение. Простое, тёплое. Обычное. И вдруг ей до слёз захотелось этого простого тепла. Захотелось забыть про Лондон Аллочки, про серьги Лики, про всё. Просто приехать домой, к человеку, который варит для неё суп и не ждёт, что она будет идеальной. Который любит её не за «достижения», а просто так.

Но даже это желание было отравлено. Мыслью: «А что, если он любит меня просто потому, что у него самого амбиций нет? Потому что он не видит, что я могла бы быть с кем-то вроде того англичанина? С кем-то, кто подарил бы мне не суп, а Лондон?»

Она закрыла глаза. Голова раскалывалась. Внутри шла гражданская война между той девочкой из хрущёвки, которая жаждала простого человеческого тепла, и женщиной, которую эта же хрущёвка научила, что тепло – для лузеров. Победителей греют бриллианты и вид на океан из личной виллы.

Поезд нырнул в туннель, и в тёмном стекле чётко отразилось её лицо – уставшее, красивое, несчастное. Лицо человека, который сидит на вулкане собственных амбиций, разожжённых с детства. И который уже не знает, как с него слезть. Да и не хочет. Потому что внизу, у подножия, – только запах лаврового листа, скрип линолеума и вечный, призвук материнского голоса: «А у соседки дочь…»

Фундамент был заложен. Прочный, как бетон. И теперь на нём предстояло строить дальше. Этаж за этажом. Всю жизнь. Или до тех пор, пока всё не рухнет.

Глава 6

Вечер, привезенный из материнской квартиры, сидел в Инвидии тяжёлым, непереваренным комком. Запах лаврового листа, казалось, въелся в волосы и одежду, а голос матери с его вечным «а у соседки…» звучал в ушах назойливым эхом. Она отмывалась долго, почти до красноты, под слишком горячим душем, пытаясь смыть с себя не только уличную грязь, но и это липкое ощущение провинциальной бедности, страха и зависти, которое, как плесень, покрывало стены её детства.

Алексей встретил её домашним теплом, которое после сегодняшнего визита казалось не успокаивающим, а раздражающе мелким. В квартире пахло его супом – не борщом, а чем-то лёгким, овощным, с имбирём и лемонграссом. Он экспериментировал. Настроение у него было приподнятое, даже возбуждённое. Он ходил по кухне, что-то помешивая, напевая под нос, и его энергичная, почти мальчишеская неусидчивость резала её по нервам. Она хотела тишины, темноты и чтобы её оставили в покое со всеми этими «уютными семейными картинками».

– Ну как мама? – спросил он, наливая ей суп в глубокую белую тарелку. Посуда была простой, икеевской, но он подавал еду с такой заботой, будто это было произведение искусства.

– Как всегда, – отрезала она, садясь за стол. – Рассказывала про дочь соседки, которая за англичанина вышла. Теперь пьёт чай в Лондоне. И про то, как мне нужно быть поскромнее и не высовываться.

– Ох, – Алексей сел напротив, его лицо стало серьёзным. – Прости, что посылаю тебя туда одну. В следующий раз точно поеду с тобой. Отвлеку её пирогами и разговорами о футболе.

– Она футбол не смотрит, – мрачно сказала Инвидия, пробуя суп. Он был действительно вкусным. Свежим. Дорогим по составу. Но это не делало его лучше.

– Ну, о чём-нибудь ещё. О ремонте в подъезде. Это её вечная больная тема, – он улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку. Его улыбка была открытой, тёплой. Она когда-то влюбилась в эту способность находить свет даже в самом сером дне. Сейчас это выглядело как легкомыслие. Как непонимание суровой реальности, в которой выживают, а не улыбаются.

Они доели почти молча. Инвидия отвечала односложно, погружённая в свои мысли. Её внутренний диалог был отравлен сегодняшним днём. Образ Лондонской Аллочки, простой девчонки из соседнего подъезда, теперь пьющей «настоящий английский чай», мешался с блеском серёг Лики и холодным прищуром Святослава. Мир казался огромным аукционом, где разыгрывали лоты под названием «Успешная жизнь», а у неё на счету было слишком мало валюты. И даже этот уютный ужин, этот добрый, любящий муж – всё это было каким-то… запасным вариантом. Тем, что получают те, кому не хватило смелости или везения вытянуть счастливый билет на главный приз.

Помыв посуду (он мыл, она вытирала – их старый, почти ритуальный тандем), они перебрались в гостиную. Алексей включил негромко джаз, погасил верхний свет, оставив только торшер. Создавал атмосферу. Раньше это её умиляло. Сейчас она видела в этом наивную попытку играть во «взрослую, красивую жизнь» на фоне их ипотечной однушки с видом на соседнюю панельку.

Он сел рядом с ней на диван, но не обнял, а как бы приготовился к серьёзному разговору. Его лицо в мягком свете торшера стало сосредоточенным, почти суровым.

– Ид, мне нужно с тобой поговорить, – начал он. – Очень серьёзно.

Её внутренний радар тревоги, всегда настроенный на поиск угроз, включился на полную мощность. Что случилось? Работа? Здоровье? Деньги? Она напряглась.

– Я слушаю.

Он глубоко вздохнул, как бы собираясь с силами.

– Я принял решение. Окончательное. Я ухожу из «Горпроекта».

В воздухе повисла тишина, нарушаемая только тихим саксофоном из колонок. Инвидия не поняла сразу.

– Ты… что? Увольняешься?

– Да. Не сразу, конечно. Потребуется много времени на передачу дел. Но я ухожу. – В его глазах горел тот самый огонь, который она видела, когда он говорил о конкурсе со скамейкой. Но сейчас огонь был сильнее, увереннее.

– Но… почему? – её голос прозвучал глухо. В голове уже завывала сирена: Деньги! Стабильность! Ипотека!

– Потому что я задыхаюсь там, – сказал он просто, без пафоса. – Я проработал там восемь лет. Восемь лет я рисую типовые коробки для сетевых ритейлеров и убогие «элитные» фасады для нуворишей, у которых вкус на уровне золотого унитаза. Мои идеи рубят на корню, потому что «дорого» или «не по техзаданию». Я перестал быть архитектором. Я стал чертёжником, винтиком в конвейере по производству говна. Извини за выражение.

Он говорил горячо, его руки двигались, вычерчивая в воздухе невидимые проекты.

– Я не чувствую, что живу. Я умираю по капле каждый день, когда вижу, как мои наброски, мои задумки, всё, чему я учился, во что верил, превращаются в уродливые, бездушные коробки. Я не для этого…

– И что ты собираешься делать? – перебила она, и её голос прозвучал резче, чем она планировала. – Искать другую фирму?

– Нет, – он твёрдо покачал головой. – Я открываю своё бюро. Маленькое. Свое. Буду брать частные заказы. В первую очередь – тот конкурс, если выиграю. Это станет отличным стартом. А потом… проектирование частных домов, может, небольшие общественные пространства, может, даже арт-объекты. Всё, что будет дышать, жить, что будет нести смысл, а не только функцию.

Он смотрел на неё, и в его взгляде была надежда. Надежда на понимание, на поддержку, на то, что она разделит его мечту. Он ждал, что она увидит в этом не риск, а возможность. Шанс на то, чего он так долго ждал.

А в голове у Инвидии царил хаос. Паника, холодная и тошнотворная, сжимала желудок. Мысли неслись обрывками, каждая – как удар ножа.

Своё бюро. Фриланс. Нестабильный доход. А ипотека? А плата за «Рельеф»? А новые вещи? А что, если не получится? Мы будем жить на одну мою зарплату? А если меня уволят? Что скажут люди? Что муж – фрилансер, «сам себе хозяин», а по сути – безработный? Что скажет мать? «А у соседки зять в офисе солидном работает, а твой… на вольных хлебах». Что скажут Лика, Настя, Катя? «А что твой Алексей? А, он там что-то своё пытается открыть… Ну-ну, сложно сейчас». Они будут смотреть на неё с жалостью. С тем же выражением, с каким она сама смотрела на Марью с её контейнером. Она окажется на их социальной лестнице на ступеньку ниже. А может, и на две.

Её лицо стало каменным. Всё тепло, вся мягкость, которые он пытался создать, испарились.

– Ты с ума сошёл? – тихо спросила она. Тише, чем играл саксофон.

Огонь в его глазах померк, но не погас.

– Я, наконец, пришёл в здравый рассудок. Я больше не могу.

– А как же стабильность, Алексей? – её голос зазвучал выше, в нём появились металлические нотки. – У нас кредиты! Ипотека! Жизнь! Ты думал об этом? Или ты думаешь, что я буду одна тянуть всё на себе, пока ты будешь играть в «свободного художника»?

– Я не буду играть! – он повысил голос, впервые за долгое время. – Я буду работать! Вкалывать в десять раз больше! Но это будет моя работа! Мои проекты! Я не прошу тебя тянуть всё на себе. Первое время будет тяжело, да. Но я уже веду переговоры о двух частных заказах. Маленьких, но это начало. А если выиграю конкурс…

– Скамейка! – вырвалось у неё с презрительным смешком. – Ты строишь свои планы на скамейке, Алексей! Не на небоскрёбе, не на торговом центре, а на скамейке в парке! На что мы сможем рассчитывать? На благодарность от бабушек? Ты думаешь, это прокормит нас?

– Это не просто скамейка! – он вскочил с дивана, его лицо покраснело от обиды и гнева. – Это принцип! Это возможность показать, на что я способен! Это билет в другую жизнь!

– В какую другую? В жизнь, где мы будем считать каждую копейку до зарплаты? Где я не смогу себе позволить новое пальто, потому что твоё «бюро» будет есть все деньги? – она тоже встала, и они стояли друг напротив друга, как два врага на поле боя. Вечерний уют был разорван в клочья. – Ты эгоист! Ты думаешь только о своих амбициях, своих хотелках, а не о нашей семье, не о нашем будущем! Тебе просто надоело быть взрослым, и ты хочешь снова поиграть в мечты, как студент!

Она видела, как её слова бьют в него, как каждая фраза – как пуля. Видела, как гаснет свет в его глазах, уступая место сначала недоверию, потом боли, а потом – холодному, отстранённому пониманию. Он отступил на шаг, как будто между ними внезапно выросла стеклянная стена.

– Так вот как ты это видишь, – произнёс он тихо, почти шёпотом. – Игра в мечты.

– А как ещё? – она не сдавалась, её захлёстывала волна собственной правоты, подпитанная страхом и годами усвоенных «правильных» установок. – Посмотри на реальность! Вот Сергей, твой однокурсник. Он остался в большой фирме, не метался. И что? Он уже партнёр в «Горпроекте»! У него квартира в центре, машина, он ездит на конференции в Европу! А ты? Ты хочешь променять это на какую-то авантюру!

Имя Сергея прозвучало как последний, смертельный удар. Алексей смотрел на неё, и в его взгляде не было уже ни злости, ни обиды. Была лишь усталая, бесконечная пустота.

– Сергей, – повторил он. – Партнёр в «Горпроекте». Который штампует архитектурный мусор. Да, у него квартира и машина. И язва желудка в тридцать пять лет, и жена, которую он на прошлой неделе выгнал из дома за то, что она потратила слишком много на шубу. Прекрасная картинка, Инвидия. Прямо образец для подражания.

Он повернулся и медленно пошёл из гостиной. Его спина, обычно прямая и уверенная, сейчас выглядела сгорбленной.

– Алексей, подожди…

– Нет, – он обернулся на пороге. Его лицо было пепельным. – Я всё понял. Ты хочешь стабильности. Хочешь, чтобы у тебя был муж-партнёр из солидной фирмы. Чтобы можно было хвастаться перед своими подругами и мамой. Чтобы всё было «как у людей». Мои мечты, моё удушье, моё желание жить, а не выживать – это для тебя не аргумент. Это «игра». Хорошо. Играй одна.

Он вышел, и через мгновение она услышала, как в дальнем кабинете тихо щёлкнул замок. Он закрылся. Физически и метафорически.

Инвидия осталась стоять посреди гостиной. Музыка все ещё играла – томный, грустный блюз, который теперь звучал как насмешка. Торшер отбрасывал её огромную, искажённую тень на стену. Она дрожала. Всё внутри дрожало от адреналина, от гнева, от страха, который теперь, после его ухода, накрыл её с новой силой.

Что она наделала?

Мысль проскочила, как спасительная соломинка, но её тут же затопили другие, более громкие.

Он не прав. Он инфантил. Он не думает о будущем. Он хочет рисковать нашим благополучием ради своих иллюзий. Я права. Я должна была его остановить. Он одумается.

Но почему тогда на душе было так холодно и пусто? Почему его последний взгляд, полный не боли даже, а разочарования, жёг её сильнее любой ссоры?

Она машинально выключила музыку, зашла в спальню и включила свет. Яркий, безжалостный свет люстры. И увидела себя в большом зеркале гардеробной.

Женщина в дорогой, но помятой домашней одежде. Лицо – бледное, с резкими складками у рта и между бровей. Глаза – широко распахнутые, в них читался испуг, но не раскаивающийся, а скорее оборонительный. Она подошла ближе, вплотную к зеркалу, как делала это утром, рассматривая морщинки. Но сейчас она смотрела не на кожу. Она смотрела в глаза своему отражению.

Кто ты? – спросил внутренний голос. Что ты сделала?

И в ответ поплыли оправдания, знакомые, выученные наизусть.

Я защищала наш дом. Нашу стабильность. Я думаю о практичных вещах. Он – витает в облаках. У него нет чувства ответственности. Он ограниченный. Да, ограниченный. Он не видит дальше своего мольберта. Не понимает, как устроен мир. Мир – это жёсткая конкуренция, это деньги, это статус. А он хочет делать «осмысленные арт-объекты». В мире, где ценятся только цена и логотип! Он наивен. Как ребёнок.

Чем больше она думала, тем больше злилась. Но злилась теперь не на него, а на саму себя – за эту дрожь внутри, за эту чёрную дыру, которая открылась в груди после его ухода. Злость была проще. Она согревала.

Она смотрела в зеркало и видела не женщину, которая только что оттолкнула человека, готового поделиться с ней самым сокровенным. Она видела жертву. Жертву его эгоизма, его безрассудства, его нежелания жить по правилам.

Он не понимает меня, – решила она с ледяной ясностью. Он не понимает, что такое давление. Что такое необходимость всё время быть на высоте, соответствовать, не ударить в грязь лицом. Он живёт в своём уютном мирке творчества, а я тащу на себе реальный мир – с его счетами, с его сравнениями, с его безжалостной оценкой. И вместо поддержки он подкладывает мне под ноги мину нестабильности. Как он смеет?

Её отражение в зеркале казалось чужим. Искажённым обидой и чувством собственной правоты. Красивая оболочка, внутри которой клокотала ядовитая смесь страха, зависти и невероятной, всепоглощающей гордыни. Гордыни, которая говорила: Я знаю, как надо. Я – прагматик. Я – взрослая. А он – нет.

Она отвернулась от зеркала, не в силах больше смотреть. Разделась, надела ночную рубашку и легла в постель. С его стороны было пусто и холодно. Она легла на самый край, спиной к центру кровати, к тому месту, где обычно спал он.

В квартире стояла гробовая тишина. Из-за двери кабинета не доносилось ни звука. Он не вышел даже выпить воды.

Инвидия лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Внутри бушевала война. Одна часть кричала, что она чудовище, что она раздавила его мечту, что нужно встать, пойти, постучать, извиниться, обнять, сказать, что она верит в него. Другая, более громкая и укоренённая, твердила: «Ты права. Ты спасаешь семью от краха. Он одумается и поблагодарит тебя. Все так живут. Мечты – для глупцов. Реальность – для сильных».

И снова, как в детстве, в квартире матери, ценность поступка определялась не чувствами, не любовью, а внешними критериями: «Что скажут люди?», «На что мы будем жить?», «А вот Сергей…»

Она закрыла глаза, пытаясь заглушить этот шум. Перед внутренним взором проплывали картины: восторженное лицо Алексея, когда он рассказывал о конкурсе; его счастливые глаза за утренним кофе; его спина, уходящая в кабинет сегодня… И тут же – презрительная ухмылка Лики, если бы та узнала; обеспокоенное лицо матери; снисходительные взгляды коллег. Мир её страхов был гораздо ярче, гораздо реальнее, чем мир его надежды.

Она перевернулась на другой бок, лицом к окну. В стекле отражалась тёмная комната и её одинокий силуэт на кровати. Она была права. Она должна была быть сильной за двоих. Он её не понимал. Его ограниченность, его наивность – вот проблема. Она не виновата, что он не хочет расти, взрослеть, брать на себя ответственность по-настоящему.

Убеждая себя в этом, она чувствовала, как каменеет внутри. Чувства замораживались, уступая место привычной, холодной решимости. Решимости выживать. Решимости соответствовать. Решимости не стать той, на кого смотрят с жалостью.

Она не услышала, как через час тихо открылась дверь кабинета, и Алексей, взяв подушку и плед, прошёл в гостиную. Она уже спала беспокойным, поверхностным сном, в котором ей снилось, что она бежит по бесконечной лестнице, а все, кого она знает, стоят на ступенях выше и смотрят на неё сверху вниз. И смеются.

А в зеркале спальни, поймав первый луч утреннего солнца, по-прежнему отражалась пустая половина кровати. И трещина в их когда-то общей жизни, начавшаяся с разговора о скамейке, теперь зияла чёрной, бездонной пропастью, через которую уже не было моста. Только два одиноких берега. И зеркало, в котором каждый видел лишь вину другого.

Глава 7

Понедельник ворвался в жизнь Инвидии не звонком будильника, а ледяной тишиной, что зияла в центре их спальни. Она проснулась раньше рассвета от собственного напряжённого сердцебиения и несколько минут лежала без движения, прислушиваясь. Ни звука из гостиной. Только мерное тиканье часов на тумбочке с её стороны кровати. На его стороне – пустота, идеально заправленная, будто там никто и не спал. Весь воскресный день прошёл под знаком этой тяжёлой, гробовой тишины. Алексей выходил из кабинета только в туалет и на кухню, чтобы сделать себе бутерброд. Они не разговаривали. Воздух в квартире был густым, колючим, им было тяжело дышать.

Это молчание было хуже любой ссоры. Оно было индикатором глубокого, тектонического сдвига. Раньше они мирились быстро – он приходил, обнимал, она делала вид, что уступает, и всё возвращалось на круги своя. Теперь он не приходил. Он отгородился. И в этой отгороженности она с ужасом осознавала нечто новое: возможно, он устал. Устал не от работы, а от неё. Эта мысль была такой чудовищной, что её тут же нужно было похоронить под слоем рационального гнева. Он сам виноват. Он эгоист. Он не понимает. Ему просто нужно остыть.

Она поднялась с кровати, чувствуя себя разбитой, будто всю ночь таскала мешки с цементом. Глаза в зеркале были запавшими, с синевой под ними. Она потратила лишние двадцать минут на макияж, стараясь скрыть следы бессонницы и внутреннего раздрая. Сегодня нельзя было выглядеть слабой. Особенно сегодня.

Потому что сегодня было общее собрание. Подведение итогов квартала. И презентация проекта «Весна», в который она вложила столько сил, нервов и – как теперь выяснилось – незаметно для себя, частицу своей амбиции. После истории с Марьей на планерке она с лихорадочным рвением встроила её «зелёные» наработки в общий отчёт, стараясь сделать их своими – более глянцевыми, более цифровыми, более коммерчески убедительными. Она хотела стереть то унизительное «сухо», которое бросил ей Святослав. Хотела доказать, что она может быть не только аналитиком, но и творцом. Вернее, переупаковщиком чужих творений в успешный продукт.

В офисе царило предпраздничное, приподнятое напряжение. Все были при полном параде. Даже Марья, которую Инвидия заметила у кофейного автомата, была в какой-то новой, всё ещё простой, но чистой блузке. Её лицо было сосредоточено и немного испуганно. «Готовится к своему „звёздному часу“», – ядовито подумала Инвидия, проходя к своему месту. Она чувствовала, как нервы натянуты как струны. Сегодня всё должно было решиться. Похвала гендира, признание, возможно, намёк на повышение. Ей нужно было это. Отчаянно нужно было. Чтобы компенсировать пустоту дома. Чтобы доказать себе, что её путь – путь прагматизма и бескомпромиссной гонки – правильный. Чтобы утереть нос всем этим Марьям и Ликам.

В десять утра весь отдел, а также ключевые менеджеры потянулись в большой конференц-зал на последнем этаже «Кубика». Зал с панорамными окнами и видом на унылую промышленную зону был стилизован под лекторий дорогого университета: тёмное дерево, кожаные кресла, огромный экран. Здесь пахло деньгами и властью. Инвидия заняла место в середине зала, рядом с Настей, которая сегодня была в обтягивающем костюме-двойке и нервно проверяла макияж в компактном зеркальце.

– Ты как? – шепнула Настя. – Смотрю, у тебя вид… боевой.

– В порядке, – коротко бросила Инвидия, не желая вдаваться в подробности. Её взгляд скользнул по залу, выискивая Марью. Та сидела у самого прохода с краю, скромно подобрав ноги, и смотрела в сложенные на коленях руки. «Изображает смущение», – подумала Инвидия, и знакомое жжение подступило к горлу.

В зал, сопровождаемый небольшой свитой, вошёл Олег Петрович. Генеральный директор. Человек-легенда, появлявшийся перед простыми смертными раз в квартал, как божество, снизошедшее с Олимпа. Он был невысок, плотно сбит, носил безупречно сидящие костюмы и имел привычку смотреть на людей поверх очков, что создавало ощущение, будто он видит тебя насквозь, включая все твои самые постыдные кредиты и несбывшиеся надежды. За ним, как тень, следовал Святослав с лицом преданного цезаря.

Началось стандартно: цифры, графики, проценты роста. Голос Олега Петровича был монотонным, но в каждой паузе чувствовалась стальная хватка. Инвидия почти не слышала. Она репетировала в голове момент, когда будут говорить о «Весне». Её отчёт был безупречен. Он должен был заметить. Должен был.

И вот на экране появился знакомый логотип – стилизованная зелёная ветка. «Весна». Ребрендинг.

– Коллеги, – Олег Петрович снял очки и медленно протёр линзы платком, заставляя всех затаить дыхание. – Сейчас я покажу вам, что значит – работать на опережение. Проект, который вы видите, – это не просто смена упаковки. Это захват новой повестки.

На экране пошли слайды. Её слайды. Её графики. Её цифры. Но озвучивал их не она. Озвучивал Святослав, стоя у экрана и вдохновенно размахивая указкой. Инвидия сидела, выпрямив спину, пытаясь поймать взгляд гендира. Смотрите, это я. Моя работа.

Святослав дошёл до части про эко позиционирование. И тут его голос изменился, стал почти пафосным.

– И здесь, коллеги, кроется наша главная находка. Наша «фишка», которая выведет «Весну» из ряда банальных сетей в лидеры осознанного потребления. Мы предлагаем не просто товар. Мы предлагаем философию. «Зелёный след» – это программа полной переработки упаковки, углеродная нейтральность доставки и, внимание, партнёрство с фондом возрождения лесов. Мы не просто продаём – мы восстанавливаем.

В зале пронёсся одобрительный гул. Инвидия чувствовала, как по её спине пробегают мурашки – смесь гордости и дикого нетерпения. Вот сейчас. Сейчас он должен сказать…

Святослав закончил презентацию и отошёл в сторону. Олег Петрович снова поднялся, поправил галстук. В зале воцарилась напряжённая тишина.

– Итоги по проекту «Весна», – произнёс он, и его голос, наконец, приобрёл какие-то живые нотки. – Проект принят заказчиком. Без правок. Бюджет утверждён с превышением на пятнадцать процентов на маркетинговую кампанию. Это – большая победа. Победа команды.

Раздались аплодисменты. Инвидия улыбалась, её ладони сами собой соединились для хлопков, но внутри всё замерло в ожидании.

– Хочу отметить работу отдела стратегического развития, – продолжал Олег Петрович. – Святослав, ты, как всегда, на высоте. Но… – он сделал паузу, и эта пауза заставила Инвидию перестать дышать, – но сегодня я хочу выделить особо одну работу. Ту самую «фишку». Иногда самые гениальные идеи приходят не сверху, а снизу. От тех, кто ближе к земле, что ли.

Он обвёл зал взглядом, и его взгляд… остановился не на ней. Он скользнул мимо и устремился в самый конец зала, туда, где сидела Марья.

– Мария Семёнова. Встаньте, пожалуйста.

В зале наступила тишина, а затем – новый, более громкий гул удивления. Все головы повернулись к тому самому углу. Марья, бледная как полотно, медленно поднялась. Она казалась совсем маленькой и потерянной в этом большом зале власти.

– Ваша идея, Мария, – «Зелёный след», – сказал Олег Петрович, и в его голосе прозвучала непривычная, почти отеческая теплота. – Это и есть та самая прорывная мысль, которая делает проект живым. Не сухой расчёт, а – душа. Именно за это клиент и ухватился. За эту человечность, за этот… смысл. От лица компании благодарю вас. И, как материальное подтверждение нашей благодарности, – премия в размере двухсот тысяч рублей.

Тишину взорвали аплодисменты. Громкие, искренние, смешанные с возгласами «Молодец, Маша!». Свет софитов, казалось, накрыл смущённую, покрасневшую до корней волос Марью. Она стояла, беспомощно улыбаясь, кивая, не зная, куда деть руки. Её обычная серость в этот момент преобразилась. Она горела. Горела чистым, немудрёным счастьем, смущением и, возможно, даже гордостью. Она была центром вселенной. Хотя бы на эти тридцать секунд.

Инвидия аплодировала. Её руки хлопали автоматически, её лицо растянулось в широкой, безупречной улыбке – такой, какой учат на тренингах по корпоративной лояльности. Она даже кивала, глядя в сторону Марьи, изображая радость за коллегу. А внутри… внутри произошёл ледяной взрыв.

Это было не жжение, не вспышка. Это был обвал. Молчаливый, тотальный, сокрушающий всё на своём пути. Как будто в её череп поместили гранату и привели в действие, но без звука. Только холод. Пронизывающий, абсолютный холод, который пошёл из центра груди и разлился по всем конечностям, до кончиков пальцев. Он парализовал.

Её мысль. Её слова. «Этим „зелёным“ сейчас можно голову морочить». Брошенные в курилке с циничной усмешкой, почти мусор. Их подобрали. Вымыли. Одели в красивые слова – «душа», «смысл», «человечность». И теперь они приносили славу и деньги. Но не ей. Никогда не ей.

