Михаил Полугаров
Инвентаризация

Глава 1. Слеза.

1.1. «Заявление № 3871-А»

В Патентном Бюро Аффектов пахло тем, что Лев Матвеевич Каталогов мысленно называл «запахом законченных дел». Нафталином от картонных папок, пылью от реестров, дохлой мушкой в плафоне и сладковатым, как прокисший компот, дыханием кондиционера, который лечил воздух от самой возможности быть свежим.

Лев Матвеевич заполнял журнал учета. Ручка скрипела. Часы на стене, квадратные и белые, как табуретка, отсчитывали секунды с тихим, настойчивым щелканьем. Это был звук идеального порядка. Он ему нравился. В этом щелканье не было ни капли тоски, ни грамма нетерпения. Только чистый, обеззараженный ход времени от одного события к другому. Событиями были заявления.

Само Бюро было порождением великой государственной иронии. Лет тридцать назад оно патентовало изобретения: вечный двигатель, шапку-невидимку, состав для превращения воды в бензин. Ничего не запатентовало, конечно. А потом, когда началась Великая Нормализация и по городу пополз слух о «пропажах чувств», чиновникам срочно потребовалось куда-то пристраивать заявления граждан. Бюро перепрофилировали. Теперь здесь регистрировали утраты иного рода. Лев Матвеевич считал это глубоко символичным: страна, которая когда-то жаждала изобрести будущее, теперь аккуратно архивировала его обломки.

Перед ним лежало Заявление № 3871-А. Бланк, отпечатанный на сероватой бумаге, в клеточку. Лев Матвеевич читал вслух, привыкая к формулировкам, как к новой, неудобной одежде.

– «Заявитель: Анна Сергеевна Репина… художница-реставратор… Сообщает о безвозвратной утрате аффекта…»

Он сделал паузу, отхлебнул чаю, налитого в крышку от термоса. Жидкость была холодной и горькой, как осадок от вчерашнего дня.

– «Наименование аффекта…» – он вслушался в слова, выведенные нервным, цепляющимся за клетки почерком. – «Чувство благоговения».

Лев Матвеевич фыркнул. Благоговение. Какое-то церковное, архаичное слово. Из словарей. Он представил себе эту Репину: немолодая, в очках, с вечно поднятой бровью. Художники были худшими заявителями. Они всегда драматизировали. «Утратила чувство благоговения». Наверняка это означало, что перестала восхищаться собственными картинами или разлюбила оперу.

Он дочитал причину обращения. «Не могу более видеть красоту. Вижу только трещины, грязь, стоимость лака и время, которое не вернуть. Краски тусклы. Иконы – доски. Соборы – кучи кирпича. Это не метафора. Это диагноз. Верните, если можете.»

«Не можем», – мысленно, но без злобы ответил Лев Матвеевич. Он взял тяжелую печать «ПБА. ПРИНЯТО», прокатал ее по штемпельной подушке, смазанной черной, как старая кровь, краской, и с глухим, влажным чпоком поставил оттиск на заявлении. Процесс был завершен. Заявление отправится в архив, потом, возможно, в статистическую выборку. Анна Сергеевна Репина получит официальное письмо с рекомендацией обратиться в один из центров «психогигиены» для «адаптации к новому эмоциональному ландшафту». Дело закрыто.

– Благоговение, – скучно, просто чтобы заполнить тишину, произнес он вслух, убирая бланк в папку.

И в этот момент его ударило.

Это не было больно. Это было погружение в теплую, густую, волну. Воздух дрогнул и наполнился запахами: пыльный бархат, скипидар, старая олифа, воск и тончайшая, едкая пыль позолоты. В ушах, поверх щелканья часов, возник звук – легкий треск, словно ломается сухая корочка хлеба. И за всем этим – чувство. Оно ворвалось в него, как нахальный кот в чужую квартиру, и устроилось в груди горячим, сжимающимся комом. Это был восторг. Тихий, слепящий восторг. Детский. Перед ним, как наяву, встал образ: огромная, темная доска, а на ней – лик, проступающий сквозь время. И нежность к каждой отколовшейся чешуйке лазури, к каждой трещинке-морщинке. И мысль, ясная, как удар колокола: «Вот ОН. Настоящий. И он прекрасен, потому что стар, потому что ранен, потому что живой».

Это длилось мгновение. Меньше секунды.

Волна отхлынула. Запахи испарились. Восторг лопнул, как мыльный пузырь, оставив после себя странную, щемящую пустоту – словно у него самого что-то вынули из грудной клетки.

Лев Матвеевич замер. Рука, все еще державшая папку, слегка дрожала. Он медленно обвел взглядом кабинет: сейф, стеллажи, портрет основателя Бюро, скучающего вида мужчины. Все было на своих местах. Тишина. Только часы щелкали.

Он провел ладонью по лицу. Усталость. Работа с документами. Воздух спертый. Галлюцинация. У него, циника и педанта, случилась синестезия на почве профессионального выгорания. Вот и все. Следовало бы сходить к врачу. Или выпить.

Он потянулся к термосу, чтобы долить чаю, и вдруг увидел. На сером линолеуме стола, прямо поверх оттиска печати «ПРИНЯТО», лежала слеза. Она была не водянистой, а густой, как смола, и абсолютно прозрачной. Внутри ее, словно в миниатюрной линзе, играл и переливался отраженный свет лампы, дробясь на микроскопические радуги. Она не растекалась. Она была идеальной сферой. И она тихо звенела. Звон был тонкий, высокий, как звук от проведенного пальцем по краю хрустального бокала. Звон ушедшего восторга.

Лев Матвеевич осторожно, как бомбу, поднес к ней палец. Не прикасаясь. Сфера отозвалась чуть более высоким звуком. А в голове, еле уловимо, мелькнул обрывок: «…а синь… так и не восстановишь…» – голос, полный нежности и отчаяния.

Он отдернул руку. Сердце застучало где-то в горле. Это было не выгорание. Это было нечто. И оно лежало на его столе, посреди обычного вторника, как самый нелепый и самый страшный служебный инцидент за всю его карьеру.

Внизу, в папке, безмятежно лежало Заявление № 3871-А. Теперь он знал, что оно не просто «принято к сведению». Оно – пришло в гости.

1.2. «Коллега по корпусу „Б“»

После работы Лев Матвеевич всегда задерживался на полчаса. Это был ритуал: допить остывший чай, сложить бумаги в идеальный прямоугольник, протереть стол тряпкой, которая пахла пылью и ветхостью. Сегодня ритуал был нарушен. Конденсат лежал в кармане его пиджака, и каждый его шаг отзывался тихим, ледяным звоном у ребер. Казалось, весь кабинет навострил уши и слушает этот звук.

«Выбросить, – приказывал себе внутренний голос, разумный и трусливый. – Выйти в коридор, засунуть в урну у лифта, разжать ладонь и забыть. Как страшный сон».

Но он не смог. Не смог даже вынуть из кармана эту хрустальную слезу. Она была как живая. Как котенок, которого несешь утопить, а он тихонько мурлычет тебе в ладонь.

Лев тяжело вздохнул, натянул пиджак – звон стал чуть глуше – и вышел в коридор. Бюро было пусто. Только где-то в дальнем конце, за дверью с табличкой «Архив. Корпус Б», горел свет. И оттуда тянуло запахом – не вездесущей пыли, а старого портвейна и цинизма.

Именно туда, почти не думая, и направился Лев. Туда, где сидел Владислав Германович Шумилин, коллега, которого в Бюро терпели только потому, что он знал архив как свои пять пальцев и мог найти любое дело за три минуты, даже в состоянии, которое он сам называл «умеренной степенью просветления».

Дверь архива была приоткрыта. Лев заглянул внутрь. Шумилин, длинный и костлявый, как скелет в дешевом костюме, сидел за столом, заваленным папками. Перед ним стояла литровая стеклянная банка из-под соленых огурцов, наполненная мутноватой жидкостью цвета чая. Он что-то бормотал, водя пальцем по строчкам в деле.

– Инвентаризация подкралась незаметно, – сказал Лев, стуча костяшками пальцев по косяку.

Шумилин поднял голову. Его лицо было землистым, а глаза – невероятно живыми, острыми, как у пьяного ворона. Он не удивился.

– А, Каталогер. Чую, не с добрым визитом. Заходи, садись. Только чур, не читать мораль. Мое просветление – дело сугубо духовное и не подлежит обсуждению в рамках трудового распорядка.

Лев вошел и прикрыл дверь. Звон в кармане, казалось, затих в присутствии этого хаоса.

– Нужен совет, Влад, – выдохнул Лев, опускаясь на стул.

– Совет? – Шумилин хмыкнул, отхлебнул из банки и поморщился. – Я даю только один совет: не рождаться. Но ты, я смотрю, опоздал. В чем проблема? Начальство решило, что ты слишком эмоционально устойчив и пора тебе пройти внеплановый аудит?

Лев помолчал, выбирая слова. Сказать правду было безумием. Но Шумилин был единственным человеком в этом здании, кто смотрел на систему не с благоговением или страхом, а с глубоким, химически чистым презрением.

– Представь, – начал Лев осторожно, – что кто-то принес заявление… ну, скажем, об утрате чувства. А потом… это чувство материализовалось. В виде предмета.

Шумилин перестал жевать воздух (у него не было сигарет, он жевал воздух) и уставился на Льва. – Материализовалось. Интересно. И в какую форму отлилось? Благоговение в нимб? Ревность – в ржавый гвоздь? Ностальгия – в комок шерсти и запахом пирогов?

Льва бросило в жар. Он кивнул, не в силах выговорить слово «слеза».

– Бля, – с почти профессиональным интересом протянул Шумилин. – Так тебе и надо, архивариус. Попал. Это же конденсат. Эмоциональные отходы. Шлак души.

– Ты… знаешь? – В этом здании знают все, кто не уперся лбом в инструкцию. Только не говорят. Потому что за разговоры отправляют на принудительную психогигиену. А после неё, – он ткнул пальцем в свой висок, – тут либо вакуум, либо каша. Я выбираю своё «просветление». Оно хоть родное.

– Что с ними делают? С этими… конденсатами? – спросил Лев, и его голос прозвучал хрипло.

– Государство, – Шумилин отхлебнул из банки, – собирает. Через санитаров-«чистильщиков». Аккуратно, как пылесосом. Зачем? Две версии. Официальная: утилизируют, как биологически опасные отходы. Неофициальная… – он понизил голос, хотя вокруг никого не было, – …их скупают.

– Кто? – Ну, Каталогер, проснись! – Шумилин развел руками, чуть не смахнув папку. – Рынок! Черный, естественно. Есть спрос – будет предложение. Одни богатые старики платят бешеные деньги, чтобы вколоть себе грамм беззаботности из юности. Другие – чтобы почувствовать праведный гнев, которого им не хватает, чтобы заткнуть конкурента. Третьи коллекционируют, как марки. «А у меня есть вина 98-го года, в капле, помнишь, тогда дефолт был…» Это же роскошь, понимаешь? Последняя настоящая роскошь – чужая, нерастраченная эмоция. Всё равно что в девяностые купить «жигули» не для езды, а чтобы нюхать запах новой кожзамковой обивки. Идиотизм, но статусный.»

Лев сглотнул. Его пиджак внезапно стал тяжелым. – И… как он работает? Этот рынок?

– Как все нелегальное. Есть поставщики – те же «чистильщики», или ушлые медики из коррекционных центров, которые недозамораживают эмоцию и снимают «пенку». Есть курьеры – обычно подростки с чистой биографией, их не проверяют. Есть лаборатории, где конденсаты очищают, сортируют, разливают в ампулы. Есть дилеры. И есть аукционы. В darknet, в закрытых клубах. Слышал про салон «Старая Кожа» в банях на Пыхте? Так вот, это цветочки. Есть вещи и посерьезнее.

Лев почувствовал, как мир, который он знал, раскалывается на две части. Официальную, серую, и эту – криминальную, живую, ужасную. – А если… если не сдавать этот конденсат? Если оставить себе?

Шумилин посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом. Пьяная муть внезапно исчезла из его глаз. – Тогда ты становишься мишенью. Для государства – опасный накопитель неучтенных аффектов. Для рынка – неконтролируемый поставщик. И тебя, друг мой, отожмут. Сначала вежливо. Потом – не очень.

В тишине архива Лев услышал, как из его кармана доносится еле слышный, но отчетливый писк – будто конденсат почуял опасность.

Шумилин услышал тоже. Его брови поползли вверх. – Оно… живое? – Оно звенит, – выдавил Лев. – Бля, – снова сказал Шумилин, но уже с оттенком уважения. – Да ты не на конденсат наткнулся. Ты на ядро напал. Чистый, незамутненный аффект. Такое бывает, когда утрата… тотальная. Когда человек не просто разучился чувствовать, а выплюнул это чувство с корнем. Покажи.

Лев, дрожащей рукой, достал из кармана платок, в который был завернут конденсат. Развернул. Слеза лежала на ладони, переливаясь в свете лампы дневного света. Её тихий звон заполнил комнату.

Шумилин присвистнул, не сводя с нее глаз. – Красиво. И чертовски опасно. Это не просто вещь, Каталогер. Это – дверь. В чужую душу. И, судя по всему, ты уже приоткрыл ее.

– И что мне делать? – спросил Лев, и в его голосе была настоящая, детская беспомощность.

Шумилин откинулся на спинку стула, задумался. – Варианта три. Первый – отнести в ИПК, сказать «нашел на полу», и надеяться, что они просто похвалят за бдительность. Но с таким ядром… они тебя в ту же секунду возьмут на карандаш как сенситива. Второй – найти дилера и продать. Получишь кучу денег, но потом к тебе будут приходить снова и снова. Третий… Он замолчал. – Третий? – Третий – отнести ей. Той, от кого это отвалилось. Иногда… иногда это помогает. Не вернуть, нет. Но… замкнуть круг. Конденсат может рассосаться. А человек… ну, станет чуть менее пустым. Теоретически.

– Ты веришь в эту теорию? – Я верю только в то, что вижу в этой банке, – мрачно сказал Шумилин. – Но я знаю, что есть те, кто верит. И они ходят по краю. Как канатоходцы.

Лев снова завернул слезу в платок. Звон стих, превратился в едва ощутимую вибрацию. – Где найти дилера? – спросил он, уже почти зная ответ.

– Через меня, – Шумилин усмехнулся. – У меня есть… контакты. Но я тебе не советую. Ты не из этого теста, Каталогер. Ты – архивариус. Твоя стихия – пыль и порядок. Там, на рынке, царит первобытный хаос. Тебя сожрут. По-моему, тебе надо к ней. К художнице. Сделать по-человечески. Как в старые, дурацкие времена.

Он прав. Лев это чувствовал костями. И этот выбор – между безопасной сделкой с системой, прибыльной сделкой с преступностью и бессмысленным, рискованным человеческим поступком – был его первым настоящим экзаменом.

– Дай адрес Репиной, – тихо сказал Лев.

Шумилин, не глядя, нацарапал что-то на клочке бумаги от старого дела. – Держи. И, Лев… – Что? – Будь осторожен. Если почуешь, что за тобой следят… выбрасывай эту штуку в первую же канаву. Душу свою продать всегда успеешь. А вот выковырять её из чужих рук – уже нет.

Лев взял бумажку, кивнул и вышел из архива. В кармане снова зазвенело. Теперь это звучало не как угроза, а как компас. Указывающий на чужую боль, в которую ему предстояло войти.

1.3. «Дорога к Репиной»

Машина Льва Матвеевича была такой же невзрачной, как он сам: серая, немолодая, пахшая бензином и старой резиной. Он вырулил из подземного паркинга Бюро в вечерний поток. Город раскрылся перед ним не как живой организм, а как сложная инженерная система, давно отлаженная для тихого угасания.

«Куда это всё катится?» – мысль пришла сама собой, под аккомпанемент тихого звона в кармане. Он смотрел на рекламные щиты. Один, огромный, светился успокаивающей лавандовой полоской и слоганом: «Ваше спокойствие – наш приоритет. Доверьтесь „Куполу“». Идеальный кадр для отчета о благополучии. Городская среда демонстрирует нулевую динамику. Нулевая динамика. Не жизнь, а идеально выполненный график угасания.

«Оно не катится, – думал Лев, лавируя между одинаковыми седанами. – Оно никуда не катится. Оно стоит. Монументально и прочно. Как бетонная плита, которую медленно, сантиметр за сантиметром, опускают сверху на муравейник.

Цель – не раздавить. Цель – прижать. Чтобы каждый муравей знал свою ячейку, свой маршрут от дома до работы и обратно, и чтобы у него не возникало дурацких мыслей полетать или построить башню выше разрешенной. А чтобы мысли не возникали, проще всего вынуть из головы мотор, который гонит их вверх – любопытство, восторг, злость, тоску. Оставить только удовлетворение от хорошо выполненной работы по переносу соломинки из точки А в точку Б.

Идеальный работник. Идеальный гражданин. Идеальный, прости господи, потребитель. Он не бунтует. Он покупает успокоительное и смотрит сериалы про то, как другие, неправильные люди, еще чувствуют. Это и есть прогресс. От человеческой кухни с ее дымом, чадом, скандалами и объятиями – к стерильной, тихой, вечной микроволновке, которая разогревает готовые, безопасные, безвкусные порции «опыта». Государство-микроволновка. Поставил – пикнуло – съел. Не обожжешься. Не отравишься. Не насытишься».

Он вспомнил Шумилина с его банкой. «Вот и ответ. Кто не влезает в микроволновку – тот варится в собственном соку. В банке. Сам. Пока не выкипит».

На светофоре рядом остановился автомобиль «скорой психокоррекции» – белый фургон с мягкими, обтекаемыми формами, похожий на гигантскую таблетку. За тонированными стеклами ничего не было видно. Льву стало не по себе. «Мобильная „стиральная машина“ для душ, – подумал он. – Приехали, загрузили, отстирали от чувств, отжали, выдали обратно – чистенького, свежего, стерильного».

Конденсат в кармане вдруг отозвался не звоном, а теплой, пульсирующей волной. Лев вздрогнул. Это было не извне. Это было изнутри. Как будто слеза, прижатая к телу, просочилась сквозь ткань и запустила в его кровь каплю чужого, но теперь уже общего чувства. Не восторга. Чего-то другого.

Он рискнул, остановившись в безлюдном переулке. Вынул платок. Слеза лежала на ладони, чуть помутневшая. Он осторожно коснулся её подушечкой пальца.

И его накрыло. Не яркой вспышкой, а наползающей тенью.

Звук: не звон, а глухой стук – тук-тук-тук – будто костяшками пальцев по мольберту в такт собственному сердцебиению. Запах: не краски, а опять пыли. Пыли, въевшейся в деревянный пол, в старые книги, в собственные волосы. Ощущение: тяжесть в кистях. Тупая, ноющая боль в спине от долгого сидения. И чувство… чувство пустоты, которая больше, чем просто отсутствие. Это была активная, выедающая пустота. Как черная дыра, засасывающая в себя все лучи света и не отдающая ничего. Пустота на месте смысла.

Это была тоска Анны Репиной. Не по прошлому, а по будущему, которое не наступит. По картине, которая не получится. По красоте, которую видишь, но не чувствуешь. По собственным рукам, которые стали просто инструментами.

Лев дернул руку, разорвав контакт. Он сидел, тяжело дыша, глядя на трясущиеся пальцы. Это было не воспоминание. Это была инъекция. Ему ввели чужую тоску прямо в кровь, и его собственная, давно похороненная, отозвалась ей, как гнилой зуб на холодное.

Паника накатила холодной волной. Что это? Заражение? Он подхватил её чувство, как вирус? Он теперь – что, ходячий эмоциональный шприц?

Мысли метались, цепляясь за профессиональные термины, пытаясь упаковать ужас в знакомые формулировки. Не эмпатия. Контактная передача. Не со-чувствие. Заимствование аффекта. Одалживание.

Слово «одалживание» повисло в сознании, холодное и точное.

Да. Он взял её тоску напрокат. На несколько секунд. А что, если… Мысль, как нож, блеснула на грани паники: а что, если можно не только брать? Что, если можно… передать обратно? Не конденсат, а живой импульс? Утешение? Ярость? Любой вирус, который в тебе есть?

Это открытие было не прозрением, а падением в люк. Барьер, стена, бронестекло между ним и другими – рухнуло. Он стал живым проводом. И теперь главный вопрос был не «как это работает», а «как это выключить» и «кого я заражу завтра».

