# Форма желания «СИРОККО»

Helena-nega Helena-nega

Психологический триллер о цене познания.

«Он думал, что создаёт произведение из её плоти. Она использовала его как самый жёсткий инструмент, чтобы познать себя. Это была их сделка».

Заказ на слепок обнажённого тела для стены спальни. Художница и заказчик. Их договор: гипс, верёвки, абсолютная власть и абсолютное доверие.

В тишине студии родился иной замысел.

Это история о схватке двух одиночеств, где желание стирает все границы. Её финальное «Да. Я готова» — лишь первый шаг в пространство, где последствия станут материалом для нового, ещё более интимного творения.

## ПРЕДИСЛОВИЕ

«Моё смирение лукаво,

Моя покорность лишь до срока.

Струит горячую отраву

Моё подземное сирокко.

И будет сердце взрыву радо,

Я в бурю, в ночь раскрою двери.

Пойми меня, мне надо, надо

Освобождающей потери!

…

Наталья Крандиевская-Толстая


Говорят, что, когда дует Сирокко, люди сходят с ума. Жаркий ветер из пустыни, несущий песок и забытье. Он проникает в щели домов, в складки одежды, в извилины сознания, медленно и неотвратимо меняет всё, к чему прикасается.


Но есть иное безумие. Не от ветра извне, а от бури, что зреет под спокойной поверхностью. От тихого, настойчивого гула желания, которое нельзя назвать по имени, но можно – только отлить в форму.


Это история о таком желании. О том, как оно возникает между мастером и заказчиком, между художником и натурой, между мужчиной и женщиной. Это история о том, как профессиональный интерес становится личным вызовом, как холодные термины – «объёмный оттиск», «рельефный слепок» – наполняются жаром плоти и смыслом.


Это история о стене, которая должна была стать зеркалом. И о двух людях, которые согласились стать для друг друга одновременно и скульптором, и глиной.


Их встреча – и есть тот самый Сирокко. Обжигающий, изменяющий состав реальности, лишающий покоя.


Мы лучше будем сходить с ума не от ветра, а от желания прикоснуться друг к другу. Хотя разница, в конечном счёте, лишь в точке приложения.


Закройте глаза. Представьте запах мокрого гипса и сухой пыли. Тишину пустой комнаты, где каждый вздох отзывается эхом. Почувствуйте, как нарастает напряжение – тихое, густое, сладковато-приторное. Как ожидание возможной встречи делает каждый жест, каждое слово бездонно глубоким. Ведь желание не исчезает. Оно копится. И однажды требует выхода – не в слова, а в плоть, в форму, в вечный слепок на стене спальни.


Игра начинается. Последствия – это всегда вопрос времени.

## ЧАСТЬ 1

Этот заказ навсегда останется в моей памяти как что-то одновременно безумное и абсолютно уникальное. Всё началось как обычно: в моём почтовом ящике лежало письмо – запрос на создание акцентной стены в спальне. Всё бы ничего, только вот центральная композиция должна была быть очень необычной. Письмо выделялось не только своим содержанием, но и тоном. Лаконичным, лишённым всяких «здравствуйте» и «с уважением»:


«Интересует создание акцентной стены в спальне. Существующая поверхность подготовлена под штукатурку. В центре композиции должен быть расположен объёмный оттиск, рельефный слепок, повторяющий анатомические формы обнаженного женского тела. Техника и материал – на ваше усмотрение, но требуется максимальная точность и тактильность. Абстракция в сочетании с реализмом. Если задача вам интересна, готов обсудить бюджет и сроки. Адрес объекта прилагается.»


Адрес означал деньги. Я перечитала текст, ощущая внутри не тревогу, а острый, щекочущий азарт. «Объёмный оттиск». «Рельефный слепок». Звучало как техзадание для судмедэксперта, снимающего посмертную маску. Но контекст – спальня, женское тело – придавал этому совершенно иной, скрытый смысл, насыщенный мощной энергией. Он заказывал не просто декор. Такое ощущение, что он хотел запечатлеть в гипсе призрак страсти, оставить на стене немой, но красноречивый след.