Она смотрела на сияющую Марью и видела не коллегу, а вора. Самого наглого, самого удачливого вора в её жизни. Вора, который украл не вещь, а возможность. Возможность быть замеченной, оценённой по достоинству. Возможность доказать Святославу и всем им, что она – не просто «сухой аналитик». Возможность закрыть этой победой трещину в собственной самооценке, зияющую после выходных.

Справедливость мира, и так шаткая, рухнула окончательно. Не было никакой справедливости. Была только наглость и удача. Или, что ещё хуже, какая-то другая, непонятная ей логика, где ценились не острый ум и прагматизм, а какая-то дурацкая «человечность». Та самая человечность, которой у неё, выходит, не было.

Аплодисменты стихли. Марья села, опустив голову, но её уши всё ещё горели алым румянцем. Олег Петрович перешёл к другим вопросам. Инвидия не слышала ни слова. Она сидела, застывшая в своей улыбке, и чувствовала, как холод внутри начинает медленно сменяться чем-то другим. Чем-то густым, чёрным, кипящим. Ненавистью. Чистой, беспримесной ненавистью к этой серой, невзрачной девушке в конце зала. К её простой блузке, к её испуганным глазам, к её нелепому, не заслуженному счастью.

Собрание закончилось. Люди стали расходиться, обступая Марью, хлопая её по плечу. Настя толкнула Инвидию локтем:

– Ничего себе повезло мышке! Двести штук! На что она их потратит? На новую сумку? – Она захихикала.

Инвидия ничего не ответила. Она встала и, не глядя ни на кого, вышла из зала. Ей нужно было быть одной.

Она не пошла в офис. Она зашла в ту самую курилку на лестничной площадке – место, где полгода назад родилась роковая фраза. Здесь пахло холодным табаком и отчаянием. Она прислонилась к прохладному стеклу окна, глядя на грязное небо, и дала волю чувствам. Тряска. Её начало трясти мелкой, неконтролируемой дрожью. В горле встал ком, глаза застилала пелена бешенства. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Украла. Подлая, тихая, серая тварь. Украла. И все её поздравляют. Все восхищаются. А я? Я остаюсь с носом. Я проделала всю работу, встроила её бредовые идеи в нормальный отчёт, а благодарность – ей. За «душу». Какая душа?! У неё душа как у того кактуса на её столе – колючая и невзрачная!

Мысли неслись вихрем, каждая – с иголочки обиды. Она вспомнила лицо матери, рассказывающей про Аллочку в Лондоне. Ту же самую механику: кто-то получает то, чего не достоин. И все вокруг восхищаются. А ты остаешься со своим «практичным» фитнес-браслетом и чувством, что мир – это гигантская насмешка над тобой.

Она провела в курилке минут десять, пока дрожь не утихла, не сменившись тем самым знакомым, леденящим спокойствием. Спокойствием принятого решения. Решения больше никогда не быть жертвой. Решения начать играть по-другому.

Весь оставшийся день она провела как робот. Выполняла задачи, отвечала на письма, даже поздравила Марью, когда та, смущаясь, зашла к ней поблагодарить «за помощь с отчётом». Инвидия улыбнулась и сказала: «За что? Это твоя заслуга». И наблюдала, как Марья, обманутая этой улыбкой, радостно кивает. Дура. Наивная дура. Ты даже не понимаешь, что сделала.

Вечером она ушла с работы одной из последних. Алексей не звонил, не писал. Дома её ждала пустота, ещё более невыносимая после сегодняшнего унижения. Она не стала готовить ужин. Не стала включать свет. Она сняла пальто, выпила стакан воды прямо из-под крана и прошла в кабинет, который теперь был только её.

Села за компьютер. Синий свет экрана в темноте комнаты был похож на холодное пламя. Она открыла программу для заметок, создала новый файл. Помедлила, глядя на мигающий курсор. Это был момент посвящения. Момент перехода из мира обиженных в мир тех, кто ведёт счет. Она назвала файл просто: Notes.txt. Ничего лишнего. Просто заметки. Архив. Досье.

И написала первую строку. Печатала медленно, с чувством, будто высекает слова на камне.

М.С. (Марья Семёнова). Событие: 15.10. Общее собрание. Проект «Весна».

Перенесла курсор на новую строку. Пальцы зависли над клавишами.

Действие: Присвоила и представила как свою идею, озвученную мной в курилке 12.03 («зелёный» тренд, эко позиционирование).

Ещё строка. Более жирная, подчёркнутая мысленно.

Результат: Получила публичную похвалу от О.П. (Олег Петрович) и С.И. (Святослав Игоревич). Премия 200 000 руб.

Пауза. Она смотрела на эти сухие строчки, и они казались ей заклинанием, превращавшим хаос обиды в структуру. Теперь это был не просто эмоциональный всплеск. Это был факт. Запись в реестре несправедливостей.

Она дописала последнее, вывод, итог:

Вывод: Справедливость = 0. Карьерный/репутационный ущерб. Персонаж переведён из категории «фон/ноль» в категорию «оппонент/угроза». Требует мониторинга и учёта в дальнейших действиях.

Она откинулась на спинку кресла, глядя на экран. Синий свет лепил её лицо из мрака – жёсткое, сосредоточенное, лишённое прежней растерянности. В груди больше не было ледяного взрыва. Была холодная, тяжёлая уверенность. Горькое знание.

Вот он, механизм. Не просто завидовать, сидя сложа руки. Фиксировать. Анализировать. Сохранять. Накопленный массив обид, несправедливостей и чужих преимуществ рано или поздно станет базой для принятия решений. Пока неясно каких. Но она почувствовала силу в этом акте записи. Она переставала быть пассивным объектом чужого успеха. Она становилась архивариусом собственных поражений. А архивариус – это уже позиция. Позиция того, кто сохраняет свидетельства. На всякий случай. Про запас.

Она сохранила файл, зашифровала его паролем, который был комбинацией даты сегодняшнего собрания и слова «справедливость» наоборот. Закрыла ноутбук. В комнате стало совсем темно.

Из гостиной доносился тихий звук телевизора. Алексей был дома. Но между ними лежала бездна сегодняшнего дня и всех предыдущих. И теперь у неё появился свой, тайный мир. Мир файла Notes.txt, где всё было чётко, ясно и под контролем. Где она была судьёй, а не стороной.

Она вышла из кабинета, прошла в спальню, не заглядывая в гостиную. Разделась и легла в постель. На этот раз она не смотрела на его пустую сторону. Она смотрела в потолок, и перед её внутренним взором стояли не образы Лики с серьгами или Кати с сумкой. Стояла строгая таблица с одним единственным пунктом. Пунктом о Марье Семёновой.

Первая трещина прошла не в мире вокруг. Она прошла внутри неё самой. Трещина между тем, кто надеется на справедливость, и тем, кто начинает вести счёт. И как любая трещина, она была необратима. Отныне её мир будет делиться на две части: то, что видно всем, и то, что скрыто в синем свете монитора под паролем. И вторая, тёмная часть, обещала быть гораздо более честной, а значит – сильной.

А за окном, в чёрном осеннем небе, ни одной звезды. Только отражение городских огней в грязных тучах, похожее на гигантское, размытое зеркало, в котором ничего нельзя было разобрать до конца.

Глава 8

Тишина в квартире больше не была просто отсутствием звуков. Она стала субстанцией, плотной и вязкой, как сироп. Она впитывала в себя каждый шорох, каждый вздох, превращая их в гулкое эхо одиночества. Инвидия и Алексей существовали в параллельных реальностях, которые изредка пересекались на кухне или в ванной, но эти пересечения были безмолвными и быстрыми, как тени. Он работал над чертежами для своего будущего бюро допоздна, свет из-под двери кабинета прорезал темноту коридора до двух ночи. Она делала вид, что спит, когда он наконец шёл в душ, и притворялась спящей, когда он осторожно ложился на диван в гостиной. Утром она вставала раньше и уходила, оставляя ему на кухонном столе пустой значок – чистую чашку рядом с кофемашиной. Их война была холодной, но от этого не менее изнурительной.

Однако странным образом эта ледяная тишина дома обострила её восприятие внешнего мира. Лишённая необходимости тратить эмоции на домашние ритуалы, на притворное участие, на попытки пробить его молчаливую оборону, она обратила всю свою энергию вовне. И мир, который раньше был просто шумным фоном её недовольства, вдруг начал раскрываться перед ней как сложный, многослойный механизм. Механизм, состоящий из людей, их связей, их тайн и их слабостей.

Она начала видеть. По-настоящему видеть.

Раньше её наблюдения были пассивными, окрашенными обидой и завистью: «вот у Кати сумка», «вот Лика хвастается». Теперь взгляд стал целенаправленным, аналитическим, почти хищным. Она словно надела на глаза специальные линзы, которые выявляли неочевидные связи, мелкие детали, скрытые нарративы. Это была не просто привычка сплетника. Это была наука. Её наука.

Первым объектом систематического наблюдения стал, конечно, Святослав. После истории с «Весной» и Марьей он превратился для неё из начальника в сложное уравнение, которое нужно было решить. Нужно было понять его алгоритмы, его болевые точки, его источник власти. И она заметила паттерн.

Каждый вторник и четверг, ближе к семи вечера, когда большинство сотрудников уже спешило к метро, Святослав задерживался. И не один. Вместе с ним задерживалась Алина, начальница PR-отдела. Они не уходили вместе – это было бы слишком очевидно. Сначала выходил он, с деловым видом, с портфелем, мог даже бросить на ходу: «Всем спокойной, завтра горы свернём». Через пятнадцать-двадцать минут, будто случайно, появлялась Алина, поправляя пальто, с чуть взъерошенными, будто от ветра, волосами. Но ветра в коридорах «Кубика» не было.

Инвидия стала задерживаться сама, под предлогом доделывания отчётов. Она сидела за своим столом, приглушив экран, и наблюдала. Видела, как Святослав, проходя мимо открытой двери кабинета Алины, замедлял шаг, и их взгляды встречались на долю секунды дольше, чем того требовало деловое общение. Видела, как Алина на планерках ловила его взгляд, когда он кого-то отчитывал, и в её глазах промелькивало не сочувствие к жертве, а что-то вроде торжествующей близости. «Мы с тобой одной крови. Мы – хищники».

Однажды, в четверг, Алина вышла из кабинета Святослава около семи. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. Инвидия, делая вид, что идёт к принтеру, оказалась в коридоре как раз в тот момент. Алина поправляла серьгу. Её рука дрожала. И на щеке, под слоем тонального крема, проступал лёгкий, розоватый оттенок – будто от трения о ткань, или… от щетины. Она встретилась взглядом с Инвидией, и в её глазах на миг вспыхнула паника, которую она тут же погасила ледяной, вызывающей улыбкой.

– Инвидия, ещё здесь? – голос прозвучал чуть более хрипло чем обычно.

– Да, доделываю кое-что по «Весне», – легко солгала Инвидия.

– Молодец. Только не перерабатывай, – бросила Алина на ходу и быстро зашла к себе, закрыв дверь.

Инвидия вернулась на место, и в её сознании щёлкнул. Пазл встал на место. Или, по крайней мере, сложилась вероятная картина. Это не было доказательством. Это было знанием. Знанием, которое грело изнутри странным, нездоровым теплом. У Святослава, этого непобедимого гладиатора, была слабость. Или, может, не слабость, а риск. Служебный роман с подчинённой – пороховая бочка, особенно в компании, которая любит свой имидж «современной и прозрачной». Эта информация была тяжёлой, тёплой монетой в кармане. Пока неясно, на что её можно обменять. Но сам факт её обладания давал силу.

Вторым объектом, разумеется, была Марья. После своего триумфа Марья не превратилась в заносчивую приму. Она стала ещё тише, ещё скромнее, будто испугалась собственного успеха. Инвидия наблюдала за ней с холодным, отстранённым интересом, как энтомолог наблюдает за поведением редкого насекомого. И в этом наблюдении она заметила странность.

У Марьи было обручальное кольцо. Простое, золотое, без камней. Она носила его всегда. Но в последнюю неделю Инвидия дважды замечала, что кольца нет. Один раз – когда Марья мыла руки в офисе, она сняла кольцо и положила его на край раковины. Когда в туалет зашла другая сотрудница, Марья резким, почти паническим движением надела кольцо обратно. Второй раз – в столовой. Марья ела свой ланч из контейнера, и её руки были свободны. На безымянном пальце левой руки был лишь бледный след от кольца, полоска более светлой кожи. А самого кольца не было.

Почему она его снимает? Стыдится? Муж – неудачник? Или… его вообще нет? Может, это кольцо – память? Или прикрытие? В мире Инвидии брак (или его видимость) был социальным активом. Его отсутствие или крах – уязвимостью. Мысль о том, что у этой «праведницы» Марьи могут быть проблемы в личной жизни, вызывала у Инвидии едва сдерживаемое, гнусное удовлетворение. «Ага, не всё так гладко в твоём королевстве человечности и простых радостей».

Она начала собирать крохи. Подслушала, как Марья в курилке (та теперь иногда заходила туда, видимо, от нервов) говорила по телефону с кем-то мягким, усталым голосом: «Да, мам, я знаю… Я передала вчера. Не волнуйся, всё будет». Голос был полон такой безнадёжной, загнанной заботы, что на мгновение даже Инвидию кольнуло что-то похожее на жалость. Но она тут же подавила это чувство. Жалость – роскошь, которую она не могла себе позволить. Это была информация. «Мать. Проблемы. Финансовая зависимость?» – мысленно занесла она в картотеку.

Но самый ценный, самый сочный кусок информации пришёл не из офиса, а из храма её личных мук – фитнес-клуба «Рельеф».

В среду, после изматывающей тренировки, она зашла в раздевалку позже обычного. Большинство девушек уже разошлись. Зато в дальнем углу, у зеркала с подсветкой, стояла Лика. И она была не одна. С ней была её ближайшая подруга по клубу, высокая блондинка Ксения, жена какого-то нефтяного топ-мена. Они стояли спиной к проходу, увлечённые разговором, их голоса, обычно сладкие и громкие, сейчас звучали приглушённо, с нервными интонациями. Инвидия, замедлив шаг, стала незаметно переодеваться в соседней кабинке.

– …я не знаю, что делать, Ксюш, – слышался сдавленный голос Лики. В нём не было ни капли привычного блеска. – Он опять просит отсрочку. Говорит, проект заморожен, деньги вложены, вывести нельзя…

– Ну сколько уже можно? – раздражённо, но тоже шёпотом, отвечала Ксения. – Ты же сама говорила, что он «инвестор», что всё стабильно. А выходит, он просто влез в долги по уши.

– Он не в долгах! – парировала Лика, но без уверенности. – Просто временные трудности. Рынок, понимаешь? Но мои… мои родители уже спрашивают про те деньги, которые я им одалживала. А я не могу им сказать, что у Серёжи…

– Что у твоего Серёжи кассовый разрыв, и он живёт на твою зарплату и кредитки? – жестко закончила Ксения. – Лик, ты же не дура. Ты видела его бизнес-план? Юридические документы? Что-нибудь?

– Ну… он говорит, это коммерческая тайна. А план… он показывал мне цифры, всё красиво…

– Цифры в PowerPoint может любой нарисовать! Боже, да я тебе скину контакты нормального юриста. Надо всё проверять, пока ты не влетела по уши.

– Не смей! – голос Лики стал резким, испуганным. – Он узнает – всё конец. Он так ценит моё доверие… И потом, когда всё раскрутится, он вернёт с лихвой. Он обещал. И серьги… ты видела серьги?

– Видела, – сухо сказала Ксения. – Harry Winston в кредит тоже можно купить. Или взять в долг у следующей дуры.

Последовала тяжёлая пауза. Инвидия затаила дыхание, стараясь не уронить вешалку с одеждой. В ушах звенело. Информация была настолько взрывоопасной, что её мозг едва успевал обрабатывать. Лика. Её идеальный бойфренд-инвестор. Долги. Кредитки. Подарки, которые, возможно, были куплены в кредит. Вся её хрупкая, бриллиантовая крепость оказалась карточным домиком.

– Просто… подожди немного, – уже почти плача, сказала Лика. – Всё наладится. Он не может меня подвести. Не может.

– Как знаешь, – вздохнула Ксения. – Но если что – звони. Хотя бы чтобы выпить вместе и порыдать.

Послышались звуки собирающихся вещей, шаги. Инвидия быстро зашла в душевую кабинку и включила воду, хотя не собиралась мыться. Она стояла под шум струй, чувствуя, как по всему телу бегут мурашки – не от холода, а от возбуждения. Её руки дрожали.

Это было больше, чем сплетня. Это была разведданные высочайшего качества. Слабость. Трещина в идеальном фасаде. Уязвимость самой Лики, которая всегда стояла на ступеньку выше, всегда светилась уверенностью. Оказывается, всё это – мишура. Мишура, под которой скрываются долги, страх и отчаянная попытка удержать иллюзию.

Когда она вышла из клуба, холодный ночной воздух обжёг лёгкие, но внутри горел костёр. Она шла к метро, и в голове её, помимо воли, строились планы, сценарии. Эта информация была оружием. Но оружием тонким, как стилет. Его нельзя было применить в лоб. Но можно было держать наготове. На случай, если Лика снова начнёт хвастаться своими Мальдивами. Или если понадобится перевести разговор, отвлечь, получить преимущество в одной из их бесконечных микро-конкурентных игр.

Дома, в своей тихой, холодной квартире (Алексей снова был в кабинете), она не пошла ужинать. Она прошла прямо к компьютеру, включила его и открыла зашифрованный файл Notes.txt.

Синий свет экрана озарил её решительное лицо. Она просмотрела первую запись о Марье. Теперь это выглядело как начало большой, сложной таблицы. Она создала новые разделы.

Под заголовком «С.И. (Святослав Игоревич)» она написала:

Наблюдение: Регулярные нерабочие контакты с А.К. (Алина Кораблёва, нач. PR) после 19:00. Выход с интервалом 15-20 мин. Невербальные признаки близости (взгляды, прикосновения к лицу А.К. после контакта 17.10). Риск: служебный роман. Возможное использование: как рычаг давления на С.И. или для дискредитации А.К. в случае конфликта.

Потом раздел «М.С. (Марья Семёнова)». Дополнила существующую запись:

Доп. наблюдения: Скрывает/снимает обручальное кольцо в офисе (отмечено 16.10, 18.10). Причины: стыд? проблемы в браке? вдовство? Разговор по телефону с матерью о финансовых передачах (19.10). Вывод: возможная финансовая уязвимость, эмоциональная нагрузка (больная/зависимая мать). Слабость: семейные обстоятельства.

И, наконец, с особым, сладким чувством, новый раздел – «Л. (Лика / Анастасия)».

Источник: личная жизнь (фитнес-клуб). Наблюдение: Бойфренд «Серёжа» (позиционируется как успешный инвестор) имеет финансовые проблемы, долги. Возможные кредиты Лики для его поддержки. Подарки (в т.ч. серьги HW) могут быть куплены в кредит/залог. Эмоциональное состояние Лики: тревожное, паническое, состояние отрицания. Уязвимость: финансовая нестабильность, страх разоблачения, зависимость от имиджа. Риск: публичный скандал, кредитная яма. Ценность информации: очень высокая (подрыв основ её социального статуса).

Она откинулась на спинку кресла, глядя на экран. Три раздела. Три портрета. Три потенциальных рычага воздействия на мир, который так часто давил на неё саму. Она ещё не знала, как и когда это применить. Применять ли вообще. Но сам факт обладания этой информацией менял всё.

Раньше она чувствовала себя жертвой обстоятельств и чужих успехов. Теперь у неё был архив. База данных. Карта минных полей, по которым ходили другие. Это давало странное, холодное бесстрашие. Страх никуда не делся, но он стал управляемым. Теперь она боялась не абстрактно, а конкретно: боялась, что кто-то узнает о её файле. Боялась потерять преимущество неведения. Это был страх стратега, а не пешки.

Она закрыла файл, запустила программу-шредер, чтобы безвозвратно удалить временные копии. Ритуал завершён. Она выключила компьютер и вышла в темноту квартиры. В гостиной, под синим светом телевизора, спал Алексей, укрывшись пледом. Его лицо в мерцающем свете казалось усталым и очень далёким. Она постояла минуту, глядя на него. Раньше вид его спящего одиноко на диване вызывал бы в ней вину, обиду, желание что-то исправить. Сейчас она чувствовала лишь лёгкое, холодное сожаление и… превосходство. У него были его чертежи, его наивные мечты о собственном бюро. А у неё была её наука. Наука наблюдения. И её лаборатория была полна интереснейших, опасных образцов.

Она повернулась и пошла в спальню. В голове уже выстраивались планы на завтра: отметить, во сколько сегодня ушла Алина; попытаться ненароком заговорить с Марьей о семье; быть внимательнее к новым постам Лики в соцсетях – не появятся ли признаки стресса за её глянцевой улыбкой.

Она легла в постель и закрыла глаза. Внутри не было привычного хаоса из обид и сравнений. Был чёткий, ясный, прохладный порядок. Порядок коллекционера, который знает цену каждому экспонату в своей коллекции. И знает, что сама она – уже не экспонат. Она – хранитель. А вскоре, возможно, и куратор.

Первые уроки науки наблюдения были усвоены. Информация – валюта. Знание – сила. А тихая, внимательная девушка, которая просто «хорошо делает свою работу», может оказаться самым опасным человеком в комнате. Потому что она – единственная, кто действительно видит, что в этой комнате происходит. И записывает. Всё.

Глава 9

Шёл дождь. Не осенний, тоскливый и моросящий, а яростный, хлёсткий, бивший в панорамные окна «Кубика» с такой силой, что казалось – стекло вот-вот не выдержит. Внутри офиса, под гул кондиционеров и приглушённый плеск воды по стеклу, царила своя, особая погода: напряжённое, электрическое затишье после вчерашней грозы, которую устроил Олег Петрович на очередном внеплановом совещании.

Гендир остался недоволен темпами по одному из старых проектов. Он не кричал. Он говорил тихо, почти ласково, и от этого каждое слово вонзалось, как отточенная игла. «Я вижу здесь не работу, а её имитацию. Я вижу людей, которые думают, что их зарплата – это плата за присутствие. Ошибаетесь, коллеги. Это плата за результат. А где результат?» В конце он бросил фразу, от которой у многих похолодела спина: «Я начну задавать персональные вопросы. И персонально же – благодарить. Или прощаться».

Это была не угроза. Это была констатация факта. После собрания по офису поползли слухи: кого-то уже отстранили от проекта, кого-то вызывали «на ковёр». Воздух был густ от страха и злорадного любопытства. Инвидия работала, уткнувшись в монитор, но каждым нервом ловила эти вибрации. Её внутренний радар был настроен на максимум. Она видела, как бледнела Алина, когда мимо её кабинета проходил Святослав. Видела, как Марья, получившая неожиданную похвалу, теперь сидела, сгорбившись, будто ожидая, что её вот-вот накроет ответной волной возмездия за её недавний успех. Сама Инвидия чувствовала себя относительно спокойно. Её проекты были в порядке. Отчёт по «Весне», несмотря на всё, был выполнен безупречно. Она была чиста перед цифрами. Но перед людьми… перед людьми ты никогда не бываешь чист. И это знание сидело в ней холодным, тяжёлым камнем.

И вот, ближе к четырем, когда дождь за окном достиг апогея, превратив мир в размытое водяное полотно, на её экране всплыло сообщение в корпоративном чате. От С.И. (Святослав Игоревич). Текст был лаконичным, как выстрел: «Инвидия, зайдите, пожалуйста, ко мне. Срочно.»

Сердце совершило в груди знакомый, неприятный кульбит. «Срочно». Это слово никогда не сулило ничего хорошего. В голове промелькнули все возможные причины: ошибка в расчётах? Прокол в отчёте? Или, может, он что-то узнал? Узнал о её наблюдениях? Нет, не может быть. Она была осторожна.

Она медленно поднялась, поправила пиджак, смахнула невидимую пылинку с рукава. На неё смотрели. Коллеги старались делать вид, что погружены в работу, но она чувствовала их взгляды – быстрые, скользящие, оценивающие. «Вызывают. Интересно, за что?» Она прошла через офис с высоко поднятой головой, демонстрируя всем своим видом: у меня всё под контролем, это просто рабочий вопрос.

Дверь в кабинет Святослава была массивной, из тёмного дерева, с латунной табличкой. Она всегда казалась ей порталом в другое измерение. Она сделала глубокий вдох и постучала.

– Войдите! – прозвучал из-за двери его хрипловатый голос.

Она вошла. Кабинет был огромным, минималистичным и холодным. Большой стол цвета венге, пара кресел для гостей, стеллажи с книгами по менеджменту и несколькими претенциозными арт-объектами, которые должны были говорить о тонком вкусе хозяина. Святослав сидел за столом, спиной к окну, за которым бушевала серая водяная стена. Он не смотрел на неё, изучая что-то на мониторе ноутбука. Его лицо в свете экрана казалось высеченным из гранита.

– Садитесь, Инвидия, – сказал он, не глядя, махнув рукой в сторону кресла.

Она села на край, сохраняя прямую спину. Молчание затягивалось. Она слышала только барабанную дробь дождя по стеклу и тихое жужжание компьютера. Это был приём. Дать посидеть в тишине, прочувствовать дистанцию, власть.

Наконец, он откинулся в кресле, сложил руки на животе и уставился на неё. Его взгляд, холодный и всепроникающий, скользнул по её лицу, одежде, рукам. Инвидия почувствовала, как под этим взглядом она становится прозрачной.

– Вы, наверное, гадаете, зачем я вас позвал, – начал он. Голос был ровным, без эмоций. – Не волнуйтесь. К вашей работе по «Весне» у меня вопросов нет. Цифры – в порядке. Логика – есть. Работа сделана. Даже с тем… творческим элементом, который внесла Семёнова, вы справились. Встроили его в систему. Это хорошо.

Он сделал паузу, давая ей прочувствовать двусмысленность этой похвалы. «Встроили его в систему». То есть, сделали безопасным, управляемым. Убрали из него опасную «человечность», превратив обратно в цифры.

– Спасибо, – тихо сказала Инвидия, не зная, куда девать руки.

– Однако, – продолжил он, и в его голосе появилась новая, скользкая нота, – есть у меня одна… головная боль. Не по вашей части напрямую, но она может затронуть общие результаты. А я, как вы знаете, не люблю, когда что-то угрожает результату.

Он встал, медленно прошелся к окну, глядя в серое месиво за стеклом. Его широкая спина в идеально сидящем пиджаке казалась непреодолимым препятствием.