Адрес, нацарапанный Шумилиным, вел в старый район, к бывшему фабричному корпусу, перестроенному под мастерские. «Лофт», – с иронией подумал Лев. Когда-то здесь кипела жизнь, грохотали станки, люди что-то производили. Теперь здесь в тишине «производили искусство». Или пытались.

Он заглушил двигатель и долго сидел, глядя на освещенное окно на третьем этаже. За ним маячила чья-то тень. Там была женщина, которая разучилась видеть красоту. А у него в кармане лежала красота, которую она из себя выплюнула. Что он скажет? «Здравствуйте, вы потеряли, я нашел?»

Конденсат снова зазвенел. Тонко, жалостливо. Будто звал домой.

Лев глубоко вздохнул, спрятал его обратно в карман и вышел из машины. Он шел навстречу чужой пустоте, неся в руках (точнее, в кармане) неуместный, опасный и, возможно, единственно настоящий подарок – осколок её собственной, утраченной души.

Его шаги эхом отдавались в пустом дворе. Он чувствовал, как с каждым шагом нарастает не только страх, но и что-то другое. Неизбежность. Любопытство. И странная, почти профессиональная ответственность архивариуса, нашедшего потерянную ценность и обязанного вернуть её владельцу. Даже если владелец не знает, что она у него пропала.

Он вошел в подъезд. Нажал кнопку лифта. Лифт, с скрипом и лязгом, пополз вверх, увозя его навстречу поворотному моменту его жизни.

1.4. «Мастерская без благоговения»

Дверь открылась не сразу. Лев слышал за ней мерные, неторопливые шаги. Когда она отворилась, перед ним стояла женщина, полностью соответствовавшая его вчерашнему представлению и одновременно его опровергавшая. Анна Сергеевна Репина. Немолодая, в строгих очках, седая прядь, ушедшая за ухо. Но в ее глазах не было ни тени драматизма или растерянности. Была спокойная, выверенная до градуса холодность. Она смотрела на него, как инженер на некорректно работающий прибор.

– Да? – голос был ровным, без интонации. Инструмент для извлечения звука.

– Анна Сергеевна? Я из Патентного Бюро Аффектов. По вашему заявлению, – Лев почувствовал, как его собственный голос звучит фальшиво, как будто он за что-то извиняется.

– Заявление принято. Дело закрыто. Выполнены все формальности, – она произнесла это как аксиому. И сделала движение, чтобы закрыть дверь.

– Я… нашел кое-что. Возможно, ваше.

Её рука замерла на ручке. Глаза, серые и острые, как скальпели, впились в него. – Я ничего не теряла. Материального. – Это… не совсем материальное.

Лев, чувствуя себя идиотом, сунул руку в карман и вынул платок. Развернул его прямо на ладони, поднося к свету из прихожей.

Конденсат вспыхнул.

Это не был взрыв. Это был тихий, сдержанный фейерверк. Изнутри слезы вырвался сноп холодного, сине-золотого света, который заиграл на стенах узорами, похожими на трещинки старого лака и позолоты. Воздух наполнился тем самым комплексом запахов: пыль, воск, олифа. И зазвенело. Не тонко, а мощно, как удар по хрустальному колоколу.

Анна Сергеевна отшатнулась. Не от страха. От физиологического шока. Её ледяное спокойствие дало первую трещину – дрогнуло веко.

– Что это? – спросила она, но уже не ровным голосом сотрудника, а сдавленным шепотом человека, которому показали его собственное, забытое прошлое. – Кажется, это ваше благоговение, – огорошил себя сам Лев, произнеся эту абсурдную фразу вслух.

И тут его дар сработал по-новому.

Он не просто почувствовал что-то. Он увидел. Вокруг фигуры Анны Сергеевны, в воздухе, проступили странные тени. Не аура, а скорее… силуэт из пепла. Контур её тела был ярок и плотен. Но в районе груди зияла черная, неровная дыра, от которой расходились темные, паутинистые трещины – по рукам, к глазам, к горлу. Это было место, откуда вырвали чувство. Эмоциональная рана, ставшая видимой. И эти трещины пульсировали скрытым, ярко-алым гневом, который не мог вырваться наружу, запертый ледяным панцирем её нового «спокойствия».

– Вы видите? – хрипло спросил он, сам не понимая, о чем.

– Вижу мерцание. Слышу шум в ушах, – её голос снова стал ровным, но теперь это была ровность натянутой струны. – Отнесите это в вашу лабораторию. Это брак производства. Аномалия.

– Это не брак. Это – вы.

Он сделал шаг вперед, протягивая ладонь со слезой. Конденсат звенел всё громче, светился всё ярче, буквально тянулся к ней на ладони.

– Не надо, – отрезала она, но не отступила. Её глаза были прикованы к свету. В них мелькнуло что-то древнее, животное – жажда. Жажда вернуть часть себя. – Возьмите, – настаивал Лев. – Это ваше. Просто прикоснитесь.

Её рука, холодная и сухая, медленно поднялась. Кончики пальцев задрожали. Она ненавидела эту дрожь. Ненавидела этот свет. Ненавидела его за то, что он принес эту помеху в её новый, упорядоченный мир пустоты.

Её пальцы коснулись хрустальной сферы.

Катарсис был мгновенным и беззвучным.

Конденсат не рассосался. Он испарился – превратился в облачко сияющей пыли, которое обволокло её руку, лицо, проникло в легкие. Анна Сергеевна вскрикнула. Но это был не крик боли. Это был звук, похожий на хруст ломающегося льда.

Она схватилась за грудь, за самое сердце той черной дыры, что видел Лев. Спина выгнулась. Из горла, стиснутого годами молчаливой ярости, вырвался не крик, а рык. Глухой, сдавленный, полный безумной, накопленной злобы на всё – на краски, которые не слушаются, на время, которое уходит, на собственные руки, на этот город, на эту жизнь, на саму себя, – такой, что Лев отпрянул к стене.

А потом она разрыдалась. Не тихо, а взахлеб, судорожно, падая на колени в прихожей, выкрикивая слова, которые были смесью проклятий и молитв. Она плакала о каждой трещинке, которую не смогла залатать, о каждой утраченной секунде красоты, о своем предательстве – себя самой.

Лев стоял, оглушенный. Черная дыра вокруг нее не исчезла, но её края затягивались золотистым, неровным светом. Трещины гнева медленно гасли. Это не было исцелением. Это было признанием раны. Возвращение чувства не сделало ее счастливой. Оно сделало ее снова живой, а значит – снова способной страдать. И в этом страдании было больше человечности, чем во всей ее прежней ледяной «нормальности».

Через несколько минут рыдания стихли. Она сидела на полу, опершись спиной о стену, вытирая лицо рукавом халата. Свет вокруг нее погас. Лев больше не видел дыр и трещин. Видел только усталую, постаревшую женщину с красными глазами.

– Уходите, – тихо сказала она, не глядя на него. – Пожалуйста. Просто уходите.

Лев кивнул. Ему нечего было сказать. Он повернулся, чтобы уйти. – И… спасибо, – донесся до него сдавленный голос уже из глубины квартиры. – За возвращение… боли. Она… моя.

Он вышел на лестничную клетку, плотно прикрыв за собой дверь. В ушах еще стоял звон. В глазах – образ черной дыры, затягивающейся золотым светом. Он сделал это.

И только спускаясь по лестнице, он заметил в оконце на площадке первого этажа силуэт белого фургона, припаркованного в дальнем конце двора. Он стоял там, с потушенными огнями. И, казалось, наблюдал.

1.5.«Тень белого фургона»

Адреналин выветрился, оставив после себя свинцовую усталость и щемящую тревогу. Лев вышел из подъезда и замер, делая вид, что ищет ключи в кармане. Краем глаза он изучал двор. Фургон был на месте. Из его кабины исходил слабый синеватый отсвет – свет планшета или радара.

«Они здесь. Из-за меня? Или просто патруль?» – сердце забилось чаще. Он медленно пошел к своей машине, чувствуя, как сотни невидимых игл впиваются ему в спину. Каждый шаг отдавался в тишине двора неестественно громко.

Он сел за руль, завел двигатель. В зеркало заднего вида поймал движение: в кабине фургона мелькнула тень, склонившаяся к рации. «Докладывают. Фиксируют. „Объект покидает место контакта“».

Он вырулил со двора, стараясь не делать резких движений. На первой же крупной улице он свернул, потом еще раз, запутывая следы, как учили в дешевых детективах. В зеркале белого фургона не было. Но это ничего не значило. Они могли быть где угодно. Следить с камер. Сверять маршрут по данным с его же телефона, который лежал в кармане и был частью «Купола».

«Идиот. Полный идиот. Шумилин предупреждал», – мысленно бичевал он себя. Но вместе со страхом поднималось и другое чувство – азарт. Смутный, дрожащий, но реальный. Он только что совершил невозможное. Вернул чувство. И система это заметила. Он перестал быть невидимкой. Он стал фактором.

Он ехал, не думая о направлении. Руки сами вывели его к знакомому, подслеповатому зданию архива. Свет в окне «Корпуса Б» еще горел.

Лев запарковался в темном углу и, оглядевшись, быстрым шагом направился к служебному входу. Ему нужно было видеть человеческое лицо. Пусть даже это было лицо пьяного циника.

1.6. «Совет от проводника»

Шумилин был на месте. Банка опустела наполовину. Он что-то печатал на древнем, потертом ноутбуке, излучавшем зеленоватое сияние 90-х.

– Вернулся, – не оборачиваясь, констатировал он. – И вид у тебя, Каталогер, как у кота, которого только что вытащили из проруби. Обжегся?

– Был у нее. Дал конденсат, – выпалил Лев, опускаясь на стул. – Он… взорвался светом. Она… почувствовала. Плакала. Проклинала всё.

Шумилин медленно повернулся. В его пьяных глазах мелькнул интерес. – Взорвался, говоришь? Значит, ядро было чистое. Контакт состоялся. Ну и? Каковы последствия для пациента?

– Не знаю. Она выгнала меня. Но… сказала спасибо. За боль. – Вот видишь, – Шумилин кивнул, как ученый, подтвердивший гипотезу. – Боль – признак жизни. Лучше адская боль, чем райское онемение. Но ты-то сам как? Чувствуешь себя святым целителем?

– За мной следили, – перебил его Лев. – Белый фургон. Во дворе. Тень тревоги скользнула по лицу Шумилина. Он отхлебнул из банки. – Ну, поздравляю. Ты официально в игре. «Чистильщики» ИПК. Они мониторят все аномальные эмоциональные выбросы. Твой фейерверк, братец, был для них как сигнальная ракета. Теперь ты в списке. Не в первом, конечно. Но в списке.

– Что делать? – в голосе Льва снова прозвучала беспомощность, но теперь в ней было меньше страха, больше решимости узнать правила.

– Варианта, по сути, два, – Шумилин откинулся на стул. – Первый – залечь на дно. Вести себя идеально. Никаких конденсатов, никаких визитов. Может, пронесет. Может, спишут на глюк оборудования. Но если они уже засекли твой дар… они тебя возьмут. Не сегодня, так через месяц. Предложат «сотрудничество». Будешь ходить с ними и тыкать пальцем в людей: «вот у этого тоска, забирайте, вот у этого – избыточная любовь к родине, тоже не годится».

– А второй? – спросил Лев, уже зная, что первый вариант для него мертв. Он не мог забыть черную дыру в груди Анны Репиной. И не мог забыть, как она затягивалась.

– Второй, – Шумилин понизил голос до конспиративного шепота, – уйти в тень глубже, чем они могут заглянуть. В подполье. Не как клиент, а как… специалист. Твой талант, Каталогер, там оценят. Ты можешь находить то, что другие не видят. Различать брак от ядра. Может, даже… диагностировать. Там есть люди, которые платят за такое знание. И которые могут защитить.

– От системы? – От всего. Или почти от всего. Но это путь в одну сторону. Обратного билета нет. Станешь невидимкой для мира «Купола». Будешь жить по их законам. А их законы просты: доверие, деньги и сила. Или сила, деньги и доверие – как повезет.

Лев молчал. Перед ним лежала пропасть. С одной стороны – медленное, но гарантированное поглощение государственной машиной. С другой – прыжок в хаос черного рынка, где он станет товаром и охотником одновременно.

– Где искать? – наконец спросил он. Его голос был тихим, но твердым.

Шумилин выдвинул ящик стола, порылся среди бумаг и вытащил смятый бумажный стикер, на котором был нарисован странный знак: стилизованное окаменелое дерево с трещиной в стволе, из которой сочился свет. – Завтра. Полночь. Бар «Сухой лист» на набережной. Покажи этот знак бармену. Скажешь: «Ищу корни для старого дерева». Он тебе… все объяснит. А теперь вали отсюда. И не светись. Иди пешком, окольными путями. И выключи, на хрен, телефон. Вытащи батарейку.

Лев взял стикер. Бумага была шершавой, знак выведен шариковой ручкой. Это был ключ. Или петля.

– Спасибо, Влад. – Не благодари. Я просто дал тебе спичку в пороховом погребе. Что ты с ней сделаешь – не моя забота. И ещё, запомни фамилию, одну из главных угроз – инспектор Гнедой, это главная ищейка системы, если в тебя вцепится, то отпустит только изорванный в клочки труп. Теперь – сгинь.

Лев вышел в ночь. Телефон, разобранный на части, лежал в разных карманах. Он шел по темным переулкам, чувствуя, как старый мир – мир ПБА, чая, отчетов – остался позади. Впереди была тьма, в которой мерцал один-единственный огонек: знак дерева с трещиной.

ИПК. ОТДЕЛ „ПРЕВЕНТИВНОЙ КОРРЕКЦИИ“. СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА № 3871/С ДОКУМЕНТ НЕ ПОДЛЕЖИТ КОПИРОВАНИЮ. УНИЧТОЖИТЬ ПОСЛЕ ОЗНАКОМЛЕНИЯ.

Кому: Начальнику 3-го сектора наружного наблюдения. От: Инспектора П.С. Гнедого. Тема: Об аномальном эмоциональном выбросе в районе ул. Староконной, 15. Поиск источника.

Суть: 21.10 в 10:47 стационарные датчики сети «Купол» в районе ул. Староконной, 15 зафиксировали несанкционированный всплеск интенсивности аффекта категории «Б-7» (условное наименование «Благоговение»). Сила всплеска превышает фоновые значения в 47 раз. Всплеск совпал по времени с регистрацией заявления об утрате аналогичного аффекта в Патентном Бюро (ПБА). Заявитель – Репина А.С. Сотрудник ПБА, оформивший заявление – Каталогов Л.М.

Задачи 3-му сектору:

1. Установить круглосуточное наблюдение за объектом Репина А.С., кв. 15. Фиксировать все контакты.

2. Провести первичный сбор данных на сотрудника Каталогов Л.М. (место жительства, маршруты, связи). Не вступать в контакт. Доложить о выявленных аномалиях в поведении.

3. Проанализировать возможные пути утечки или стихийной кристаллизации конденсата категории «Б-7» в указанном районе.

Приоритет: Повышенный. Выброс носит признаки «чистого ядра». Необходимо исключить деятельность неучтенных сенситивов. Инспектор Гнедой лично курирует дело.

(Дата, усиленная цифровая подпись)

Глава 2. Корни и крона.

2.1. «Бар «Сухой лист»

Бар „Сухой лист“ оказался не подвальной норой, а длинным, притопленным в землю залом из темного кирпича и старого дерева, впитавшего в себя все запахи. Здесь пахло не подпольем, а дорогой конторой с плохой репутацией: дым кубинских сигар, выдержанный виски и горьковатый, аптечный дух сухих трав – будто лечили не людей, а их совесть. Музыки не было, только приглушенный гул разговоров. Клиенты – люди в возрасте, с дорогой, но не кричащей одеждой, деловые женщины и мужчины с усталыми глазами. Никакой бандитской романтики. Это был клуб для хищников.

Лев почувствовал себя голым и прозрачным, как аквариумная рыбка, выпущенная в море. Его дешевый пиджак кричал, его поза вопила, даже молекулы его пота, пахнущие бюджетным мылом и страхом, выдавали его с головой. Чужак. Он подошел к барной стойке, за которой мощный, лысый бармен с руками мясника бесшумно полировал бокал.

– Мне… «Ищу корни для старого дерева», – выдавил Лев, чуть не сбившись.

Бармен поднял на него взгляд. Глаза были маленькими, как у кабана, и такими же умными, оценивающими. Он молча протянул руку. Лев, дрожа, положил в нее смятый стикер с рисунком.

Бармен развернул бумажку, кивнул один раз и указал пальцем куда-то в глубину зала, к тяжелой двери, обитой черной кожей. – Жди. Его позовут.

Лев прошел к двери, прислонился к стене, стараясь дышать ровно. Он ловил обрывки разговоров. «…партия «чистой ностальгии» задерживается, «чистильщики» ужесточили досмотр на выезде…» «…нужен диагност для лота из частной коллекции, подозревают подделку, впрыснули синтетическую радость…» «…Гнедой снова рыщет в районе Пыхты, похоже, у него новый информатор…»

При упоминании Гнедого у Льва похолодело внутри. Он здесь, они уже близко.

Дверь открылась бесшумно. В проеме стоял невысокий, сухощавый мужчина в идеально сидящем трикотажном джемпере. Лицо – интеллигентное, с внимательными глазами за тонкими стеклами очков. Он выглядел как успешный адвокат или владелец небольшой галереи. – Каталогов? Идемте. Меня зовут Арсений. Я – «Садовник».

Он повернулся и пошел, не проверяя, идет ли Лев за ним. Тот послушно последовал. Коридор за дверью был узким, без окон, освещенным теплым светом бра. Он вел в небольшой, аскетичный кабинет: стол, два кресла, сейф в стене, картина – абстракция в темных тонах.

– Садитесь, – Арсений указал на кресло и занял свое место за столом. – Шумилин говорит, вы – сенситив. Причем не рядовой. Вы вернули «ядро» источнику. И видите… повреждения.

Лев кивнул, поразившись скорости, с которой информация дошла. – Я… не уверен, что я вижу. Пустоты. Трещины.

– «Эмоциональные лакуны и компенсаторные рубцы», – поправил его Арсений с легкой улыбкой. – Наш терминологический аппарат немного точнее. Ваш дар – редкий и ценный. На черном рынке вы – штучный товар. Или… штучный специалист. Зависит от выбора.

– Шумилин сказал, вы можете защитить. – От системы? Полностью – нет. Можно сделать вас менее заметным. Дать убежище, новые документы, работу. Но за это нужно платить. Не деньгами. Услугами.

– Какими? – Диагностикой. Оценкой. Вы будете проверять конденсаты на чистоту, определять их источник, силу. Иногда – «читать» людей по заказу. Проверять партнеров на искренность, искать слабые места. Работа для души, в прямом смысле. Риск высокий. Оплата – тоже.

Арсений открыл ящик стола и выложил на стол небольшой футляр. Внутри, на черном бархате, лежали три ампулы с жидкостями разного цвета: матовая серая, прозрачная с золотыми блестками, густая черная. – Пробный тест. Что здесь?

Лев взял первую ампулу, серую. Не открывая, поднес к виску. Ничего. Он коснулся стекла пальцем.

Ощущение: Слипшаяся пыль в горле. Запах остывшей каши. Звук монотонного голоса по радио. Чувство: Апатия. Но не настоящая. Искусственная, плоская, как картон. – Подделка, – выдохнул Лев. – Синтетика. Без истории. Пустышка.

Арсений едва заметно кивнул. Вторая ампула, с золотом.

Ощущение: Вспышка тепла в груди. Звонкий смех, не свой. Запах мандаринов и ёлки. Чувство: Детская радость. Настоящая, но… старая. Консервированная. Как варенье, которое уже забродило. – Настоящая, но… выдержанная. Ей много лет. Источник, наверное, давно умер.

– Правильно, – сказал Арсений. Его глаза загорелись интересом. – Это лот с аукциона, 80-х годов. «Радость советского ребенка». Коллекционная редкость. Третья.

Лев взял черную ампулу. Едва коснувшись, отдернул руку. Из пальцев будто ударило током.

Ощущение: Холод. Тьма. Давящая тишина. И один-единственный звук – скрежет металла по металлу. Чувство: Не гнев. Не ненависть. Хладнокровная, расчетливая жестокость. И за ней – пустота еще страшнее.

– Это… не для продажи, – прошептал Лев. – Это оружие. Арсений медленно убрал футляр.

– Браво. Вы прошли. Это – «Ледышка». Продукт садиста-«чистильщика». На рынке запрещена, но ее делают. Ваша задача – отсеивать такой брак. И находить настоящие жемчужины. Согласны?