И это зацепило. Моя любовь всегда была тактильной. Я жила осязаниями в живом взаимодействии с материалами. Стены для меня – продолжение собственной кожи: недостаточно было придать им эстетичную гладкость, я хотела почувствовать их настоящую суть. Заставляя штукатурку трескаться, как иссохшая земля, насыщая её частицами металла, я добивалась эффекта живого дыхания камня. Бархатистые впадины и борозды должны были притягивать руки, пробуждая желание касаться их вновь и вновь.


Фрески рождали иной диалог – не с формой, а с самой сутью материала. Глина послушно струилась и застывала, превращаясь в выразительные и чувственные текстуры, готовые объединяться с краской. Цвета оживали, мерцали внутренним светом, наполняясь ощущением температуры: глубокий красный горел жаром страсти, яркий ультрамарин казался ледяной свежестью. Краска ложилась не слоями, а проникала внутрь материала, создавая иллюзию дыхания. Всё это ждало не взгляда, а прикосновения. Тактильного подтверждения.


Но истинное ощущение было в прямом соприкосновении. Когда краска стекала по коже, оставляя липкую, щекочущую дорожку, будто нежные поцелуи кисти. Запахи – едкая пыль гипса, тяжёлое дыхание влажной глины, резкий спиртовой дух краски – наполняли пространство особенным ароматом творчества, вдыхаемым каждой клеточкой тела.


«Почему вы выбрали меня?» – спросила я, стараясь сохранить нейтральность.


Ответ пришёл мгновенно: «Я видел ваши работы. Они лишены декорации. Ваши поверхности не лгут. В них есть память – как трещины на старом лаковом слое, хранящие след каждого прикосновения. Вы не создаёте образ – вы снимаете слои, вскрываете натуру материала, словно раздеваете поверхность, показывая её душу. Мне нужен не декор, а отпечаток подлинности.»


Это не была похвала. Это была констатация. Но в ней было больше понимания, чем в десятках восторженных отзывов. Он видел не результат, а процесс. Не картинку, а нерв.


Я ответила согласием. Это был вызов. Прямой перенос тела на стену. Техника Body imprint, но не краской, а формой. Гипсовый призрак, который будет притягивать взгляд и требовать прикосновения и желания прочувствовать скрытую за ним историю.


На мой вопрос о модели пришёл ответ: «С моделью определюсь позже. Пока выполните подготовку поверхности.»


Таков он был – мой заказчик, о котором я пока ничего не знала. Контролирующий, не терпящий суеты, отсекающий всё лишнее. Пока он видел во мне лишь исполнителя, деталь механизма. И в этой роли была странная свобода.


На объекте меня встретила тишина и особая атмосфера пустоты. Пустое пространство сложной формы, стены, плавно изгибающиеся, создавая иллюзию бесконечности, а высокие потолки только усиливали масштаб. Отсутствие привычных предметов и мебели лишь усиливало чувство свободы, позволяя мыслям парить среди пустоты. Стена для работы была идеально гладкой и ждущей.


Переступив порог, я была чистым противоречием. Место требовало эстетики бетона и стали, а я – невысокая блондинка в цветастом платье-мешке – выглядела как случайный солнечный зайчик в операционной. Солнечная и воздушная, будто сошедшая с полотен импрессионистов. Моя внешность была осознанным диссонансом. Никаких признаков «художницы» – ни бархатных испачканных перчаток, ни драматично заброшенной пряди. Я была точным антиподом ожидаемого образа. Чтобы раскрыть суть материала, нужно самому быть нейтральным фоном, чистым листом.


Я сбросила туфли, чтобы чувствовать пол, и не надела перчатки – мне нужно было кожей ощущать текстуры. Я надела наушники, и мир отступил. Мой плейлист мог бы шокировать стороннего наблюдателя: за невесомой внешностью скрывалась музыка, которая была не развлечением, а необходимостью. Сырой, исповедальный фолк, где один голос и гитара звучали как вскрытая вена. Глубокий, меланхоличный классицизм, где одинокая скрипка говорила о вечном. Или чувственный метал – не как какофония, а как очищающая буря, обнажающая ту же хрупкость. Эта музыка не приукрашивала, а являла эмоции в сыром виде. Она будила ту самую тёмную, океаническую мощь, что жила под спокойной поверхностью. Так же я чувствовала и материал – в его сырой сути скрывалась вся правда.