– Речь об Алине, – произнёс он, оборачиваясь. Его лицо было в тени, и разглядеть выражение было невозможно. – О её отделе. PR – это наше лицо. И сейчас это лицо… давайте скажем, не в лучшей форме. Я получаю сигналы, что работа идёт с перекосами. Срывы сроков, некачественные тексты, странные креативные решения. – Он помолчал, словно взвешивая слова. – Алина… она профессионал. Но. Она человек эмоциональный. И в последнее время эмоции, кажется, берут верх над здравым смыслом. Вы меня понимаете?

Инвидия кивнула, хотя не была уверена, что понимает до конца. Её мозг лихорадочно работал. К чему он клонит?

– Мне нужен человек здесь, внутри процесса, который будет держать руку на пульсе, – Святослав вернулся к столу и сел, снова уставившись на неё. – Который будет видеть, что происходит на самом деле. Не то, что показывают на планерках, а то, что происходит в кулуарах. Где рождаются ошибки. Где зреют проблемы. Мне нужны не доносы, разумеется. Мне нужна… объективная аналитика. Чтобы я мог вовремя принять меры. Чтобы болячка не разрослась до размеров катастрофы.

Он откинулся на спинку кресла, и теперь свет от окна упал на его лицо. И в его глазах Инвидия увидела это. Тот самый намёк. Непроизнесённый сговор. Заговор. Он смотрел на неё не как начальник на подчинённую, а как союзник на потенциального сообщника. Взгляд говорил: «Ты умная. Ты видишь больше, чем другие. Ты знаешь, как всё устроено на самом деле. Давай играть в одну игру».

– Я хочу, чтобы вы, Инвидия, взяли на себя негласный контроль за отчётами PR-отдела по смежным с «Весной» проектам, – сказал он чётко. – В частности, за отчётом Алины по кампании в соцсетях. Он должен быть у меня в пятницу. Я хочу, чтобы вы его… проверили. Не формально, а по существу. Посмотрели на цифры, на логику, на соответствие нашим общим KPI. И если увидите… ну, скажем так, признаки нестабильности, эмоциональных решений, странных просчётов – сообщили мне. Лично. Конфиденциально. Чтобы я мог поговорить с Алиной по-отечески, пока не поздно. Разумеется, ваше участие останется между нами. Это будет забота о общем деле. Вы справитесь.

Он не спрашивал. Он констатировал. Но в его тоне была щель, в которую она могла проскользнуть со своим «нет». Сказать, что это не её работа. Что она не хочет следить за коллегами. Что это неэтично.

Инвидия сидела неподвижно. Внутри неё бушевал ураган. Голоса кричали наперебой.

Это же стукачество! Подглядывание в замочную скважину!

Но он говорит – ради общего дела. Чтобы предотвратить ошибки.

Он использует тебя! Сначала против Марьи, теперь против Алины!

А что, если это шанс? Шанс войти в круг доверенных лиц? Шанс получить доступ к настоящей власти, которая вертится не на планерках, а вот в таких вот кабинетах, за закрытыми дверями?

И сквозь этот хаос пробивалось другое чувство. Не отвращение. Не страх. Азарт. Тот самый холодный, острый азарт игрока, которому только что сдали карты, и он понял, что может собрать сильную комбинацию. Это была игра. Настоящая, взрослая, без дураков. И её только что пригласили за игровой стол.

Она вспомнила свой файл Notes.txt. Строки про Алину и Святослава. Он сам, своими руками, давал ей легальный, санкционированный доступ к тому, что она уже начала собирать нелегально. Он давал ей разрешение. Разрешение на негласный контроль. На доносительство под соусом заботы о деле. Он как будто прочитал её мысли и сказал: «Да, детка, всё правильно. Именно так и надо. Только делай это под моим крылом».

– Я… понимаю, Святослав Игоревич, – наконец произнесла она, и её голос прозвучал удивительно ровно. – Вы беспокоитесь о проекте. И я тоже. Если моя помощь может предотвратить проблемы, я готова взять на себя эту аналитическую функцию.

– Функцию, – повторил он, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Ему понравилось это слово. Чистое, безэмоциональное, технократическое. – Именно так. Выполнение специальной аналитической функции. Хорошо. Материалы по отчёту Алина должна прислать вам сегодня. Изучите их. И… будьте внимательны. К деталям. Алина сейчас, скажем так, в состоянии повышенной… впечатлительности. Могла начудить что угодно.

Он явно намекал на что-то, что выходило за рамки рабочих «ошибок». Может, на её отношения с ним? Или на что-то ещё? Он проверял её. Проверял, поймёт ли она намёк. Способна ли она читать между строк.

– Я буду внимательна к деталям, – твёрдо сказала Инвидия, глядя ему прямо в глаза. Она видела, как в его взгляде мелькает одобрение. Он кивнул.

– Отлично. На этом всё. Жду вашего заключения в пятницу утром. Можно будет обсудить за кофе.

«Обсудить за кофе». Ещё один знак. Личная встреча. Конфиденциальный разговор. Её вводили в круг избранных.

Она вышла из кабинета, осторожно закрыв за собой тяжёлую дверь. В коридоре было тихо. Дождь за окном не стихал. Она постояла секунду, опираясь спиной о прохладную стену, и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, руки слегка дрожали. Но это была не дрожь страха. Это была дрожь возбуждения. Как у хищника, учуявшего кровь.

Она вернулась на своё место. Коллеги снова бросили на неё взгляды, но теперь она их почти не замечала. Она была в другом измерении. Она только что получила урок. Не урок работы. Урок власти. Урок от Славы.

Святослав показал ей, как всё устроено на самом деле. Правила, написанные в корпоративном кодексе, были для лузеров, для таких как Марья, которые верят в «человечность» и «справедливость». Настоящая игра шла по другим правилам. По правилам связей, компромата, негласных договорённостей и контролируемого хаоса. Он был проводником в этот мир. И он только что протянул ей руку.

И она взяла её. Не задумываясь. Без колебаний.

Весь оставшийся день она работала в странном, отрешённом состоянии. Часть мозга механически выполняла рутинные задачи, другая часть – лихорадочно анализировала произошедшее. Её приняли в игру. Но игра эта была опасной. Алина не была глупой. Если она почует слежку… Но с другой стороны, у неё, Инвидии, теперь была мандат от самого Святослава. Она была под защитой. На время.

Ближе к концу рабочего дня, как и было обещано, пришло письмо от Алины. Тема: «Материалы для согласования по SMM-кампании «Весна». В тексте – сухо, профессионально: «Инвидия, направляю данные для вашей аналитики. Готова ответить на вопросы». К письму был прикреплён файл с таблицами и графиками.

Инвидия открыла его. Цифры, проценты охвата, вовлечённости, конверсии. Всё выглядело… нормально. Стандартно. Ничего криминального. Но Святослав просил смотреть на детали. Искать «признаки нестабильности».

Она начала копать. Сравнила цифры с предыдущими кампаниями Алины. Да, динамика роста была чуть ниже, но в пределах статистической погрешности. Потом она обратила внимание на бюджет. Странно… одна из статей, «работа с блогерами», была расписана очень размыто. Конкретных имён, цен, KPI не было. Просто общая сумма. Крупная сумма.

Она сделала пометку. Потом полезла в соцсети, нашла аккаунты, которые рекламировали «Весну». Да, работа велась. Но часть блогеров были какими-то мелкими, с подозрительно высокой активностью в комментариях. Наводка? Или Алина просто пыталась сэкономить, нанимая дешёвых инфлюенсеров и рисуя им красивые отчёты?

Внезапно её взгляд упал на одну деталь. В отчёте о визуальном контенте были скриншоты сторис. На одном из них, рекламирующем «экологичность», был использован стоковый фон с лесом. Но этот же самый фон, точь-в-точь, она видела месяц назад в рекламе совершенно другого продукта – чипсов. Небольшая, ничтожная деталь. Признак халтуры? Усталости? Или того самого «эмоционального» состояния, при котором человеку становится всё равно?

Она сохранила скриншоты. Внесла пометки в отдельный файл. Не обвинения. Пока нет. Вопросы. «Несоответствие визуала уникальности кампании», «размытость бюджетных статей», «сомнительная эффективность части привлечённых блогеров». Сухие, фактологические замечания. Именно то, что хотел бы увидеть Святослав.

Работая, она чувствовала странную, двойственную энергию. С одной стороны – грязно. Подглядывать, выискивать косяки у коллеги. С другой – невероятно интересно. Как будто она разгадывала детектив. И в её руках были нити, которые могли привести к разным последствиям. Она могла написать Святославу, что всё в порядке (ну, почти). А могла отправить ему список «вопросов». И тогда… тогда Алине пришлось бы оправдываться. А он, возможно, использовал бы это как рычаг в их сложных, запутанных отношениях. Инвидия становилась не просто наблюдателем. Она становилась инструментом. И это делало её значимой.

Поздно вечером, уже дома (Алексей снова был в кабинете, между ними всё та же ледяная стена), она открыла свой Notes.txt. Обновила раздел про Святослава.

Событие: 24.10. Личный вызов в кабинет.

Предложение: Негласный контроль и аналитическая проверка отчётов А.К. (Алины Кораблёвой). Мотивация: «эмоциональная нестабильность» А.К., риск для проектов.

Подтекст: Санкционированный сбор компромата/информации. Проверка на лояльность и понимание правил игры.

Мой ответ: Согласие. Взятие на себя «аналитической функции».

Вывод: Получен доступ к новой плоскости власти (неформальные поручения, конфиденциальная связь с С.И.). Повышение статуса внутри невидимой иерархии. Первое практическое применение «науки наблюдения». Риски высоки (конфликт с А.К., попадание в зависимость от С.И.), но потенциальные выгоды (доверие, влияние, защита) значительны.

Действие: Начать анализ материалов А.К. с акцентом на поиск «слабых мест» и «признаков нестабильности». Подготовить отчёт для С.И. к пятнице.

Она перечитала написанное. Сухой, беспристрастный язык скрывал бурю внутри. Она не просто записывала факты. Она строила стратегию. И первый шаг в этой стратегии был сделан.

Она откинулась в кресле, глядя в тёмный экран, в котором отражалось её собственное лицо. Оно было другим. Не таким, как неделю назад. В глазах, обычно полных усталого недовольства, теперь горел холодный, сосредоточенный огонь. Огонь игрока, вошедшего в азарт.

Святослав дал ей урок. И она его усвоила. Мир делился не на хороших и плохих, а на сильных и слабых. На тех, кто использует правила, и тех, кого используют правила. Он протянул ей провод в мир без правил. Мир, где всё решают связи, информация и умение вовремя нанести удар под видом заботы о деле.

И она взялась за этот провод. Не с отвращением, а с азартом. Потому что впервые за долгое время она почувствовала не просто зависть или обиду. Она почувствовала силу. Сначала силу знания. Теперь – силу санкционированного действия.

За окном лил дождь, смывая краски с города. В её же внутреннем мире, напротив, всё обретало чёткие, резкие контуры. Появились враги (Алина, Марья, в каком-то смысле даже Лика). Появился покровитель (пока что) – Святослав. Появилась игра. И правила этой игры, жёсткие и беспощадные, были гораздо честнее, чем лицемерные разговоры о «команде» и «корпоративной культуре».

Она встала, подошла к окну своей квартиры. Напротив, в тёмных окнах соседней панельки, горели редкие огоньки. Чьи-то жизни. Простые, скучные, лишённые такого накала страстей и такого вкуса власти. Она смотрела на них и чувствовала превосходство. Она больше не была одной из них. Она была внутри системы, которая крутила этим миром. И пусть она пока лишь винтик в этой системе, но винтик, который начинал понимать, как вращаются шестерни.

Урок от Славы был усвоен. Началась новая глава. И первым заданием в ней был отчёт на столе. Отчёт, который мог стать оружием. И она уже знала, как им воспользоваться.

Глава 10

Шум ударил в виски, как тяжёлый, глухой молот. Он не был громким – он был густым. Густым, как сироп, в котором тонули отдельные звуки: хохот, переходящий в истерику; звон бокалов, сталкивающихся не для тоста, а от неловкости; приглушённый бит корпоративного поп-хита, который должен был создавать «атмосферу драйва». Воздух в банкетном зале «Кристалла» был спёртым и сладковатым – смесь дорогого парфюма, подгорелой рыбы с фуршета и лёгкого запаха пота от тех, кто отплясывал слишком усердно, стараясь доказать свою «командную спайку».

Инвидия стояла у высокой колонны, затянутой в белоснежную ткань, будто в гипс, и наблюдала. Её пальцы сжимали тонкую ножку бокала с шампанским, которое она не пила. Пузырьки поднимались вверх, лопались у поверхности – никчёмная, сиюминутная красота. Как и всё здесь.

Конфетти из фольги, – мелькнуло у неё в голове. Всё здесь – конфетти из фольги. Блестит, шуршит, создаёт иллюзию праздника. А потрогаешь – острая, холодная, режущая пустота. И завтра его смеют веником.

Она сканировала зал. Вот Святослав, их начальник, в центре небольшого круга. Он рассказывает что-то, широко жестикулируя, а его смех – громкий, демонстративный – перекрывает музыку. Он ловит её взгляд, чуть приподнимает бокал, уголок его рта дёргается в едва заметной, понимающей ухмылке. Проводник. Слово, которое она прочла сегодня утром в своей тайной папке, теперь обрело плоть и запах дорогого виски. Он был проводником в мир, где правила писались не в HR-отделе, а в молчаливом согласии между теми, кто умел находить чужие слабости и нажимать на них. Она ответила кивком, холодным и точным, как рукопожатие при сделке.

Её глаза скользнули дальше. Лика, её подруга по несчастью из фитнес-клуба, уже перебралась из зоны фуршета в эпицентр танцпола. На ней было короткое платье цвета расплавленного золота, которое цепляло каждый луч света от диско-шара. Она танцевала с каким-то мужчиной из отдела продаж – молодым, самоуверенным, с голосом громче, чем у него было достижений. Лика запрокинула голову, смеясь, и её шея, длинная и ухоженная, была похожа на лебединую. Купила вчера, наверное. Или взяла напрокат для фото. Потом будет хвастаться неделю.

Инвидия почувствовала знакомое сжатие под рёбрами, тупой укол в солнечное сплетение. Она машинально потянулась к своему платью – дорогому, классическому, тёмно-синему. Оно было безупречно. И совершенно невидимо в этом калейдоскопе кричащих цветов и блёсток. Нужно было надеть что-то ярче. Красное. Или как у Лики – золотое. Но красное – это слишком вызывающе, скажут, что старается. А золотое… золотое на мне будет смотреться как позолота на старом подсвечнике. Нет, это правильно. Солидно. Солиднее, чем у этой… Её мысли снова заскользили по накатанной колее, сравнивая, оценивая, находя изъяны – в первую очередь, в себе.

Взгляд её, блуждавший, как прожектор над полем боя, наткнулся на тихую фигуру в углу. Марья. Она стояла у самого края, почти задрапированная тяжёлым бархатным занавесом, будто пыталась слиться с ним. В руках у неё был тот же самый бокал шампанского, но, похоже, она его тоже не пила. Просто держала, как неудобный, ненужный атрибут. На Марье было простенькое чёрное платье, вероятно, из масс-маркета, и единственным украшением служило тонкое серебряное колечко на безымянном пальце правой руки. Инвидия уже заметила его раньше, на работе. Марья его часто теребила, особенно когда нервничала. Или снимала перед началом рабочего дня, пряча в карман.

Нулевая точка отсчёта, – мысленно произнесла Инвидия, и это принесло ей минутное, призрачное облегчение. Да, рядом с Марьей она чувствовала себя благополучной, успешной, правильно одетой. Эта мысль была тёплым, хоть и ядовитым, одеялом, в которое можно было закутаться. Но сегодня, после той планерки, после похвалы Святослава в адрес «свежей идеи Маши», это одеяло стало колючим. Марья перестала быть просто «нулём». Она стала «соперницей, которую незаслуженно выдвинули». А сейчас, глядя на её смущённую, потерянную фигуру, Инвидия чувствовала не превосходство, а раздражение. Что она здесь делает? Почему не сядет где-нибудь, не перестанет маячить? Своим видом она портит всю картину. Все стараются, веселятся, а она… как пятно.

И в этот момент, как будто почувствовав на себе этот колючий взгляд, Марья подняла глаза. Их взгляды встретились через всю длину зала, в вихре мельтешащих тел и мишуры. Марья сначала испуганно отвела глаза, потом, сделав над собой усилие, робко улыбнулась и сделала маленький шаг вперёд, как бы приглашая подойти. Инвидия внутренне поморщилась. Общаться. Сейчас. Когда я должна быть на виду, строить связи, а не тратить время…

Но отступать было уже некуда. Марья ждала, и её ожидание, тихое и настойчивое, было хуже любого вызова. Инвидия оторвалась от колонны и пошла через зал, её каблуки мерно отстукивали по паркету, а лицо уже начало собираться в маску участия, вежливого интереса.

– Инвидия, здравствуйте, – голос Марьи был тихим, его едва было слышно под музыку. Она казалась ещё меньше, чем обычно, съёжившейся.

– Привет, Мария. Что-то ты в сторонке, – сказала Инвидия, и её собственный голос прозвучал неестественно бодро, как у ведущей детского утренника.

– Да я… я не очень люблю такие шумные сборища, – призналась Марья, глядя в свой бокал. – Но не прийти было нельзя. Праздник же.

Праздник, – мысленно повторила Инвидия с горькой иронией. Праздник для тех, кто получил премию. Для остальных – обязаловка с фальшивыми улыбками.

– Тебе, наверное, особенно приятно, – продолжила она вслух, заставляя уголки губ приподняться. – Поздравляю ещё раз с успехом. И с премией.

– Спасибо, – Марья покраснела, будто от стыда, а не от похвалы. Она сделала маленький глоток шампанского, поморщилась – напиток был, видимо, слишком кислым для неё. – Я… я до сих пор не верю, честно говоря.

Инвидия почувствовала, как внутри что-то ёкнуло, знакомый холодок зависти. Не верю. Конечно, не верится, когда удача сваливается на голову просто так.

– Заслужила, – произнесла она, и слова прозвучали плоским, лишённым эмоции штампом. – Идея была сильная.

Марья посмотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на смущение. Или на вину? Она что, догадывается? – промелькнула у Инвидии острая мысль. Догадывается, что я знаю, чья это была идея на самом деле?

– Вы знаете, Инвидия… – Марья вдруг начала, потом замолчала, вновь покрутив бокал. Видимо, шампанское, пусть и небольшое количество, сделало своё дело – сняло привычные зажимы. – Я вам очень благодарна. За то, что вы тогда, полгода назад, в курилке… вы бросили ту фразу про «зелёных». Вы сказали, что этим сейчас можно голову морочить. Это… это меня тогда зацепило. Я потом много думала.

Инвидию будто обдали ледяной водой. Всё внутри на мгновение остановилось, а потом резко, с силой, сжалось. Так вот как. Она не просто догадывается. Она знает. И ещё смеет благодарить. Благодарить за украденную идею? Это была какая-то изощрённая насмешка? Или глупость, граничащая с наглостью?

Она не знала, что сказать. Маска на её лице застыла, рискуя треснуть. Она видела, как её пальцы побелели от напряжения, сжимая бокал.

– Я… я просто размышляла вслух, – наконец выдавила она, и голос прозвучал хрипло.

– Но это было семя, – настойчиво, с непривычной для неё теплотой в голосе, продолжила Марья. Её глаза, обычно потупленные, сейчас смотрели прямо, и в них светилась странная смесь усталости и искренности. – Я его подобрала. А вы… вы его обронили. Так бывает. Мне просто повезло, что я оказалась рядом и рассмотрела в нём потенциал.

Везение. Оказаться рядом. Подобрать. Каждое слово было новым ножом. Инвидия чувствовала, как её щёки начинают гореть. Ей хотелось закричать: «Это было моё! Моя мысль! Моя удача! Ты её подобрала, как ворона – блестящую безделушку!» Но она молчала. Молчала, потому что правила игры здесь были другими. Потому что признаться в том, что она помнит тот мимолётный разговор, – значит, признать, что эта «мелочь» имела для неё значение. А она не могла себе этого позволить. Не могла показать, что ей есть до чего дело.

– Главное – результат, – произнесла она наконец, и это была единственная фраза, которую её разум, скованный яростью, смог выдать как приемлемую. – Компания в выигрыше. И ты – тоже.

Марья кивнула, но её лицо омрачилось. Радость, которая могла бы быть там, растворилась, уступив место чему-то тяжёлому, глубоко сидящему.

– Результат… да, – она вздохнула, и этот вздох был таким искренним, таким уставшим, что прозвучал громче любой музыки в этом зале. – Вы знаете, Инвидия, я… я эту премию потрачу не на себя.

Инвидия насторожилась. Её внутренний детектор, настроенный на сбор информации, насторожил уши. Слабость. Уязвимость. Возможность использования. Фразы из её цифрового дневника всплыли перед глазами.

– О-о? – произнесла она, заставляя свой голос звучать заинтересованно. – А на что же? Если не секрет, конечно.

Марья колебалась секунду, потом, видимо, решившись на откровенность, сказала тихо, почти шёпотом:

– На операцию. Маме. У неё… проблемы с сердцем. Очень серьёзные. Наши врачи разводят руками. Нужна специализированная клиника. В Германии. Мы… мы с сестрой уже несколько лет копим. Эти двести тысяч… это не просто деньги. Это шанс.

Она говорила, не глядя на Инвидию, а куда-то в сторону, в пустоту, где мерцали огоньки гирлянд. И в её глазах не было и тени гордости за то, что она сможет помочь. Не было того самодовольного блеска, с которым люди обычно делятся своими «благородными поступками». Там была только усталая, выжженная боль. Боль долгого ожидания, бесконечных счетов, страха потерять самого близкого человека. Боль, которая стирала все грани между работой и жизнью, между победой и отчаянием.

И в этот момент в Инвидии что-то надломилось.

Не сочувствие. Не жалость. Не человеческое понимание.

В ней закипела ярость. Новая, многослойная, удушающая ярость.

Первым, как всегда, всплыл её внутренний голос, острый и ядовитый:

Почему у неё? Почему у этой серой, незаметной мыши, у которой нет ни дорогого платья, ни связей, ни даже умения подать себя – почему у неё такая цель? Такая… чистая? Такая благородная?

Мысль билась в её сознании, как птица о стекло. Она сравнивала. Всегда сравнивала. Сравнивала свои цели – новую сумку, повышение, отпуск на Мальдивах, одобрение Святослава – с этой простой, страшной, человеческой необходимостью спасти мать. И на фоне этого её собственные устремления вдруг показались ей мелкими, пыльными, пошлыми. Конфетти из фольги против живой, кровоточащей раны.

Всё для себя, – прошептал внутренний голос с отвращением. – Всё для статуса, для картинки, для того, чтобы быть «не хуже». А у неё – для матери. Она не покупает себе жизнь, она покупает жизнь другому. Какой ужас. Какая несправедливость.

Вторым слоем, накатывая поверх первой волны гнева, пришло острое, ревнивое чувство ущемленности. Марья не просто украла её идею. Не просто получила незаслуженную премию. Она украла у Инвидии моральное превосходство. Ту самую высоту, с которой можно было бы смотреть на неё сверху вниз, со смесью жалости и презрения. Теперь эта высота была занята. Марья, со своим больным сердцем матери и своей жертвенностью, оказалась выше. Непрактично, нерационально, но – выше в той самой, негласной иерархии человеческих ценностей, которую Инвидия отрицала, но втайне чувствовала.

Она украла и это, – думала она, глядя на потухшее лицо Марьи. – Она ворует всё. Сначала идею, потом признание, а теперь – ещё и право быть «хорошей». Она ставит себя в позицию мученицы, жертвующей дочери, а меня оставляет с моими меркантильными, ничтожными хотелками. Это нечестно. Это подло.

И третий, самый глубинный слой – дикий, животный страх. Страх перед этой настоящей, неигрушечной болью. Перед миром, где существуют не выдуманные драмы для соцсетей, а тихие, ежедневные трагедии. Мир Марьи был настоящим. В нём пахло лекарствами и больничными коридорами, а не парфюмом и успехом. И этот мир был страшен. Завидовать ему было нельзя. Его можно было только бояться. И её зависть, смешиваясь со страхом, превращалась в чистую, неразбавленную ненависть. Ненависть к тому, кто своей реальностью делал её собственную жизнь бутафорской, ненастоящей.

– Инвидия? – тихо позвала Марья, встревоженная её долгим молчанием.

Инвидия вздрогнула. Она осознала, что стоит, сжимая бокал так, что вот-вот хрустнет стекло, и смотрит на Марью не с сочувствием, а с каменным, непроницаемым лицом, за которым бушует ад.

Она заставила себя расслабить пальцы. Заставила губы сложиться в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Это было тяжело, как поднять гирю.

– Я… я не знала, Мария. Это… очень серьёзно. И благородно с твоей стороны.

Слова вышли деревянными, безжизненными. Но Марья, видимо, не ждала от неё бурных эмоций. Она кивнула, и в её глазах на мгновение мелькнула слабая искорка благодарности за то, что её выслушали.

– Спасибо, что не осудили, что не сказали, что это глупо – тратить такие деньги…

– Конечно нет, – быстро перебила её Инвидия. Ей нужно было прекратить этот разговор. Сейчас. Пока она не сказала что-то, что выдаст бурю внутри. – Ты… ты молодец. И маме, конечно, желаю скорейшего выздоровления.

Она произнесла это как заклинание, как фразу из протокола вежливости. И сделала шаг назад, отстраняясь не только физически, но и всем своим существом.

– Мне надо… пойду, поздороваюсь ещё с кем-нибудь, – соврала она, махнув рукой в сторону шумной толпы.

Марья снова кивнула, понимающе.

– Конечно, конечно. Спасибо ещё раз, что поговорили.

Инвидия развернулась и пошла прочь. Её шаги были твёрдыми, почти военными. Она шла, не видя ничего вокруг. Шум, музыка, смех – всё это слилось в одно сплошное, раздражающее гудение. Внутри неё всё кричало. Кричало от обиды, от ярости, от чувства чудовищной несправедливости.

Почему? – бился в такт её шагам внутренний ритм. – Почему ей? Почему не мне? Почему у неё есть за что страдать по-настоящему, а у меня – только за что завидовать? Она украла мою идею, мои деньги, моё признание. И теперь ещё украла мою возможность чувствовать себя человеком с правильными, высокими целями. Она оставила меня с моим жалким, потребительским существованием. Она превратила меня в монстра. В монстра, который завидует даже болезни чужой матери!