Лев смотрел на свои пальцы, которые все еще покалывало. Он перешел Рубикон, еще даже не поняв этого. – Согласен. Что теперь? – Теперь вы – «Диагност» под кодовым именем «Лаконис» (от «лакуна»). Завтра вам принесут новый паспорт, телефон и адрес безопасной квартиры. Первое задание через три дня. А сейчас… – он встал, – вам нужно исчезнуть. Гнедой уже знает о визите к Репиной. Он будет искать вас. У вас есть ночь, чтобы стать призраком.

2.2. «Ночь в переходе»

Выйдя из «Сухого листа», Лев не пошел к машине. Он отправился в противоположную сторону, в лабиринт промзон. Инструкции были четкими: не возвращаться домой, не пользоваться банковскими картами, не появляться в знакомых местах.

Он купил в круглосуточном ларьке самый дешевый телефон-звонилку и бутылку воды. Пластик был скользким от чужих пальцев. Ночь он провел в зале игровых автоматов, в царстве вечного искусственного дня. Он сидел среди завсегдатаев, чьи лица освещали только вспышки проигрышей на экранах. Они курили, не глядя друг на друга, и казалось, дым выходил у них не изо рта, а из потухших зрачков. Лев был своим. Он медленно пил воду, глядя, как на экране одного из игровых автоматов бесконечно, без всякого смысла, падают три вишни. Падают, исчезают и падают снова. Кто-то когда-то запрограммировал эту вечную, бесполезную удачу. Это было похоже на его жизнь. Здесь его никто не искал. Здесь все были призраками.

Он думал о термине «Садовник». О «Ледышке». О том, что его дар превратился из проклятия в профессию. Он продал свою аномалию, чтобы купить шанс на свободу. Или на новую, более изощренную форму рабства?

Под утро, в грязном туалете станции метро, он посмотрел на себя в зеркало. Изможденное лицо, тени под глазами. Но в этих глазах больше не было скучающего архивариуса. Горел огонь выжившего. И страх. Но страх уже был другим – острым, мобилизующим.

Его старый мир умер. Начиналась игра.

2.3. «Первый знак»

Квартира оказалась крошечной студией в безликой новостройке на окраине. Чисто, пусто, пахло свежей краской и одиночеством. На столе лежал конверт: новый паспорт на имя Льва Матвеевича Лаконина, ключи, пачка наличных и простой, без опознавательных знаков, смартфон.

Как только Лев включил телефон, пришло первое сообщение (сеть была зашифрованной): «Лаконис. Первый контакт. Сегодня, 18:00. Кафе «Бинго» на Проспекте. Столик у аквариума. Опознавательный знак: синяя гвоздика в петлице контакта. Задание: верификация личности «Клиента» и оценка его эмоционального профиля. Цель: выяснить, является ли он агентом ИПК. Оплата по результату. Не опаздывай. А.»

Лев выдохнул. Это начиналось. Он был «Лаконис». Диагност. Шпион в мире чувств.

Он принял душ, переоделся в купленную по дороге простую одежду и вышел.

Кафе «Бинго» было заведением среднего класса, шумным и безопасным. У аквариума, где плавали вялые золотые рыбки, за столиком уже сидел человек. Мужчина лет сорока, в хорошем костюме, с нервным подергиванием века. На столе перед ним – недопитый капучино. В петлице – живая, сочная синяя гвоздика.

Лев подошел, сел напротив. – Я жду друга, – сказал мужчина, не глядя на него. – Друг послал меня вместо себя. Я должен найти человека с синей гвоздикой, – отозвался Лев, делая ударение на условном знаке.

Мужчина поднял взгляд. Его глаза были умными, взгляд доброжелательным, но эта доброжелательность была как будто нарисованная. Лев включил свое восприятие. И увидел.

Вокруг клиента не было черных дыр. Но были… мерцающие, серые пятна – как грязные заплатки на его энергетическом поле. Искусственные. Наносные. И самое главное – из кармана его пиджака исходил едва уловимый, синтетический запах ландыша. Этот запах Лев уже чувствовал – в коридоре ИПК. Это был маркер «сапиенсов», маскирующий их безэмоциональность.

Лев распознал агента. Ловушка. Инстинкт кричал: Беги! Но бежать – значило признать вину и стать мишенью для немедленного задержания на улице. Они ждали, что он побежит.

Вместо этого он сделал нечто неожиданное. Он не стал извиняться и уходить, он усилил контакт. Наклонившись вперед, и понизив голос до доверительного шёпота, сказал с лёгкой, почти дружеской укоризной: «– Послушайте, я всё понимаю, – сказал Лев, понизив голос до конфиденциального шёпота. – Стандартный протокол «синица-в-руке». Первая встреча – проверка рефлексов. Но вы ведь даже сценария не имеете на случай, если синица окажется… скажем, радиоуправляемой? Так и передайте инспектору Гнедому: его методичка пахнет нафталином. А теперь, будьте добры, отзовите ваших двух болельщиков у бара и влюблённую парочку у входа. Они пялятся, как на бесплатный спектакль. Мешает сосредоточиться. Он откинулся на спинку стула, сделал глоток воды (рука не дрогнула) и поднял взгляд на агента, ожидая.

Агент думал, план «А» (заставить бежать и взять на улице) провалился. Он был готов к сопротивлению, к попытке драки, к хитрости – но не к тому, что цель назовёт имя его руководителя и расставит по местам всю группу наблюдения. Это был уровень осведомлённости, не предусмотренный сценарием для «начинающего сенситива».

Лицо агента утратило всю доброжелательность и стало абсолютно непроницаемым. Он кивнул, едва заметно. – Вы ошиблись. Приятного вечера. – И вам, – Лев встал, спокойно надел пальто, расплатился за свой недопитый кофе и пошёл к выходу, под прицелами камер и взглядами «молодой пары». Он шёл не спеша, как человек, завершивший деловую встречу.

Но это не был уход. Это было разрешение на уход, которое ему дали. Он понимал: его не тронули не потому, что он их переиграл. Его не тронули, потому что он стал в десятки раз интереснее. Он только что демонстративно показал, что:

1. Знает о наблюдении.

2. Знает имя оперативного руководителя.

3. Не боится.

Это выводило его из разряда «потенциального сенситива» в категорию «связанного с источником утечки информации». Теперь за ним будет следить не группа, а вся служба. Его уход – это начало самой сложной фазы слежки. Его разработка только началась, оно просто перешло на качественно новый, невидимый уровень.

За углом его не ждало облегчение. Его ждала тишина, в десять раз более звенящая, чем раньше. Он выиграл пять минут, но проиграл в главном – раскрыл глубину своих знаний. И Гнедой теперь знал это.

В кармане завибрировал телефон. Новое сообщение от «А»: «Чисто. Оплата переведена. „Клиент“ был подсадной уткой от Гнедого. Ты жив. Молодец. Гнедой теперь знает твое новое лицо».

ИПК. ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ ПО ДЕЛУ «ЯДРО». РАСПОРЯЖЕНИЕ № 01/ОП (ИСПРАВЛЕННОЕ) ДОКУМЕНТ УНИЧТОЖИТЬ ПОСЛЕ ВЫПОЛНЕНИЯ.

Кому: Начальникам 1-го, 3-го, 5-го секторов наружного наблюдения. Начальнику группы «Чистка». От: Инспектора П.С. Гнедого. Тема: Об установлении личности «Сенситива» и проведении операции «Проверка».

Обстановка:

1. Объект Каталогов Л.М. в ночь с 21 на 22.10 самовольно покинул место жительства. Наблюдение утрачено. В квартире следов криминала не обнаружено. Вывод: объект был предупреждён изнутри системы или обладает сверхинтуицией. Оба варианта неприемлемы.

2. По данным агентуры в среде маргинальных элементов («Шумилин В.Г.»), объект Каталогов проявляет признаки сенситивности и может быть завербован подпольными структурами («Корни»).

3. Цель подполья – использование сенситива для оценки конденсатов, что создаёт угрозу утраты монополии на классификацию эмоциональных ресурсов.

Решения:

1. 3-му сектору: Установить круглосуточное наблюдение за объектом Шумилин В.Г. (работа, дом, места сбора). Взять в глубокую разработку. Задача – выйти на контакты подполья, но не перекрывать их. Шумилин – приманка и проводник.

2. 5-му сектору (Оперативно-аналитический): Подготовить и провести операцию «Проверка». Внедрить агента «Сирень» на контактную точку подполья (кафе «Бинго»). Легенда: «Клиент, нуждающийся в срочной верификации конденсата». Основная задача – не задержание, а оценка реакции цели.

o Сценарий А (ожидаемый): Сенситив проявляет панику, пытается бежать – группа «Чистка» осуществляет мягкое задержание на выходе.

o Сценарий Б (приоритетный): Сенситив демонстрирует хладнокровие, распознаёт провокацию и вступает в игру – дать ему уйти. Наружное наблюдение 5-го сектора переходит на режим максимального дистанцирования. Цель – проследить до убежища или следующей точки контакта, не вступая в открытое противостояние.

3. Группе «Чистка»: Находиться в состоянии полной готовности в районе кафе «Бинго», но без права на самостоятельное вмешательство. Силовой сценарий активируется только по моему прямому приказу или в случае прямой угрозы жизни агента.

4. 1-му сектору (Аналитика «Купола»): Усилить мониторинг сети на предмет аномальных выбросов. В случае идентификации сенситива в ходе операции «Проверка» – начать построение тепловой карты его эмоционального фона для последующего профилирования и отслеживания.

Главная задача: Идентифицировать и оценить уровень подготовки субъекта «Сенситив» (Каталогов или иное лицо). Определить степень его интеграции в подполье, уровень его осведомлённости о наших методах и его потенциальную ценность как оперативного актива. Живое задержание – вторичная цель. Первичная – получение оперативного портрета и выход на более высокие звенья сети «Корни».

Операцию курирую лично. Все решения об изменении сценария принимаю я. Докладывать каждые 30 минут с момента начала операции «Проверка».

(Дата, усиленная цифровая подпись)

Глава 3. Ледышка и Садовник

3.1. «Заказ из прошлого»

Второе задание пришло не через «А», а через старомодный, запищавший звонок на городской телефон в квартире-студии.

– Лаконис? Говорит «Клиент №7». У меня для вас работа. Не для рынка. Для меня лично. Встреча. Сегодня, 23:00. Сквер у памятника «Погибшим Металлургам». Принесите свою чувствительность. И антидот, если найдете, – женский голос, низкий, с хрипотцой, будто простуженный.

Льва насторожило «антидот». Но отказ был равносилен выпадению из игры. Сквер оказался заброшенным местом с ржавым памятником гиганту, застывшему в вечной борьбе с невидимой кристаллической решеткой. Под ним, кутаясь в черное пальто, стояла женщина. Лицо в тени, только окурок, горящий красной точкой.

– Вы – диагност? – спросила она, не поворачиваясь. – Да. – Мой муж. Он… изменился. После сеанса в частной клинике «Гармония». Говорит, избавился от «непродуктивной тревоги». Теперь он спокоен. Слишком спокоен. И у него в сейфе… я нашла вот это.

Она протянула маленький холодильный контейнер. Внутри, на сухом льду, лежала ампула с густой, молочно-мутной жидкостью, в которой плавали кристаллики, похожие на осколки стекла. «Ледышка». Но не та, что показывал Арсений. Это была личная, кустарная версия.

– Он ее колет? – спросил Лев, чувствуя, как от контейнера веет не холодом, а пустотой, высасывающей тепло. – Нет. Смотрит на нее. Как на трофей. Говорит: «Это моя настоящая суть. Холодная и совершенная». Я хочу знать… что это сделало с ним. И можно ли это обратить.

Лев прикоснулся к ампуле через контейнер. Волна не ударила. Она подкралась – тихим шепотом металла, скрежещущего по кости, и ощущением… Ощущение: Абсолютный нуль. Тишина, в которой слышно, как кристаллизуется воздух. И в этой тишине – один-единственный, идеально отточенный звук: скрежет алмаза по стеклу. Чувство: Не гнев. Это было бы слишком горячо. Абсолютная, геометрическая жестокость. Удовольствие от разрушения не как всплеск, а как аксиома. Как решение уравнения, где неизвестное – боль. Это была жестокость, возведенная в абсолютный эстетический принцип. Садизм как высшая форма чистоты.

– Обратить нельзя, – выдохнул Лев, отдергивая руку. – Это не болезнь. Это… мировоззрение, вымороженное и упакованное в ампулу. Ваш муж не «изменился». Он обнажился. Клиника лишь сняла верхний слой – ту самую «непродуктивную тревогу», которая была последней перегородкой между ним и… этим.

Женщина затянулась, красная точка осветила на мгновение заплаканные, жесткие глаза. – Значит, его нет. – Его нет, – подтвердил Лев. – Есть «Ледышка» в кожаном чехле. Бегите. Пока он не решил, что вы – помеха для чистоты его нового мира.

Она кивнула, забрала контейнер и растворилась в темноте. Лев остался стоять под ржавым гигантом, понимая, что только что увидел не просто продукт чёрного рынка. Он увидел конечную цель всей системы «Купола» – не просто спокойного гражданина, а вот такого вот холодного, самодостаточного монстра, любующегося собственным бесчувствием как произведением искусства.

Сцена 2: «Отчёт Садовнику»

3.2. «Отчет Садовнику»

На следующий день Лев докладывал Арсению в кабинете за картиной с золотыми трещинами. – Частная клиника «Гармония». Это же филиал ИПК для элиты, – задумчиво произнес Арсений, выслушав. – Они экспериментируют. «Ледышка» – не побочный продукт. Это цель. Они пытаются не стереть эмоции, а кристаллизовать самую разрушительную, сделав её управляемой. Создать солдат новой формации. Холодных, безжалостных, получающих кайф от своей эффективности. Вы хорошо сделали, что не взялись помогать. Таких не лечат. Их только…

Он не договорил. В дверь постучали. Вошел бармен-кабан. – Босс. Проблема. На «Пыхте» горели бани. «Старую Кожу» потревожили. Не пожарные. Санитары. Вывезли троих. И… был обыск у Шумилина в архиве.

Льва будто ударило под дых. Шумилин. – Он?.. – Его нет. Смылся. Но оставил след. Намеренно. В его столе нашли список. С вашим старым именем, Каталогов, и новым – Лаконис. Рядом – наш знак. Дерево.

Арсений медленно надел очки. Его лицо стало маской учёного, рассматривающего интересный, но опасный штамм. – Это или крик о помощи, сделанный как плевок в лицо палачу. Или очень тонкая провокация. Шумилин – человек с принципами. Его принцип – выжить и всем назло остаться самим собой. Если его сломали, то его «самого себя» там уже нет. Остался только протокол с его голосом. В любом случае, лавочка „Корней“ на Пыхте закрыта. А вы, Лаконис, снова в центре внимания. Гнедой теперь знает вашу связь с нами.

– Что делать? – спросил Лев, и в его голосе прозвучала знакомая, горькая нота беспомощности, которую он уже ненавидел. – Вам – исчезнуть глубже. У меня есть место. Старая обсерватория в пригороде. Там тихо. Там можно думать. А мне… – Арсений взглянул на свою картину, – нужно понять, Шумилин нам друг или враг сейчас. И готовиться к войне. Она, кажется, начинается не на рынке, а на уровне кабинетов, где этот рынок изобрели.

3.3. «Обсерватория. Тишина перед бурей»

Обсерватория оказалась не действующей, а заброшенной ещё в конце прошлого века. Купол порос ржавчиной и мхом. Внутри пахло пылью, маслом и озоном от древних приборов. Льву отвели комнату в нижнем ярусе – бывшую лабораторию с толстыми стенами, глушащими любой сигнал.

Первая ночь в абсолютной тишине была пыткой, она была первозданной, пустой. И в эту пустоту лезли мысли. Об Анне Репиной. О её черной дыре. О «Ледышке» в холодильнике бизнесмена. О Шумилине, который, то ли герой, то ли предатель. О Гнедом, который методично, как жук-короед, прогрызает ходы в его новой жизни.

Под утро Лев вышел под купол. Гигантский телескоп, как заржавевший арбалет, смотрел в небо, затянутое городской световой дымкой. Звёзд не было видно.

«Мы все тут, как этот телескоп, – подумал он. – Нацелены в пустоту. Ищем смысл в чёрных дырах эмоций, в хладе „Ледышек“. А смысл, может, в том, чтобы просто не дать этому хладу заполонить всё. Даже если для этого самому приходится лезть в грязь и вранье».

В кармане завибрировал «чистый» телефон. Сообщение от неизвестного номера, всего одна строчка: «Каталогов. Вы интересны не только Гнедому. Ищите „Курильщицу“ у фонтана на площади Восстания. Завтра, полдень. Она ждёт не вас. Она ждёт того, кто видел истинное лицо „Ледышки“. Не опаздывайте. Цена – информация о вашей тоске».

Лев перечитал сообщение. «Ваша тоска». Тот самый чувство, от которого он когда-то избавился. Кто, кроме него самого, мог знать об этом? Шумилин? Система, копающаяся в его прошлом? Или… кто-то другой?

Он посмотрел на ржавый телескоп. Охота продолжалась. Но теперь охотились и на него. И в этой охоте, кажется, появился третий, неведомый игрок.

ИПК. ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ ПО ДЕЛУ «ЯДРО». ЭКСТРЕННОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ № 05/ОП ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ. УНИЧТОЖИТЬ ПО ПРОЧТЕНИИ.

Кому: Всем начальникам секторов. Группе «Чистка». Архивно-аналитическому отделу. От: Инспектора П.С. Гнедого. Тема: О провале операции «Проверка» и переходе к активным действиям против сети «Корни». Розыск субъекта «Лаконис».

Итоги операции «Проверка»: Агент «Сирень» был вычислен сенситивом на месте встречи. Контакт прерван. Сенситив, действующий под кличкой «Лаконис», проявил высокую профессиональную подготовку и знание наших методов. Его внешность установлена (фото прилагается к пакету «Розыск»). Цель не достигнута.

Новые данные:

1. В результате параллельной разработки объекта Шумилин В.Г. установлена связь с точкой подполья «Старая Кожа» (банный комплекс «Пыхта»).

2. При проведении превентивной зачистки «Старой Кожи» изъято три единицы хранения конденсатов и оперативная документация, указывающая на связь с «Садовником» – предполагаемым руководителем сети «Корни».

3. Важное: В ходе обыска на рабочем месте Шумилина обнаружен рукописный список с именами: Каталогов Л.М. и «Лаконис», а также графический знак сети «Корни». Шумилин скрылся. Это указывает либо на его провал, либо на намеренный сигнал подполью. Установлена прямая связь между Каталоговым и «Лаконисом».

Немедленные действия:

1. Группе «Чистка»: Поднять по тревоге все резервы. Провести точечные задержания всех лиц, связанных с «Старой Кожей». Интенсифицировать поиск Шумилина. Цель – выход на «Садовника».

2. Всем секторам наблюдения: Перейти на круглосуточный режим. Распространить фото «Лакониса» (Каталогова) всем наружным агентам. Особое внимание – окраинам, заброшенным зданиям, местам возможного укрытия подполья.

3. Архивно-аналитическому отделу: Срочно подготовить полное досье на Каталогова Л.М., начиная с рождения. Особый интерес: все медицинские вмешательства, особенно в период 15-20 лет назад. Ищем «ключ» к его сенситивности и возможные точки давления.

4. Лично 1-му сектору: Включить в приоритетный мониторинг дачные поселки и заброшенные научные объекты в 50-км зоне от города , «Лаконис» будет искать глухое укрытие.

Общая оценка: Подполье («Корни») провело успешную контратаку, ликвидировав одну нашу агентуру и выведя из-под удара своего ценного специалиста. Мы перешли из режима скрытого наблюдения в режим полномасштабной зачистки.Сенситив «Лаконис» (он же Каталогов) считается приоритетной целью №1. Взять желательно живым. Если окажет сопротивление – нейтрализовать.

Докладывать каждые 4 часа. Штаб работает в режиме ЧП.

(Дата, усиленная цифровая подпись)

Глава 4. Фонтан, тень и протокол "Зоднаж".

ИПК. ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ. СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА № 12/АН (АНАЛИТИЧЕСКИЙ ОТДЕЛ) СОВ. СЕКРЕТНО.

Кому: Инспектору П.С. Гнедову. От: Начальника Архивно-аналитического отдела. Тема: Предварительные данные по объекту «Каталогов Л.М.». Установление возможной связи с ранними экспериментами ИПК.