Именно так я и начала – босая, в летящем платье, с лицом, отрешённым от мира. Движения шли от мышечной памяти, а не от мысли. Чистая кинетика. Шпатель стал продолжением дуги руки – не инструментом, а сочленением. Со стороны – хрупкость, почти нелепость. По сути – профессиональная беспощадность в обёртке из шёлка. Весь диссонанс был заключён в этом.


Он появился на следующий день. Вошёл бесшумно, и я ощутила его присутствие ещё до того, как обернулась – воздух сгустился, словно перед грозой. Я обернулась.


Высокий, собранный, с энергией сжатой пружины. Он не занял пространство – он его подчинил. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по стене, инструментам, по мне. В нём не было любопытства. Был холодный аудит.


Это не было любопытством клиента, впервые наблюдающего за работой. Он оценивал мою готовность, профессионализм и соответствие его ожиданиям. Даже когда наши глаза встретились, в его взгляде не промелькнул ни намёк на тепло или приветливость. Лишь одно слово могло бы описать его выражение: расчётливый. Его взгляд говорил: «Покажи, на что ты способна как функция».


И парадоксально – это давление не подавляло. Оно включало азарт. Мне дико захотелось сделать что-то абсурдное, чтобы взломать этот холодный код. Взобраться на стремянку и смотреть на него сверху вниз. Или, кружась, спросить с наигранной простотой: «Вы так изучаете объект, может, стоит подойти и рассмотреть детали вблизи?»


Но я просто кивнула и продолжила работать, игнорируя давящую тишину, которую он принёс с собой. Уже тогда было ясно, что наше сотрудничество будет «непростым».


Он начал приезжать чаще. Молча стоял у входа, наблюдая. Его молчание было не пассивным, а активным – оно нарушало акустику моего одиночества.


В один из дней, когда я, потянувшись за валиком, неловко выгнулась, его голос разрезал тишину:

–Вы двигаетесь, как будто лепите не стену, а само пространство вокруг себя.


Я обернулась, застигнутая врасплох. Он не улыбался. Его лицо было серьезным, но во взгляде читалось нечто новое – не оценка, а интерес. Животный, конкретный интерес.

–Это комплимент? – с вызовом спросила я.

–Констатация, – ответил он. – Большинство борются с материалом. Вы – танцуете с ним. Это эффективнее.

И всё же его было слишком много. Его «самцовая аура» (простите за этот дешёвый термин, но другого нет) давила физически, как перепад давления.


В конце концов я не выдержала. Резким жестом сорвав наушники, я нарушила установившуюся дистанцию:

–Если вы и дальше предполагаете присутствовать, будьте добры, развлекайте меня разговором. Ваше молчание убивает всю поэтику творческого процесса!


Он посмотрел с искренним удивлением, будто услышал голос у мебели. Мелькнула мысль: а приходил ли он сюда для меня? Может, это просто его привычное место для раздумий?

И он заговорил. Его голос… Глубокий, бархатный, физически ощутимый, как низкочастотный гул.

–Хорошо. Но на условиях: я задаю тему, вы участвуете.


С этого дня начались странные, прерывистые диалоги. Он стоял в дверях, я работала, слова висели в воздухе, густые, как запах глины. Сначала – об искусстве, потом – глубже. Мы изучали друг друга, как сложные текстуры.


Как-то раз наши пальцы встретились на ручке шпателя. Его прикосновение было обжигающе тёплым. Я отдернула руку, будто от оголённого провода.

–Кажется, я вам мешаю, – произнёс он, и в голосе прозвучала лёгкая, хищная усмешка.

–Да, – выдохнула я. – Но, кажется, мне это начинает нравиться.


Я не собиралась его соблазнять. Его брутальность была откровенной, почти опасной. Но моё тело реагировало помимо воли. Оно пробуждалось, отвечая на его невысказанный вызов дрожью, учащённым пульсом, странной теплотой внизу живота. Биологический ответ на доминантный сигнал.


Границ мы не переступали. Ни намёков, ни флирта – было лишь это неосознанное, животное притяжение, ощущаемое каждой клеточкой тела. Оно витало в воздухе, плотное и вязкое, готовое разорвать тишину взрывом эмоций.