Она подошла к столу с напитками, схватила со стола фужер с чем-то прозрачным – водой или водкой, ей было всё равно – и залпом выпила. Жидкость обожгла горло. Хорошо. Боль была настоящей. Она хоть на секунду перекрыла ту, другую, душевную.

Она стояла, опираясь о край стола, и смотрела на праздник чужими глазами. Вот танцует Лика, её золотое платье мелькает, как чешуя огромной рыбы. Вот Святослав, положивший руку на плечо молодой стажёрки и что-то нашептывающий ей на ухо. Вот её собственный муж, Алексей, сидящий за столиком вдалеке. Он смотрит в телефон, его лицо освещено холодным голубым светом экрана. Он здесь, но его здесь нет. Так же, как и её нет. Они оба – призраки на этом пиру.

А где-то в углу, за бархатным занавесом, стоит девушка, у которой есть всё. Не деньги, не связи, не золотое платье. У неё есть причина. Настоящая, кровная, страшная причина жить и бороться. И эта причина делала всё остальное – и этот корпоратив, и их карьерные гонки, и её зависть – таким смешным, таким ничтожным.

Но Инвидия не могла принять эту ничтожность. Её душа, изуродованная годами сравнений, выбрала другой путь. Она не смогла опуститься до сострадания. Она поднялась до новой ступени зависти. Зависти к чужой боли. К чужому моральному праву. К чужой человечности.

В этот вечер, в шуме фальшивого праздника, её зависть перестала быть простым желанием обладать чем-то. Она стала философией. Религией обделённости. И первым апостолом в этой новой религии стала она сама – Инвидия, смотрящая на мир через кривое зеркало, где любое чужое достоинство превращалось в её личное оскорбление.

Она вынула телефон. Открыла не фотокамеру, чтобы запечатлеть «успешный вечер». Она открыла свой зашифрованный файл. «Notes.txt». Палец завис над клавиатурой. Рядом с именем «М.С.» уже было: «Украла мою идею. Премия 200к».

Она добавила новую строку. И написала её с холодной, безжалостной точностью снайпера, фиксирующего уязвимость цели:

«Слабость: мать-инвалид (сердце, Германия). Эмоциональная привязка. Высокий риск нерациональных решений. Возможность использования: для давления (жалость/вина), для дискредитации («ставит личные проблемы выше работы»). Моральное превосходство – потенциальная угроза.»

Она сохранила файл. Закрыла телефон. И подняла глаза.

Праздник вокруг неё продолжался. Конфетти из фольги кружилось в воздухе, попадало в волосы, прилипало к одежде. Оно было красивым, блестящим и абсолютно пустым. Как и она сама. Как и всё, к чему она так отчаянно стремилась.

Но теперь у неё была новая цель. Не просто обогнать. Не просто получить. Теперь она знала: чтобы почувствовать себя живой, ей нужно было отнять эту жизнь у других. Отнять идеи, успехи, а если потребуется – то и право на благородство, на страдание, на любовь.

Она сделала глоток воздуха, наполненного музыкой, смехом и фальшью. И впервые за весь вечер её губы растянулись в улыбку. Не фальшивую, для протокола. А настоящую, ледяную, страшную.

Игра только начиналась. А у неё в руках был ключ к самым сокровенным слабостям тех, кого она выбрала своими противниками.

И первым ключом в этой связке было простое, человеческое горе девушки по имени Марья.

Глава 11

Тишина в квартире после корпоративного гула была не просто отсутствием звука. Она была плотной, вязкой, живой субстанцией. Она впитывала в себя отголоски того шума – назойливые, как комариный писк в ухе: приглушённый смех, обрывки музыки, пустые слова. Инвидия стояла посреди гостиной, скинув туфли, которые впились в её ноги за весь вечер, и слушала эту тишину. Она была громче любого крика.

Её пальцы машинально нащупали в кармане платья телефон. Тяжесть устройства была привычной, почти успокаивающей. Электронный кокон, в котором всё было расставлено по полочкам, проанализировано, разложено на составляющие: слабости, активы, угрозы. Реальность за пределами экрана казалась сейчас размытой, неудобной, лишённой чётких контуров. Особенно эта квартира.

Она провела взглядом по интерьеру, который когда-то выбирала с таким тщанием. Диван в стиле минимализм, журнальный столик из светлого дуба, строгие постеры в тонких рамках на стенах. Всё было правильно. Стильно. «Как у людей с хорошим вкусом». Но сейчас эти вещи смотрели на неё пустыми, бездушными глазами музейных экспонатов. Они не хранили тепла. Они просто занимали пространство, демонстрируя статус, который теперь казался ей зыбким, как песок.

Мысленно она вернулась к Марье. К её тихому голосу, к боли в её глазах, к этой чудовищной, неудобной правде о больной матери. Инвидия почувствовала знакомое сжатие в желудке – не голод, а спазм тревоги. Она открыла холодильник, уставилась на полки, заставленные полезными, правильными продуктами: греческий йогурт, сельдерей, грудка индейки. Ничего не хотелось. Вернее, хотелось чего-то запретного, тёплого, удушающе сладкого, чем можно было бы «заесть» этот комок невысказанной ярости и непонятной, щемящей тоски. Но она захлопнула дверцу. Нельзя. Завтра на весы. А Лика на прошлой неделе хвасталась, что сбросила ещё килограмм.

Она прошла в спальню, к большому зеркалу в полный рост. В его холодной глубине отразилась женщина в строгом синем платье, с идеально собранными волосами и лицом, на котором маскировка легла чуть толще, чем обычно, пытаясь скрыть усталость. Она всматривалась в своё отражение, ища… что? Признаки той самой «яркости жизни», которой, согласно мотивационным блогам, она должна была сиять? Видела только пустоту. Пустоту, которая кричала изнутри: «Кто ты? Что ты имеешь? Что ты стоишь?»

И тут, как гром среди ясного неба – или как спасительный луч в тёмном тоннеле – в голове пронеслись цифры. Не те, что были в её файле «Notes.txt». Другие. Стоимость ремонта у Кати с работы. Цена тура на Мальдивы, как у блогера из инстаграма. Средняя зарплата «той девочки из смежного отдела» после повышения. Цифры были твёрдыми, осязаемыми. Они создавали структуру. Они были языком, на котором она понимала мир. В них не было места боли матери Марьи или её собственному смутному беспокойству. Только холодная, железная логика «больше/меньше».

Она уже почти успокоилась, уже почти поверила, что контроль возвращается, когда услышала звук ключа в замке.

Сердце ёкнуло – не от радости, а от внезапного вторжения. Её приватный мирок тишины и цифровых раскладов нарушался. Вошёл Алексей.

И всё – весь её только что выстроенный хрупкий баланс – рухнул в одно мгновение.

Он входил не как обычно – уставший, слегка сгорбленный, с лицом, замызганным городской пылью и офисными заботами. Он влетел в прихожую на каком-то внутреннем ветру. Дверь захлопнулась за ним не с привычным усталым стуком, а с резким, энергичным щелчком. Он ещё не снял куртку, но она уже видела его лицо, освещённое светом из гостиной.

Оно сияло.

В прямом, нефигуральном смысле. Казалось, изнутри него пробивается какое-то тёплое, живое сияние, размывая морщинки у глаз, делая взгляд широким, ясным, почти детским. Уголки его губ были приподняты в улыбке, которую он даже не пытался сдержать – дикую, заразительную, нелепую в своей откровенности. Он пахнул не выхлопными газами и офисным кофе, а холодным ночным воздухом, деревом и… счастьем. Этим редким, неуловимым запахом чистой, ничем не отравленной радости.

Инвидия замерла на пороге спальни. Её мозг, только что работавший с цифрами и категориями, на секунду отключился, столкнувшись с этим необработанным, аналоговым потоком эмоций. Она просто смотрела, не понимая.

– Ид! – его голос прозвучал громче, звонче обычного. Он бросил ключи в стеклянную вазу на тумбе – они звякнули, нарушая тишину, которую она так лелеяла. – Ты не представляешь! Ты просто не представляешь!

Он скинул куртку, не попав на вешалку, она упала на пол. Он не заметил. Шагнул к ней, и в его движениях была какая-то давно забытая лёгкость, пружинистость. Он казался выше, шире в плечах. Как будто с него сняли невидимый тяжеленный рюкзак, который он таскал все эти годы.

Инвидия невольно отступила на шаг. Это сияние, эта энергия – они были чужими в этой выверенной, стерильной квартире. Они угрожали нарушить хрупкий порядок её внутреннего мира, построенного на вечном «недо».

– Что случилось? – спросила она, и её собственный голос прозвучал плоским, настороженным эхом после его восторженного возгласа.

– Случилось! – он рассмеялся, коротко, счастливо, и схватил её за руки. Его ладони были шершавыми, тёплыми, живыми. Они обожгли её холодную кожу. – Помнишь, тот конкурс? Малых архитектурных форм? Для нового парка у реки?

Она помнила. Мельком. За завтраком, неделю или две назад. Он что-то бормотал о чертежах, о каком-то своём «проекте», который он делал в свободное время, «для души». Она кивала, думая в это время о том, что у соседа снизу новый «Мерседес». Конкурс казался ей чем-то мелким, несерьёзным. Победитель получал какую-то смешную сумму – триста тысяч? Чуть больше? На один ремонт в ванной, не больше. И скамейки там какие-то, урны, фонари… Благоустройство. Не архитектура. Ремесло.

– Ну? – выдавила она, пытаясь изобразить интерес. Её разум уже лихорадочно работал, выстраивая возможные сценарии. Выиграл грант? Получил премию? Может, сумма всё же больше?

– Выиграл! – выпалил он, и его глаза засияли ещё ярче. Он сжал её руки сильнее. – Мой проект! Мою скамейку-трансформер выбрали! Первое место! Не просто «одобрили» – выбрали для реализации! Её будут производить и устанавливать! В том самом парке! Ты понимаешь?

Он смотрел на неё, жадно ловя в её глазах ответную искру, отражение своего восторга. Он ждал взрыва. Слез, смеха, объятий, прыжков от радости. Он принёс сюда не просто новость. Он принёс кусок своей души, выстраданный, выношенный в бессонные ночи над кульманом (он до сих пор любил чертить от руки), в сомнениях, в спорах с самим собой. Он принёс победу. Не над коллегой, не в корпоративной гонке. Победу над пустотой, над рутиной, над скепсисом всех тех, кто считал, что «настоящий архитектор» должен строить небоскрёбы, а не «скамейки». Это была творческая победа. Признание его идеи, его видения, его таланта – не как винтика в большой фирме, а как творца.

И Инвидия… смотрела на него.

Её мозг, этот идеальный механизм сравнения и оценки, уже обработал информацию. Выдал результат. И этот результат был губительным.

Скамейка.

Слово отозвалось в её голове глухим, унизительным стуком. Не «проект», не «инновация», не «творческий прорыв». Скамейка. Банальный, утилитарный предмет. То, на чём сидят бомжи, пенсионеры, мамочки с колясками. То, что стоит на каждом углу. Скамейка-трансформер? Звучало как шутка. Как что-то из передачи про «очумелые ручки». Несерьёзно. Несолидно.

Мысли понеслись лавиной, холодной и безжалостной:

Не небоскрёб. Не торговый центр. Не жилой комплекс с подземным паркингом и видовыми пентхаусами. Скамейка. На что мы теперь сможем рассчитывать? На увеличение продаж уличной мебели? На поклон от бабушек у подъезда?

Триста тысяч… Это даже на первоначальный взнос по ипотеке на квартиру побольше не хватит. Это не деньги. Это – гонорар. Как фрилансеру. Нестабильно. Ненадёжно.

А что скажут? «Муж Инвидии выиграл конкурс… на скамейку». Лика фыркнёт за спиной. Коллеги вежливо улыбнутся: «Мило. А мой муж вчера контракт на пятнадцать миллионов подписал». Слава… Слава вообще перестанет с ней считаться. Муж-неудачник – это пятно на репутации жены.

И главное – он сияет. Он счастлив этой ерундой. Он не понимает, как это выглядит со стороны. Он живёт в каком-то своём, наивном мире, где важно «творчество», а не реальный вес в обществе. Он не думает о будущем. О нашем будущем.

Её лицо за эти секунды не дрогнуло. Маска, отточенная годами в офисе, сработала безупречно. Но глаза… Глаза выдали всё. Они не зажглись. Не распахнулись от удивления и радости. Они лишь сузились на долю секунды, в них промелькнула быстрая, как молния, оценка – холодная, расчётливая, разочарованная. И затем – пустота. Ровная, ледяная гладь, в которой утонул весь его восторг.

Алексей увидел это. Его собственная улыбка замерла, стала неподвижной, как маска. Сияние в его глазах не погасло сразу – оно дрогнуло, затрепетало, пытаясь удержаться, найти хоть какую-то опору в её взгляде. И не нашло.

Тишина в квартире снова сгустилась, но теперь она была другой. Не умиротворяющей, а тяжёлой, гнетущей, как свинцовое покрывало.

– Ты… выиграл, – наконец произнесла Инвидия. Слова вышли наружу сухими, лишёнными интонации, как объявление остановки в метро. – Конкурс. На скамейку.

Не «поздравляю». Не «я так рада за тебя». Просто констатация факта. И это страшное, уничижительное «на скамейку», произнесённое с лёгким, почти незаметным ударением.

Руки Алексея разжали её пальцы. Он отступил на шаг. Воздух между ними стал резко холодным.

– Да, – сказал он, и его голос уже потерял звонкость, стал глуше, ровнее. – Я выиграл. Это мой проект. Его будут реализовывать.

– Молодец, конечно, – отозвалась она, и это была самая ужасная фраза из всех возможных. Та, что говорят ребёнку, нарисовавшему кривую машинку. «Молодец, конечно». Безликое, штампованное, убивающее всё на своём пути. Она даже не взглянула на него, её глаза скользнули куда-то мимо, в сторону кухни. – Это… хорошо.

Она повернулась и пошла. Не к нему. Не обнять, не разделить этот момент. Она пошла на кухню. Её спину, прямую, негнущуюся, в тёмно-синем платье, он видел как приговор.

На кухне горел свет. Она подошла к раковине. Там стояла посуда с завтрака – две чашки, две тарелки. Симптом их совместной, но уже давно раздельной жизни. Она включила воду. Ровная, монотонная струя ударила по фаянсу. Она взяла губку, выдавила на неё каплю средства с запахом зелёного яблока и начала мыть. Движения её были точными, экономичными, лишёнными какого-либо смысла, кроме механического очищения. Она мыла посуду. В тот момент, когда её муж принёс домой, возможно, самую важную творческую победу в своей жизни.

Алексей остался стоять посреди гостиной. Сияние вокруг него погасло окончательно. Оно не просто исчезло – оно, казалось, втянулось обратно внутрь, оставив после себя болезненную, зияющую пустоту и холод. Он смотрел на её спину. На этот знакомый, отточенный жест отстранения. Всё его тело, минуту назад лёгкое и наполненное энергией, теперь стало тяжёлым, как будто на него снова взвалили тот невидимый рюкзак, да ещё и накинули сверху мешок с песком.

Он медленно подошёл к дивану, опустился на него. Звук воды на кухне, шуршание губки по тарелке – эти бытовые звуки были теперь пыткой. Они загоняли его победу в крошечную, ничтожную коробочку, маркировали её как «нечто неважное», как помеху в обыденном течении жизни.

Он вспомнил, как сегодня, несколько часов назад, ему позвонил председатель жюри. Голос в трубке был старческим, слегка дрожащим, но полным неподдельного уважения: «Алексей, ваш проект… он особенный. В этой простой скамейке есть душа. Она не просто для сидения. Она – для встреч, для раздумий, для маленьких пауз в городской суете. Вы дарите городу не объект, вы дарите ему возможность для диалога. Поздравляю». Он плакал тогда, стоя на пустынной стройплощадке будущего парка. Плакал от счастья, от того, что его поняли.

И теперь он сидел в своей собственной гостиной, и его не понимал самый близкий человек. Вернее, понимал слишком хорошо. Понимал в рамках своей чудовищной, извращённой системы координат, где всё измерялось в социальном весе, денежном эквиваленте и сравнительном преимуществе.

Он смотрел на её спину и видел не жену, а стену. Высокую, гладкую, непроницаемую стену, возведённую из чужих мнений, навязанных стандартов и вечного страха «а что подумают?». За этой стеной когда-то жила девушка, которая смеялась его шуткам, которая слушала, раскрыв рот, его полуночные монологи о форме и пространстве, которая верила в него. Куда она делась? Или её никогда не было? Была лишь проекция его собственных надежд?

– Триста тысяч – это неплохо, – вдруг раздался её голос с кухни. Она не обернулась, продолжая мыть вторую чашку. – Можно, например, старую машину подновить. Или часть на отпуск отложить.

Он закрыл глаза. Каждое слово было иголкой. Она свела его победу к денежному эквиваленту. К «неплохо». К возможности «подновить» что-то старое. В её мире не было места красоте, идее, творческому порыву. Только функциональность. Только практическая польза. Только сравнение с некоей абстрактной, вечно ускользающей нормой.

– Это не про деньги, Ид, – тихо сказал он. Своим собственным голосом он почти не узнал – такой он был усталый, надтреснутый.

– А про что? – последовал немедленный, искренне непонимающий вопрос. Она наконец выключила воду, вытерла руки полотенцем и повернулась к нему, облокотившись о столешницу. На её лице было выражение спокойного ожидания, будто она ждала от него разумного, логического объяснения. – Ты же сам говорил, что в фирме задыхаешься. Что хочешь своего дела. Но скамейка – это не дело. Это разовая работа. А что дальше? Опять участвовать в конкурсах за смешные гонорары? Или вернуться к Славе проектировать торговые центры, которые тебе ненавистны?

Он смотрел на неё и видел, как в её глазах мелькают цифры, графики, стрелочки вниз. Она не видела его. Она видела риски. Упущенные возможности. Потерю статуса.

– Дальше – будет другой проект, – попытался он объяснить, но звучало это уже бледно, без веры. – Эта победа – знак. Она открывает двери. Меня заметили. Не как сотрудника «Горпроекта», а как Алексея, архитектора.

– Тебя заметили как человека, который хорошо делает скамейки, – поправила она мягко, и в этой мягкости была убийственная сила. – Это очень узкая ниша, Леша. И очень… немасштабная.

Он встал. Ему стало физически душно в этой безупречной, стерильной квартире.

– Масштаб – не в метрах квадратных, – пробормотал он, больше себе, чем ей. – А в идее.

– Идея должна приносить деньги, – парировала она, как отбарабанивая заученный урок. – Стабильные, большие деньги. Чтобы было на что жить. Чтобы было что показать. Вот Сергей, твой однокурсник, он сейчас партнёр в «Горпроекте». У него команда, офис в центре, заказы от администрации. Вот это – масштаб. А скамейка… – она махнула рукой, и этот жест был полон такого безразличия, что у него похолодело внутри. – Это мило. Для хобби.

Слово «хобби» повисло в воздухе, как ядовитый газ. Оно перечёркивало всё. Все его ночные бдения, поиски, сомнения, радость открытия. Всё это было сведено к «милому хобби». К чему-то, чем занимаются в свободное от настоящей работы время.

Он больше не мог. Он повернулся и пошёл прочь – не в спальню, где их кровать давно уже была не местом близости, а территорией холодного перемирия. Он пошёл в свой кабинет – маленькую комнатку, заваленную чертежами, моделями из картона и дерева, пахнущую кофе, деревом и краской. Его убежище. Его крепость, которую она никогда не понимала и поэтому ненавидела, считая беспорядком.

Он закрыл дверь. Не хлопнул. Закрыл тихо, с окончательным, щелкающим звуком. И опустился в старое кожаное кресло перед столом, на котором лежали эскизы той самой скамейки-трансформера. Утренний восторг, сияние, чувство полёта – всё это лежало теперь где-то на полу гостиной, разбитое, растоптанное её холодным, расчётливым взглядом и фразой «молодец, конечно».

На кухне Инвидия вытерла начисто последнюю тарелку и поставила её в сушилку. Всё было чисто. Всё на своих местах. Порядок восстановлен. Шум победы, этот неудобный, дикий всплеск эмоций, был заглушён монотонным журчанием воды и скрипом губки.

Она взглянула на закрытую дверь кабинета. Внутри неё что-то дрогнуло – слабый, глухой сигнал тревоги, похожий на отголосок совести. Но он был мгновенно задавлен мощным, привычным голосом её внутреннего критика.

Правильно, что не стала кричать «ура» и прыгать. Это была бы ложь. Нужно быть реалистами. Он живёт в облаках. Кто-то должен думать о практичных вещах. О будущем. О том, чтобы не скатиться вниз по социальной лестнице. Его «скамейка» ничего не изменит. Завтра всё будет как прежде. А его обида – это его проблемы. Он должен понять, как устроен мир.

Она вздохнула, прошла в спальню и начала раздеваться, готовясь к своему вечернему ритуалу: крем для лица, проверка соцсетей, чтение мотивационной статьи перед сном. Её движения были автоматическими. Внутри была привычная, знакомая пустота, слегка взбаламученная сегодняшними событиями – и корпоративом, и этой… нелепой сценой с Алексеем.

Но когда она легла в постель, одна, на своей стороне (его сторона была безупречно застелена, подушка лежала ровно, без намёка на чьё-то присутствие), тишина снова накрыла её. И в этой тишине, сквозь шум мыслей о Марье, о Святославе, о Лике, вдруг пробился другой звук. Тихий, едва уловимый. Звук чего-то хрупкого, что разбилось там, в гостиной, и чьи осколки теперь невидимо впивались в самое нутро их общего дома. В самое нутро того, что когда-то можно было назвать «их жизнью».

Это была не ссора. Ссоры бывают громкими, со слезами, криками, хлопаньем дверей. После ссор мирятся.

Это было тихое, окончательное отдаление. Молчаливое признание того, что они говорят на разных языках. Живут в разных реальностях. Он – в мире форм, идей, творческих поисков. Она – в мире цифр, статусов, вечного сравнения.

Радость в их доме умерла, не успев родиться. Не было даже агонии. Был лишь тихий, ледяной выдох. И пропасть, которая всегда таилась под тонким льдом их отношений, вдруг разверзлась, чернея холодной, бездонной пустотой.

За дверью кабинета Алексей сидел в темноте, глядя в окно на огни чужого города. В его руке он сжимал маленькую деревянную модель своей скамейки – ту, что сделал своими руками на самом первом этапе. Она была тёплой, живой, несовершенной. Совсем не такой, как всё в этой квартире.

Он понимал теперь с абсолютной, болезненной ясностью: его победа была не триумфом. Она была тестом. И он его провалил. Не перед жюри. Перед своей женой. И этот провал оказался куда более значимым, чем любая победа.

А Инвидия, засыпая, в последний раз перед сном проверила ленту в соцсети. Увидела, как Лика выложила фото с корпоратива – сияющая, в золотом платье, в окружении улыбающихся коллег. И под постом уже было полсотни восторженных комментариев.

Она поставила лайк. И почувствовала привычное, горькое сжатие под рёбрами. Зависть. Простая, понятная, почти успокаивающая в своей предсказуемости.

Вот он – её мир. Вот они – её эмоции. Всё на своих местах.

А та тишина за стеной, в комнате мужа… Эта тишина была уже не её проблемой. Это была проблема того мира, который он для себя выбрал. Мира скамеек, а не небоскрёбов.

Глава 12

Утро после того вечера началось не с будильника. Оно началось с тишины. Но это была уже не та, знакомая, обволакивающая тишина пустой квартиры. Это была тишина разделённого пространства. Тишина, в которой каждый звук – скрип половицы, шипение кофеварки, щелчок замка в прихожей – был отчётлив, одинок и полон скрытого смысла.

Алексей ушёл рано. Она услышала, как он встал, как прошёл в ванную, как на кухне зазвенела ложка о кружку – один раз, резко. Потом – шаги к выходу, звук открывающейся и закрывающейся двери. Без «пока». Без звука поцелуя в воздухе, который они как-то привыкли посылать друг другу даже в самые холодные дни. Просто ушёл. И его отсутствие теперь висело в квартире не как нечто нейтральное, а как тяжёлый, ощутимый факт. Как диагноз.

Инвидия лежала, уставившись в потолок, и чувствовала странную пустоту в груди. Не боль. Не тоску. Пустоту, похожую на свежую, ровно выкопанную яму. Туда, в эту яму, свалилось что-то вчерашнее – его сияющее лицо, его восторг, её ледяное «молодец». И теперь на этом месте был просто холодный, голый грунт.

Она встала, и её движения были механическими, как у заведённой куклы. Душ. Зубная паста. Крем. Одежда – строгий блейзер, юбка-карандаш, блузка. Всё тёмное, серо-угольной гаммы. Цвета тени. Цвета пепла. Она смотрела в зеркало, и отражение казалось ей чужим. Женщина с безупречным макияжем и мёртвыми глазами. Внутри неё не было ничего, кроме того холодного, цифрового гула, который начинал заполнять пустоту: Марья. Мать. Операция. Слабость. Скамейка. Провал. Риск. Социальный статус.

Она налила кофе, но не стала пить. Поставила чашку на стол и открыла ноутбук. Запустила зашифрованный файл. «Notes.txt». Строки, написанные вчера вечером после корпоратива, смотрели на неё бездушным, зелёным шрифтом на чёрном фоне.

«М.С. Слабость: мать-инвалид (сердце, Германия). Эмоциональная привязка. Высокий риск нерациональных решений. Возможность использования: для давления (жалость/вина), для дискредитации («ставит личные проблемы выше работы»). Моральное превосходство – потенциальная угроза.»

Она прочла это, и губы её сами собой растянулись в тонкую, безрадостную черту. Здесь, в этом цифровом пространстве, всё было понятно. Чётко. Логично. Чужая боль была не болью, а параметром. Фактором риска. Инструментом. Здесь не было места той душевной смуте, тому чувству чудовищной несправедливости, которое охватывало её вчера. Здесь была только холодная ясность стратега.

Она прокрутила файл чуть выше. Увидела другие имена. **«А.К. (Алина, PR)». Рядом – пусто. Она наблюдала за Алиной, конечно. Красивая, уверенная в себе, с лёгким, чуть надменным смешком. Она была из того мира, который Инвидия ненавидела и которому завидовала одновременно – мир людей, которые рождаются с правом на лёгкость. У Алины были связи, она близко общалась с Олегом Петровичем, гендиром. Ходили слухи… но слухи – это не данные. Это сырьё. Его нужно переработать.