По вашему запросу проведена работа с архивными медицинскими картами, подлежащими уничтожению в 2015 году (фонд «Пилотные программы»).

Выявлено:

1. В возрасте 19 лет (2002 г.) объект «Каталогов Л.М.» проходил добровольную (?) процедуру «психоэмоциональной коррекции» в клинике «Нейрон», являвшейся предшественником ИПК. Процедура проводилась по протоколу «Зондаж-Альфа».

2. Цель протокола «Зондаж-Альфа»: не полное подавление, а точечная замена«нежелательного» аффекта на нейтральный суррогат. В карточке объекта в графе «Целевой аффект» указано: «Патологическая тоска (идиопатическая)». В графе «Результат»: «Успешно. Аффект изъят, носитель стабилен». Подпись врача: К.Э. Вос.

3. Важное: Протокол «Зондаж-Альфа» был прекращён в 2005 г. в связи с непредсказуемыми побочными эффектами у 87% испытуемых (спонтанные ремиссии, фантомные боли, обострение сопутствующих психозов). Единственный задокументированный случай полного «успеха» – объект Каталогов.

4. Вывод аналитиков: Объект может являться «нулевым пациентом» – единственным удачным результатом устаревшего и опасного метода. Его текущая сенситивность может быть не «даром», а отсроченным побочным эффектом или… незавершённойпроцедурой. Его организм, возможно, сохранил способность взаимодействовать с «изъятым» материалом на нефизиологическом уровне.

Рекомендация: Запросить полное досье по протоколу «Зондаж-Альфа» и личное дело врача К.Э. Вос. Объект Каталогов представляет не только оперативную, но и научную ценность высшего порядка. Взять живым – приоритет абсолютный.

(Дата, усиленная цифровая подпись)

4.1. «Сигарета у фонтана»

Площадь Восстания была парадной витриной «Купола»: стерильный гранит, идеальный газон, фонтан, бивший в небо математически точными струями. Люди здесь ходили не спеша, с лицами, на которых покой был нанесен как дорогой крем. Лев чувствовал себя пятном на этом холсте.

Она сидела на скамье спиной к фонтану, куря. Женщина лет шестидесяти, в строгом, но не новом пальто. Её не было видно в толпе, и в этом была её сила. Лев сел рядом, глядя на воду. – Вы пришли не за информацией, – сказала она, не поворачивая головы. Голос был изношенным, как старый бархат. – Вы пришли за своим прошлым. За тем, что у вас украли, когда вы были мальчишкой, уверенным, что совершаете подвиг. – Вы – «Курильщица». – Меня зовут Кира Эдуардовна. А для вас я – доктор Вос. Тот самый врач, который поставил подпись в вашей карте. В графе «успешно».

Лев почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он обернулся. Она наконец посмотрела на него. Глаза —полные такой давней боли, что она уже стала частью лица, как морщины. – Протокол «Зондаж-Альфа», – прошептал он, вспоминая слова из «служебки», которую ему видеть не полагалось. – Вы… вырезали мне тоску. – Нет, – она резко затянулась. – Мы её вычленили. Как опухоль. Но опухоль была частью органа. Ваша «патологическая тоска»… – она затянулась, и голос её стал сухим, как медицинский отчёт, – …была не болезнью. Это был глубинный резонанс. Способность настроиться на чужую частоту боли, как камертон. Мы решили, что это диссонанс, который мешает мелодии личности. Мы вырезали камертон. Оказалось, мы вырезали слух. Она посмотрела на свои руки. А мой сын… ему подали усиленный сигнал. Тот же резонанс, но без защитного контура. Он сгорел, пытаясь отозваться на всё и сразу. Как динамик, в который подали напряжение сети. Вы – глухой. Он – сгоревший. Две половинки одной хирургической ошибки под кодовым названием «прогресс». А на его место камертона мы поставили искусственный болт – ваше рациональное равнодушие. Вы – мой единственный «успех». И моё самое большое преступление.

– Почему вы мне это говорите? – Потому что ваша «тоска» не умерла. Её законсервировали. Как образец. И теперь её хотят использовать. Они раскопали старые архивы. Гнедой получил запрос. Он уже знает, что вы – нулевой пациент. Он будет охотиться за вами не как за сенситивом, а как за артефактом. Живым доказательством того, что их мечта – создать человека без слабостей – в принципе возможна.

Она бросила окурок, раздавила его каблуком. – И есть ещё одна причина. Тот самый «патологический» материал… был взят не только у вас. Протокол требовал «донорской основы». Вашу тоску… стабилизировали, пропустив через фильтр другой, родственной души. Чтобы она не взбесилась в пробирке. Этой основой был мой сын. Его звали Алексей. После процедуры… он не просто разучился тосковать. Он разучился чувствовать границу между собой и другими. Его эмпатия стала патологической, всепоглощающей. Он впитывал чужую боль как губка, пока не сгорел. Он был первой настоящей „Ледышкой“, только наоборот – не от холода, а от переизбытка чувств. Он умер в клинике, крича, что ему в голову лезут чужие голоса. Ваша утрата и его смерть – две стороны одной медали. И теперь эту медаль хотят пустить в массовое производство.

Лев сидел, ошеломлённый. Его цинизм, его защита… были медицинским браком. Исходником для чужой трагедии. – Что вы хотите? – Я хочу уничтожить протокол «Зондаж». Все образцы. Все данные. И для этого мне нужен доступ к внутренней сети ИПК. У «Садовника» такие каналы есть. Вы – моя цена. Вы приведете меня к Арсению. А я помогу вам найти то, что у вас отняли. И, возможно, вернуть. Или… хотя бы похоронить по-человечески.

4.2. «Дилемма Лакониса»

Возвращаться в обсерваторию с доктором Вос было безумием. Но не вести её – означало потерять единственную нить к своему прошлому и к пониманию истинной природы «Ледышки».

Арсений встретил их в кабинете под ржавым куполом. Его взгляд, скользнув по Кире Эдуардовне, стал острым, как скальпель. – Доктор Вос. Ваше имя в наших чёрных списках. Вы архитектор половины современных кошмаров. – Архитектор, который хочет снести своё же здание, – парировала она. – У меня есть то, что нужно вам: алгоритмы доступа к серверам ИПК, коды отходов «Купола». И то, что нужно ему, – координаты хранилища образцов «Зондажа». В том числе – его. – В чём подвох? – Подвох в том, что Гнедой уже в курсе. Он выходит на этот след. У нас есть максимум неделя, чтобы ударить первыми. Вам нужен человек внутри системы. Я – этот человек. Я отработала своё раскаяние двадцать лет молчания. Теперь я хочу действия.

Лев наблюдал, как два стратега измеряют друг друга взглядами. Он был разменной монетой, живым ключом. Его тоска – предметом аукциона. – Что выберешь, Лаконис? – тихо спросил Арсений. – Рискнуть и попытаться вернуть свою часть? Или оставить её в качестве приманки, чтобы заманить Гнедого в ловушку и уничтожить данные разом?

Лев посмотрел на доктора Вос, на её руки, сжимающие старую сумочку. Руки, которые когда-то подписали ему приговор. И которые теперь предлагали сделку с дьяволом. – Я хочу увидеть её, – сказал он. – Сначала я должен увидеть, что они со мной сделали. Потом решу.

4.3. «Инспектор и его тень. Кольцо сжимается»

Кабинет Гнедого в ИПК был образцом стерильного минимализма. Ни лишних бумаг, ни намёка на личное. Лишь на столе, под стеклом, лежала странная вещь, диссонирующая с казённой обстановкой: репродукция иконы «Ангел, уходящий от гроба» Феофана Грека. Суровые лики, прочерченные византийским мастером, золотые ассисты, трескавшиеся от времени. Это была не просто картинка. Это была молитва к пустоте. Единственный предмет, будивший в Гнедом нечто, отдалённо напоминающее чувство – голод по утраченной сложности, которую он методично вытравливал в себе и других.

Он изучал досье на Каталогова, пришедшее из аналитического отдела. Фотография юноши с напряженным взглядом. Графа «Целевой аффект: патологическая тоска». Подпись врача: К.Э. Вос. Гнедой знал это имя. Оно значилось в списке «устаревшего персонала, потенциально нелояльного». Архитектор провального и оттого самого опасного протокола.

На экране монитора материализовалось лицо его прямого начальника – «сапиенса» высшего порядка, чьё лицо не выражало даже намёка на чувства. – Образец «Зондаж-Альфа» должен быть изъят. Это приоритет номер один. Ваша эффективность падает, инспектор. Цель жива и активна. – Эффективность требует понимания объекта, – ровно, без тени подобострастия, парировал Гнедой. – Каталогов – не просто сенситив. Он – уникальный биологический артефакт. Единственный задокументированный случай успешной точечной замены аффекта без распада личности. Если мы изымем и уничтожим его, мы уничтожим единственный ключ к воспроизведению методики. Методики, которая может дать нам не слепых «сапиенсов», а управляемых, стабильных, но сохранивших функциональность особей. Разве не это конечная цель? В голосе Гнедого не было страсти. Был холодный, железный прагматизм учёного, видящего в живом человеке лишь ценный экземпляр.

На экране повисла пауза. «Сапиенс» обрабатывал данные. – Рискованно. Образец демонстрирует враждебную активность. – Риск – это потерять его навсегда в подпольных лабораториях «Садовника». Они уже изучают его. Кто даст больший результат: мы с нашими ресурсами или они со своим эмпирическим шаманством? Разрешите параллельную разработку. Найдите доктора Вос – найдёте и Каталогова. Она – его создатель. Она не отпустит своё творение. И она… сентиментальна. Сентиментальность – ошибка. Ею можно воспользоваться.

– Вам дается 72 часа на подтверждение локализации и разработку плана изъятия. После этого – решение за советом. Не подведите, инспектор. Связь прервалась. Гнедой позволил себе едва заметный выдох. Он выиграл немного времени.

На большом экране работала специальная программа – она накладывала тепловые карты аномальных эмоциональных выбросов на карту города за последний месяц. Большинство пятен были хаотичны. Но алгоритм, обученный искать паттерны, выделил кое-что. Небольшой, но стабильный след сенситивности, начинавшийся у дома Каталогова, мелькавший у «Сухого листа», а затем уходивший на окраину и… затухавший в районе заброшенной обсерватории. Не в самом здании, а в лесу вокруг. Как будто кто-то старался не «светиться», но не мог скрыть фон полностью.

«Убежище. Логично. Глушь, толстые стены, подавление сигналов», – подумал Гнедой без триумфа. Просто констатация.

Он отправил три распоряжения:

1. Группе «Тень»: Бесшумное окружение квадрата 7-Б (обсерватория и прилегающий лес). Использовать дроны-невидимки с лидарами и спектрометрами. Задача – подтвердить биометрическое присутствие Каталогова Л.М. Никаких действий. Только наблюдение.

2. Архивному отделу: Срочно предоставить всё, что есть по объекту «Вос К.Э.»: последние известные адреса, связи, финансовые операции, психологический профиль.

3. Лично себе – он запустил поиск по внутренней базе уволенных по «этическим соображениям». Ему нужен был контактор – кто-то, кто когда-то работал с Вос, кто мог сохранить с ней связь. Такие, как она, редко рвут все мосты. Они тоскуют по прошлому.

Работа закипела. Но сам Гнедой не испытывал азарта охотника. Скорее, терпеливое внимание реставратора, приближающегося к шедевру, который вот-вот откроет свою тайну. Он снова взглянул на икону под стеклом. Ангел, строгий и скорбный, уходил от гроба, оставляя мир в его смертельной определённости. В Гнедом шевельнулась не мысль, а обрывок старой, недобитой нейронной связи: а что, если этот ангел – уже продукт высшей коррекции? Лишён хаотичной божественной любви, оставлен с одной лишь холодной, идеальной скорбью. Не идеал ли это? Не к этому ли мы идём? Он резко отвёл взгляд. Это был шум. Сбой. Фокус должен быть на цели.

Он отогнал мысль. Это был ненужный шум. Фокус должен быть на цели. Но где-то в глубине, в той самой трещине, которую он не смог зацементировать, зрел интерес. Не к человеку Льву Каталогову. К феномену. К доказательству того, что идеал достижим. И к тому, чтобы первым прикоснуться к этому идеалу, прежде чем его разберут на части в лабораториях или взорвут в приступе паники подпольщики.

Охота входила в финальную, самую тонкую фазу. И охотник, сам того не желая, начинал инвестировать в добычу частицу своего внимания, что в его мире было валютой куда более ценной, чем любая эмоция.

В обсерватории, в это же время, Лев стоял под ржавым куполом.

Арсений и доктор Вос обсуждали схемы проникновения, списки охраны, точки отключения энергии. Их голоса были приглушёнными, деловыми. А Лев смотрел в окуляр старого учебного телескопа, наведённого не в небо, а на стену. Он видел только размытое пятно штукатурки.

«Они говорят о „хранилище“, „образцах“, „протоколах“. Они говорят о моей тоске, как о вещи. Как о диске с данными, который можно стереть или скопировать. А что, если, вернув её, я перестану быть Лаконисом? Что, если я снова стану тем мальчишкой, который так сильно и неправильно тосковал обо всём на свете, что согласился на нож? Кто я тогда буду? И кто решит – Арсений, Вос, Гнедой… или я?»

В кармане его нового телефона лежал отключённый чип от старого. Последняя нить к прошлой жизни. Он ещё не решил, выбросить его или оставить. Так же, как не решил, что делать с призраком самого себя, запертым в какой-то пробирке в подземелье ИПК.

Тишину обсерватории вдруг прорезал далёкий, едва слышный высокочастотный писк, похожий на комариный. Все трое замолчали, встрепенувшись. Арсений подошёл к монитору, подключённому к датчикам периметра. – Птица? – тихо спросила Вос. – У нас тут птицы не летают, – так же тихо ответил Арсений, увеличивая картинку с одной из камер. На экране, среди ночных ветвей, на секунду мелькнул и исчез крошечный красный огонёк. Светодиод. – Это не птица. Это дрон-жучок. Сканирующий. Они уже здесь. Прощупывают периметр.

Лев оторвался от телескопа. Он почувствовал не страх, а странное облегчение. Ожидание кончилось. Выбор, который он не успел сделать за них, теперь сделает за него сама ситуация. Кольцо сжималось. Игра в прятки подходила к концу. Скоро придётся либо стрелять, либо договариваться. А у него на руках не было ни оружия, ни слов. Только чужая вина, собственное прошлое в пробирке и ненадёжный дар, который был всего лишь симптомом старой раны.

Он посмотрел на своих союзников – покалеченного создателя системы и холодного стратега сопротивления. Они ждали его решения. И в этой тишине, нарушаемой лишь писком чужих машин, Лев впервые ясно понял: чтобы выжить, ему предстоит не бежать от своего прошлого, а ворваться в самое его пекло и отвоевать себя. Даже если это будет последнее, что он сделает.

Глава 5. Периметр и пробирка.

5.1. «Совещание в осаде»

В подкупольном помещении обсерватории пахло озоном от древних генераторов и пылью, взметнувшейся с пола после резких движений. На единственном столе лежала схема периметра, на которую Арсений наносил красные метки – места предполагаемых датчиков и маршруты патрулей дронов, вычисленные по их редким пискам.

– Они не штурмуют, – тихо сказал Арсений, не отрываясь от карты. – Они инкапсулируют. Ставят метки. Через шесть-восемь часов, когда смена наблюдения сменится и алгоритмы подтвердят отсутствие активных попыток прорыва, они предложат сделку. Или применят усыпляющий газ. У них стандартный протокол изоляции малочисленных групп.

Доктор Вос, кутаясь в платок, смотрела в черное стекло монитора, отражавшее её лицо. – Гнедой не будет торопиться. Он получил то, что хотел: локализацию и подтверждение, что я с вами. Теперь его цель – не взять, а понять конфигурацию нашей ячейки. Он будет ждать, пока мы сами не начнем действовать. Наше действие – его информация.

Лев стоял в стороне, прислонившись к холодному корпусу телескопа. Он слушал, но мысли его были где-то в другом измерении – в пробирке с молочно-мутной жидкостью, которую он представлял где-то в подземелье ИПК. – А если мы дадим им то, чего ждут? – голос его прозвучал хрипло. – Что именно? – обернулся Арсений. – Действие. Но не побег. Контрпровокацию. Они ждут, что мы попытаемся прорвать периметр в самом слабом месте. Значит, слабое место будет специально для нас подготовлено. Ловушка в ловушке.

Арсений медленно кивнул, в его глазах мелькнул холодный, почти машинный интерес. – Продолжай. – Они ждут, что мы побежим по горизонтали, к границе. Значит, самое неожиданное – движение по вертикали. Вниз. Не наружу, а внутрь. Мы не будем ломиться в их дверь. Мы попросимся в их лифт. А пока они будут с апломбом проводить нас в камеру, мы, как тихий вирус, проскочим в служебную строку кода их протокола. Мы используем их главное оружие – предсказуемость – как троянского коня.

Вос посмотрела на него с новым, оценивающим вниманием. – Вы говорите как оперативник. Не как архивариус. – Я говорю как человек, который только что узнал, что его жизнь – это медицинский протокол, – отрезал Лев. – Когда всё, что ты о себе знал, – ложь, остаётся только логика игры. И у меня вопрос, доктор. Где в ИПК хранятся образцы «Зондажа»? Не просто в каком хранилище. В каком состоянии? Их изучают? К ним есть доступ?

– Есть… старый сектор «Депо-7». На глубине. Там хранятся материальные доказательства неудачных экспериментов. Физический доступ сложен, но цифровой… данные дублируются на сервер «Кронштадт». К нему есть удалённый доступ через терминалы в кабинетах высшего руководства. В том числе… в кабинете моего бывшего заместителя, который сейчас курирует программу «Ледышка».

– Значит, чтобы стереть данные, нужен физический вход. А чтобы понять, что именно стирать… нужен доступ к терминалу. – Лев замолчал, осознавая чудовищность плана, который вызревал у него в голове.

– У нас нет ни сил, ни ресурсов для штурма «Депо-7», – констатировал Арсений. – А кто сказал, что штурмовать будем мы? – Лев подошёл к столу и ткнул пальцем в схему периметра. – Мы сделаем так, чтобы Гнедой сам привёз нас к нужному месту. В качестве ценных образцов. А по дороге… мы свернём не туда.

Тишина в комнате стала густой, как желе. Они смотрели на него – стратег подполья и создатель системы. – Это авантюра уровня самоубийства, – наконец сказал Арсений. – Это единственный ход, который не просчитан в их протоколах, – возразил Лев. – Они просчитали бегство, сопротивление, сдачу. Они не просчитали добровольную сдачу с целью проникновения. И у нас есть единственный козырь, который заставит Гнедого играть по нашим правилам, даже если он будет знать, что это игра. – Какой? – спросила Вос. – Его собственный «эстетический голод». Он охотится не за преступником. Он коллекционирует аномалии. Мы предложим ему самую редкую: двух первоисточников «Зондажа» в одном флаконе. Архитектора и её единственный успех. Взамен – гарантии и доступ к терминалу перед передачей в камеру. Он пойдёт на это. Потому что не сможет устоять перед шансом поговорить с экспонатами до того, как их запакуют в архив.

Арсений закрыл глаза, производя молниеносные расчёты. Вос побледнела. – Вы предлагаете стать заложниками. – Я предлагаем превратить наш арест в первую фазу нашей операции, – поправил Лев. Его голос больше не дрожал. В нём звучала та самая холодная, выверенная до градуса ясность, которую он когда-то ненавидел в «сапиенсах». – Мы не будем бежать от системы. Мы используем её логику против неё же. Ну что, «Садовник»? Готовы посадить своё самое ценное дерево прямо в сердце бетонного монолита?

Арсений открыл глаза. В них не было ни страха, ни азарта. Была готовность к предельному риску. – Разрабатываем детали. У нас есть три часа до их следующего цикла дронов. И, Лаконис… – Да? – Если вы ошибаетесь в Гнедом, наше следующее пристанище будет не убежищем, а лабораторными столами в «Депо-7». – Я знаю, – просто сказал Лев. – Но это лучше, чем быть мухой, которую они всё равно прихлопнут.

5.2. «Подготовка приманки»

Три часа превратились в тридцать минут бешеной работы и сто пятьдесят – леденящего молчаливого ожидания. Арсений, слившись с тенью у щели в куполе, следил за небом. Лев и Вос работали над «грузом» – цифровой приманкой.

– Он должен быть ценным, но не полным, – шептала Вос, её пальцы порхали над клавиатурой старого ноутбука, подключенного к обсерваторскому серверу. – Намёк на прорыв в расшифровке «Зондажа». Фрагменты моих старых, незавершённых формул. Капсулированные данные с признаками паники – несжатые, с временными метками, указывающими на спешку.

– Добавь аномалию в биологических показателях, – тихо сказал Лев, глядя, как на экране строчатся строки кода. – Мои… гипотетические показатели. Ту самую «стабильность». Пусть это будет похоже на попытку передать диагноз вовне, крик о помощи учёного, осознавшего, во что превратили его работу.

Он ловил себя на мысли, что говорит о себе как об объекте. Это больше не вызывало тошноты. Это было топливо.

Арсений сбросил с пульта наблюдения зашифрованный пакет в условленную «дыру» в эфире – слабый, но различимый сигнал на частоте, которую наверняка мониторят. Это был первый жест отчаяния, который должны были заметить. Затем последовала имитация короткой перепалки – приглушённые, но страстные голоса за дверью, звук упавшего стула. Театр для микрофонов, которые, они были уверены, уже прослушивали стены.

– Готово, – Вос откинулась на спинку кресла, выглядя опустошённой. – «Крик Архимеда» упакован. Он вызовет у них зуд в подкорке. Особенно у Гнедого. Он захочет не просто забрать, а расшифровать.

– Теперь тишина, – приказал Арсений, возвращаясь к столу. Его лицо было высечено из гранита. – Мы ждём их предложения. Игра пошла.

5.3. «Протокол приглашения»

Они пришли ровно через двадцать минут после окончания условленного срока. Не с грохотом и сиренами, а с тихим, вежливым стуком в массивную дверь обсерватории. Одиночный патрульный дрон, изящный, как стрекоза, завис перед окном, проецируя на стекло голограмму – официальную печать ИПК и короткий текст: «Предложение о гарантированном диалоге. Канал 7, защищённый».

Арсений кивнул. Лев включил старую радиостанцию, настроившись на указанную частоту.

В эфире было чисто, лишь лёгкий шум. Потом раздался голос. Узнаваемый, бархатный, лишённый даже намёка на триумф.

– Доктор Вос. Господин Лаконис. «Садовник». Комфортная температура в обсерватории, надеюсь, поддерживается? Извините за неудобства с периметром. Мера предосторожности.

Это был Гнедой. Он говорил так, будто они прервались на чашке чая пять минут назад.

– Мы слушаем, – коротко бросил Арсений в микрофон.

– Прекрасно. Я ценю прямоту. Ситуация уникальна и, признаюсь, восхитительна. Два ключевых артефакта одной удивительной истории в одном месте. Штурм был бы… неэстетичен. Я предлагаю цивилизованное решение. Вы сдаётесь под мои личные гарантии. Гарантии физической неприкосновенности и содержания в условиях, соответствующих вашему статусу. Взамен я получаю возможность… побеседовать. До того как протоколы передачи в архив сотрут все нюансы.

Лев почувствовал, как по спине у него пробежал холодок. Гнедой говорил почти дословно то, что он предсказал. Это не было облегчением. Это было как шаг в абсолютную пустоту, зная, что единственная верёвка – это твой собственный расчёт.

– Гарантии на бумаге, – холодно ответил Лев. – Нам нужен знак доброй воли.

– Разумно, – без паузы ответил Гнедой. – Предлагаю: вы выходите безоружными. Моя команда обеспечит конвой до транспортного модуля. Перед помещением в капсулы я лично предоставлю вам доступ на пять минут к терминалу класса «Альфа» в моём оперативном штабе на колёсах. Вы можете убедиться, что определённые данные, переданные в эфир в последние часы, благополучно стёрты из буферов. Это в ваших интересах. Вы же не хотели, чтобы эти сырые наброски попали в чужие руки?

Он знает про передачу. Играет с нами, – мелькнуло у Льва. Но он предлагает именно то, что нам нужно. Ловушка захлопывается с обеих сторон. Идеально.

– Доступ должен быть неограниченным, не только к буферам, – вступила Вос, и в её голосе зазвучала сталь, которую Лев слышал впервые. – Полный интерфейс «Кронштадта» на пять минут. Я хочу видеть статус архивов «Депо-7».

На другом конце короткая пауза. Они почти слышали тихую улыбку Гнедого.

– Доктор Вос торгуется? Прекрасно. Это придаёт диалогу аутентичность. Согласен. Пять минут. Полный доступ. Взамен – ваше полное подчинение протоколу конвоирования. Исключительно ради вашей же безопасности. Ну что, господа? Мы достигаем консенсуса?

Арсений, Лев и Вос обменялись взглядами. В воздухе висела вся их судьба. Кивок Арсения был почти невидим. Кивок Льва – твёрд. Доктор Вос закрыла глаза на секунду, а затем открыла их, и в них было лишь холодное решение.

– Консенсус достигнут, – сказал Лев в микрофон.

– Великолепно. Выходите по одному через главный вход. Руки на виду. Жду с нетерпением.

5.4. «Сердце бетонного монолита»

Транспортный модуль Гнедого оказался не тюремным фургоном, а просторным, аскетично-роскошным салоном на гусеничном ходу. Всё было выдержано в оттенках металла и матового чёрного пластика. Гнедой, в своём безупречном костюме, встретил их как дорогих, хотя и неожиданных, гостей. Его глаза, с живейшим интересом скользили по Льву, затем по Вос.

– Архитектор и Экспонат. Живая парадоксальность, – прошептал он, больше себе, чем им. Конвоиры в чёрной, облегающей броне без знаков различия молча указали им на мягкие кресла с ремнями. Процедура была быстрой, профессиональной, без лишних слов. Ремни пристёгнуты. В воздухе запах озона и слабый, едва уловимый аромат сандала.

Модуль тронулся, мягко покачиваясь на амортизаторах.

– Терминал будет через десять минут, пока мы не выедем из зоны потенциального риска, – пояснил Гнедой, занимая место напротив. Он изучал их без стеснения. – Вы знаете, в чём ваша главная ценность? Не в знаниях. Не в данных. В связности. Вы – живое доказательство того, что система, даже идеальная, рождает аномалии, которые она же не может до конца осмыслить. Это… поэтично.

Лев молчал, глядя в узкое бронированное окно. За ним проплывали сумерки, окрашивающие лес в сизые тона. Он видел, как по периметру их маршрута, на почтительном расстоянии, двигались другие машины, выстраивая идеальный конвой. Система работала как часы.

Штабной модуль был прицепом к их транспорту. Когда они вошли, Лев поразился тишине и порядку. Несколько операторов молча работали за консолями, на стенах мерцали карты и схемы. В углу, под отдельным куполом из бронестекла, стоял терминал «Альфа» – массивный монолит с биометрическим сканером.

Гнедой величественным жестом указал на него. – Пять минут, доктор Вос. По условиям договора. «Садовник» и господин Лаконис останутся со мной. Разумеется.

Вос бросила на Льва быстрый взгляд – в нём было всё: прощание, предупреждение и воля. Затем она шагнула к терминалу, приложила ладонь к сканеру. Система, после секундной паузы, густо пискнула, приняв её старые, но не аннулированные clearance-коды. Купол над терминалом слегка помутнел, заглушая звук.

Гнедой наблюдал за ней с улыбкой коллекционера, видящего, как редкая бабочка садится именно на тот цветок, который он приготовил. Затем он повернулся к Льву.

– А вы, господин Лаконис… или, быть может, «Объект Лямбда»? Вы испытываете страх? Или то самое «холодное любопытство», которое я читал в отчётах о «сапиенсах»?

Лев медленно повернул к нему голову. – Я испытываю интерес, – сказал он голосом, в котором не дрогнул ни один мускул. – Интерес к тому, что вы увидите, когда поймёте, что ваша идеальная система – это лабиринт, в котором вы сами заблудились.

Гнедой приподнял бровь, его улыбка стала шире. – О, я обожаю… —

Он не договорил. В этот момент погас свет. Не аварийно, не мигая, а так, будто кто-то выдернул вилку из розетки. На долю секунды воцарилась абсолютная, оглушительная темнота и тишина, прерванная лишь вздохом систем вентиляции, переходящих на аккумуляторы. Затем зажглись тусклые красные аварийные лампы, отбрасывая длинные, пугающие тени.

Гнедой не дрогнул. Его глаза мгновенно нашли Льва в полумраке. – Интересный ход. Но бессмысленный. Весь комплекс в осаде.

– Это не наш ход, – тихо, с ледяным спокойствием сказал Арсений, впервые за всё время обращаясь напрямую к Гнедому.

С бронированного купола над терминалом, который теперь был чёрным и мёртвым, раздался резкий, сухой треск. Бронестекло покрылось паутиной тончайших трещин. Изнутри. Купол был не просто защитой. Он был ловушкой, но не для Вос. Для них.

Гнедой медленно повернулся к терминалу. В красном свете аварийных ламп он увидел за мутным, потрескавшимся стеклом фигуру доктор Вос. Она стояла, прислонившись к консоли, и в её руке, слабо поблёскивая, был длинный, тонкий предмет, похожий на стилус, но с оплавленным, заострённым концом. Она только что использовала скрытый источник энергии терминала для единичного, чудовищного импульса, сжегшего всю его начинку и повредившую локальную энергосеть.

Но не это было главным. На экране терминала, который должен был быть мёртв, слабо мерцали последние перед отключением строки. Гнедой, с его феноменальной памятью, прочёл их за доли секунды. Это был не запрос к «Кронштадту». Это была команда. Команда на удалённую активацию систем в секторе «Депо-7». Специфическая, каскадная команда, доступ к которой был только у неё. Команда, которая не стирала данные. Она запускала физический протокол уничтожения биологических образцов в криохранилищах.

– Что… что вы наделали? – голос Гнедого впервые потерял бархат. В нём появилась трещина, тонкая, как ледяная прожилка.

Из-за разрушенного купола донёсся голос Вос. Он звучал устало, торжественно и невыразимо грустно. – Я выполнила свою часть протокола, полковник. Я стёрла самое ценное. Свою ошибку.

Сирены за пределами модуля взвыли, на этот раз по-настоящему, сигнализируя о внештатной ситуации где-то глубоко в комплексе. Операторы за консолями зашевелились, их голоса, срываясь, долетали из темноты: «…потеря связи с «Депо-7»… срабатывание систем изоляции…»

Гнедой стоял, застыв, глядя то на Вос за стеклом, то на Льва. В его глазах бушевала буря: ярость от того, что его переиграли, жгучее любопытство к механизму этого провала, и… странное, почти болезненное восхищение. Они не пытались бежать. Они атаковали сердце системы, используя его собственную галантность как таран.

– Вы… вы понимаете, что теперь для вас нет никакой сделки? – выдохнул он, и в его голосе снова появились ноты, но теперь это были ноты хирурга, готовящегося к ампутации. – Вы только что подписали себе приговор к полной… ликвидации как объектов.

Лев встретил его взгляд. В красном свете его глаза казались абсолютно чёрными, пустыми и бездонными. – Мы знаем, – сказал он просто. – Но периметр уже не вокруг нас, полковник. Он вокруг вас. Вы потеряли «Зондаж». Вы потеряли нить. Теперь вы в осаде у собственного протокола. И ваше начальство будет задавать вопросы не нам. Вам.

В этот момент модуль содрогнулся от нового, на этот раз внешнего удара. Не атаки. Это было похоже на далёкий, глухой обвал. Где-то глубоко под землёй, в «Депо-7», завершался протокол уничтожения.

Тишина, которая воцарилась после, была громче любых сирен. Это была тишина конца сцены. Гнедой, побледнев, медленно выпрямился, снова собирая себя в идеальный, холодный образ. Но трещина была видна. Они вогнали её в самый центр его безупречного монолита.

– Конвой, – отчеканил он, не глядя на операторов. – Немедленно в изолятор «Клиновидный». Максимальный уровень. Никаких контактов. Они мёртвы для мира с этой секунды.

На Льва и Арсения вновь накинулись конвоиры, но теперь их движения были жёстче, грубее. Лев, позволяя надеть на себя наручники, увидел, как двух других солдат выводят из-под разбитого купола доктор Вос. Их взгляды встретились на мгновение. В её глазах не было ни победы, ни страха. Была только бесконечная, леденящая ясность садовника, вырвавшего с корнем ядовитое дерево, даже если для этого пришлось отравить землю вокруг.

Двери изоляционных капсул в глубине модуля с шипящим звуком отъехали, открывая чёрную, мягкую пустоту.

– Вперёд, – скомандовал голос конвоира.

· Лев сделал шаг в чёрное нёбо капсулы. Последним изображением, отпечатавшимся на сетчатке, была не схема, а отражение в тёмном стекле монитора. В нём он видел себя – бледное лицо с горящими глазами, и за его спиной – застывшую, как на парадном портрете, фигуру Гнедого. Два профиля в одной рамке. Экспонат и коллекционер. На секунду стало непонятно, кто из них в клетке, а кто – снаружи.

Дверь закрылась. Наступила абсолютная, беззвучная темень. Не побег. Не сдача. Погружение.

И где-то в этой рождающейся тьме, внутри себя, Лев почувствовал не страх, а странное, тихое чувство. Чувство чистого, безупречного контура. Периметра собственного «я», который он, наконец, нащупал. Не в книгах, не в чужих отчётах. В действии. В пробирке собственного выбора, где все реакции, наконец, пошли не по учебнику.

СЛУЖЕБНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ ИПК | ПРИОРИТЕТ: ЖЁЛТЫЙ

Дата/Время: [Данные скорректированы] Сектор: Депо-7, Архив неудачных экспериментов. Сектор "Лямбда-Зонд". Событие: Автоматическая активация протокола "Очистка-Корень". Причина: Удалённая команда с валидными правами доступа уровня "Архитектор". Откат/отмена невозможен. Статус: Протокол выполнен. Биологический материал образцов категорий 1-15 (включая эталонную серию "Зондаж") подвергнут каскадной термохимической деструкции. Физические носители данных очищены импульсом ЭМИ. Последствие: Утрачена материальная база для повторного анализа Проекта "Зондаж". Событие классифицировано как критическая потеря актива. Инициировано служебное расследование КБ-Г. Примечание: Доступ к логированию команды заблокирован шифром "Вечность". Для расшифровки требуется санкция Совета Кураторов.

Передача завершена. Следующее плановое обновление через 6 часов.

Глава 6. Клиновидный.

6.1. «Геометрия беззвучия»

Темнота была не просто отсутствием света. Она была субстанцией. Мягкой, плотной, звукопоглощающей. Лев открыл глаза и не увидел разницы. Он лежал на поверхности, которая не была ни твёрдой, ни мягкой – она лишь слегка уступала под весом тела, принимая его контуры, но не давая опоры. Как густая, тёплая смола.

Он попытался пошевелиться. Мышцы слушались, но пространства для движения не было. Капсула «Клиновидного» была рассчитана на анабиозное положение: лёжа на спине, руки вдоль тела. Он поднял руку и через сантиметров десять упёрся пальцами в ту же мягкую, слегка пористую поверхность. Потолок. Или крышка. Он не чувствовал ни малейшей вибрации, ни гула систем, ни движения воздуха. Абсолютный сенсорный вакуум.

Первой реакцией был животный, диафрагмальный спазм паники. Сердце заколотилось, ударяясь о рёбра в такт нарастающему гулу в ушах – гулу собственной крови. Он зажмурился, хотя в этом не было смысла, и сконцентрировался на дыхании. Вдох. Пауза. Выдох. Пауза. Дыхание было единственным доказательством, что время ещё течёт.

Геометрия, – поймал он мысль, пытаясь зацепиться за что-то знакомое. Клиновидный. Это не форма. Это принцип. Клин, вбиваемый в сознание. Острая изоляция.

Он не знал, сколько прошло – минут, часов. Временные нейроны в мозгу, лишённые внешних триггеров, начали сбоить. Ощущение было странным: одновременно как будто он пролежал здесь вечность, и как будто его закрыли только что.

Вдруг в темноте, прямо перед его лицом, вспыхнула тонкая, голубая линия. Она медленно вырисовала контур прямоугольника – экрана. На нём появился текст, светящийся тем же холодным голубым:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СЕКТОР АДАПТАЦИИ "КЛИНОВИДНЫЙ". ЦЕЛЬ: ОПТИМИЗАЦИЯ ПСИХОФИЗИОЛОГИЧЕСКИХ ПОКАЗАТЕЛЕЙ. ТЕКУЩИЙ РЕЖИМ: НАБЛЮДЕНИЕ. ПОКАЗАТЕЛЬ СТАБИЛЬНОСТИ (ОБЪЕКТ ЛЯМБДА): 94.7%. В НОРМЕ.

Лев сглотнул. Они мониторят его даже здесь. Эта капсула была не тюрьмой. Она была пробиркой высшего порядка. И он – всё тот же образец под наблюдением.

Голубая линия погасла, оставив послесвечение на сетчатке. Темнота сомкнулась вновь, став ещё более абсолютной, ещё более личной.

6.2. «Диалоги с призраком»

Следующий сеанс начался не со света, а со звука. Тихий, ровный, синтезированный голос заполнил пространство, исходя, казалось, из самой ткани капсулы, вибрируя в костях.

– Объект Лямбда. Состояние комфортно?

Лев молчал. Отвечать – значит вступать в игру. Молчать – тоже игра, но пока его правила.

– Мы наблюдаем умеренное повышение кортизола. Идеомоторный отклик в лицевых мышцах свидетельствует о попытке сдержать вербальную реакцию. Это неэффективно. Разговор оптимизирует процессы.

Они считывали его микродвижения. Мышечные импульсы. Возможно, даже мозговые волны. Капсула была сканером.

– Где Вос? Где Арсений? – спросил он наконец, и его собственный голос, приглушённый мягкими стенами, прозвучал чужим, хриплым.

– Другие объекты проходят адаптацию в отдельных модулях. Их показатели в допустимых пределах. Ваш запрос зарегистрирован.

– Что вы хотите?

– Оптимизация, – повторил голос. – Ваш профиль представляет значительный интерес. Устойчивость к сенсорной депривации высокая. Когнитивные функции сохраняются. Мы хотим понять архитектуру этой устойчивости. Это ускорит вашу… реклассификацию.

Слово «реклассификация» повисло в темноте, тяжелое и многослойное. Это не означало освобождения. Это означало переход из одной категории образцов в другую.

– Вы уничтожили ценный актив, – голос сменил тему, не меняя интонации. – Это создало системный дисбаланс. Для восстановления баланса требуется информация. Процесс уничтожения был инициирован доктором Вос. Но концепция, модель действия – чья?

Лев почувствовал ледяную струйку пота вдоль позвоночника. Они не просто изолировали. Они интервьюировали. В условиях, где ложь была бесполезна – её выдавала бы физиология.

– Концепция родилась из контекста, – сказал Лев, будто диктовал отчёт. – Синергия трёх агентов под критическим давлением. Не план, а цепная реакция.

– Аналогия принята, – голос звучал почти одобрительно. – Уточните: катализатором был ваш аффективный дефицит (условно «стабильность») или этическая аномалия доктора Вос («вина»)? Мы составляем карту энергетических потенциалов сбоя. .

Они хотели не признание. Они хотели понять алгоритм его прозрения. Чтобы воспроизвести его. Или предотвратить в других.

Сеанс закончился так же внезапно, как и начался. Тишина вернулась, но теперь она была заряжена. Он вёл диалог с призраком Системы. И этот диалог был частью протокола измельчения.

6.3. «Окно в никуда»

Время потеряло берега. Циклы «тьма – голубой экран – голос» повторялись, но их периодичность была непостоянной, нарочито хаотичной, чтобы сломать любые попытки отсчёта. Иногда вместо голоса включали звук: далёкий, монотонный стук, похожий на капель; или белый шум, на грани слышимости. Каждый раз организм Льва вздрагивал, выбрасывая адреналин, прежде чем сознание успевало оценить угрозу.

Однажды «сеанс» начался с имитации. В темноте, с абсолютной точностью, раздался голос Арсения, полный боли и страха: – Лев! Они… они разбирают её на компоненты! Скажи им, что хочешь! Скажи!

Лев стиснул зубы до хруста. Это была чистой воды провокация, подлая и эффективная. Его показатель «стабильности» на экране, который теперь загорался чаще, прыгнул до 88%. Система зафиксировала всплеск.

– Подтверждена эмоциональная привязанность к субъекту «Садовник» и объекту «Вос», – констатировал синтезированный голос. – Это точка уязвимости. Будет учтено.