Инвидия закрыла файл, выпила залпом остывший кофе – горький, как полынь – и вышла из дома. Дорога до офиса в бизнес-центр «Кубик» пролетела в тумане. Она не видела улиц, не слышала шума метро. Она была внутри себя. Внутри этой новой, рождающейся реальности, где люди были досье, а эмоции – слабостями.

Офис встретил её своим привычным стеклянным холодом и гудящей тишиной, нарушаемой только щелчками клавиатур и приглушёнными разговорами. Воздух пах чистотой, кофе и стрессом. Инвидия прошла к своему месту, кивнув паре коллег. Её взгляд автоматически выхватил в открытом пространстве Марью. Та сидела, сгорбившись над монитором, и её поза кричала об усталости больше, чем любые слова. Мать. Германия. Операция. Мысли пронеслись, как холодные искры. Инвидия отвернулась.

Она включила компьютер, погрузилась в рутину отчётов. Но её внимание было расфокусировано. Оно, как антенна, ловило вибрации пространства. Она ждала. Не знала чего. Но ждала какого-то знака, какого-то события, которое станет полем для первого испытания её новой… философии. Или патологии. Она ещё не решила.

Знак пришёл около одиннадцати.

Сначала это был просто нарастающий гул. Не громкий, но плотный. Исходил он из кабинета Святослава. Потом дверь распахнулась, и он вышел. Не вышел – вылетел, как снаряд. Его лицо, обычно сглаженное маской циничного спокойствия, было искажено. Не гневом. Гнев был бы прост и понятен. На его лице читалась ярость, смешанная с оскорблённым тщеславием. Кто-то посмел нарушить его планы. Посмел поставить под сомнение его контроль.

Он прошёл несколько шагов по общему пространству, и все головы, как по команде, опустились к мониторам. Никто не хотел попадаться на глаза. Инвидия тоже сделала вид, что углубилась в таблицу, но периферийным зрением она видела всё.

– Где Алина? – голос Святослава разрезал тишину, холодный и острый, как скальпель. – Кто-нибудь видел Алину сегодня?

Вопросительный гул. Пожимание плечами. Кто-то пробормотал: «Не видел с утра…»

– Отчёт по кампании для «Весны» должен был быть у меня на столе в девять утра, – говорил Святослав, обращаясь, казалось, к самому воздуху. Каждое слово было отчеканено из льда. – Сейчас одиннадцать. Ни отчёта, ни её. Ни одного звонка. Ни одного сообщения. Прекрасно. Просто прекрасно.

Он повернулся на каблуках и направился обратно в свой кабинет. Дверь захлопнулась, но напряжение не спало. Оно висело в воздухе, электрическое, колючее. Все понимали: сейчас кого-то будут рвать на части. И все безмерно радовались, что это будут не они.

Инвидия сидела неподвижно. Её сердце вдруг забилось чаще, не от страха, а от чего-то иного. От предвкушения. Её разум работал с бешеной скоростью.

Алина. PR. Отчёт. Сорванные сроки. Гнев Славы.

Это была ситуация. Неопределённая. Зыбкая. И в этой зыбкости была возможность.

Она встала. Её движения были медленными, обдуманными. Она взяла пустую кружку и направилась к кулеру. Маршрут был выбран не случайно – он пролегал мимо кабинета Святослава.

Она шла, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в её висках. Внутри неё шла борьба. Старая Инвидия, та, что боялась «а что подумают?», что цеплялась за видимость приличий, шептала: Не лезь. Пройди мимо. Это не твоё дело. Но новая Инвидия, та, что родилась вчера из зависти к Марье и разочарования в Алексее, та, что вела файл «Notes.txt», смотрела на ситуацию иначе. Это была возможность. Не реализованная, абстрактная, но – возможность проявить лояльность. Показать, что она «в теме». Что она видит, слышит, понимает. Что она на его стороне.

Она остановилась у кулера, набирая воду, которую не хотела пить. Дверь кабинета Святослава была приоткрыта. Она видела его силуэт – он стоял у окна, спиной к двери, с телефоном у уха. По его позе, по резким движениям свободной руки было ясно – разговор не клеится.

И в этот момент, как по мановению невидимой режиссёрской палочки, в дальнем конце коридора появилась Алина. Она шла быстро, почти бежала, лицо было раскрасневшимся, волосы слегка растрёпаны от ветра. На ней было ярко-розовое пальто – вызывающее, беспечное, совсем не подходящее для утра рабочего дня, посвящённого разгрому от начальства. Она видела Инвидию, мельком кивнула, на ходу пытаясь поправить сумку на плече.

Инвидия замерла. Кружка в её руке была полна. Вода. Холодная, прозрачная, нейтральная. Как и она сама сейчас. Нейтральный наблюдатель.

Алина пронеслась мимо, запах её духов – цветочный, тяжёлый – на секунду перебил запах офиса. Она скрылась за поворотом, направляясь, очевидно, к своему рабочему месту в PR-отделе.

Инвидия медленно повернулась и сделала несколько шагов к открытой двери кабинета Святослава. Он как раз положил трубку, и по тому, как он швырнул телефон на стол, было ясно – Алина ему не ответила.

Он обернулся и увидел её в дверях. Его взгляд был мутным от ярости, но в нём мелькнуло узнавание.

– Инвидия. Что?

Вопрос прозвучал как выстрел. Раньше она бы вздрогнула, испугалась, пробормотала извинение и отступила. Сейчас она почувствовала, как внутри что-то затвердевает. Холодный, плотный стержень.

Она сделала вид, что немного смущена, потупила взгляд на свою кружку, потом подняла глаза на него. Не прямо, а чуть исподлобья – взгляд, в котором читалась не робость, а осторожность. И готовность к диалогу.

– Я… просто набирала воду, – тихо сказала она. И сделала паузу. Идеально рассчитанную паузу, в которой можно было бы развернуться и уйти. Но она не ушла. Она осталась стоять, словно что-то хочет добавить, но не решается.

Святослав её не отпустил. Его взгляд, острый, как бритва, впился в неё.

– Что «просто»? Видела её, что ли?

Он не назвал имени. Но «её» в этом контексте могла быть только одна персона.

Инвидия заколебалась. Она изобразила на лице лёгкую задумчивость, будто перебирая в памяти неясные воспоминания.

– Алину? Кажется… да, – произнесла она негромко. – Только что. Она как раз проходила.

– И где же она пропадала полдня? – прошипел Святослав, делая шаг вперёд. Его энергия, ядовитая и плотная, накатила на неё волной.

Инвидия слегка отвела глаза, сделала вид, что ей неловко. Она играла. И каждый нерв в её теле пел от этого. Это был танец на лезвии. И она знала все па.

– Не знаю, Святослав Викторович, – сказала она, и в её голосе зазвучали нотки смущённой неуверенности. Она снова задумалась, нахмурив брови. – Кажется… вчера она рано ушла. Говорила, что к врачу… – она оборвала себя, как бы поймав на слове. Быстро подняла на него взгляд, в котором искрилась искусственно созданная тревога. – Хотя, может, я путаю. Может, не вчера. И не она. Не обращайте внимания.

Она произнесла это. И отступила на шаг, делая вид, что хочет уйти, закончить этот неловкий разговор.

Но семя было брошено.

Она не солгала. Не сказала: «Она прогуливает». Не сказала: «Она безответственная». Она лишь «кажется» вспомнила, что Алина «говорила» о враче. И тут же отмела свои слова, списав на возможную ошибку. Она была чиста. Она была просто немного рассеянной сотрудницей, случайно оброненной фразой.

Но в голове Святослава, уже разгорячённой гневом и подозрениями, эти слова упали на благодатную почву. Врач. Вчера. Рано ушла. А сегодня нет отчёта. Нет её самой до одиннадцати. Это складывалось в картину. Нечёткую, но складывалось. Картину недисциплинированности. Картину того, что личные дела (будь то реальный врач или просто отмазка) ставятся выше работы. Картина, которая была ему нужна, чтобы оправдать свой гнев и найти виноватого.

Он молча смотрел на неё несколько секунд. Его взгляд из разъярённого стал оценивающим, тяжёлым. Он видел перед собой не Инвидию, сотрудницу. Он видел инструмент. Инструмент, который сам подался в руки.

– Ясно, – отрезал он наконец. Ни спасибо, ни кивка. Просто – «ясно». И повернулся к столу, уже мысленно выстраивая следующий шаг: вызов Алины «на ковёр», проверка, давление.

Инвидия вышла из кабинета. Она шла обратно к своему столу, держа в руках кружку с водой, которая теперь казалась ей невероятно тяжёлой. Её сердце колотилось где-то в горле, пульсируя в висках. В ушах стоял звон.

Она села на своё место. Руки слегка дрожали. Она положила их на клавиатуру, чтобы скрыть дрожь, и уставилась в монитор, не видя цифр.

И тогда это нахлынуло.

Сначала – страх. Острый, животный, леденящий. Что я наделала? Она всё поймёт. Она догадается, что это я. Все узнают. Меня возненавидят. Меня уволят. Картины позора и изгнания пронеслись перед её внутренним взором.

Но следом за страхом, пробиваясь сквозь него, как первый луч солнца сквозь грозовую тучу, пришло другое чувство. Новое. Незнакомое.

Власть.

Оно было сладковатым и металлическим на вкус, прямо как… как кровь на губах после того, как прикусишь щёку от напряжения. Да, именно так. Сладковатый привкус адреналина, успеха, удавшегося маневра. И металлический – холодный, опасный, напоминающий об оружии.

Она изменила ход событий. Одной фразой. Одним намёком, брошенным как бы невзначай. Она не нажимала на кнопки, не отдавала приказы. Она просто… склонила чашу весов. Направила гнев начальника в нужное русло. Она была невидимой силой, тенью, которая прошлась по стене и заставила других дёрнуться.

Это было страшно. Потому что она переступила незримую черту. Перешла от наблюдения к действию. От анализа – к манипуляции. И теперь назад пути не было. Ты не можешь «разманипулировать» что-то. Ты не можешь стереть брошенное семя сомнения.

Но это было и упоительно. Потому что впервые за долгое время она почувствовала себя не жертвой обстоятельств, не вечно догоняющей, не объектом для сравнения. Она почувствовала себя субъектом. Творцом маленькой, но значимой драмы. Её воля – её тихая, коварная воля – материализовалась в мире и начала работать.

Она украдкой посмотрела в сторону кабинета Святослава. Через полчаса туда вызвали Алину. Дверь закрылась. Но даже сквозь стеклянные стены было видно – Алина стоит перед столом, её поза сначала уверенная, потом защитная, потом сгорбленная. Видны были взмахи рук Святослава, его наклонённая вперёд фигура. Он говорил. Громко. Резко. Алина сначала что-то отвечала, потом просто молчала, опустив голову.

Инвидия наблюдала за этим спектаклем, и внутри неё росло странное, тёплое чувство удовлетворения. Не злорадство. Не триумф. Удовлетворение мастера, увидевшего, как его механизм начинает работать.

Он проверяет, – спокойно подумала она. Он будет копать. Спрашивать, куда и к какому врачу она ходила. Проверять больничный. И даже если всё окажется чистым, тень останется. Тень необязательности. Тень того, что у неё есть «личные обстоятельства», которые мешают работе. Этого будет достаточно. Для него. Для его картины мира.

Она отвернулась от этой сцены и открыла свой файл «Notes.txt». Курсор мигнул на пустой строке под именем «А.К. (Алина, PR)». Она задумалась на секунду, потом начала печатать, её пальцы летали по клавиатуре легко и уверенно:

«А.К. Слабость: возможные проблемы со здоровьем (или использование как отговорки). Конфликт с С.В. из-за срыва сроков (отчёт по «Весне»). Замечена в тесном неформальном общении с О.П. (требует проверки). Находится под давлением. Эмоционально нестабильна (после разбора). Возможность использования: как пример для других; как канал для косвенного влияния на О.П. через её возможное недовольство; как объект для дальнейшего давления в случае необходимости смещения с должности или получения информации.»

Она сохранила файл и откинулась на спинку кресла. Дрожь в руках прошла. На смену ей пришла ровная, холодная уверенность. Она сделала это. Она не просто записала наблюдение. Она создала прецедент. И прецедент сработал.

Вкус крови на губах стал слаще.

Весь оставшийся день офис жил под знаком этого инцидента. Алина вышла из кабинета Святослава с красными глазами, но с поднятой головой. Она пыталась сохранить достоинство, но это достоинство было хрупким, стеклянным. Все это видели. Все шептались. Инвидия ловила обрывки фраз: «…опоздала на три часа…», «…Слава в ярости…», «…говорит, врач, но кто её знает…»

Она была частью этих шепотов. Но не как активный участник, а как тихая, незаметная тень, от которой всё и началось. Это знание согревало её изнутри, как глоток крепкого алкоголя.

Когда она собиралась уходить, её взгляд снова упал на Марью. Та усердно работала, её лицо было сосредоточенным. Она не знает, – подумала Инвидия с лёгким презрением. Она живёт в своём мирке больной матери и честного труда. Она не понимает, как всё устроено на самом деле. Как тонко можно двигать людьми, бросая им под ноги зёрна сомнения.

На пороге офиса она столкнулась со Святославом. Он выходил, застёгивая дорогую кожаную куртку. Их взгляды встретились. Он не улыбнулся. Не кивнул. Он лишь чуть прищурился, и в его глазах промелькнуло что-то вроде… понимания? Признания? Или просто констатации того, что она теперь в игре? Он молча прошёл мимо, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и ощущение негласного договора.

Инвидия вышла на улицу. Вечерний город встретил её холодным ветром и мириадами огней. Она шла к метро, и её шаги были твёрдыми, уверенными. Внутри не было той привычной усталости, того выгорания от бесконечного сравнения. Была странная, бодрящая пустота, заполненная новым знанием.

Она поняла самую главную вещь. Чтобы не чувствовать себя вечно обделённой, вечно отстающей, не нужно пытаться обогнать всех. Нужно просто научиться незаметно ставить им подножки. Или направлять на них гнев тех, кто сильнее.

Это был её первый шаг. Шаг из света в тень. Из мира, где она была объектом, в мир, где она могла стать субъектом. Маленьким, но – субъектом.

И этот шаг был самым упоительным и самым страшным, что она совершала в жизни. Потому что, сделав его, она уже не могла остановиться. Тень, однажды брошенная, начинает жить своей собственной жизнью. И рано или поздно она настигает того, кто её бросил.

Но до этого осознания было ещё далеко. Пока же Инвидия ехала в полупустом вагоне метро и чувствовала на губах этот сладковато-металлический привкус. Привкус первой, маленькой, но такой сладкой власти.

Глава 13

Слух, как вирус, не имеет собственного тела. Он живёт в косых взглядах, в паузах между словами, в лёгких приподнятых бровях над чашкой утреннего кофе. Он не приходит громко – он просачивается. И к тому моменту, как Инвидия переступила порог офиса в «Кубике» на следующее утро, слух уже был везде. Он висел в стерильном воздухе, пропитывая собой даже свет, льющийся сквозь стеклянные стены.

Об Алине говорили негромко, почти шёпотом, но этот шёпот был слышен в каждом углу.

«Уволили. По соглашению сторон».

«Слава выпихнул. Говорят, она ему прям на стол отчёт швырнула после вчерашнего разноса».

«Не просто так. Она же с Олегом Петровичем… ну, вы понимаете. И что-то там пошло не так. Наверное, требовала больше, чем положено».

«Слышала, её видели вчера вечером, плачущую в лифте. Идет, а слёзы ручьём. Жалко, конечно, но сама виновата – на рожон полезла».

Каждое слово, каждое предположение было как мелкий камешек, брошенный в воду. И Инвидия стояла на берегу, наблюдая, как расходятся круги. Она не удивлялась. Она почти ожидала этого. Тень сомнения, брошенная ею вчера, оказалась не просто тенью. Она стала твёрдым, неопровержимым фактом в сознании Святослава. А в мире, где правда – это то, во что верит сильнейший, этого было достаточно.

Она прошла к своему рабочему месту, и её спину ощутимо пронзали взгляды. Не враждебные. Настороженные. Любопытные. Она была теперь не просто Инвидией, коллегой. Она была той, кто оказалась рядом в тот момент. Той, кто разговаривала со Славой перед тем, как Алину вызвали на ковёр. Никто не знал, о чём был разговор. Но сам факт этого разговора, случившегося в эпицентре бури, делал её фигуру значимой. Загадочной. Возможно, опасной.

Она села, включила компьютер. На экране загорелись привычные таблицы, графики. Но сегодня они казались ей не инструментом работы, а ширмой. За которой скрывалась настоящая механика этого места. Механика, в которую она только что встроила свой первый, крошечный винтик.

Её взгляд сам потянулся к тому месту, где раньше сидела Алина. Стул был отодвинут. На столе – кристальная чистота. Ни папок, ни стикера с милой кошечкой, ни чашки с надписью «Кофе – моя суперсила». Всё исчезло, будто человека и не было. Сотрут с компьютера её логин, перераспределят задачи, через неделю за этот стол сядет кто-то новый. И всё. Ничего личного. Только бизнес.

В горле у Инвидии встал ком. Не жалости. Не сочувствия. А странного, холодного понимания. Вот как быстро здесь стирают людей. Вот как мало они все на самом деле значат. Алина была яркой, уверенной, с связями. И её не стало за один день. Что уж говорить о ней самой? О Марье? Они были ещё более хрупкими, более заменимыми. Это знание было страшным. Но оно же было и… освобождающим. Если правила такие, то нужно играть по ним. Играть лучше других.

Утренняя планерка прошла в нервном, приглушённом ритме. Святослав вёл её с каменным лицом, не упоминая ни об Алине, ни о вчерашнем инциденте. Он говорил о перераспределении нагрузки, о срочных задачах по проекту «Весна». Его голос был ровным, профессиональным, но в воздухе висело невысказанное: Смотрите, что бывает с теми, кто подводит. И не думайте, что ваши связи или слёзы что-то изменят.

Инвидия ловила его взгляд, но он скользил мимо, ни на ком не задерживаясь. Она чувствовала лёгкое разочарование, почти обиду. Он использовал мою информацию, а теперь делает вид, что ничего не было? Но потом она поняла – так и должно быть. В их новой, негласной игре не было места благодарностям или признаниям. Были только результаты. И взаимная полезность.

Планерка закончилась. Все начали расходиться. Инвидия уже собиралась встать, когда голос Святослава, тихий, но чёткий, остановил её:

– Инвидия, зайдите ко мне на минутку. По текущим вопросам.

Не «пожалуйста». Не «если вам удобно». Констатация. Приказ, замаскированный под просьбу.

Сердце у неё ёкнуло, но уже не от страха. От азарта. Она кивнула, собрала блокнот и ручку – ритуальные атрибуты послушного сотрудника – и пошла за ним в кабинет.

Дверь закрылась, отрезав их от общего пространства. Звук стал приглушённым, как будто они погрузились в аквариум. Святослав прошёл за свой массивный стол, но не сел. Он стоял у окна, глядя на город, залитый бледным осенним солнцем.

– Садитесь, – бросил он через плечо.

Она села на край стула, спина прямая, блокнот на коленях. Ждала.

Он обернулся. Его лицо было непроницаемым, но в глазах – в этих холодных, оценивающих глазах – горел знакомый ей огонёк. Огонёк циничного интеллекта, который видит людей насквозь и находит в них слабые места.

– Ситуация с Алиной… неприятная, – начал он, делая паузу, будто взвешивая слова. – Но рабочую машину останавливать нельзя. Особенно сейчас, когда «Весна» на финишной прямой.

Инвидия молча кивнула, демонстрируя понимание и вовлечённость.

– PR-отдел остался без формального руководителя. На постоянную позицию будем искать человека… с определённым бэкграундом, – он чуть усмехнулся, и в этой усмешке было всё: и намёк на связи Алины, и презрение к этим связям, и уверенность, что теперь он будет искать «своего» человека. – Но пока этот процесс идёт, работу нужно тащить. Ключевые проекты, взаимодействие с подрядчиками, отчётность перед Олегом Петровичем.

Он сделал шаг к столу, упёрся в него ладонями и наклонился к ней. Расстояние между ними сократилось. Она чувствовала запах его одеколона – дорогого, тяжёлого, с нотами кожи и табака.

– Я хочу, чтобы вы взяли на себя руководство проектами PR-отдела. На время. Временно исполняющей обязанности. Без изменения официального статуса и, соответственно, оплаты, – он говорил чётко, глядя прямо в её глаза, не давая ей отвернуться. – Но это… видимость. Для кадровиков и бухгалтерии. По факту, это будет проверка. Для вас. Шанс показать, что вы можете не только считать чужие KPI, но и вести команду, принимать решения, нести ответственность.

Инвидия слушала, и внутри неё бушевал ураган противоречивых чувств. Временное исполнение обязанностей. Без повышения зарплаты. Старая, завистливая часть её возмущалась: Это несправедливо! Больше работы за те же деньги! Они пользуются! Но новая часть, та, что вела файл «Notes.txt» и чувствовала вкус власти на губах, анализировала холодно: Доступ. Влияние. Приближение к Святославу. Возможность контролировать информационные потоки. Шаг к настоящей должности. Это не затраты. Это инвестиции.

– Я понимаю, – сказала она, и её голос прозвучал удивительно спокойно, ровно. – Это большая ответственность. И я благодарна за доверие.

– Доверие нужно оправдывать, – парировал он, не меняя выражения лица. – В этой должности… на этом посту… важно не только знать, как делать. Важно понимать, как всё устроено на самом деле. Видеть не только то, что на поверхности.

Он выдержал паузу, давая ей вдуматься в эти слова.

– У тебя, Инвидия, правильный взгляд на вещи, – произнёс он наконец, и впервые за весь разговор обратился к ней на «ты». Это не было фамильярностью. Это было знаком посвящения. Признанием того, что он видит в ней не просто сотрудницу, а потенциального союзника. Или инструмент. Или и то, и другое одновременно.

«Правильный взгляд на вещи», – пронеслось у неё в голове. Она понимала, что это значит. Это не про профессиональную компетентность. Это про понимание того, что офис – это джунгли. Что люди – ресурсы или препятствия. Что информация – оружие. Что слабость другого – твоя сила. Она продемонстрировала этот «правильный взгляд» вчера, бросив ту самую тень. И он это оценил.

– Я постараюсь не подвести, – сказала она, и в этих простых словах был целый мир подтекста. Я понимаю правила. Я готова играть.

Он кивнул, удовлетворённый. Прямо сейчас, в этом кабинете, между ними был заключён негласный договор. Он даёт ей возможность, власть, доступ к внутренней кухне. А она будет его глазами, ушами и, если потребуется, его тихим, незаметным орудием в PR-отделе.

– Хорошо. Начнём сегодня же. В три часа соберём совещание с командой PR. Я вас представлю. А пока… ознакомьтесь с текущими проектами. Особенно с теми, где были завязаны личные контакты Алины. Нужно всё аккуратно перевести в рабочие рамки. Без эксцессов.

«Личные контакты». «Эксцессы». Он снова намекал на связь Алины с Олегом Петровичем. И давал ей понять задачу: аккуратно обрубить эти личные нити, чтобы ничего не всплыло и не ударило по репутации отдела. А значит – и по нему самому.

– Я разберусь, – сказала Инвидия, вставая. Её движения были уверенными. Она чувствовала, как внутри растёт нечто твёрдое, незыблемое. Новая опора. Не в семье, не в любви, не в творчестве. Во власти. В возможности влиять.

Она вышла из кабинета, и теперь взгляды, бросаемые в её сторону, были уже другими. Не просто настороженными. В них читалось уважение, смешанное со страхом. Новости в «Кубике» распространялись со скоростью света. Все уже знали: Инвидия теперь временно руководит PR. И все понимали, что «временно» при таком раскладе – это первый шаг к «постоянно».

Она вернулась на своё место, но уже не как рядовой сотрудник. Она смотрела на открытое пространство офиса новыми глазами. Её глазами. Взглядом руководителя. Она видела не просто коллег. Она видела ресурсы. Марья, усердно стучащая по клавиатуре, – исполнительный, но эмоционально уязвимый ресурс. Молодой дизайнер, листающий ленту соцсетей, – потенциально талантливый, но ленивый ресурс. Пожилой копирайтер, ворчащий себе под нос, – опытный, но консервативный и обидчивый ресурс.

И её файл «Notes.txt» теперь нуждался в серьёзном обновлении. Это была уже не просто тайная тетрадка обид и зависти. Это становилось стратегическим инструментом управления. Картой местности, на которой предстояло вести свои первые боевые действия.

Весь день прошёл в вихре. Ознакомление с проектами, которые вёл PR-отдел. Встречи с ключевыми сотрудниками – короткие, оценивающие. Она говорила мало, больше слушала, кивала, её лицо было спокойным, непроницаемым. Она училась держать дистанцию. Училась быть не «Инвидией», а «исполняющей обязанности». Это было странное чувство – как надеть новый, тесный, но очень красивый костюм. Он сковывал движения, но зато как он менял восприятие окружающих!

В три часа состоялось совещание. Святослав кратко представил её команде PR. «В связи с текущими обстоятельствами, Инвидия будет курировать проекты отдела. Все вопросы и отчёты – через неё». Взгляды, устремлённые на неё, были разными: в некоторых читалась надежда на перемены, в других – скрытое раздражение («опять эта бухгалтерша будет нам указывать»), в третьих – просто любопытство.

Инвидия сказала несколько общих фраз о продолжении работы, о важности слаженности, о том, что она всегда открыта для диалога. Говорила ровно, без энтузиазма, но и без робости. Как констатируя факт. И это, как ни странно, сработало. Суета, царившая в отделе после ухода Алины, понемногу улеглась. Появилась новая точка опоры. Пусть и временная.

В конце дня, когда офис начал пустеть, Инвидия осталась одна за своим столом. На экране компьютера горели сводные таблицы по PR-проектам, но её мысли были далеко от цифр.

Она открыла зашифрованный файл. «Notes.txt». Зелёные строки на чёрном фоне теперь казались ей не списком обид, а штабной картой. Она долго смотрела на него, потом начала редактировать. Систематизировать.

Она создала новые колонки. Не просто хаотичные заметки. Столбцы с чёткими заголовками.

«Имя/Должность» | «Активы (навыки, связи, статус)» | «Слабости (личные, профессиональные)» | «Угрозы (для меня/для отдела)» | «Возможности использования/нейтрализации»

Это был переход на новый уровень. От эмоции – к методологии. От зависти – к стратегии.