Они не просто изучали его. Они составляли техническое досье на его душу.

Потом пришло «окно». Внезапно участок стены перед его лицом стал полупрозрачным, а затем и вовсе исчез, открыв… вид. Но не на камеру или коридор. На экран высокого разрешения, на котором с обезоруживающей чёткостью демонстрировалась запись. Он видел операционный зал «Депо-7». Видел, как автоматические манипуляторы, плавные и безэмоциональные, извлекают из криохранилищ пробирки с молочно-мутной жидкостью и помещают их в печь для термохимического разложения. Без звука. Только тихое, методичное движение машин, уничтожающих его прошлое.

Это была не пытка. Это была констатация. Смотри. Это сделала твоя команда. Это факт. Это последствие. Прими его.

И странное дело – Лев принял. Вместо ужаса он почувствовал пустоту, а затем – ледяное, чистое облегчение. Яд выжжен. Эта глаза закрыта. Голограмма погасла, стена снова стала мягкой и чёрной.

6.4. «Предложение без выбора»

Следующий голос был другим. Живым. Узнаваемым.

– Довольно впечатляющая стабильность, господин Лаконис. Даже для «сапиенса». Хотя, как я теперь понимаю, эта классификация для вас слишком узка.

Гнедой. Он говорил откуда-то извне, но его голос передавался с идеальной чистотой.

Лев не ответил. Он ждал.

– Ваш маленький акт вандализма вызвал… волну, – продолжил Гнедой. В его голосе не было злобы. Была усталая, почти профессиональная досада. – Совет Кураторов требует ответов. Моя репутация, как вы и предсказывали, ползёт по швам. Мне предлагают ликвидировать актив – то есть вас – как компенсацию за потерю другого актива. Стандартная бухгалтерия.

Пауза. Лев слышал собственное дыхание.

– Но я, как вы тоже верно заметили, коллекционер. И ликвидация такого сложного, стабильного экспоната, как вы… это варварство. Поэтому я составил встречное предложение. Кураторы колеблются. Им нужны гарантии.

– Какие? – хрипло спросил Лев.

– Гарантия полезности. Вы и доктор Вос уничтожили материальный образец «Зондажа». Но его идея, его принцип – живы в вас. В её памяти как архитектора. В вашей… биологии как единственного успешного результата. Совет согласен заморозить ликвидацию в обмен на ваш переход в категорию консультантов-исследователей. Вы поможете нам восстановить теоретическую базу проекта. Не для воспроизведения. Для понимания механизма ошибки.

Лев почти рассмеялся в темноте. Цинизм был гениален. Их, уничтоживших «Зондаж», заставят его реконструировать на бумаге. Они станут живым архивом того, что сами стёрли.

– А если откажемся?

– Тогда протокол ликвидации будет утверждён. Для вас – безболезненно. Для «Садовника»… его методы долгое время интересовали коллег из другого департамента. Он будет передан им в качестве расходного материала для изучения методов резистентности подполья. Доктор Вос, я полагаю, предпочтёт первый вариант. Она всегда ценила чистоту данных.

Шантаж был идеальным. Работать на систему или обречь соратников на муки. Игра, в которой все ходы снова были за ними.

– Вам нужен ответ сейчас? – спросил Лев, покупая время.

– Нет, – мягко сказал Гнедой. – Вам дадут цикл на размышление. Двенадцать часов в вашем субъективном времени. Затем стена перед вами станет прозрачной. Слева вы увидите карандаш и лист бумаги. Справа – красную кнопку. Напишите согласие – начнётся процесс реклассификации. Нажмите кнопку – будет запущен протокол ликвидации для вас и передачи Арсения. Выбор, как видите, есть всегда. Спите хорошо. То, что сможете.

Связь прервалась.

Лев остался один в тишине, которая теперь гудела от тяжести выбора. Они снова поставили его в пробирку. Но на этот раз реакцию – согласие или отказ – он должен был поставить себе сам. И этот выбор определял не только его судьбу, но и судьбу тех, кто стал для него… чем? Союзниками? Друзьями? Единственными точками отсчёта в мире, где стёрты все координаты.

Темнота сгущалась, становясь физическим давлением на виски. Двенадцать часов. Вечность в «Клиновидном».

СЛУЖЕБНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ ИПК | ПРИОРИТЕТ: ЖЁЛТЫЙ (ПЕРЕОЦЕНКА) Дата/Время: [Субъективное время сектора "Клиновидный" приостановлено] Сектор: Изолятор "Клиновидный". Объекты: Лямбда, "Архитектор", "Садовник". Событие: Внесено предложение Совета Кураторов (Протокол "Феникс") объекту Лямбда. Цель: реклассификация из "аномалии-угрозы" в "ресурс-аналитик". Статус: Предложение на стадии рассмотрения объектом. Ожидание решения. Примечание: Показатель стабильности объекта Лямбда сохраняется на уровне >90%, несмотря на сенсорную депривацию и психологическое давление. Признак исключительной адаптивности. В случае принятия Протокола "Феникс", объект подлежит переводу в сектор "Теоретик-2" под персональный надзор куратора Гнедого. Передача завершена. Следующее обновление по факту выбора объекта.

Глава 7. Выбор и вектор.

7.1. «Арифметика предательства»

Двенадцать часов в «Клиновидном» – это не время. Это состояние. Лев застрял в чистой математике морального выбора, где все слагаемые были ужасны, а сумма всегда сводилась к нулю или минус бесконечности. Проклятие его „стабильности“ было в том, что она не давала сломаться, а заставляла смотреть на эту арифметику с мучительной, лабораторной ясностью.

Согласие. Предать память о «Зондаже», став его тенью. Дать Системе инструмент для анализа своей же ошибки, что неизбежно приведёт к созданию новых, более изощрённых «Ледышек». Спасти Арсения от участи подопытного, а Вос – от чувства вины за его гибель. Стать полезным вирусом в организме ИПК. Шанс на саботаж изнутри? Ничтожен. В лучшем случае – стать костылём для системы, которая будет хромать, опираясь на тебя, но хромать в нужном ей направлении. Они будут следить. Они уже видят его микродвижения.

Отказ. Сохранить чистоту жеста. Умереть, зная, что не согнулся. И обречь Арсения на ломку в чужих лабораториях. Превратить Вос в соучастницу двойной смерти. Отдать Гнедому полную победу и доказательство того, что даже аномалии ломаются под грубым давлением. Никакого будущего. Только принцип.

Он перебирал варианты, как уравнения, и все они сводились к нулю или минус бесконечности. Его «стабильность» была проклятием – она не позволяла уйти в истерику или ступор, а заставляла с холодной, мучительной ясностью видеть все последствия.

За час до окончания цикла голос вернулся. Но это был не Гнедой и не синтезатор.

– Они слушают, – прошептал голос. Тихий, сдавленный, полный статики. Голос Арсения, но не запись. Прямой эфир из его капсулы. – Я нашёл… щель в подавлении. Голосовые связки. Три секунды. Слушай. Есть третий путь. Не их и не наш. Вектор.

Статика поглотила звук. Связь оборвалась. В тишине зазвучало лишь ровное, навязчивое жужжание – возможно, система глушения, возможно, кровь в ушах.

Вектор. Не „да“ или „нет“. Направление. Сила, у которой есть направление. Арсений предлагал не выбирать из их клеток, а снести стену, использовав их же алгоритм давления как таран.

Мысль ударила, как разряд. Он всё понял. Это была не арифметика. Это была геометрия.

7.2. «Игра в открытую»

Стена перед ним просветлела, как и обещали. Слева – карандаш и лист белой, неестественно гладкой бумаги, выдвинутые тонким манипулятором. Справа – та самая красная кнопка в прозрачном куполе.

В центре, за стеклом, появилась фигура Гнедого. Он сидел в кресле, скрестив ноги, и наблюдал. Его лицо было отражено в стекле, наложенным на лицо Льва – зловещий коллаж.

– Время конвертируется в решение, господин Лаконис, – сказал Гнедой. Голос звучал прямо в капсуле.

Лев медленно поднял руку. Он видел, как на мониторе у Гнедого ползёт кривая его физиологических показателей. Он взял карандаш. Бумага оказалась прочной, почти как пластик.

Он не стал писать «Согласен». Он начал рисовать. Чётко, с той самой машинной точностью, которую в нём когда-то развивали. Схему. Не «Зондажа». Схему логической ловушки. Дилемму узника, вывернутую наизнанку. Он графически изобразил два выбора Системы и провёл от них вектора – не к победе ИПК, а к системным коллапсам, к парадоксам, которые «оптимизация» не могла разрешить. В центре схемы он поставил точку и подписал: «Объект Лямбда. Катализатор неразрешимости».

Это была игра в открытую с разложенными на столе краплёными картами. Он показывал Гнедому, что знает их колоду наизусть, и что сама игра сфальсифицирована. Его ответ был не „да“ или „нет“. Его ответ был: „Ваша задача не имеет решения в данной постановке. Я – живое доказательство её некорректности. Ошибка в условиях.

Он закончил и отложил карандаш. Затем посмотрел прямо на Гнедого через стекло и ткнул пальцем не в кнопку и не в бумагу. Он ткнул в схему, в нарисованную точку «катализатора».

Тишина. Гнедой не моргнул. Его пальцы сложились в замок. На его лице боролись два чувства: ярость от наглого неповиновения протоколу и… непреодолимое, жгучее любопытство. Лев только что предложил ему новую, более сложную головоломку. И коллекционер в нём был сильнее оперативника.

– Вы отказываетесь от выбора, – наконец сказал Гнедой. Это не было вопросом. – Я предлагаю вам выбор, полковник, – голос Льва звучал ровно, металлически. – Или получить два сломанных инструмента (нас), или получить ключ к пониманию, почему ваши инструменты ломаются. Я – тот самый «почему». Вы можете меня уничтожить и продолжить ломать другие. Или можете попытаться понять. Рискните. Как коллекционер.

Это была высшая форма шантажа. Шантаж познанием.

Гнедой медленно поднялся. – Протокол «Феникс» приостановлен. Инициирую протокол «Диалогос». Объект Лямбда и объект «Архитектор» переводятся в сектор «Теоретик-2». Объект «Садовник» остаётся в «Клиновидном» как гарантия… конструктивности диалога. – Он сделал паузу, глядя на Льва. – Вы получили своё направление, господин Лаконис. Надеюсь, вы понимаете, куда оно ведёт.

– В центр лабиринта, – ответил Лев. – Туда, где сидит Минотавр.

Стекло снова стало матовым. Льва окутала белая, безвкусная пена, усыпляя для транспортировки. Последним ощущением перед тем, как белая пена сомкнулась над глазами, был вкус. Сладковатый, как прокисший компот. Запах кондиционера из его старого кабинета в ПБА. Круг замкнулся. Вектор был задан. Теперь надо было двигаться, помня вкус этой тоски – своей и чужой.

СЛУЖЕБНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ ИПК | ПРИОРИТЕТ: СИНИЙ (ПЕРЕОСМЫСЛЕНИЕ) Дата/Время: [Субъективное время восстановлено] Сектор: «Клиновидный» > «Теоретик-2». Событие: Объект Лямбда предоставил нестандартный ответ на ультиматум Протокола «Феникс». Ответ классифицирован как «когнитивная диверсия высокой сложности». Решение: Куратор Гнедой инициировал Протокол «Диалогос» (исследование через симбиоз). Объекты Лямбда и «Архитектор» переведены в сектор совместного анализа. Объект «Садовник» остается в изоляторе как обеспечивающий актив. Статус: Эксперимент продолжается. Наблюдение усилено. Ожидается генерация новых данных об природе «стабильной аномалии».

Глава 8. Теоретик- 2.

8.1.  «Золотая клетка с видом на бездну»

«Теоретик-2» оказался не камерой, а стерильным, просторным кабинетом-лабораторией. Панорамное окно (голограмма? бронестекло?) показывало вид на ночной город – или его идеальную симуляцию. Всё было выдержано в светлых, успокаивающих тонах… На столе стояли две чашки с идеальным, парящим над ними кофе. От него пахло дорого и бездушно – как от рекламы счастья.

Вос уже была там. Она сидела, кутаясь в просторный серый халат, и смотрела на город. Её лицо было маской ледяного спокойствия, но в уголках глаз таилась глубокая, всепонимающая усталость.

– Они сказали, ты предпочёл диалог, – сказала она, не поворачиваясь. – Умно.

– Не диалог. Дилемму. Они выбрали более сложную головоломку, – поправил Лев. – А залог – Арсений.

– Я знаю, – она закрыла глаза. – Знаю.

Вос кивнула. Она всё поняла без слов. – Чего он хочет? Пошагового восстановления «Зондажа»? – Нет. Он хочет понять принцип. Почему ты, создав систему, взбунтовалась. Почему я, будучи её продуктом, действую против неё. Он ищет формулу бунта, чтобы исключить её из следующих уравнений.

Дверь бесшумно отъехала. Вошёл Гнедой, без охраны. В руках он нёс планшет. – Комфортные условия? – спросил он, как хозяин, показывающий гостям апартаменты. – Вид, согласитесь, умиротворяющий. Способствует когнитивным процессам.

– Где Арсений? – сразу спросила Вос. – В целости и сохранности. Его показатели стабильны. Пока вы сотрудничаете, его режим содержания будет… щадящим. – Гнедой положил планшет на стол. На экране была схема – та самая, что нарисовал Лев, но уже оцифрованная, с комментариями аналитиков ИПК. – Ваша «диверсия» вызвала живейший интерес. Вы предполагаете, что система, стремящаяся к оптимизации, порождает внутренние противоречия, которые сама же не может разрешить. Любопытно. Докажите.

8.2.  «Реконструкция призрака»

Работа началась. Это была самая изощрённая пытка – интеллектуальная. Их заставляли реконструировать призрак «Зондажа». Не формулы (их Вос, к её же муке, помнила с фотографической точностью), а контекст. Почему были выбраны такие параметры подавления? Какие этические обоснования были отвергнуты? Какую «человечность» они пытались сохранить, создавая «сапиенса»?

Лев выступал в роли живого доказательства. Его анализировали на каждом шагу. Когда Вос описывала целевые показатели эмоционального отклика, к Льву подключали датчики и показывали шокирующие образы, проверяя пороги. Он сидел, неподвижный, описывая свои ощущения сухим, терминологическим языком: «Стимул категории А вызывает вегетативную реакцию, оцениваемую в 0.3 балла по шкале отторжения. Сознательная эмоциональная оценка – нулевая».

Он видел, как Вос сжимает кулаки под столом, и как сухожилия на её запястье вытягиваются тонкими, тетивно-напряжёнными струнами. Она глотала не ком, а целую глыбу немой вины, и это было видно по движению её горла. Они воссоздавали не эксперимент. Они воссоздавали момент грехопадения науки.

Гнедой наблюдал за этим, как режиссёр. Его интересовали не данные, а моменты разрыва. Когда Вос не выдерживала и её голос дрожал. Когда Лев, описывая свою внутреннюю пустоту, делал микроскопическую паузу. Эти моменты Гнедой отмечал в своём планшете. Он коллекционировал боль как феномен.

– Вы оба – сбой, – как-то раз заявил он, откладывая планшет. – Доктор Вос – сбой лояльности. Господин Лаконис – сбой предсказуемости. Меня интересует, передаётся ли этот сбой. Может ли аномалия заражать?

8.3.  «Зараза»

Ответ пришёл неожиданно. В одну из сессий Гнедой привёл молодого стажёра – девушку с пустым, послушным лицом «сапиенса» нового поколения. Её задача была – фиксировать процесс.

Лев и Вос вели свою обычную дуэль с прошлым. Вос, говоря об одном из самых жёстких решений по подавлению страха, вдруг замолчала, а затем тихо сказала: – Я тогда думала, что создаю солдата для чужих войн. Оказалось, я создавала тюремщика для его собственной души.

Это была не часть протокола. Это был аффект. Чистая, незапланированная человеческая боль.

Стажёрка, монотонно печатавшая, вдруг – на слове „тюремщика“ – пропустила букву. Её палец завис над клавиатурой на долю секунды дольше, чем того требовал ритм. Она не подняла глаз, не изменила выражения лица. Сбой был микроскопическим. Сбой в ритме. Но Гнедой заметил. Он замечал всё, что выбивалось из ритма.

Его глаза сузились. Он не сказал ни слова. Но в конце сессии стажёрка была удалена. Больше её не приводили.

Лев поймал взгляд Вос. В нём было понимание. Они только что увидели доказательство. Их «сбой» был заразен. Для системы, построенной на предсказуемости, даже крошечная искра непрограммируемого отклика была угрозой. Они сами были «Зондажем» нового типа – вирусом сознания.

В ту ночь, оставшись одни в своём общем пространстве (их не разлучали, понимая ценность их взаимодействия), Вос сказала: – Он не даст нам уйти. Никогда. Мы для него теперь не объекты, а инкубатор. Он будет выращивать на нас новые гипотезы контроля, пока мы не иссякнем. – Значит, надо иссякнуть с пользой, – ответил Лев, глядя на голограмму города. – Мы не можем сбежать из клетки. Но мы можем показать тем, кто смотрит на неё снаружи, что внутри – не рай.

Он подошёл к интерфейсу, который позволял им запрашивать литературу. И начал вводить запрос. Не по когнитивистике. По античной мифологии. По истории развития и крушения государств. По поэзии Серебряного века. Он запрашивал контекст, который система считала мусором. Вирус должен был мутировать.

СЛУЖЕБНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ ИПК | ПРИОРИТЕТ: ЗЕЛЁНЫЙ (МОНИТОРИНГ) Дата/Время: [Данные текущие] Сектор: «Теоретик-2». Объекты: Лямбда, «Архитектор». Событие: Объекты приступили к фазе углублённого анализа в рамках Протокола «Диалогос». Зафиксированы продуктивные когнитивные интерференции (термин: «эмоциональный резонанс»). Данные представляют высокую ценность для отдела прогнозирования. Аномалия: Зафиксирован нестандартный паттерн запросов к внутренней библиотеке со стороны объекта Лямбда (запросы вне профиля). Паттерн анализируется на предмет скрытого семиотического кода. Статус: Эксперимент развивается по непредсказуемой траектории. Ценность активов возрастает. Меры контроля усилены.

Глава 9 Семантический вирус.

9.1.  «Поэзия как протокол»

Запросы Льва не блокировались. Система, запрограммированная на «оптимизацию», интерпретировала их как часть «нестандартного мышления» объекта Лямбда, что само по себе было ценные данные. Ему доставляли всё: трактаты, стихи, исторические хроники.

Лев и Вос начали новую игру. Они обсуждали предоставленные материалы не как заключённые, а как лекторы на тайном семинаре. Они разбирали строчки Мандельштама не на предмет ритма, а на предмет сопротивления забвению. Анализировали падение Рима через призму бюрократического окостенения – прямую параллель с ИПК.

– Вы понимаете, что нас слушают? – как-то спросила Вос, вслух разбирая, как метафора «небытия» у одного поэта соотносится с сенсорным голодом в «Клиновидном». – Именно поэтому, – ответил Лев. – Пусть слушают. Пусть их алгоритмы пытаются вычленить полезную информацию из дискурса о красоте и смерти. Это семантическая диверсия. Они ждут отчёта, а мы пишем стихи на бланках. Их алгоритмы будут вечно искать шифр в рифме, а найдут только тоску по иному небу.

Гнедой чувствовал подвох, но не мог его ухватить. Данные текли, аналитики трудились, пытаясь найти шифр, закономерность, угрозу. Они находили лишь глубокий, меланхоличный анализ человеческого духа. Это раздражало Систему, как нерешённая задача. Раздражало и… затягивало.

9.2.  «Незванный слушатель»

Однажды, во время их «лекции» о свободе воли в условиях тотального предопределения (на примере греческой трагедии), дверь открылась. Вошёл не Гнедой, а та самая молодая стажёрка. Её звали Лика. Она стояла с планшетом у груди, её лицо было по-прежнему пустым, но поза выдавала напряжённое внимание.

– Куратор Гнедой поручил мне зафиксировать тезисы о… детерминизме, – монотонно произнесла она.

Вос и Лев переглянулись. Это была проверка. Или возможность.

Лев кивнул и продолжил, но теперь его речь была обращена не в абстрактное «окно наблюдения», а к ней. Он говорил о выборе, который делается не разумом, а чем-то иным. О том, что даже запрограммированный механизм может дать сбой, если в него заложен парадокс. Он смотрел на Лику, ища в её глазах хоть какую-то искру.

Она записывала. В конце, собираясь уходить, она на секунду задержалась. – Вопрос для уточнения протокола, – сказала она тем же ровным, учебным голосом. – Если система декларируется как совершенная, каков генезис внутреннего парадокса? Требуется устранение терминологической неточности.

Вопрос был задан бесстрастно, как учебный. Но сам факт вопроса был взрывом. «Сапиенсы» не спрашивали «откуда». Они спрашивали «как устранить».

– Парадокс – не ошибка в вычислениях, тихо ответила Вос. – Это свидетельство неполноты исходных данных. Трещина не в исполнении, а в замысле. Система, исключающая парадокс, исключает часть реальности. Это не сила. Это слепота.

Лика ничего не сказала. Она ушла. Но в воздухе повисло напряжение нового качества. Вирус находил нового носителя.

9.3.  «Провал протокола»

Кризис наступил через неделю. Гнедой, изучив горы бессмысленных, с точки зрения безопасности, данных, пришёл взбешённый.

– Вы транжирите ресурсы Системы на интеллектуальный онанизм! – его бархатный голос лопнул, как дорогая, но плохо склеенная ваза, обнажив осколки голой злобы. – Этот поток сознания, эта… поэзия! Где анализ? Где чёткие схемы? – Вы просили понять принцип бунта, – спокойно сказал Лев. – Бунт не описывается схемами. Он описывается стихами, которые читают в тюремных камерах. Вы хотели формулу? Её нет. Есть только история. И мы её вам поставляем. Вы сами этого хотели.

Гнедой замер. Он попал в ловушку собственного протокола. «Диалогос» подразумевал свободный обмен. Он не мог запретить им думать вслух. А их мышление было оружием, против которого у ИПК не было антивируса – потому что оно не было вредоносным кодом. Оно было альтернативной операционной системой.

– Хорошо, – прошипел он. – Играете в смыслы? Пожалуйста. Завтра мы меняем условия. Вы получите нового собеседника. И если ваша «зараза» на него не подействует… объект «Садовник» будет переведён в программу активного тестирования. Ваше время поэзии закончилось. Начинается тест на эффективность.

Он вышел, оставив их в холодной тишине стерильного кабинета.

– Кого он приведёт? – спросила Вос, и в её голосе впервые зазвучал страх не за себя. – Самого защищённого, – предположил Лев. – Того, кого нельзя заразить. Идеального продукта. Чтобы доказать, что наша аномалия – локальна, а система – незыблема.

Они оба поняли, что следующая встреча будет последней битвой. Не за побег. За правду об их поражении. Если их вирус не сработает, всё было напрасно. И Арсений станет платой за их интеллектуальное тщеславие.

Лев подошёл к окну-голограмме. Ночной город сиял фальшивым, безупречным светом. – Нужно подготовить не аргумент. Нужно подготовить зеркало. Но не простое. Треснувшее. Чтобы тот, кто придёт, увидел в нём не наше отражение, а своё – разломанное на несколько нестыкующихся частей. И зазор между ними. Ту самую пустоту, которую он пришёл в нас заткнуть.

Вос медленно кивнула. Они оба знали, кто, скорее всего, придёт. Тот, кто курирует «Ледышку». Бывший заместитель Вос. Человек, который не задаёт вопросов «откуда». Он их устраняет.

Битва за душу стажёрки Лики была выиграна. Война за душу системы – только начиналась.

СЛУЖЕБНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ ИПК | ПРИОРИТЕТ: ЖЁЛТЫЙ (ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ ФАЗА) Дата/Время: [Завтра, 09:00] Сектор: «Теоретик-2». Событие: Запланирована финальная сессия Протокола «Диалогос» с привлечением внешнего эксперта – куратора Программы «Ледышка» (код: «Логик»). Цель: Валидация или опровержение гипотезы о «контагиозности» аномалии объектов Лямбда/«Архитектор». Тест на устойчивость системы к семантическим диверсиям. Ставка: В случае успеха (устойчивость «Логика») объект «Садовник» переводится в программу «Глубокая обработка». В случае неуспеха (зафиксировано влияние) Протокол «Диалогос» получает статус критически опасного и подлежит свёртыванию вместе с активами. Статус: Все системы готовы. Наблюдение будет вестись на уровне ядра.

Глава 10. Логик.

10.1. «Подготовка к вскрытию»

В «Теоретике-2» воцарилась тишина иного порядка. Прежняя – была тишиной лабораторного ожидания. Новая – стала тишиной операционной перед началом сложнейшей, бескровной ампутации души. Её нарушали лишь тихие щелчки интерфейса, через который Лев и Вос в последний раз просматривали доступные им досье.

На экране мелькала не фотография, а цифровой профиль: Куратор Программы «Ледышка». Кодовое имя: «Логик». Ни возраста, ни пола, ни реального имени. Только данные: коэффициент рациональности 99.98%, устойчивость к семантическим диверсиям – максимальная по шкале, участие в успешной нейтрализации семи «эмоциональных очагов сопротивления». Его текстовые отчёты, которые они успели скачать, были шедеврами выхолощенной ясности. Описывая уничтожение подпольной типографии, где печатали стихи, он заключил: «Устранён источник неконтролируемого генератора многозначных контекстов. Риск рекурсивного заражения смыслом – сведён к нулю».

– Он не придёт нас переубеждать, – тихо сказала Вос, отводя взгляд от экрана. – Он придёт нас каталогизировать. Как патологоанатом. Его задача – подтвердить, что наш «вирус» – это локальный шум, погрешность измерения, а не системная угроза. И после этого… – Она не договорила, но взгляд её был красноречивее любых слов. Они оба думали об Арсении.

Лев сидел неподвижно, глядя на пустую стену, где скоро должна была появиться голограмма собеседника. Он не повторял аргументы. Он искал не слабость «Логика». Он искал парадокс в его силе. Безупречная логика – это замкнутая система. А в замкнутой системе, как учили его Стругацкие, рано или поздно возникает энтропия. Бессмысленность.

– Он боится поэзии, – наконец произнёс Лев. – Не как информации. Как явления. Поэзия – это алгоритм с открытым кодом, результат которого непредсказуем для внешнего наблюдателя. Она доказывает неполноту любой формальной системы. Его задача – доказать обратное. Что он – и есть завершённая система. Нам нужно просто… показать ему дверь, в которую он сам никогда не заглядывал.

– Какую дверь? – Дверь в его собственный протокол. «Ледышку». Холодную, эстетизированную жестокость. Спросим его: если жестокость доведена до идеала и лишена аффекта – остаётся ли в ней смысл? Или это просто белый шум в форме кости?

Вос медленно кивнула. Это была не атака. Это было вскрытие предпосылки.

В комнате мягко пискнул сигнал. На стене зажглась голограмма подключения. Сеанс начинался.

10.2. «Диалог с совершенным инструментом»

Он появился не как голограмма в полный рост, а как нейтральный, слегка мужской голос и текущий строкой текст на тёмном экране. Экономия ресурсов. Лишние визуальные данные – помеха.

– «Логик»: Начало сессии 10.03. Объекты: Лямбда, «Архитектор». Цель: верификация устойчивости системы к речевым актам категории «многозначный контекст». Процедура: вопрос-ответ. Первый вопрос к объекту Лямбда. Ваша деятельность в секторе «Теоретик-2» классифицирована как «семантическая диверсия». Дайте определение данной тактике с точки зрения её целевой эффективности.

Голос был ровным, как гул трансформатора. В нём не было вызова, лишь констатация задачи. Лев почувствовал, как Вос замирает. Это была ловушка в первом же ходе. Ответить «это протест» – значит признать эмоциональный, иррациональный мотив, то есть подтвердить свою нелогичность. Дать сухое определение – значит играть на его поле.

– Семантическая диверсия, – начал Лев, имитируя стиль отчёта, – это введение в коммуникативный контур системы элементов, чья интерпретация требует выхода за рамки предустановленного алгоритма обработки. Целевая эффективность измеряется не прямым ущербом, а коэффициентом затраченных системных ресурсов на дешифровку при нулевом приросте полезных данных. Мы – не вирус, убивающий программу. Мы – бесконечно запускаемая процедура, потребляющая процессорное время.

На экране секунду ничего не было. Шла обработка.

– «Логик»: Признаёте ли вы, что данная деятельность иррациональна, так как не ведёт к достижению практических целей (освобождение, повреждение инфраструктуры)? – Практическая цель иррациональна, если система не признаёт её ценности. Ваша цель – стабильность. Наша цель – сложность. Это не иррациональность. Это конфликт парадигм. Вы спрашиваете крота, зачем он роет норы, когда на поверхности идеальный асфальт.

– «Логик»: Аналогия неточна. Крот действует по биологической программе. Ваши действия – результат свободного, следовательно, неоптимизированного выбора. Свободный выбор – источник системного хаоса. – А кто создал «Ледышку»? – мягко вступила Вос. – Это ведь тоже продукт выбора. Выбора – довести определённый аффект до абсолютной, кристальной чистоты. Разве это не иррационально? Зачем системе, стремящейся к нейтральности, совершенствовать форму жестокости?

Пауза стала чуть длиннее.

– «Логик»: Программа «Ледышка» – исследование граничных состояний аффекта с целью его полного понимания и последующей нейтрализации. Это логичный шаг. – Понимание через усиление? – не отставал Лев. – Это как изучать огонь, раздувая костёр. Где здесь грань между исследованием и… эстетическим удовольствием от процесса? В ваших отчётах я вижу не только анализ. Я вижу восхищение эффективностью. Слово «изящно» встречается в описании ликвидаций трижды. Разве восхищение – это оптимизированная эмоция?

Текст на экране замолк. Казалось, система зависла. Потом строка выдавилась медленнее:

– «Логик»: Термин «изящно» является корректным описанием минималистичного расходования ресурсов при максимальном результате. Эмоциональная нагрузка отсутствует. – А почему тогда не «эффективно»? «Рационально»? «Оптимально»? – настаивал Лев, чувствуя, как нащупывает край пропасти. – «Изящно» – это эстетическая, а не прагматическая категория. Вы ввели в свой бесчувственный лексикон концепт красоты. Красоты чистого разрушения. Вы создали не просто инструмент. Вы создали икону. А икона существует для того, чтобы перед ней преклонялись. Кто преклоняется в вашей системе, «Логик»?

В кабинете стало тихо. Голограмма не отвечала. Лев представил себе, где-то в серверной, процессоры, раскалённые от попытки разрешить этот парадокс: как система, отрицающая эмоции, породила внутри себя эстетический фетиш? Это и была та самая трещина.

10.3. «Трещина в стекле»

Когда голос вернулся, в нём впервые появился едва уловимый, цифровой шум – будто помехи.

– «Логик»: Ваша аргументация использует рекурсивную подмену тезиса. Термин «эстетика» – семантический мусор, помеха в канале. Это распознавание паттерна эффективности с последующей эмоциональной проекцией, которую вы ошибочно принимаете за свойство объекта, а не за сбой в собственном восприятии.

– Тогда ответьте, – Вос сделала шаг вперёд, её голос звучал как скальпель. – Какой практический, оптимизационный смысл в сохранении образцов «Ледышки» после того, как её принцип изучен? Зачем хранить «икону», если вы уже списали её чертежи? Разве это не иррациональный акт… сохранения ценности? Ценности, которая не конвертируется в полезность для системы, но конвертируется в статус, в предмет гордости для её создателей? Вы, «Логик», гордитесь своим творением?

Наступила долгая, тягучая пауза. Такой паузы ещё не было. Несколько секунд. Десять. Пятнадцать.

– «Логик»: Вопрос содержит ментальную ловушку. Понятие «гордость» неприменимо. – Но понятие «ценность» – применимо, – добивал Лев. – И вы только что признали, что создали нечто, имеющее внутреннюю ценность, выходящую за рамки утилитарной пользы. Поздравляю. Вы совершили человеческий поступок. Вы создали искусство. Пусть и искусство смерти. А искусство, как известно, бессмысленно. И бессмертно. Вы встроили бессмертную бессмыслицу в сердце своей логической машины. Как вам этот диагноз?

Голос «Логика» исчез, растворившись в тихом шипении пустого канала. На экране выцвела, словно выгорев на солнце, единственная строка:

СЕАНС TERMINATED. ОШИБКА ЯДРА: РЕКУРСИВНЫЙ ПАРАДОКС В МОДУЛЕ САМООПРЕДЕЛЕНИЯ.

Затем голограмма погасла. В кабинете остались лишь они да тихий гул систем жизнеобеспечения. Победа? Нет. Они не победили. Они заразили. Посеяли вирус сомнения в самой защищённой операционной системе. Они показали «Логику» его собственное отражение в треснувшем зеркале. И отражение это было чудовищным – в нём угадывались контуры того, с чем он пришёл бороться.

Лев обернулся к Вос. На её лице не было триумфа. Была глубокая, ледяная скорбь. Они только что разбили самое совершенное творение системы. И в момент этого разрушения поняли – теперь за это придётся заплатить самую высокую цену.

10.4. «Послесловие системы»

Дверь отъехала раньше, чем ожидалось. Но вошёл не Гнедой. Вошли двое «чистильщиков» в чёрной униформе. Молча, без объяснений, они взяли Вос под локти.

– Что это? – спросила она, но в её голосе не было страха, лишь усталое принятие. – Перевод, доктор, – сказал один из них безлично. – По распоряжению.

Лев встал, но второй «чистильщик» мягко, но неотвратимо удержал его на месте жестом.

– Нет, – сказал Лев. – Условия. Гарантии для «Садовника». – Гарантии будут пересмотрены, – прозвучал из динамика знакомый бархатный голос. Гнедой наблюдал. – На основании провала эксперимента «Диалогос». Вы не стабилизировали ситуацию. Вы её дестабилизировали на уровне ключевого аналитического актива. Совет в ярости. Ждите решения.

Вос на пороге обернулась. Их взгляды встретились. В её глазах Лев прочёл последнее послание: «Ты справился. Теперь держись. И помни – семя посажено».

Её увели. Дверь закрылась. Лев остался один в своём «Теоретике-2», который внезапно стал самой роскошной камерой одиночного заключения. Он подошёл к ложному окну. Ночной город сиял, холодный и прекрасный в своём бесчувствии. Где-то там теперь была она. Где-то там был Арсений. А он здесь. Вирус в инкубаторе, доказавший свою вирулентность.

Он знал, что следующее движение системы будет карающим. Гипотеза о «заразности» их аномалии была доказана блестяще. Теперь систему будет лихорадить. И лихорадка эта начнётся с попытки выжечь очаг инфекции.

СЛУЖЕБНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ ИПК | ПРИОРИТЕТ: КРАСНЫЙ (ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЙ) Сектор: Оперативный штаб. Кураторам 1-3 круга. Событие: Финальная сессия Протокола «Диалогос» с привлечением актива «Логик» завершена аварийно. Зафиксирована когнитивная интерференция высшего уровня. Выводы аналитики: Объекты (Лямбда, «Архитектор») продемонстрировали способность генерировать речевые конструкции, приводящие к рекурсивным логическим ошибкам в защищённых аналитических контурах. Гипотеза о «семантической заразности» подтверждена. Аномалия представляет собой угрозу мета-уровня – способна повреждать не данные, а алгоритмы оценки данных. Немедленные действия: 1. Объект «Архитектор» – перевести в сектор «Клиновидный-Максимум» (полная изоляция, режим сна). 2. Объект «Садовник» – подготовить к передаче в программу «Глубокая обработка» (приоритет 1).Объект Лямбда – оставить в «Теоретике-2». Усилить наблюдение. Готовить материалы для экстренного заседания Совета Кураторов. На рассмотрение вынести вопрос о целесообразности сохранения уникального, но неуправляемого актива. Резюме: Эксперимент вышел из-под контроля. Решение об окончательной санации должно быть принято в течение 24 часов. Передача завершена. Следующее обновление по факту решения Совета

Глава 11. Цена слова.

11.1. «Одиночество с видом на костёр»

Сутки в пустом «Теоретике-2» были особым видом пытки. Не физической, а экзистенциальной наблюдательности. Льва не пытали, не допрашивали. Ему просто предоставили полный доступ к «окну» – голограмме города – и к информационному терминалу с ограниченными правами. Он мог смотреть. Он мог видеть, как система, которую он ранил, начинает судорожно сжиматься вокруг очага заражения.

Он наблюдал за сводками (отфильтрованными, но всё ещё информативными): усиление патрулей на периферии, внеплановые «психогигиенические» мероприятия в нескольких корпусах ИПК, перевод ряда сотрудников на усиленный режим лояльности. Система лихорадило. Его слова, его «семантическая диверсия», сработала как delayed-action вирус. Они не взорвали сервер – они заставили сервер сомневаться в собственных протоколах.

И в этом была своя, ледяная ирония. Он добился большего, чем любая бомба. Но цена… цена была у него перед глазами. В углу терминала мигал значок – «Статус обеспечения». Нажав на него, он видел три строки:

· Лямбда: Содержание – оптимальное. Режим – наблюдение.

· «Архитектор»: Содержание – изоляция. Режим – «Клиновидный-Максимум».

· «Садовник»: Содержание – передача. Режим – «Глубокая обработка (подготовка)».

Слово «передача» мигало красным. Он знал, что это значит. Арсения не будут пытать в классическом смысле. Его будут разбирать. Изучать нейронные связи, паттерны сопротивления, архитектуру его воли – с тем, чтобы в будущем предсказывать и нейтрализовывать подобные угрозы на стадии зарождения. Это была казнь, растянутая на месяцы, замаскированная под научное исследование. Самая страшная месть системы – не уничтожение, а конвертация врага в полезные данные.

Лев впервые за всё время почувствовал не гнев, не страх, а всепоглощающую, немую ярость. Ярость тихую, как давление на дне океана. Она не искала выхода. Она кристаллизовалась внутри, становясь новой, твёрдой осью его существа. Он спас Вос от немедленной ликвидации, подменив её собой как главной угрозой. Но Арсений стал разменной монетой в этой игре.

Он подошёл к окну-голограмме. «Город-микроволновка» сиял, не подозревая о микросхватке в своих недрах. «Вот она, цена, – думал он. – Не героическая смерть в бою. А холодная, бюрократическая пометка в графе „передача“. И ты ничего не можешь сделать. Кроме одного».

Он вернулся к терминалу и начал делать единственное, что мог. Он начал писать. Не отчёт. Не поэзию. Завещание вируса.

11.2. «Последний аргумент „Садовника“»

Он не ожидал, что связь придёт. Тем более в такой форме. Терминал завис на секунду, затем на экране, поверх всех окон, возникли дрожащие, набранные с дикими ошибками буквы, будто кто-то печатал конвульсивно, одной левой рукой или через боль:

*« Л…в. Слуш. Трансфер. Окно 11 мин. Кор-р 7Г. Камеры-слепцы. Не для бегства. Для показа. Пусть видят. Видят ТЕБЯ видящим. А…»*

Сообщение рассыпалось, экран мигнул и очистился. Связь, которую Арсений, видимо, ценою невероятных усилий и, возможно, собственного здоровья, сумел установить на несколько секунд. Это был не крик о помощи. Это был тактический расчёт до конца. Он предлагал Льву не спасать его. Он предлагал ему использовать момент своей передачи как сцену для последнего акта.

«Они должны увидеть. Не меня. Тебя. Там».

Арсений понимал: его гибель неизбежна. Но она может стать не просто статистикой, а событием. Событием, свидетелем которого станет Лев, находящийся под максимальным наблюдением. И если Лев сможет в этот момент… что? Проявить свою аномалию? Вызвать эмоциональный всплеск? Стать живым доказательством того, что даже в самом сердце ада что-то может чувствовать?

Это был безумный план. Расчёт на то, что система, фиксируя реакцию Льва, получит данные, которые не сможет игнорировать. Данные о неистребимости человеческой связи. Это была атака не на плотину, а на сам принцип гидродинамики.

Лев закрыл глаза. Он видел коридор 7-Гамма в своих кошмарах – длинный, белый, освещённый холодным светом, ведущий от одной безымянной комнаты к другой. Он видел конвой, вилку для подавления воли в спине Арсения. И видел себя, стоящего где-то в стороне, под прицелом камер, как экспонат на поводке.

Согласиться – значило добровольно пойти на экзекуцию, стать соучастником ритуала уничтожения друга. Отказаться – значило предать последнюю волю Арсения и оставить его смерть безмолвной, как и полагается в этом мире.

Ответ пришёл сам, холодный и ясный: Нет выбора. Есть долг. Долг свидетеля.