Она заполнила строки на тех, с кем уже плотно работала или кто представлял интерес. Святослав. Молодой IT-специалист Миша Зимин. Несколько ключевых людей из PR-команды. Данные были скудными, но каркас был создан.

Потом её курсор опустился к имени, которое было записано ещё старым, эмоциональным почерком: «М.С.» Рядом стояло её вчерашнее, многословное описание боли матери и морального превосходства.

Инвидия замерла. Воспоминание о вчерашнем вечере, о корпоративе, о глазах Марьи, полных усталой боли, нахлынуло на неё с новой силой. Тот же комок ярости, зависти и непонятной тоски сжал ей горло. Но сейчас она смотрела на эту эмоцию не изнутри, а словно со стороны. Как на сырьё. Как на данные, которые нужно правильно обработать и занести в таблицу.

Она удалила старый текст. Её пальцы замерли над клавиатурой. Вдох. Выдох. Внутренний голос, полный горечи, шипел: «Она украла мою идею, мою премию, моё право быть хорошей! Её мать… её мать – это её козырь, её способ вызывать жалость!»

Но рука была спокойной. Ум – холодным. Она начала печатать. Не поток сознания. Чёткие, лаконичные тезисы, раскладывающие живую человеческую драму по клеточкам таблицы.

«М.С. (Марья, аналитик)»

Активы: Высокая исполнительность, креативное мышление (на базовом уровне), вызывает симпатию у части коллег.

Слабости: Эмоциональная неустойчивость из-за ситуации с матерью (инвалид, требуется дорогостоящая операция). Низкая стрессоустойчивость. Неразвитые навыки самопрезентации и защиты своих интересов.

Угрозы: Может неосознанно создавать имидж отдела как «места для проблемных сотрудников». Её личная драма, будучи обнародованной, может использоваться для манипуляции общественным мнением внутри коллектива против руководства. Риск – может вызывать нерациональную жалость у высшего руководства (О.П.), что приведёт к принятию необъективных решений в её пользу.

Возможности использования/нейтрализации: Контроль через эмоциональный рычаг (осведомлённость о ситуации с матерью). Назначение на задачи с высоким эмоциональным давлением для проверки на прочность. В случае необходимости – деликатное информирование руководства о «нестабильности» сотрудника, связанной с личными проблемами, для блокировки её карьерного продвижения.

Она дописала последнюю точку и откинулась на спинку кресла. В комнате было тихо. Только гул системного блока нарушал тишину.

Она только что превратила человеческое страдание в стратегическую единицу. В параметр. В объект для потенциальных манипуляций. Она выжала из своей зависти и обиды всю эмоциональную влагу и оставила сухой, беспристрастный остаток – схему действий.

И это было страшно. Потому что в этот момент зависть окончательно оформилась в систему. Перестала быть слепой, разрушительной силой. Она стала холодным, расчётливым интеллектом. Оружием с прицелом.

Инвидия ещё не была монстром. У неё не было желания причинять страдания просто так. Но она взяла в руки инструмент, которым только монстры пользуются в полную силу. Инструмент тотального цинизма, рассматривающий чужую боль как слабость, чужую доброту как глупость, чужую жизнь как набор параметров для собственной игры.

Она сохранила файл. Закрыла ноутбук. Посмотрела в окно. Город зажигал огни. Где-то там был Алексей. Возможно, в своей мастерской, среди чертежей и моделей скамеек. Где-то там была Марья, сидевшая у постели больной матери. Где-то – Лика, примерявшая новое платье для следующего выхода в свет.

А она сидела здесь, в пустом офисе, с новой, тёмной силой, бурлящей внутри. Сила эта родилась из самых, казалось бы, невинных и даже «правильных» побуждений: желания быть лучше, справедливости, которую у неё украли, стремления к профессиональному росту. Дорога в ад, как оказалось, действительно вымощена благими намерениями.

Она встала, потушила свет на своём столе и пошла к выходу. Её шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Она чувствовала себя одновременно опустошённой и невероятно мощной. Пустой – потому что всё человеческое, теплое, что было в ней, она сегодня упаковала в цифровые колонки и строки. Мощной – потому что теперь у неё была карта. И первое, пусть крошечное, поле для битвы.

Глава 14

Тишина в офисе бывает разной. Бывает тишина концентрации – густая, насыщенная щелчками клавиатур и задумчивым сопением. Бывает тишина скуки – сонная, вязкая, прерываемая зевками и перешёптываниями о вчерашних сериалах. А бывает тишина напряжения. Та, что натянута, как струна перед ударом смычка. Она не живёт в звуках – она живёт в позах. В застывших спинах, в слишком пристальном внимании к мониторам, в краешках глаз, следящих за дверью.

Утро началось именно с такой тишины.

Слухи, как и всегда, опередили реальность. Они просочились ещё вчера вечером, через корпоративный чат, через закрытые группы, через «уточки» от секретарш. «Завтра приходит новый. Сверху. Не наш. Консультант. Или стратег. Говорят, Олег Петрович лично выписал из Питера. Чтобы встряхнуть.» И самое главное, самое тревожное: «Ему дают карт бланш. Полную свободу. Может, даже перетряхнуть структуру.»

Для Инвидии, только-только начавшей осваиваться в новой, хрупкой конфигурации власти как временный руководитель PR-проектов, эти слухи были как холодный душ. Она только-только почувствовала почву под ногами – зыбкую, но свою. Тень, брошенная под Алину, принесла ей первые плоды: уважительные кивки коллег, оценивающий взгляд Святослава, доступ к информации, которая раньше проходила мимо. Она начала заполнять свой файл «Notes.txt» новыми, стратегическими данными, чувствуя себя картографом, составляющим карту враждебной, но покоряемой территории.

И теперь приходил кто-то, кто мог всё это перечеркнуть. Новая сила. Неизвестная величина. Она сидела за своим столом, внешне спокойная, перебирая папки с PR-проектами, но внутри у неё всё сжалось в холодный, тревожный комок. Её мозг, настроенный на сканирование угроз, уже работал: Кто? Какие цели? На чью сторону встанет? Будет ли он союзником Славы? Или конкурентном? Какую иерархию выстроит? Где я в ней окажусь?

Святослав, её негласный покровитель и проводник в мир без правил, сегодня с утра был мрачнее тучи. Он не похаживал по офису с привычной насмешливой ухмылкой. Он сидел в своём кабинете, дверь была приоткрыта, и оттуда доносился его голос – негромкий, но резкий – в трубку телефона. Он что-то выяснял, договаривался, пытался нащупать почву. Его напряжение было заразительным. Все понимали: если Святослав нервничает, значит, угроза реальна.

И вот, около десяти утра, напряжение достигло пика. Дверь лифта на их этаже открылась с мягким, но отчётливым звуком.

Вошел Олег Петрович, генеральный директор. Его появление само по себе было событием. Он редко спускался в «аквариум» к простым смертным, предпочитая общаться через секретарей или вызывать наверх. Он шёл быстро, его дорогой костюм сидел безупречно, лицо было серьёзным, но не грозным. А рядом с ним шёл Он.

Инвидия увидела его первой, потому что её стол был как раз на линии прямой видимости от входа. И её мозг, привыкший мгновенно анализировать и сравнивать, на секунду дал сбой.

Он не вписывался. Не вписывался ни в какие категории, которые были в её внутреннем каталоге.

На нём не было галстука. Это было первое, что бросилось в глаза в этом царстве строгих костюмов и натянутых улыбок. Рубашка – простая, тёмно-серая, с расстёгнутой верхней пуговицей. Не дешёвая, чувствовалось качество ткани, но и не вычурно дорогая. Сверху – мягкий твидовый пиджак, слегка потёртый на локтях. Брюки – тоже не идеальной посадки, чуть свободные. И ботинки. Кожаные, дорогие, это было видно, но… потрёпанные. Не поношенные от бедности, а именно потрёпанные, как будто в них прошли сотни километров не по ковровым дорожкам, а по реальной земле, гравию, maybe лесным тропам. На них были царапины, потертости, и они выглядели удивительно живыми среди стерильного блеска офисных туфель.

Но главное – не одежда. Главное – было в нём самом. В его осанке. Он не нёс себя, как несут здесь всех – с поднятым подбородком, втянутым животом, с ощущением постоянного экзамена. Он шёл легко, почти небрежно, но в этой небрежности не было разгильдяйства. Была… свобода. Свобода от необходимости соответствовать. Его руки не болтались беспомощно – они были расслаблены, одна была засунута в карман брюк.

И взгляд. Боже, его взгляд.

Когда он вошёл, его глаза не стали, как у всех, сканировать пространство: оценивать обстановку, метить взглядом потенциальных союзников и врагов, определять статус по часам и галстукам. Он просто смотрел. Его взгляд был прямым, открытым, чуть рассеянным, будто он видел не стены и столы, а что-то за ними. Он видел людей. Не функции, не должности, а именно людей. И от этого взгляда почему-то становилось не по себе. Потому что в этом офисе все давно забыли, что они люди. Они были «сотрудниками», «ресурсами», «игроками». А он смотрел так, будто напоминал: вы – живые. И это было непривычно. И страшно.

Олег Петрович остановился в центре открытого пространства. Тишина стала абсолютной. Даже стук клавиатур замер.

– Коллеги, минуточка внимания, – сказал гендир, и его бархатный бас, обычно звучащий только на совещаниях акционеров, прокатился по залу. – Позвольте представить вам нового члена нашей команды. Лев Андреевич Ковальский. Он будет курировать направление стратегического развития. Задача Льва Андреевича – вывести нас из болота вчерашних идей и помочь найти новые точки роста. У него за плечами серьёзный опыт в крупном консалтинге и… нетривиальный взгляд на вещи. Прошу любить и жаловать.

Олег Петрович говорил гладко, но в его словах не было обычной отеческой теплоты. Была официальность. И осторожность. Даже он, бог из машины их офисного мира, не был до конца уверен в этом новом элементе.

Лев Андреевич – просто Лев – слегка кивнул. Не поклонился, не улыбнулся широко. Просто кивнул, как бы говоря: «Да, это я. Приятно познакомиться». Его лицо было не молодым – лет сорока, может, чуть больше. На нём были следы усталости, не офисной, а какой-то другой, глубинной. И легкие морщинки у глаз – не от смеха, а, кажется, от того, что слишком часто щурился, глядя на что-то далёкое или сложное для понимания.

– Надеюсь на плодотворную работу, – произнёс он. Его голос был негромким, низким, немного хрипловатым, как после долгого молчания или долгой дороги. В нём не было ни капли пафоса или желания понравиться.

И всё. Он не стал произносить вдохновляющих речей. Не стал обещать светлое будущее. Он просто стоял там, и его присутствие уже меняло геометрию всего пространства. Обычная иерархия – Олег Петрович наверху, потом Святослав, потом начальники отделов, потом все остальные – вдруг стала зыбкой. Потому что этот человек стоял рядом с гендиром, но не под ним. Он был не встроен в пирамиду. Он был как отдельная планета, вошедшая в систему и своим гравитационным полем начавшая искривлять привычные орбиты.

Инвидия не могла отвести от него глаз. Её внутренний аналитик бился в истерике, не находя нужных ячеек для классификации. Дорогой, но потрёпанный. Уверенный, но без наглости. Сильный, но не давящий. Кто он? Что ему нужно?

Она посмотрела на Святослава. Тот стоял в дверях своего кабинета, скрестив руки на груди. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала настоящая буря: раздражение, подозрительность, и – да, страх. Страх перед неизвестным. Страх перед тем, кто может отнять у него только что усилившиеся позиции.

Лев обвёл взглядом зал. Его глаза остановились на Инвидии. Не потому что она была особенной. Просто она сидела прямо напротив. Их взгляды встретились на долю секунды. И в этой доле секунды она почувствовала не оценку, не сканирование. Она почувствовала… вопрос. Как будто он смотрел не на неё, а сквозь неё, пытаясь разглядеть что-то, что было спрятано за её безупречным блейзером и собранными в тугой пучок волосами. Она инстинктивно отвела глаза, почувствовав внезапный прилив странной, щемящей неловкости, как школьница, пойманная на списывании.

Олег Петрович что-то ещё сказал, повернулся и ушёл обратно на свой олимп, оставив Льва среди них. Секунда неловкого молчания. Потом все, как по команде, вернулись к своим мониторам, делая вид, что погружены в работу. Но напряжение не спало. Оно висело в воздухе, электрическое, колючее.

Лев не пошёл в какой-то заранее приготовленный кабинет. Он подошёл к свободному столу в углу открытого пространства – не к самому престижному, не у окна, а просто к свободному – и поставил на него свой потрёпанный кожаный рюкзак (не портфель, не дипломат – рюкзак!). Он вытащил оттуда ноутбук, старую, заляпанную наклейками термокружку и несколько книг в мягких обложках. Никаких семейных фото, никаких статусных безделушек. Он как будто не собирался обживаться. Как будто был проездом.

Святослав, собравшись с духом, вышел к нему.

– Лев Андреевич, здравствуйте, я Святослав, руковожу коммерческим направлением, – он протянул руку, и в его голосе звучала привычная смесь почтительности и скрытой угрозы, которую он использовал с вышестоящими.

Лев пожал её руку – крепко, но без демонстрации силы.

– Здравствуйте, Святослав. Лев. Без отчества, пожалуйста, – сказал он просто. – Олег Петрович говорил, что у вас ключевой отдел. Надеюсь на взаимодействие.

Он не сказал «подчинение». Не сказал «отчётность». «Взаимодействие». Слово, стиравшее границы. Святослав кивнул, натянуто улыбнулся.

– Конечно. Всё для общего успеха. Мой кабинет вот там. Если что – обращайтесь.

Он повернулся и ушёл, и в его спине читалась жёсткость. Война объявлена, – прошептал внутренний голос Инвидии.

Час спустя Святослав собрал экстренную планерку своего отдела. Льва тоже пригласили. Он вошёл в переговорку последним, сел не во главе стола, а сбоку, у стены, откинулся на спинку стула и снова засунул руки в карманы. Он не вынимал блокнота. Не открывал ноутбук. Он просто сидел и смотрел. И его присутствие делало привычную ритуалистику планерки нелепой.

Святослав начал, как обычно, с отчётов. Его голос звучал чуть громче, чуть напористей, чем всегда – он демонстрировал контроль, эффективность, мощь своей команды новичку.

– Инвидия, отчёт по проектам PR, – кивнул он ей.

Она взяла слово. Голос у неё был ровным, отточенным за недели временного руководства. Она начала с цифр: охваты, вовлечённость, конверсия по кампании «Весна». Потом перешла к качественному анализу: реакция аудитории, сильные и слабые стороны, предложения по корректировке. Она говорила чётко, логично, безупречно. Это был тот самый «правильный» ответ, который ценил Святослав. Ответ, который показывал, что она контролирует ситуацию, видит детали, может представить информацию в удобоваримом для руководства виде. Она ловила одобрительный взгляд Святослава и чувствовала, как внутри загорается маленькая искорка удовлетворения. Вот. Вот он я. Профессионал. Несмотря на всё.

Она закончила. В комнате повисла пауза, которую обычно заполнял Святослав своими комментариями или переходом к следующему пункту.

Но Святослав молчал. Он смотрел на Льва.

И Лев смотрел на Инвидию. Его взгляд был всё таким же – прямым, незамутнённым, чуть рассеянным.

– Спасибо, – сказал он наконец. Его голос нарушил тишину мягко, но весомо. – Всё очень… правильно.

Она чуть кивнула, ожидая, что дальше будет вопрос по цифрам или по её предложениям.

Но Лев не спрашивал о цифрах.

– А что вы на самом деле об этом думаете? – спросил он. Просто. Без подвоха. Как будто это был самый естественный вопрос на свете.

Инвидия замерла. В голове у неё пронеслось: Что?

– Я… я только что сказала, – выдавила она, чувствуя, как по её щекам разливается предательский жар.

– Вы сказали, что думает ваш отдел. Что думает статистика. Что, вероятно, ожидает услышать руководство, – продолжил он всё так же спокойно. Он не улыбался, не насмехался. Он просто констатировал. – А что думаете вы? Не как руководитель проектов. Не как сотрудник, отчитывающийся за KPI. Как человек, который всё это видит изнутри. Что там, за этими цифрами? Что вы чувствуете по поводу этой кампании? Она вам нравится? Она вызывает у вас отторжение? Вам скучно? Вам интересно? Вы верите в то, что делаете?

В комнате повисла тишина, но теперь это была тишина абсолютного шока. Коллеги смотрели то на неё, то на Льва, не веря своим ушам. Святослав сидел, побледнев, его пальцы сжали ручку так, что костяшки побелели. Он понял вызов. И он был направлен не только на Инвидию. Он был направлен на всю его систему, на всю эту выстроенную иерархию, где главное – правильный ответ, а не правда.

Инвидия чувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Весь её внутренний мир, так тщательно выстроенный за последние недели – мир цифр, стратегий, файлов «Notes.txt», расчётов слабостей и возможностей – вдруг закачался, как карточный домик. Её спросили о чём-то, чего в её мире просто не существовало. О её личном мнении. О её чувствах. Она разучилась их иметь. Она научилась их прятать, препарировать, использовать как инструмент против других. Но чтобы просто иметь и высказывать?

Её рот был сухим. Язык прилип к нёбу. Она попыталась что-то сказать, выдавить из себя хоть что-то, что звучало бы осмысленно.

– Я… считаю, что кампания эффективна с точки зрения достижения поставленных целей, – начала она, возвращаясь к безопасной территории цифр.

– Это не ответ на мой вопрос, – мягко, но неумолимо прервал её Лев. – Это перевод на корпоративный язык. Я спрашиваю на человеческом. Не бойтесь. Здесь можно.

«Не бойтесь». Эти слова ударили её сильнее любого упрёка. Потому что она поняла: она боялась. Боялась сказать что-то не то. Боялась разозлить Святослава. Боялась показаться глупой, непрофессиональной, эмоциональной. Боялась выйти за рамки «правильного» образа, который она с таким трудом строила.

Она посмотрела на Святослава. В его глазах читалось яростное предупреждение: «Не смей!» Он видел в этой ситуации угрозу. Угрозу его контролю над ней, над отделом, над нарративом.

А Лев ждал. Он ждал не с нетерпением, а с тихим, странным вниманием, будто ему действительно было важно услышать её ответ.

И в этот момент в Инвидии что-то надломилось. Не стена, а какая-то внутренняя перегородка. За ней, в глубине, в том месте, куда она давно уже не заглядывала, что-то дрогнуло. Какое-то старое, забытое чувство. Отвращение? Скука? Разочарование? Да, именно. Разочарование. Кампания «Весна» с её фальшивым эко-пафосом, с её подгонкой под тренды, с её бездушными креативами… она ненавидела её. Ненавидела каждый слайд, каждую фразу, каждую пустую улыбку блогера, которому заплатили за рекламу. Она делала её, потому что так надо. Потому что это «правильно». Потому что это принесло премию Марье. Но она не верила ни в одно слово. Для неё это была просто машина по генерации цифр и одобрения начальства.

Но она не могла этого сказать. Не могла вывернуть наружу эту гнилую, ядовитую изнанку своего «профессионализма». Потому что это означало бы разрушить всё, что у неё было. Признать, что её новая власть, её новый статус построены на песке цинизма и самообмана.

– Я… не знаю, – наконец прошептала она, и её голос прозвучал хрипло, чужо. – Мне нужно подумать.

Лев смотрел на неё ещё несколько секунд. В его глазах не было ни разочарования, ни торжества. Было… понимание? Печаль? Сложно было сказать.

– Хорошо, – просто сказал он. – Думайте. Это важнее, чем любой отчёт.

Он перевёл взгляд на Святослава, будто давая понять, что его очередь.

Но Святослав был уже не в состоянии вести планерку в привычном ключе. Вся его геометрия власти, вся его игра в начальника и подчинённых, была в одно мгновение разрушена. Лев одним вопросом показал, что император голый. Что за профессиональными масками нет ничего. Или есть что-то, но это что-то заперто в таких глубоких темницах, что и сами узники забыли о его существовании.

Планерка быстро и бесславно завершилась. Все вышли подавленными, растерянными. Инвидия шла к своему столу, и её ноги были ватными. Внутри была пустота, но не та, знакомая пустота от выгорания. Это была пустота после взрыва. После того, как кто-то ткнул пальцем в фундамент её мира и показал, что он полый.

Она села, уставилась в монитор, но не видела ничего. В ушах звучал его вопрос: «А что вы на самом деле об этом думаете?»

Она открыла свой файл «Notes.txt». Её пальцы зависли над клавиатурой. Она хотела занести его туда. Создать новую запись. «Л.А.К. (Лев). Угроза максимального уровня. Не встраивается в иерархию. Использует нестандартные методы (эмоциональный шантаж?). Цели неясны. Слабости: ?»

Но она не могла. Потому что чтобы анализировать, нужно было иметь над объектом хоть какую-то власть. А над этим человеком у неё не было власти. Он был непроницаем. Он стоял вне её системы координат. Он спрашивал о вещах, которых в её таблицах просто не было графы.

Она закрыла файл. И впервые за долгое время почувствовала не злость, не зависть, не триумф. Она почувствовала щемящий, тоскливый стыд. Стыд за свой «правильный» ответ, который оказался пустой скорлупой. Стыд за то, что у неё не нашлось ничего настоящего, чтобы ему противопоставить.

Она подняла глаза. Лев сидел за своим столом в углу, пил что-то из своей потрёпанной кружки и читал книгу. Не деловую литературу. Какую-то книгу в мягкой обложке, с потёртыми краями. Он был погружён в чтение, совершенно не обращая внимания на перешёптывания и косые взгляды вокруг.

Он вошёл, как землетрясение. И первым же толчком дал понять: старые карты бесполезны. Нужно рисовать новые. И начинать нужно не с чужих слабостей, а с собственной, страшной, оголённой правды.

А правды у Инвидии не было. Была только хорошо отлаженная, отравляющая её изнутри ложь. И этот странный человек с потрёпанными ботинками и пронзительным взглядом только что указал на это пальцем.

Глава 15

Гул в ушах. Он начался ещё в офисе, после той планерки, и не прекращался. Это был не звук, а ощущение – высокочастотное, назойливое жужжание, будто внутри черепа запустили крошечную, неисправную дрель. Оно заглушало всё: стук клавиатур, обрывки разговоров, даже собственные мысли. Оставался только этот вибрирующий фон, на котором проступали обрывки фразы: «А что вы на самом деле об этом думаете?»

Инвидия сидела за своим столом, делая вид, что работает. Но её пальцы замерли над клавиатурой. Она смотрела на экран, где были развёрнуты таблицы и графики по PR-кампаниям, и не видела цифр. Она видела лицо Льва. Его спокойный, непроницаемый взгляд. Его вопрос, который повис в воздухе, как приговор, и до сих пор не находил ответа.

Что я на самом деле думаю?

Она попыталась заставить мозг выдать что-нибудь. Любое мнение. О проекте «Весна», о фальшивом эко-тренде, о глупых креативах, о Марье, получившей премию за украденную идею… Но мысли приходили не как убеждения, а как обрывки чужих голосов. «Это эффективно», — голос Святослава. «Молодец, конечно», — её собственный голос, обращённый к Алексею. «Люди будут завидовать», — голос матери. Ничего своего. Только эхо. Эхо, которое она долгие годы принимала за свои мысли.

От этого осознания её начало тошнить. Буквально. Во рту скопилась кислая слюна. Она встала и почти побежала в туалет. Заперлась в кабинке, оперлась лбом о прохладную стенку и стояла так, дыша ртом, пытаясь подавить рвотные позывы. Это была не болезнь. Это был спазм души, отторгающей пустоту, которую она в себе обнаружила.

Когда она вышла, бледная, с трясущимися руками, у раковины стояла Лика. Не та Лика, что танцевала в золотом платье на корпоративе – сияющая, самоуверенная. Эта Лика выглядела уставшей. Под глазами, тщательно замазанными консилером, проступали синюшные тени. Она смотрела на своё отражение, поправляя идеальную укладку, но в её глазах читалась та же пустота, что и у Инвидии. Только у Лики она была прикрыта более толстым слоем глянца.

– Боже, Ид, да ты как смерть, – сказала Лика, заметив её в зеркале. Её голос звучал с привычной лёгкостью, но в нём слышалась искренняя тревога. – Что с тобой? Опять этот твой Слава гнобит? Или муж?

Инвидия хотела отмахнуться, сказать «всё нормально», автоматически надеть маску. Но сил не было. Маска дала трещину в кабинете у Святослава, а теперь, после вопроса Льва, она и вовсе рассыпалась в прах. Она молча покачала головой, набрав в ладони холодной воды и плеснув себе в лицо. Вода не помогла. Она лишь подчеркнула восковую бледность её кожи.

Лика наблюдала за ней пристально, оценивающе. В её взгляде мелькнуло не просто любопытство, а что-то вроде профессионального интереса. Лика была экспертом по внешним проявлениям внутренних катастроф. Она знала все процедуры, все кремы, все диеты, чтобы скрыть последствия стресса. Но сейчас она увидела нечто глубже, что не скрыть инъекциями или маскирующим средством.

– Знаешь что, – сказала она вдруг, принимая решение. – Хватит это терпеть. Я тебя сегодня вечером спасаю. Никаких отговорок. Ты вся на нервах, это видно за версту. У меня как раз запись на вечер. В одно место. Оно тебе нужно.

– Какое место? – глухо спросила Инвидия, вытирая лицо бумажным полотенцем.

– Место силы, – таинственно сказала Лика, и в её глазах зажёгся знакомый блеск – блеск человека, который нашёл новую игрушку, новое средство от скуки и экзистенциальной тоски. – Там… там перезагружают. Снимают весь негатив. Убирают блоки. Ты выйдешь новым человеком.

Инвидия хотела отказаться. У неё не было сил ни на какую «перезагрузку». Ей хотелось прийти в пустую квартиру (Алексей теперь ночевал в своей мастерской, они не разговаривали уже несколько дней), лечь в постель и провалиться в небытие. Но что-то в предложении Лики её зацепило. «Снимают весь негатив. Убирают блоки». Её внутренний хаос, эта каша из зависти, страха, стыда и пустоты, требовал какого-то порядка. Если нельзя было найти ответ внутри, может, его можно было купить снаружи?

– Ладно, – тихо согласилась она. – Только… что это за место?

– Салон «Lunarium», – прошептала Лика, оглядываясь, будто боялась, что её подслушают в женском туалете. – Там работает Фея. Настоящая. Не шарлатанка. Она видит… ауры, карму, энергетические привязки. Мне после сеанса у неё – как заново родилась. Прошла тяга к сладкому, и отношения с Артёмом наладились. Она чудотворица.

Инвидия слушала, и внутри зашевелился скепсис. Ауры? Карма? Это звучало как полная чушь. Но в то же время… а что, если? Что если её проблемы – не просто следствие её характера или обстоятельств, а некие «энергетические блоки», «сглазы», «порчи»? Это было бы так удобно. Не её вина. Не её ответственность. Виноваты злые силы, плохая энергетика, завистливые взгляды. И есть волшебная таблетка в лице Феи, которая всё это снимет. Иллюзия контроля над неконтролируемым была слишком соблазнительной.

Вечером они поехали на такси в старый, неброский район. Не в центр с сияющими витринами, а куда-то на окраину, где старинные особняки соседствовали с хрущёвками. «Lunarium» находился в полуподвале одного из таких особняков. Не было яркой вывески, только небольшая медная табличка с символом полумесяца и звёздочкой. Лика уверенно нажала кнопку звонка. Дверь открыл тихий электронный щелчок.

Их встретил полумрак.

Резкий переход с серого уличного света в эту густую, бархатную темноту был ошеломляющим. Воздух был тяжёлым, насыщенным запахами. Не просто запахами – ароматами. Пачули – земляной, терпкий, почти одуряющий. Ладан – сладковатый, дымный, церковный в своей основе, но здесь смешанный с чем-то другим, восточным. Ваниль. Кедр. Сандал. Этот коктейль ударил в голову, как алкоголь. Сразу закружилось.

Инвидия замерла на пороге, давая глазам привыкнуть. Она разглядела маленький приёмный зал, освещённый лишь парой соляных ламп, дававших тёплый, янтарный свет. Стены были задрапированы тёмно-синим бархатом, расшитым серебряными нитями в виде созвездий. На полках стояли странные предметы: друзы кристаллов, сушёные травы в стеклянных банках, статуэтки божеств, которых она не узнавала. Где-то тихо, на грани слышимости, играла музыка – не мелодия, а скорее набор обертонов, звон колокольчиков, шум моря, записанный на плёнку. Это место не пыталось быть уютным. Оно пыталось быть другим. Параллельной реальностью, куда можно сбежать от офисных люминесцентных ламп и стеклянных стен.

Из-за тяжёлой портьеры вышла женщина. Фея.

Она не соответствовала ожиданиям. Инвидия представляла себе кого-то в развевающихся одеждах, с седыми волосами и множеством колец. Фея, или Агата, как она позже представилась, была молода. Лет тридцати пяти, не больше. Высокая, очень худая, почти аскетичного вида. Её лицо было бледным, почти прозрачным, с тонкими, чёткими чертами. Волосы – цвета воронова крыла, гладко зачёсанные назад и собранные в низкий пучок. Одета она была просто – длинное платье-футляр чёрного цвета, без украшений. Ничего мистического. И от этого её присутствие было ещё более загадочным.

Но глаза… Глаза были её оружием. Большие, тёмные, почти чёрные, они казались бездонными. Они не улыбались. Они смотрели. Так же, как Лев. Но если взгляд Льва был пронзительным, как луч фонаря в темноте, то взгляд Агаты был как глубокое озеро, в котором тонуло всё – свет, звук, намерения.

– Лика, здравствуй, – сказала Фея. Её голос был низким, бархатным, похожим на шёлк и дым одновременно. Он вибрировал в насыщенном ароматами воздухе, становясь его частью. – Я чувствовала, что ты придёшь не одна. В тебе сегодня много… беспокойства.

– Агата, это моя подруга, Инвидия, – сказала Лика, и в её голосе прозвучало несвойственное ей почтение. – Ей очень нужна помощь. Она… на грани.

Агата перевела свой чёрный, непроницаемый взгляд на Инвидию. Та почувствовала, как под этим взглядом хочется съёжиться, спрятаться. Как будто её раздевают догола, но не физически, а как-то иначе. Смотрят не на тело, а на что-то за ним.

– Я вижу, – просто сказала Агата после паузы. – Ты несёшь на себе много. Очень много. Пойдём.

Она жестом пригласила Инвидию за портьеру. Лика осталась ждать в приёмной, устроившись в низком кресле-мешке и сразу уткнувшись в телефон – освещать свою ауру в соцсетях.

За портьерой была ещё одна комната, ещё более тёмная. В центре стояло что-то вроде массажного стола, но уже, покрытое простынёй из неотбеленного льна. В углу дымилась ароматическая палочка, вкопанная в чашу с песком. На столике рядом лежали кристаллы разной формы и размера.

– Ложись, – мягко сказала Агата. – На спину. Расслабься. Закрой глаза. Дыши. Просто дыши. И слушай звуки.

Инвидия легла. Ткань была прохладной и грубой на ощупь. Она закрыла глаза. Темнота под веками была не полной – сквозь них пробивался тусклый свет соляной лампы. Музыка – этот тихий звон и шум – стала чуть громче. Она попыталась дышать, как сказали. Но дыхание сбивалось. В груди что-то сжималось.

Она почувствовала присутствие Агаты рядом. Не услышала шагов. Просто почувствовала. Потом – лёгкое прикосновение к вискам. Не рук. Сначала просто ощущение тепла. Потом пальцы. Холодные, сухие, тонкие. Они легли на её виски и замерли.

– Ты носишь много масок, – тихо, почти шёпотом, заговорила Агата. Её голос теперь звучал прямо над ней, будто исходил из темноты. – Очень много. Маску успешной женщины. Маску профессионала. Маску той, которой всё равно. Маску той, которой больно, но она не показывает. Они наслоились друг на друга, как старая штукатурка. И под ними… пустота.

Инвидия чуть не открыла глаза. От точности попадания сжалось сердце.

– Дыши, – напомнила Агата. Её пальцы начали медленно, плавно двигаться. Они не делали массаж в привычном понимании. Они как бы водили по воздуху в сантиметре от её кожи, очерчивая контур её головы, лица, шеи. И там, где проходили её пальцы, оставалось странное ощущение – лёгкое покалывание, тепло, а где-то – холодок.

– И много… острых, колючих завихрений вокруг сердца, – продолжила Фея, и её голос стал ещё тише, ещё более гипнотическим. – Они впиваются, как осколки стекла. Чужие жизни. Чужие успехи. Чужие боли, которые ты сделала своими, потому что сравниваешь. Потому что измеряешь свою ценность на их линейке. Они отягощают твою ауру. Делают её тёмной, тяжёлой, липкой. Ты тащишь на себе мешки с чужим зерном, а своё поле пустует.

Каждое слово било точно в цель. Инвидия лежала неподвижно, но внутри у неё всё содрогалось. Слёзы, которых не было с детства, подступили комом к горлу. Она боялась пошевелиться, боялась издать звук, чтобы не разрыдаться здесь, на этом столе, под пальцами незнакомой женщины, говорящей об аурах.

– Я… я не знаю, как остановиться, – прошептала она, сама не ожидая, что заговорит.

– Сначала нужно увидеть, что ты несешь, – ответила Агата. Её пальцы теперь вились у неё над грудью, в области сердца. Инвидии показалось, что там действительно становится теплее. Или это ей только кажется? – Потом – признать, что это не твоё. А потом… отпустить. Но для этого нужна сила. И защита.

Прикосновения прекратились. Агата отошла. Инвидия лежала с закрытыми глазами, и её тело было невероятно тяжёлым, как будто её вдавили в стол. Но в то же время в голове стало… тише. Тот назойливый гул, который преследовал её с утра, отступил. Осталась только тишина. И странная, непривычная лёгкость. Как будто с неё действительно сняли несколько слоёв старой, мокрой от дождя одежды.

– Можешь открыть глаза.

Инвидия открыла. Мир казался чуть более контрастным. Тени – глубже, свет от лампы – теплее. Она медленно села. Голова была ясной, но пустой. Как после долгого, крепкого сна.

Агата стояла рядом, держа в руках два кристалла. Один – чёрный, шершавый, угловатый. Другой – розовый, полупрозрачный, отполированный до блеска.

– Чёрный турмалин, – сказала она, протягивая первый. – Сильнейший защитник. Он как щит. Он отталкивает чужой негатив, зависть, дурные мысли, направленные в твою сторону. Его нужно носить с собой. Особенно на работе, в местах скопления людей.

Инвидия взяла камень. Он был холодным и неожиданно тяжёлым в ладони.

– Розовый кварц, – Агата положила ей в другую руку розовый кристалл. Он был тёплым, почти живым. – Камень сердца. Он привлекает любовь. Но не только романтическую. Любовь к себе. Сострадание. Нежность. Он исцеляет старые раны, учит прощать. Себя в первую очередь.

Инвидия смотрела на два камня в своих ладонях. Чёрный и розовый. Защита и любовь. Это было так просто. Так материально. Не нужно копаться в себе, искать ответы на невозможные вопросы. Нужно просто носить с собой правильные камни. И они всё сделают. Защитят от колючих завихрений чужих успехов. Привлекут любовь, которой так не хватало.

Иллюзия контроля была совершенной. И невероятно соблазнительной.

– Спасибо, – тихо сказала она. – Я… я чувствую разницу.

Агата едва заметно улыбнулась. В её чёрных глазах промелькнуло что-то – понимание? Или просто удовлетворение от хорошо выполненной работы?

– Это только начало. Ритуалы нужно подкреплять. И мысли тоже нужно учиться контролировать. Каждый раз, когда ловишь себя на сравнении, на зависти, бери в руки турмалин и представляй, как он впитывает эту чёрную энергию. А кварцем… гладь его перед сном, думай о чём-то добром. О себе добром.

Инвидия кивнула, сжимая камни в кулаках. Они стали её талисманами. Магическими артефактами в борьбе с внутренним хаосом. Она заплатила за сеанс и за кристаллы сумму, которая заставила бы её задохнуться от зависти, будь это траты Лики. Но сейчас эти деньги казались ей разумнейшей инвестицией. Инвестицией в спокойствие. В контроль.

Они вышли на улицу. Ночной воздух пахнул дождём и выхлопами, а не пачули и ладаном. Реальность вернулась, но теперь у Инвидии были инструменты, чтобы с ней справляться.

В такси Лика болтала о том, как ей помогла Агата, как после сеанса к ней вернулся поклонник, как наладились дела. Инвидия почти не слушала. Она сидела, сжимая в кармане пальто два камня. Чёрный – твёрдый, холодный, как её новая решимость защищаться. Розовый – гладкий, тёплый, как надежда на то, что когда-нибудь она сможет полюбить ту, что прячется за всеми масками.

Дома, в пустой квартире, она положила турмалин на тумбочку у кровати, а кварц – под подушку. Ритуал. Свой, личный ритуал очищения и защиты.

Лёжа в темноте, она думала о вопросе Льва. «А что вы на самом деле думаете?» Теперь у неё был ответ. Она думала, что устала. Что хочет покоя. И что этот покой можно купить, заказать, призвать с помощью правильных ритуалов и правильных камней.

Она не нашла себя. Она нашла новую, более изощрённую маску. Маску человека, идущего по пути духовного очищения. Но под этой маской по-прежнему копошилась та же Инвидия – завистливая, испуганная, пустая. Просто теперь у неё были кристаллы, чтобы прикрыть дыры в своей душе.

Иллюзия контроля была сладка. Как наркотик. И, как любой наркотик, она лишь откладывала момент настоящей расплаты. Но пока что Инвидия впервые за долгое время заснула быстро, не ворочаясь, с рукой под подушкой, лежащей на гладком, тёплом розовом кварце. Ей снились сны, в которых не было ни офиса, ни Марьи, ни Льва. Только тишина и мягкий, розоватый свет.

И это было достаточно. По крайней мере, на эту ночь.

Глава 16

Утро началось с предчувствия. Оно висело в воздухе «Кубика», гуще обычного офисного кофе и кислее запаха свежеотпечатанных документов. Это было не просто напряжение – это был специфический, металлический привкус надвигающегося скандала. Он пропитывал всё: слишком громкий смех у кулера, обрывающийся на полуслове; слишком пристальные взгляды, скользящие по спине, когда ты проходишь мимо; неестественная тишина в общем чате, где обычно уже к девяти утра кипели дискуссии о дедлайнах и глупые мемы.

Инвидия чувствовала это кожей. Её новые обереги – чёрный турмалин в кармане блейзера и розовый кварц в сумочке – казалось, нагревались от тревоги, излучая не защитный холод, а странное, тревожное тепло. Ритуал очищения в «Lunarium» и правда принёс ей на несколько дней иллюзию покоя. Она засыпала, сжимая гладкий кварц, и просыпалась с мыслью, что теперь у неё есть инструменты против хаоса. Но хаос, как выяснилось, не дремал. Он только менял форму.

Она сидела за своим столом, формально уже не просто аналитиком, а временным руководителем PR-проектов, и пыталась сосредоточиться на плане по ребрендингу одного мелкого, но надоедливого клиента. Но её глаза раз за разом возвращались к закрытой двери кабинета Святослава. За ней, она знала, кипела своя буря. Уже час к нему не пускали. Он отменил утреннюю планерку без объяснений. Из-за двери доносились обрывки гневных, приглушённых фраз в трубку телефона. Слов можно было не разобрать, но интонация была ясна: кто-то попал в жернова. Кто-то серьёзно облажался.

Её внутренний радар, настроенный на опасность, лихорадочно сканировал пространство. Марья? Нет, Марья сидела на своём месте, сгорбленная, но спокойная, её лицо выражало лишь привычную усталость. Кто-то из её новой, временной команды PR? Она быстро пробежала глазами по их рабочим местам – все были на местах, лица сосредоточенные или скучающие. Ничего экстраординарного.

И тогда её взгляд упал на пустой стол в углу. Стол, за которым раньше сидела Алина. Он всё ещё пустовал. «Уволили по соглашению сторон». Формула, стиравшая человека, как ластик – след на бумаге. Но следы, как оказалось, оставались. И они могли вонять.

Святослав появился в дверях своего кабинета. Его лицо было не гневным. Оно было ледяным. Белым от сдержанной ярости, которая опаснее любого крика. Он обвёл взглядом зал, и этот взгляд был похож на луч сканера, выискивающего биометрические данные преступника.

– Инвидия. Ко мне, – бросил он коротко, без интонации, и скрылся обратно в кабинете.

Сердце у неё упало куда-то в сапоги. Это был не деловой тон. Это был тон палача, вызывающего помощника. Она почувствовала, как турмалин в кармане будто жжёт кожу сквозь ткань. Защити, – прошептала она мысленно не то камню, не то себе. Но камень был нем.

Она встала, поправила пиджак (защитный цвет, тёмно-серый, цвет тени) и пошла через зал. Она чувствовала на себе десятки глаз. Никто не смотрел прямо, но все видели. Все знали: если Слава вызывает кого-то в таком состоянии – дело пахнет не просто выговором, а кровью.

Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Кабинет был погружён в полумрак – шторы были наполовину задернуты. Святослав стоял у окна, спиной к ней, глядя на серое небо за стеклом.

– Закрой, – сказал он, не оборачиваясь.

Она закрыла дверь на задвижку. Звук щелчка был громким в тишине.

Он повернулся. Его лицо в полутьме казалось вырезанным из пепельного камня.

– Сядь.

Она села на край стула, спина прямая, руки сложены на коленях, сжимая сумочку, где лежал розовый кварц. Привлеки любовь, – иронично и отчаянно подумала она. Сейчас бы.

– Ты в курсе по проекту «Весна»? – спросил он, не садясь. Он начал медленно похаживать перед ней, как хищник перед добычей, которую ещё не решил, как убить.

– В общих чертах. Я курирую PR-составляющую, – осторожно ответила она. – Коммуникационная стратегия, работа с блогерами, медиа.

– Коммуникационная стратегия, – повторил он с беззвучной усмешкой. – Очень мило. А знаешь, какая коммуникация случилась на прошлой неделе? Детали нашей финальной креативной концепции, финансовые рамки на продвижение и даже черновые варианты договоров с подрядчиками всплыли у «Форпоста».

Инвидия замерла. «Форпост» был их главным конкурентом в борьбе за этот тендер. Более агрессивным, менее щепетильным.

– Как? – выдавила она.

– Как?! – он резко остановился и ударил кулаком по столешнице. Звонко, но негромко. От этого было ещё страшнее. – Через дыру в нашей безопасности! Через утечку! Кто-то взял и отправил всё это добро на левый ящик. Всё, над чем мы работали полгода! Всё, что должно было стать нашим козырем на финальной презентации! Теперь они знают наши ходы, нашу экономику. Они могут нас просто обойти, предложив чуть больше или скорректировав свою стратегию под наши слабые места!

Он снова заходил, его дыхание стало тяжёлым, свистящим.

– И знаешь, что самое смешное? – он снова остановился и посмотрел на неё, и в его глазах горел холодный, циничный огонь. – Я знаю, кто это сделал.

Он не назвал имени. Но он посмотрел в сторону пустого стола Алины. Потом снова перевёл взгляд на Инвидию.

– Она. Это на неё похоже. Обиженная, мстительная дура. Увольняют «по соглашению» – и она, чтобы сделать больно, сливает инфу конкурентам. Или… – он сделал паузу, давая ей додумать. – Или ей заплатили. Чтобы мы провалились, а «Форпост» получил контракт. А она с деньгами и чувством выполненного долга укатила бы куда подальше.

Инвидия молчала. Её мозг работал с бешеной скоростью. Алина. Утечка. Конкуренты. Война. Это был уже не уровень офисных интриг. Это был саботаж. Уголовщина, если можно было доказать.

– Доказательства есть? – спросила она тихо.

– Нет, – отрезал Святослав. – И не будет. Она не дура. Делала через анонимный ящик, через подставные IP. Следов нет. Только логика. И моя интуиция.

Он подошёл к ней вплотную, навис над ней. Она почувствовала запах его дорогого парфюма, смешанный с запахом пота и адреналина.

– Но логики и интуиции недостаточно для Олега Петровича. Для совета директоров. Им нужны факты. Или… им нужен убедительный намёк. Чтобы они сами пришли к нужным выводам.

Он замолчал, давая ей осмыслить.

– Я не понимаю, – сказала Инвидия, хотя уже начинала понимать. И от этого понимания её стало тошнить.

– Олег Петрович… был к ней неравнодушен, – произнёс Святослав, тщательно подбирая слова, как сапёр мину. – Все знали. Но после увольнения… что-то пошло не так. Была сцена. Она что-то требовала, он что-то не дал. Разрыв вышел грязным. Она осталась с чувством… глубокой обиды. И с желанием отомстить.

Он наклонился ещё ниже, его губы оказались в сантиметре от её уха. Его шёпот был похож на шипение змеи.

– Нужно мягко указать Олегу Петровичу на возможную… эмоциональную нестабильность Алины после расставания. На её склонность к истерикам, к неадекватным поступкам. Чтобы он сам, без наших прямых обвинений, соединил точки. Чтобы он подумал: «Да, она вполне могла. В своём состоянии. Чтобы сделать мне больно».

Инвидия сидела, не дыша. Она понимала свою роль с леденящей ясностью. Ей не нужно было лгать. Не нужно было подделывать доказательства. Ей нужно было стать чистым, незаметным ядом. Токсином, который вводят в ухо в микроскопической дозе. Ядом сомнения. Она должна была найти нужный момент и «случайно» обронить фразу. Не обвиняя. Не называя имён. Просто… намекнув. Посеяв семя. А дальше оно само прорастёт в благодатной почве страха, обиды и корпоративной паранойи.

Это была та же механика, что и с опозданием Алины. Но теперь ставки были неизмеримо выше. Тогда речь шла о выговоре. Теперь – о полном уничтожении репутации, о возможном уголовном деле, о жизни человека.

– Я… я не знаю, смогу ли я, – прошептала она. Её голос дрогнул. Она сжала сумочку так, что ногти впились в ладони.

– Ты сможешь, – сказал он твёрдо, отходя. Его тон снова стал деловым, как будто он только что дал ей задачу по отчёту. – Потому что ты умная. И потому что ты понимаешь, что если «Форпост» выиграет этот тендер из-за утечки, виноваты будем все мы. Весь отдел. В том числе и ты, как куратор PR. Бюджеты урежут, проекты заморозят, головы полетят. Твоя временная должность станет постоянной только в случае успеха. В случае провала – ты будешь первой, кого попросит на выход новый руководитель PR. Имей в виду.

Это была не просьба. Это был ультиматум, завёрнутый в рациональные доводы. Играй – или проиграешь всё, что успела наработать. Защищай общее дело – или станешь его жертвой.

Он сел за стол, взял папку, давая понять, что разговор окончен.

– Олег Петрович сегодня до трёх в офисе. Потом улетает на совещание в Москву. У тебя есть несколько часов, чтобы «случайно» оказаться у него на пути. Дальше – дело твоей… деликатности.

Она вышла из кабинета. Ноги были ватными. Она дошла до своего стола, села и уставилась в монитор. Перед глазами плыли зелёные строки кода, цифры, графики. Ничего не доходило.

Её рука сама потянулась в карман, к чёрному турмалину. Защити, – снова подумала она. Но от чего? От Святослава? От необходимости делать этот шаг? Или от последствий, если она его не сделает?

Она сидела так, может, час. Внутри бушевала гражданская война. Одна часть, та самая, что вела «Notes.txt», холодно анализировала: Это логично. Алина – идеальный козёл отпущения. У неё мотив. У неё доступ. Никто не пострадает, кроме неё, а она уже вне игры. Это защита отдела. Это укрепление позиций. Это следующий шаг в игре. Это власть.

Другая часть, та, что сжалась в комок страха где-то под рёбрами, кричала: Это неправильно! Ты уничтожишь человека! Даже если она виновата, это не твоё дело! Это подло! Это мерзко!

И третий, самый тихий, самый страшный голос шептал: А что, если она не виновата?

Этот вопрос повис в пустоте её сознания, как лезвие. Что, если Алина ни при чём? Что, если утечку организовал кто-то другой? Святослав, чтобы убрать последние следы своей бывшей любовницы и одновременно подсидеть Олега Петровича, посеяв в нём паранойю? Или кто-то из «Форпоста» купил кого-то ещё? Алину просто сделали удобной мишенью. И теперь ей, Инвидии, предлагают добить её, уже лежачую.

Она посмотрела на часы. Полдень. Время текло, как горячая смола.

Она встала и пошла к кулеру. Прошла мимо кабинета Олега Петровича. Дверь была приоткрыта. Он был там, разговаривал по телефону, его бас звучал спокойно, деловито. У неё закружилась голова. Она налила воды, которую не хотела пить, и вернулась на место.

Я не могу, – решила она. Она не монстр. Она не убийца. Пусть Святослав делает свою грязную работу сам.

Но потом она представила себе его лицо, если она откажется. Холодное, разочарованное. «Жаль. Я думал, ты понимаешь, как всё устроено». И всё. Ни угроз, ни криков. Просто – конец её карьере в этом месте. Её вытолкнут из игры. Марья получит её место? Или приведут кого-то со стороны? А она останется ни с чем. Снова станет той, кем была – незаметной, завистливой аналитичкой, наблюдающей со стороны за чужими успехами. С камнями в кармане, которые не защищают от реальности.

Нет. Она не может вернуться назад. Она сделала первый шаг в тень. И тень теперь тянула её дальше, в свою глубь.

Около двух дня она снова встала. Сделала вид, что идёт в архив за старыми отчётами. Её путь снова лежал мимо кабинета гендира. На этот раз дверь была закрыта. Она замедлила шаг. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Во рту пересохло. Она сжала в кулаке турмалин так, что его углы впились в ладонь.

И в этот момент дверь открылась. Вышел Олег Петрович. Он был один. Собирался, видимо, выйти – в руках был планшет и ключи от машины. Увидев её, он слегка кивнул. Он почти не знал её в лицо, она была слишком мелкой сошкой.

– Олег Петрович, – кивнула она в ответ, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он уже собирался пройти мимо, но она замерла на месте, сделав вид, что её что-то озадачило. Он заметил это и остановился из вежливости.

– Что-то случилось?

– Нет, нет, всё в порядке, – поспешно сказала она, и тут же изобразила на лице озабоченность. Она посмотрела куда-то мимо него, в пространство, как бы размышляя вслух. – Просто… думаю о проекте «Весна». Столько вложено сил. И такая неприятная история с этой утечкой…

Олег Петрович нахмурился. Тема была болезненной.

– Да, неприятно. Разбираемся.

– Конечно, – кивнула она. И сделала паузу. Самую важную паузу в своей жизни. Она чувствовала, как каждый нерв в её теле звенит от напряжения. Потом добавила тихо, с сочувствием, которое было на семьдесят процентов фальшивым и на тридцать – настоящим ужасом перед тем, что она делает: – Просто тяжело иногда видеть, как личные драмы… как они мешают работе. Рушат то, что строилось годами.

Она не назвала имён. Не сказала «Алина». Не сказала «расставание». Она сказала «личные драмы». И «мешают работе». Она связала два понятия воедино в его голове. Личная драма Алины (о которой он знал лучше всех) и саботаж работы (утечка).

Олег Петрович смотрел на неё несколько секунд. Его лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло. В его глазах промелькнуло что-то – догадка? Раздражение? Боль? Она не могла разобрать. Он был слишком далёк от неё, как бог от смертного.

– Да… бывает, – сухо сказал он. – Спасибо за… участие.

И он пошёл дальше, к лифту. Его шаги были тяжёлыми, задумчивыми.

Инвидия осталась стоять на месте. Руки дрожали. В ушах снова загудел тот самый гул. Она сделала это. Она впрыснула яд. Чистый, незаметный, смертельный.

Остаток дня прошёл в тумане. Она механически выполняла работу, отвечала на вопросы, но сама была где-то далеко, наблюдая за собой со стороны. За тем, как она превращается в то, чего боялась больше всего.

На следующий день началась тихая заварушка. В отдел кадров и службу безопасности полетели запросы. Стали опрашивать людей, кто что видел, кто с кем общался. Напряжение достигло пика. Через три дня Алину официально вызвали на беседу – не в офис, а в юридический отдел. Слух пополз: «Её вызывают по поводу утечки. Есть доказательства».

Ещё через два дня пришла официальная бумага. Алина уволена. Формулировка – «разглашение коммерческой тайны, нанесшее ущерб репутации компании». Никакого «по соглашению сторон». Позорное, громкое увольнение. Ей грозили судом, но, как шептались, «договорились» – она подписала бумаги о неразглашении и получила какую-то компенсацию, лишь бы убралась с глаз долой и не поднимала шума.

Победа.

Святослав вызвал Инвидию к себе в тот же день. В кабинете у него сидел Олег Петрович. Гендир выглядел усталым, постаревшим.

– Инвидия, – сказал Святослав, и в его голосе звучало неприкрытое удовлетворение. – Олег Петрович хотел лично поблагодарить тебя за… бдительность и преданность интересам компании. И сообщить, что, учитывая сложившуюся ситуацию и твоё понимание процессов в PR-отделе, временное руководство продлевается. С расширением полномочий. И мы начинаем поиск постоянного руководителя, где твоя кандидатура будет рассматриваться в приоритетном порядке.

Олег Петрович кивнул ей, его взгляд был отстранённым, будто он смотрел сквозь неё на что-то другое. Возможно, на лицо Алины.

– Да, спасибо, – пробормотал он. – Вы… правильно среагировали. Нам нужны сотрудники, которые мыслят не только своими задачами, но и защищают компанию в целом.

Это была высшая похвала. И самый страшный приговор.

Они пожали ей руку. Рука Олега Петровича была сухой и холодной. Рука Святослава – твёрдой, сжимающей, как тиски.

Она вышла из кабинета уже не временным, а фактическим главой PR-отдела. Пусть пока без официальной бумажки и прибавки. Но это был вопрос времени. Она выиграла. Уничтожила соперницу (или просто добила жертву?) и получила награду.

Она вернулась на своё место. Коллеги смотрели на неё уже не с настороженностью, а с почтительным страхом. Все понимали, что именно её намёк стал последней каплей для Алины. Она была не просто назначенцем. Она была оружием Святослава. А значит, с ней нужно было быть осторожнее.

Инвидия села. Победа была у неё в руках. Но вкус у неё был отвратительный. Сладковатый и металлический, как тогда, после первого намёка. Но теперь к этому вкусу примешивалась горечь. И страх.

Страх был самым главным. Он заполнил её изнутри, вытеснив даже радость от повышения. Он шептал на разные голоса:

А что, если Олег Петрович когда-нибудь поймёт, что его манипулировали?

Что, если Алина найдёт доказательства своей невиновности?

Что, если кто-то видел, как ты разговаривала с Олегом Петровичем? Запомнил твои слова?

Что, если это проверка? И завтра придут и за тобой?

Она взяла в руки чёрный турмалин. Он был холодным и тяжёлым. Защити, – подумала она в третий раз. Но теперь она понимала – камень не защищал от неё самой. От того монстра, которым она становилась. От страха, который теперь будет её вечным спутником. Потому что, совершив предательство раз, ты навсегда остаёшься предателем в своих собственных глазах. И начинаешь бояться, что все вокруг такие же. Что каждый шёпот, каждый взгляд – это начало новой интриги против тебя.

Первая кровь была пролита. Не физическая. Но от этого не менее настоящая. Кровь репутации, карьеры, человеческого достоинства. И Инвидия была теперь не просто свидетелем. Она была соучастником. Палачом, прячущим руки в карманы с камнями, которые должны были приносить любовь и защиту.

Она положила турмалин на стол и уставилась на него. Чёрный, угловатый, бесполезный. Он не мог защитить её от самой страшной угрозы – от неё самой. От той, что теперь навсегда поселилась внутри, рядом с завистью и пустотой. От тени, которая только что сделала свой первый, уверенный шаг из-за её спины на свет, чтобы теперь всегда идти рядом.

Глава 17

Страх, однажды поселившись внутри, не уходил. Он менял консистенцию. Сначала это был острый, пронизывающий холод, леденящий кровь после разговора с Олегом Петровичем. Потом он стал густым, тягучим, как смола, обволакивающим каждый шаг, каждую мысль. А сейчас, спустя несколько дней после «победы» над Алиной, страх кристаллизовался. Он стал фоновым шумом, вечным спутником, тихим, высокочастотным звоном в ушах, который заглушался лишь на время – громкой музыкой, навязчивыми мыслями о работе, монотонным голосом диктора в подкасте о саморазвитии.

Но в тишине он возвращался. Особенно в пустой квартире, где каждый скрип половицы отзывался эхом не в пространстве, а в её душе. Алексей теперь жил в своей мастерской практически на постоянной основе. Их общение свелось к коротким, деловым смс о счетах и вещах, которые ему нужно было забрать. Его скамейка-трансформер, тот самый проект, который принёс ему творческую победу и окончательный разлад с ней, теперь, наверное, уже изготавливалась где-то на заводе. Он строил свой мир – из дерева, бетона, идей. Она строила свой – из интриг, страха и камней, которые не помогали.

Чёрный турмалин лежал в ящике стола на работе. Она больше не носила его. От его холодного прикосновения теперь становилось физически плохо. Он напоминал о том, как «защищал» её, пока она топила другого человека. Розовый кварц валялся под подушкой, но теплоты не приносил – лишь чувство стыда за свою наивность. Ритуалы рушились, магия оказывалась фикцией, а реальность, грязная и беспощадная, наступала со всех сторон.

Работа теперь была полем битвы, где она постоянно ждала удара в спину. Каждый взгляд коллеги, задержавшийся на ней дольше обычного, казался взглядом обвинителя. Каждый шёпот за спиной – обсуждением её роли в истории с Алиной. Святослав относился к ней с демонстративным уважением, но в его похвалах сквозило что-то владельческое, как будто он хвалил хорошо обученную собаку, принёсшую подстреленную дичь. А она, эта «собака», теперь дрожала от страха, что следующей дичью может стать она сама.

И на фоне всего этого, как немой укор, как призрак из другого измерения, существовал Лев.

Он не встраивался. Он просто был. Работал в своём углу, читал свои книги в мягких обложках, пил чай из той же потрёпанной кружки. На совещаниях он мог молчать всё время, а потом задать один вопрос, который обрушивал целую пирамиду выстроенных кем-то аргументов. Его вопросы никогда не были о цифрах или сроках. Они были о смыслах. «Зачем мы это делаем?», «Что это изменит в жизни людей, кроме нашего отчёта о прибыли?», «Вы в это верите?». Эти вопросы повисали в воздухе, как неудобные, неуместные гости, и все ёрзали, пытаясь найти «правильный» ответ. А его, этого правильного ответа, не существовало. Потому что Лев спрашивал не начальника, а человека. А человеков в этом офисе почти не осталось.

Инвидия ловила себя на том, что наблюдает за ним. Краем глаза. Издали. Он был как чистая, прозрачная вода в мутном, застоявшемся болоте её жизни. И её тянуло к этой чистоте с той же силой, с какой отталкивало. Потому что чистота эта была обжигающей. Она обнажала всю её грязь.

Однажды, в конце особенно тяжёлого дня, когда страх съедал её изнутри, а желание убежать, спрятаться, исчезнуть стало почти физическим, она увидела, как Лев собирает свой потрёпанный рюкзак. Было уже поздно, офис почти опустел. Он не пошёл к лифтам, а направился к чёрному ходу – лестнице, которая вела не в парадный холл, а в небольшой внутренний дворик, а оттуда – в переулок.

Импульс был иррациональным, животным. Куда он? Не из любопытства к его личной жизни. А из… отчаяния. Из потребности увидеть, куда уходит этот человек после всего этого. Есть ли место, куда можно уйти от страха, от лжи, от себя самой?

Она, не отдавая себе отчёта, встала, накинула пальто и пошла следом, держа дистанцию. Она шла, как лунатик, не думая о последствиях. Её ноги сами несли её вниз по лестнице, через тёмный, пахнущий сыростью дворик, в узкий переулок, освещённый единственным фонарём.

Лев шёл не спеша, его силуэт в потрёпанном пиджаке был отчётливо виден в вечерних сумерках. Он свернул за угол, потом ещё раз, углубляясь в лабиринт старых улиц вдали от сияющих неоновых магистралей. Здесь не было бизнес-центров, не было витрин дорогих бутиков. Были облупленные фасады дореволюционных особняков, маленькие мастерские, запертые на амбарные замки, запах кофе из открытой форточки и влажный запах осенней листвы.

И вот он остановился перед неприметной дверью. Не было вывески. Только маленькая, потускневшая медная табличка с гравировкой, которую с первого раза было не разобрать. Он постучал – не в дверь, а в косяк, какой-то свой ритм – и дверь открылась изнутри, выпустив наружу полоску тёплого, жёлтого света и обрывок джазовой мелодии.

Он вошёл. Дверь закрылась.

Инвидия замерла в тени напротив. Что это было? Клуб? Квартира? Подпольное казино? Её рациональный ум подсказывал: уйди. Это не твоё дело. Это опасно. Но ноги не слушались. В ней боролись страх и то самое щемящее, невыносимое любопытство, смешанное с надеждой. Надеждой на то, что за этой дверью есть другое. Место, где не пахнет страхом и ложью. Место, куда уходит Лев, чтобы оставаться Львом.

Она перевела дух, перешла улицу и подошла к двери. Присмотрелась к табличке. На ней был выгравирован странный символ – что-то вроде волны, спирали и якоря одновременно. И слова, нанесённые изящным, старомодным шрифтом: «У Потустороннего Моря».

Она подняла руку, чтобы постучать, но дверь оказалась не заперта. Она тихо поддалась под давлением её ладони.

И её поглотил другой мир.

Первое, что ударило в нос, – не запах алкоголя или сигарет. Запах был сложным, многослойным. Старая бумага. Воск от свечей. Дорогой коньяк. Кожа переплётов. Слабый, едва уловимый аромат морской соли, будто сюда действительно долетел бриз с какого-то далёкого, несуществующего побережья. И кофе. Густой, горький, настоящий.

Зрение адаптировалось к полумраку. Освещение было приглушённым – несколько ламп под абажурами из тёмно-зелёного стекла, канделябры с настоящими восковыми свечами на стойке бара. Музыка – тихий, меланхоличный джаз, саксофон, ведущий неспешный, задумчивый диалог с контрабасом. Ни телевизоров, ни игровых автоматов, ни кричащих неоновых вывесок.

Но самое главное – стены. Они не были оклеены обоями или отделаны камнем. Они были с ног до головы заставлены книгами. Книгами в старых, потрёпанных переплётах, новыми изданиями в мягких обложках, фолиантами в коже, стопками журналов. Книги лежали на полках, на столиках, на подоконниках, даже на полу в аккуратных стопках. Это было не кафе с книгами для антуража. Это была библиотека, которая разрешала пить. Или бар, который разрешал читать. Стиралась грань.

Было всего несколько человек. Пожилой мужчина с седой бородой, углублённый в шахматную партию с самим собой. Девушка с фиолетовыми волосами, что-то быстро строчащая в блокноте. Пара в углу, тихо разговаривающая, положив руки поверх раскрытой общей книги. Никто не смотрел на неё. Никто не оценивал её костюм, сумку, выражение лица. Её просто не заметили. И в этой незаметности была непривычная, пугающая свобода.

Она стояла на пороге, не решаясь сделать шаг. Она чувствовала себя пришельцем. Варваром, ворвавшимся в храм. Её офисная броня – дорогое пальто, туфли на каблуках, строгая причёска – здесь выглядела нелепо, как скафандр в гостиной.

– Новички всегда так замирают. Словно боятся разбудить сон этих книг.

Голос прозвучал слева, от стойки бара. Она вздрогнула. За стойкой стоял молодой человек, лет двадцати пяти, в простой чёрной футболке, с руками, испачканными чёрной тушью или краской. У него были спокойные, внимательные глаза и лёгкая, необязательная улыбка. Это был не бармен в классическом понимании. Скорее, хранитель этого места.

– Я… я, кажется, ошиблась дверью, – пробормотала Инвидия, уже готовая развернуться и сбежать.

– Никто сюда по ошибке не приходит, – сказал он, вытирая бокал небрежным, но точным движением. – Дверь находит тех, кому нужно. Проходи. Выпьешь что-нибудь, пока стены не раздвинутся?

«Чтобы стены раздвинулись». Странная фраза. Но в этом месте она не казалась странной.

Она, повинуясь какому-то необъяснимому импульсу, сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Подошла к стойке и села на высокий барный стул из тёмного дерева.

– Я не знаю… что здесь пьют, – призналась она.

– Первым делом – удивление, – сказал бармен, его глаза блеснули. – Потом – одиночество. А потом уже что-то покрепче. Как тебя зовут?

– Инвидия.

– Даня. Привет, Инвидия. Для первого раза, чтобы стены раздвинулись… – он повернулся к полке, уставленной бутылками без этикеток, налил что-то янтарное в толстый стакан без ножки и поставил перед ней. – Односолодовый, с острова Айла. В нём есть дым, соль и одиночество скал, о которые бьётся море. Пей медленно. Он требует уважения.

Она взяла стакан. Он был тяжёлым, тёплым в руке. Она поднесла к носу – запах торфа, дыма, морского бриза ударил в голову. Она сделала крошечный глоток. Огонь прошёл по горлу, мягко, но уверенно, согревая изнутри. И правда – в послевкусии чувствовалась соль. И одиночество.

Она сидела, смотрела на пламя свечи в стеклянном колпаке на стойке и слушала музыку. Книги молчали на полках, но их молчание было громче любой музыки. Оно было полным, насыщенным, живым. Здесь не нужно было ничего делать. Не нужно было быть лучше, умнее, успешнее. Можно было просто быть. И даже этого «быть» от тебя почти не требовали.

И тогда она увидела его. Лев сидел в дальнем углу, в глубоком кресле, заваленном подушками. Он не читал. Он смотрел в окно, за которым уже давно стемнело, и пил из такой же толстой рюмки, что и она. Его лицо в полумраке казалось усталым, но спокойным. Не отключённым, а погружённым. В свои мысли. В тишину. В море, которого здесь не было, но которое, казалось, плескалось где-то за стенами, за книгами, за самой реальностью.

Он почувствовал её взгляд. Повернул голову. Увидел. И не удивился. Как будто знал, что она придёт. Или как будто ему было всё равно, кто придёт, – каждый приходящий сюда был просто человеком.

Он кивнул, приглашая подойти. Не улыбнулся. Просто кивнул.

Инвидия почувствовала, как сердце заколотилось. Она взяла свой стакан и пошла через зал. Её каблуки глухо стучали по старому деревянному полу, и этот звук казался ей невероятно громким, варварским.

– Присаживайся, – сказал Лев, когда она подошла. Он не встал. Не сделал ничего из того, что делают мужчины в подобных ситуациях. Он просто указал на другое кресло напротив.

Она села, поставила стакан на маленький столик между ними, заваленный книгами и исписанными листами бумаги.

– Я… я случайно, – начала она.

– Ничего не бывает случайно, – перебил он её мягко. – Особенно здесь. Даня прав. Сюда приходят те, кому нужно.

Он помолчал, глядя на неё. Его взгляд был тем же – прямым, видящим, но без оценки.

– Ты выглядишь так, будто только что вышла из боя. Или готовишься к нему.

Она хотела отмахнуться, сказать что-то дежурное. Но слова не шли. Возможно, виноват был виски, размягчивший её внутренние баррикады. Возможно, атмосфера этого места. А возможно – его взгляд, который не оставлял места для масок.

– Всё время готовлюсь, – тихо сказала она, удивившись собственной откровенности. – Кажется, это и есть моя работа. Готовиться к следующему бою.

– С кем?

– Со всеми.

Он кивнул, как будто это был самый естественный ответ на свете.

– Утомительно, – констатировал он. – И бесперспективно. Потому что, если все вокруг враги, рано или поздно проиграешь. Силы не равны.

Она ничего не сказала, сделала ещё глоток. Дым и соль обожгли язык, но теперь это было приятно. Как прижигание раны.

– А ты не готовишься? – спросила она, неожиданно для себя.

– Я? – он чуть улыбнулся. – Я уже отвоевал свои войны. И проиграл их. Теперь просто наблюдаю. Иногда пытаюсь понять, за что, собственно, все дерутся.

Он откинулся в кресле, его взгляд скользнул по стенам, заставленным книгами.

– Вот видишь эту скульптуру? – он кивнул на небольшую бронзовую статуэтку на полке – абстрактную форму, напоминающую и человека, и волну. – Её сделал один мой знакомый. Он умер три года назад от рака. Всю жизнь хотел быть большим художником, а делал вот такие маленькие вещи для таких вот маленьких мест. И знаешь что? Здесь, в этом баре, его скульптуры живут больше, чем многие громкие инсталляции в музеях. Потому что их трогают. На них смотрят не как на инвестицию, а как на часть пространства. Как на молчаливого собеседника.

Он помолчал.

– Мы все – городская скульптура. Нас расставляют по своим местам: вот успешный бизнесмен на площади, вот несчастный алкоголик в подворотне, вот домохозяйка в четырёх стенах. И мы застываем в этих позах. Думаем, что это мы такие. А это просто место, куда нас поставили. И самое страшное одиночество – не когда ты один в толпе. А когда ты один на своём пьедестале. Или в своей подворотне. И понимаешь, что даже если сойдёшь с него, не знаешь, куда идти. Потому что поза, в которой застыл, – это всё, что ты о себе знаешь.

Инвидия слушала, и каждое слово падало ей прямо в душу, как камень в колодец, и отдавалось долгим, болезненным эхом. Городская скульптура. Застывшая поза. Да. Это про неё. Поза успешной, амбициозной, немного циничной карьеристки. Поза, которую она оттачивала годами. Но что было под ней? Пустота. Страх. И незнание, куда идти, если сойдёшь с этого насиженного, неудобного пьедестала.

– Я… я не знаю, кто я без этой позы, – прошептала она, и это было самым страшным признанием в её жизни.

– Это и есть главный вопрос, – сказал Лев. – Все остальные – производные. Деньги, статус, отношения – это просто способы либо подтвердить свою позу, либо убежать от вопроса.

Он взял свой стакан, сделал глоток.

– А что бы ты делала, если бы не боялась? – спросил он вдруг, глядя на неё поверх края стакана.

Вопрос повис в воздухе. Тот самый, страшный вопрос. Но теперь он звучал не на совещании, не как вызов. Он звучал как… искренний интерес. Как будто ему правда было любопытно.

И у неё не было ответа. Не было даже намёка на ответ. Потому что она боялась всего. Особенно – оказаться недостаточной. Недостаточно умной, красивой, успешной, жёсткой, женственной, сильной. Её жизнь была бесконечной подготовкой к экзамену, который никогда не наступит, потому что экзаменатор – она сама, и она никогда не будет удовлетворена.

Она боялась тишины – потому что в тишине слышен голос этой недостаточности. Боялась близости – потому что близость обнажает фальшь. Боялась творчества – потому что результат может быть хуже, чем у других. Боялась просто жить – потому что жить – значит делать выбор, а каждый выбор может оказаться неправильным, недостаточным.

– Я… не знаю, – снова выдавила она, и голос её сорвался. – Я, наверное, ничего не делала бы. Просто сидела бы и боялась.

Лев смотрел на неё долго. В его глазах не было ни жалости, ни разочарования. Было понимание.

– Это честно, – сказал он наконец. – Большинство людей даже этого не признают. Они сразу начинают рассказывать про кругосветные путешествия и благотворительные фонды. А на самом деле – просто сидят и боятся. И тратят всю жизнь на то, чтобы убежать от этого страха в дела, которые ненавидят, к людям, которых презирают, за деньги, которые не приносят счастья.

Он допил свой виски и поставил стакан.

– Страх – не враг, Инвидия. Это страж. Он охраняет что-то очень важное внутри. Какую-то хрупкую, настоящую часть. Которая может погибнуть, если выпустить её в мир неподготовленной. Вопрос не в том, как убить страх. Вопрос – что он охраняет? И готово ли это «что-то» когда-нибудь выйти?

Он встал. Разговор явно подошёл к концу.

– Даня, запиши на мой счёт, – бросил он бармену.

– Всегда, Лев, – отозвался Даня, не отрываясь от своего блокнота, в котором что-то зарисовывал.

Лев кивнул Инвидии на прощание – тот же простой, необязывающий кивок – и вышел, растворившись в темноте за дверью.

Она ещё долго сидела одна, допивая свой виски. Музыка сменилась на ещё более тихую, почти медитативную. Книги на полках молчали. Пожилой шахматист ушёл. Девушка с фиолетовыми волосами свернула свой блокнот и удалилась. Осталась только она, Даня за стойкой и тихий треск свечей.

Что он охраняет? – думала она, глядя на пламя. Что такого хрупкого и важного прячет её страх? Может, остатки той самой девочки, которая когда-то любила рисовать синих коров и не думала о том, «что люди скажут»? Или просто инстинкт самосохранения, который понимает, что личность, которую она построила, – карточный домик, и любое дуновение настоящего ветра может его разрушить?

Даня подошёл, чтобы забрать пустой стакан.

– Стены раздвинулись? – спросил он просто.

– Не знаю, – честно ответила она. – Но стало… тише.

Он улыбнулся.

– Иногда этого достаточно для первого раза.

Она расплатилась и вышла на улицу. Ночной воздух был холодным, резким после тёплого, дымного уюта бара. Она пошла по темным переулкам обратно к сияющим магистралям, к миру, где были офисы, метро, пустая квартира.

Но внутри что-то изменилось. Появилась не надежда. Не ответ. Появилась щемящая, острая, почти физическая тоска. Тоска по чему-то, чего она никогда не имела. Не по любви, не по деньгам, не по успеху. Тоска по простоте бытия. По тому, чтобы сидеть в кресле в баре у потустороннего моря и не бояться. По тому, чтобы быть скульптурой, которая может сойти с пьедестала и просто пойти гулять, не зная, куда, но и не боясь этого незнания.

Она пришла в свою пустую, безупречную квартиру. Включила свет. Всё было на своих местах. Чисто, стильно, мёртво.

Она подошла к зеркалу в прихожей и посмотрела на своё отражение – женщину в дорогом пальто, с остатками безупречного макияжа, с глазами, в которых жили страх и новая, странная тоска.

Что бы ты делала, если бы не боялась?

Зеркало молчало. И она не знала ответа. Но теперь, впервые, она ощутила не просто страх перед вопросом. Она ощутила тихий, мучительный голод по ответу. Голод по той жизни, которая могла бы быть, если бы она нашла в себе смелость хотя бы задать его себе по-настоящему.

Она сняла пальто, повесила его на вешалку. Потом подошла к ящику в спальне, где лежал розовый кварц. Вынула его. Он был холодным. Она сжала его в ладони, но тепла не почувствовала.

Ей не нужны были больше камни. Ей нужны были ответы. Но чтобы найти их, нужно было перестать бояться. А это казалось невозможным.

Она легла в пустую кровать, повернулась на бок и уставилась в стену. И в тишине, подступавшей со всех сторон, она впервые не пыталась заглушить её мыслями о работе или соцсетях. Она просто слушала. Слушала тишину. И тоску, которая звучала в ней громче любого шума. Тоску по берегу того самого потустороннего моря, где можно было, наконец, перестать быть скульптурой и просто стать человеком. Даже если этим человеком пока было только страшно и одиноко.

Глава 18

Тишина после бара «У Потустороннего Моря» была другого качества. Раньше тишина была пустотой, дырой, которую нужно было срочно заполнить – гулом мыслей, скрипом телефона, голосом диктора из подкаста. Теперь тишина стала… плотной. Насыщенной. В ней звенело эхо вопроса Льва: «Что бы ты делала, если бы не боялась?» И этот звон был невыносим. Потому что он не требовал немедленного ответа. Он требовал проживания. Проживания этой тишины, этого отсутствия ответа. А проживать – значило чувствовать. А чувствовать – значило признать всю ту боль, зависть, страх и пустоту, которые копились годами.

И Инвидия не могла. Она не была готова. Всё её существо восстало против этой неприкрытой, сырой правды. После той ночи, после тоски, схватившей её за горло на пороге пустой квартиры, её психика, измученная и исковерканная, совершила отчаянный, блестящий в своей извращённости манёвр. Она не побежала от страха. Она его систематизировала.

Если страх был стражем чего-то хрупкого внутри, как сказал Лев, то она построила вокруг этого «чего-то» неприступную цифровую крепость. Не чтобы защитить хрупкое. Чтобы запереть его навсегда в темнице, где его вопли не будут слышны.

Её «Notes.txt», этот когда-то простой файл для выплёскивания обид, превратился в проект. Не хобби. Не дневник. Проект выживания в мире, который она теперь видела с кристальной, леденящей ясностью: как арену бесконечной, скрытой войны. Все были игроками. У всех были активы и уязвимости. И чтобы не быть уничтоженной, нужно было знать ресурсы противника лучше, чем он сам.

Это началось незаметно. Вернувшись с работы после того вечера в баре, она не пошла спать. Она села за кухонный стол, открыла ноутбук и уставилась на зелёные строки своего файла. Они казались ей теперь примитивными, детскими. Эмоциональными всплесками. «Украла мою идею». «Моральное превосходство». Это был уровень дикаря, бьющего дубиной по голове. Мир, в который она погружалась, требовал хирургической точности. Разведданных. Анализа.

Она стёрла всё. Весь текст. Остался чистый, чёрный экран с мигающим курсором. Она вдыхала, чувствуя, как холодная решимость струится по венам вместо крови. Это был её собственный ритуал очищения. От человечности. От сомнений. От тоски.

Её пальцы замерли над клавиатурой, а потом начали печатать. Быстро, без колебаний. Она создавала структуру. Каркас её новой реальности.

Сверху – заголовок: «ОПЕРАТИВНАЯ БАЗА ДАННЫХ. КОНФИДЕНЦИАЛЬНО. ШИФР: ТЕНЬ».

Потом – столбцы. Она не просто написала их названия. Она их выровняла, сделала жирным шрифтом, задала им фиксированную ширину. Это уже была не тетрадь. Это была база данных.

№ | ОБЪЕКТ | АКТИВЫ | УЯЗВИМОСТИ (Personal/Professional) | УГРОЗЫ (| СТАТУС | ПРИМЕЧАНИЯ/ДЕЙСТВИЯ

Под каждой графой она мысленно составила чек-лист. Активы: материальные (доход, имущество), социальные (связи, репутация), психологические (уверенность, харизма, интеллект). Уязвимости: долги, болезни, зависимости, страхи, комплексы, эмоциональные привязки, компрометирующие связи. Угрозы: как объект может быть использован против неё или против стабильности её текущего положения? Какой урон может нанести? Статус: союзник / нейтрал / угроза низкого уровня / угроза высокого уровня / активная цель.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.