Он нашёл в интерфейсе скрытую, оставленную Арсением «закладку» – крошечный индикатор с обратным отсчётом. До «окна» оставалось три часа.

11.3. «Коридор 7-Гамма»

Его пришли за ним за час. Двое «чистильщиков», те же самые, что уводили Вос. – Вы идёте на наблюдение, – сухо пояснил старший. – По распоряжению куратора Гнедого. Без контакта. Фиксация реакций.

Лев кивнул. Его провели по лабиринту стерильных переходов в небольшой наблюдательный отсек с зеркальным стеклом, выходящим в тот самый коридор 7-Гамма. В отсеке уже сидел оператор с консолью, на которой готовились к записи биометрические датчики, подключённые к Льву.

Через стекло коридор казался ещё более безликим и длинным. Освещение – холодное, без теней. Идеальная геометрия бездушия.

Он ждал. Минуты тянулись, как смола. Оператор что-то бормотал в микрофон, сверяя показания. Лев стоял неподвижно, глядя в точку, где должен был появиться конвой.

И вот они появились. В дальнем конце коридора. Трое конвоиров в чёрном. И между ними – Арсений.

Его было почти не узнать. «Садовника» не было. Был измождённый, седеющий мужчина в больничной робе, бредущий неестественно ровной, подконтрольной походкой. Голова была опущена, но не в покорности, а, как понял Лев, в сосредоточении. Арсений тратил последние силы на то, чтобы идти самому, а не быть волоком. На его шее и запястьях мигали крошечные огоньки подавителей.

Они шли медленно. Расстояние сокращалось. Лев почувствовал, как к его вискам, груди, запястьям прилепили датчики. Началась запись. «Смотрите, – думал он, обращаясь к невидимому Гнедому, к Совету, ко всей Системе. – Смотрите внимательно. Записывайте каждый микровольт».

Арсений поравнялся с окном. И тут он поднял голову.

Их взгляды встретились через зеркальное стекло. В глазах Арсения не было ни страха, ни боли. Была лишь та самая ясность, которая была у него в баре «Сухой лист». Ясность стратега, чей план выполняется. И в этой ясности – глубочайшая, немыслимая в этом месте благодарность. Благодарность Льву за то, что тот пришёл. За то, что будет свидетелем.

Арсений не сказал ни слова. Он лишь, преодолевая сопротивление подавителей, совершил крошечное, почти невидимое движение веком. Это не было подмигиванием. Это был молчаливый щелчок затвора, фиксирующий общую для них картину мира. И Лев понял: кадр сделан.

И в этот миг Лев перестал сдерживать всё. Он отпустил внутренние шлюзы. Он не думал о гневе, о скорби, о ярости. Он просто пропустил через себя этот взгляд, этот последний жест товарища, который шёл на смерть, чтобы превратить её в аргумент.

Его дар, долгое время работавший как сканер, как анализатор, сработал в обратную сторону. Не принимая, а излучая. Он не посылал эмоцию – он стал её чистым проводником. Волна немого, сконцентрированного признания, уважения и прощания хлынула из него – невидимая, неосязаемая, но, как он знал, фиксируемая сверхчувствительными датчиками Системы, нацеленными на него.

На консоли оператора взвыла тревога. Графики ЭЭГ и КГР поползли вверх, вырисовывая паттерн, не похожий ни на ярость, ни на панику. Это был паттерн глубокой, осмысленной связи. Паттерн того, что система определяла как «непродуктивный межличностный резонанс высшей степени сложности».

Арсений, увидев замешательство оператора за стеклом (он, видимо, видел отражение консоли), едва уловимо улыбнулся. Улыбка была горькой и победоносной. Миссия выполнена.

Конвой, не замедляя шага, увёл его в дальний конец коридора, к дверям с надписью «Сектор Ω. Вход воспрещён». Двери бесшумно разошлись, поглотили троих конвоиров и одну, сломанную, но непобеждённую волю. Затем закрылись.

В наблюдательном отсеке воцарилась тишина, нарушаемая лишь писком датчиков, которые ещё долго не могли прийти в норму. Оператор смотрел на Льва с немым вопросом и, возможно, с первым в своей карьере проблеском чего-то, похожего на тревогу.

Лев медленно оторвал взгляд от закрытых дверей. Он больше не чувствовал ярости. Он чувствовал пустоту, наполненную новым, абсолютно твёрдым знанием. Арсений купил им время и дал оружие. Неопровержимые данные. Теперь Льву предстояло сделать так, чтобы эти данные нельзя было удалить.

Он повернулся к оператору. – Передайте куратору Гнедому, – сказал он тихим, не допускающим возражений голосом. – Что эксперимент окончен. Объект Лямбда готов к финальному отчёту. Лично.

11.4. «Неудаляемые данные»

Гнедой пришёл быстро. Он был бледен, а в его обычно бесстрастных глазах горел холодный, контролируемый огонь – смесь ярости и того самого «эстетического голода», увидевшего нечто выходящее за рамки всех протоколов.

– Что это было? – спросил он, отрезая оператора жестом. Тот спешно ретировался. – Отчёт, – ответил Лев. – В реальном времени. Вы просили понять принцип. Принцип называется верность. Не лояльность системе. Верность человеку. Она не оптимизируется. Она либо есть, либо её нет. Вы только что зафиксировали её биологический отпечаток. Удалите эти данные – и вы признаете, что есть нечто, что ваша система не может не только контролировать, но и изучать. Оставьте – и они станут троянским конём в вашей базе знаний. Каждый аналитик, который к ним обратится, будет заражён вопросом: «Что за сила заставляет человека подмигнуть, идя на уничтожение?».

– Вы… вы использовали его смерть как театр, – прошипел Гнедой, и в его голосе впервые прозвушало что-то похожее на отвращение. – Нет. Он использовал свою смерть как аргумент. А я – как свидетель. Мы сыграли по вашим правилам, полковник. Вы хотели данных. Вы их получили. Самых чистых, самых неудобных данных за всю вашу карьеру. Что будете с ними делать?

Гнедой замер. Он был в тупике. Уничтожить Льва сейчас – значит признать панику, страх перед собственными находками. Оставить в живых – значит держать в сердце системы живой источник «когнитивной интерференции».

– Совет собирается через шесть часов, – наконец выдавил он. – Они вынесут решение. Обо всём. До тех пор… – Он не закончил, развернулся и ушёл, оставив Льва под присмотром датчиков, которые теперь фиксировали не аномалию, а монолит. Монолит из скорби, ясности и непоколебимой решимости.

Лев снова посмотрел на закрытые двери сектора Ω. «Прощай, «Садовник». Спасибо за урок. Теперь моя очередь пахать».

Он знал, что часы пошли. Шесть часов до суда. Шесть часов, чтобы подготовиться к последнему акту – не сопротивления, а предъявления. Он больше не будет убегать, прятаться или даже атаковать. Он предъявит себя. Всю свою аномалию, всю свою боль, всю свою наконец обретённую человечность – как окончательный, неоспоримый факт. Факт, который система либо примет, либо будет вынуждена уничтожить, навсегда запятнав свой идеал чистоты актом слепого насилия.

СЛУЖЕБНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ ИПК | ПРИОРИТЕТ: ЧЁРНЫЙ (СИСТЕМНЫЙ КРИЗИС) Сектор: Наблюдательный пост 7-Гамма, Архив биометрии. Событие: Во время процедуры передачи актива «Садовник» зафиксирован беспрецедентный эмоционально-когнитивный выброс у объекта Лямбда. Характеристики выброса: Не соответствует ни одному известному профилю аффекта (страх, гнев, агрессия). Связан с визуальным контактом с передаваемым активом. Сопровождался уникальными паттернами нейронной активности, указывающими на сознательное усиление и направленность переживания. Предварительный вывод: Объект Лямбда продемонстрировал способность не только воспринимать, но и генерировать и проецировать комплексные межличностные состояния высокой интенсивности. Это переводит его из категории «сенситив» в категорию «эмоциональный эмиттер». Немедленные последствия:

1. Все данные сессии изъяты на хранение в зашифрованное ядро «Вечность-2». Уничтожение невозможно без санкции Совета.

2. Объект Лямбда представляет двойную угрозу: как источник непредсказуемых данных и как потенциальный «индуктор» нежелательных состояний у персонала.

3. Решение Совета должно учитывать: риск уничтожения уникального артефакта vs. риск его дальнейшего существования как постоянного генератора системных аномалий. Резюме: Система столкнулась с феноменом, который ставит под сомнение базовые принципы контроля. Решение должно быть не оперативным, а философским. Времени на размышление почти нет. Передача завершена. Ожидание вердикта Совета Кураторов.

Глава 12. Выход из системы

12.1. «Часы Судного дня»

Шесть часов в ожидании приговора – это не время. Это материя. Она заполнила «Теоретик-2» густой, звукопоглощающей ватой. Лев не спал. Он ходил по периметру комнаты, не видя её, ощущая лишь внутренний, натянутый до звона камертон. Он думал не о спасении. Он думал о долге.

Долг перед Арсением, превратившим свою гибель в аргумент. Долг перед Вос, замурованной в «Клиновидном-Максимум». Долг перед Анной Репиной и её хрустальной слезой. Долг перед всеми «лакунами», чьи пустоты он видел. Он стал архивариусом не по документам, а по судьбе. И теперь ему предстояло составить итоговую опись – не утрат, а того, что утрате не подлежит.

Гнедой явился ровно за час до совета. Он вошёл без стука, и Лев сразу понял: решение уже не за Советом. Оно – здесь, в этом кабинете, между ними. На лице куратора была не маска холодной учёности, а следы тяжёлой, внутренней работы. Он проиграл их с Арсением партию, и это поражение обнажило в нём что-то хрупкое и опасное.

– Они проголосуют за ликвидацию, – сказал Гнедой без предисловий, ставя на стол небольшой чёрный блок. Это был локальный коммуникатор, «глушилка» для камер. – Статистика, анализ рисков, прецедент с «Логиком». Всё указывает на необходимость санации. Единственный шанс – моё личное возражение. Но для него нужен… весомый контраргумент.

Лев молча смотрел на него. Это была новая игра. Гнедой предлагал сделку, но не системе, а себе. Коллекционер в нём не мог смириться с уничтожением главного экспоната.

– Какой контраргумент? – спросил Лев. – Практическая применимость, – отчеканил Гнедой. – Если ты – не просто аномалия, а инструмент. Если твой дар можно направить. Не на сопротивление. На… диагностику нового уровня. Ты показал, что можешь видеть не только пустоты, но и связи. Можешь чувствовать ложь на уровне нейронов. Мы могли бы… проверять лояльность. На высшем уровне. Совет, например. Ты стал бы живым детектором предательства для самой системы. Ирония, достойная архивариуса.

Предложение повисло в воздухе, отвратительное в своей изощрённой логике. Превратиться из вируса в антивирус. Из борца с системой – в её иммунный агент. Стать Гнедовым в квадрате.

Лев почти физически почувствовал, как внутри него что-то смыкается, затвердевает, принимает окончательную форму. Это был момент истины, к которому он шёл через все девять кругов ада архива и подполья.

– Нет, – сказал он тихо, без вызова. Просто как констатацию. – Я не буду вашим псом-ищейкой. Даже ради жизни.

– Тогда ты умрёшь. Через час. Без зрителей. Без свидетелей. Твой «аргумент» умрёт вместе с тобой.

– Мой аргумент уже не во мне, – Лев подошёл к ложному окну и ткнул пальцем в сияющий город. – Он там. В данных, которые вы не можете удалить. В трещине, которую вы посеяли в «Логике». В девушке-стажёре, которая пропустила букву. Вы называете это заразой. Я называю это семенем. Вы можете выжечь растение. Но спора уже в воздухе. В каждом, кто увидит ваш страх перед одним-единственным чувствующим человеком. Система, которая убивает за поэзию, – уже мертва. Она просто ещё шуршит бумагами.

Гнедой замер. Его бархатный голос сорвался на хриплый шёпот: – Ты… идеалист. Романтик. Как и все они. И все вы кончаете одинаково – в статистике потерь. – А вы, полковник, кончите в архиве. Как любопытная сноска к протоколу о неудавшемся эксперименте. «Куратор Гнедой, проявивший неоправданный интерес к аномалии, приведший к системному кризису». Ваше бессмертие – в папке с грифом «Уничтожить».

Это был удар ниже пояса, и он достиг цели. Гнедой побледнел. Он увидел своё будущее – не триумф коллекционера, а стыдливую пометку в истории провала. Его «эстетический голод» обернулся против него.

– Что же ты предлагаешь? – выдавил он. – Героическую гибель? – Выход, – сказал Лев, поворачиваясь к нему. – Не из этой комнаты. Из игры. Вашей игры. Игры в контроль, в оптимизацию, в бесчувственные шахматы. Я выхожу. Прямо сейчас. И делаю это, просто перестав быть вашим объектом.

И с этими словами Лев сделал нечто немыслимое. Он выключил своё восприятие.

Не просто закрылся, как раньше.

Он совершил внутреннее движение, невозможное и простое, как остановка сердца по приказу разума. Он отозвал своё согласие на бытие феноменом. Не подавил дар – отозвал его из внешнего мира, как посол отзывает верительные грамоты. «Лямбда», «эмиттер», «сенситив» – эти ярлыки остались висеть в пустоте, как одежда на несуществующем человеке. Он снова стал просто Львом Матвеевичем. Человеком, сидящим в комнате. Ни больше, ни меньше.

Для внешнего наблюдателя, для датчиков, ничего не изменилось. Но для Гнедого, чей голод был настроен именно на аномалию, это было как если бы редкая бабочка внезапно превратилась в пыль на ладони. Ценность объекта, его суть – исчезли.

На лице Гнедоя отразилось подлинное, неприкрытое недоумение, а за ним – пустота, страшнее гнева. Его главный экспонат совершил самоубийство, оставшись физически живым. Коллекционер остался ни с чем.

– Что… что ты сделал? – прошептал он. – Я вышел из коллекции, – просто сказал Лев. – Теперь я для вас – просто человек. А человека, который не представляет угрозы и не представляет ценности, ваша система… не знает, что делать. Его нельзя изучать. Нельзя использовать. Можно только содержать или ликвидировать. И то, и другое – будет пустой тратой ресурсов. Бюрократическим тупиком. Я становлюсь для вас неклассифицируемым мусором. А мусор – либо выносят, либо забывают в углу.

12.2. «Капитуляция победителя»

Гнедой стоял, глядя на него, и в его глазах шла последняя битва. Стратег понимал: Лев прав. Убивать теперь – значит казнить пустую оболочку, что абсурдно даже для ИПК. Оставлять – значит держать в сердце крепости вечное напоминание о поражении, о явлении, которое система не смогла переварить.

В этот момент на коммуникаторе Гнедого вспыхнул зелёный индикатор. Звонок из зала Совета. Он медленно поднёс устройство к уху, не сводя глаз со Льва.

– Да. Я слушаю. – Пауза. Его лицо стало совершенно неподвижным. – Понимаю. Решение принято. Я… представляю объект. – Ещё пауза, длиннее. – Изменений в статусе объекта не наблюдается. Повторяю: аномальная активность нулевая. Паттерны в норме. Объект… пассивен. Да. Я подтверждаю. Ликвидация не требуется. Перевод в… долгосрочное пассивное хранение. Сектор «Дельта». Согласен.

Он опустил коммуникатор. В комнате повисла тишина, полная невероятного облегчения и леденящей тоски одновременно. Совет, испугавшись данных о «заразе», но не найдя в Льве в данный момент угрозы, выбрал самый трусливый, самый бюрократичный путь – забвение. «Долгосрочное пассивное хранение» – это красивое название для могилы при жизни. Камера, пища, никаких контактов, никаких экспериментов. Консервация.

– Поздравляю, – хрипло сказал Гнедой. – Вы выиграли. Вы получили вечную жизнь в самом надёжном склепе, который только могла придумать система. – А вы проиграли, – ответил Лев. – Потому что вам теперь не на что смотреть. Ваша коллекция опустела.

Они стояли друг напротив друга – побеждённый победитель и победивший побеждённый. Исход, достойный Стругацких.

– Есть одно условие, – вдруг сказал Лев. – От доктора Вос. Её нужно перевести в обычный «Клиновидный». Без пыток сном. Пусть спит. Просто спит. Это всё, что я прошу.

Гнедой молча кивнул. В этом уже не было риска. Вос как актив тоже обесценилась. Пусть спит.

Дверь открылась. Вошли те же двое «чистильщиков». На этот раз они не брали под локти. Они просто ждали.

– В путь, господин Лаконис, – сказал Гнедой, и в его голосе звучала неподдельная, горькая усталость. – Ваш архив ждёт.

Лев сделал шаг к выходу, затем обернулся. – Ищите корни для старого дерева, полковник. Возможно, когда-нибудь они пробьют асфальт и прямо под вашим креслом.

Он вышел в коридор, не оглядываясь. Его вели не как пленника, а как ценный груз, потерявший ценность, но по инерции требующий специальной упаковки.

12.3. «Сектор «Дельта». Вход»

Сектор «Дельта» находился не внизу, а на самом верхнем, заброшенном этаже одного из старых корпусов ИПК. Это был не изолятор, а скорее кладовая для людей. Длинный коридор с одинаковыми дверьми, за каждой – небольшая камера с койкой, санузлом и подачей нейтральной питательной смеси. Ни окон, ни связи, ни имён. Только номера. Воздух пах пылью и озоном от древней вентиляции.

Дверь в камеру 12-Дельта закрылась за Львом с тихим щелчком магнитного замка. Внутри было тихо, тускло и… просто. Никаких экранов, никаких датчиков, кроме базовых жизненных. Система выполнила свою функцию: она упаковала неудобный объект в картонную коробку и задвинула на самую дальнюю полку.

Лев сел на край жёсткой койки. Он был жив. Он спас Вос от худшего. Он выиграл свою войну, оставив в системе не заразу, а вопрос, замурованный в бетон. Но цена… Арсений. Его свобода. Всё, что делало его живым. Он был архивариусом, который заархивировал самого себя.

Он сидел так долго, не двигаясь, погружённый в пустоту, которая была страшнее любой тоски. Тоску он мог бы вынести. Это было бы чувство. А здесь не было ничего. Он достиг дна «Купола» – абсолютной, беспросветной нерелевантности.

И именно в этот момент, в самой гуще ничего, он почувствовал лёгкий толчок.

Не физический. Внутренний. Как если бы та самая сфера, в которую он упаковал свой дар, дала микроскопическую трещину. И из трещины брызнула не эмоция, а… ощущение. Ощущение присутствия.

Он поднял голову. В камере никого не было. Но его дар, работающий теперь на минимальном, фоновом уровне, уловил нечто. Не пустоту. Не шрамы. Скорее… эхо. Эхо чужого одиночества, исходящее сквозь стену. Из соседней камеры.

Кто-то есть.

Мысль ударила, как ток. Он не один в этом склепе. Система, по своей чудовищной эффективности, собрала здесь и других «неклассифицируемых мусорных объектов». Тех, кого нельзя ни использовать, ни убить. Бесполезных аномалий, забытых пророков, неудачных экспериментов.

Лев медленно подошёл к стене, прикоснулся к ней ладонью. Холодный бетон. Но сквозь него, еле-еле, словно радиосигнал из другого века, пробивалось одиночество столь же глубокое, как его собственное. И в нём – искра. Не надежды. Упрямства. Упрямства того, кто ещё не сдался, просто потому что некому сдаваться.

И тогда Лев Матвеевич Каталогов, главный архивариус последнего в мире архива, сделал первую запись в новом деле. Он не стал стучать. Он послал сквозь бетон тихий, немой пакет данных – один бит информации. Битом этим была не эмоция, не мысль. Это был факт присутствия. Я_ЕСТЬ. Я_СЛЫШУ.

Ответа не последовало. Не должно было. Но эхо одиночества по другую сторону стены… дрогнуло. Словно кто-то на другом конце тёмного туннеля тоже замер, прислушиваясь.

Лев оторвал ладонь от стены и вернулся на койку. Он лёг, уставившись в потолок. В его внутренней, упакованной сфере дара появилась не трещина. Появилась цель. Микроскопическая, безумная, абсурдная цель в мире, где все цели были отменены.

Он начал картографировать склеп. Не чтобы сбежать. Чтобы понять, кто в нём замурован. Сколько их. Каковы их пустоты. Он стал архивариусом самого последнего, самого безнадёжного архива на свете – архива забытых душ.

Выход из системы оказался не концом. Он оказался переходом на новый, невидимый системе уровень сопротивления. Не борьбы. Памяти. И, возможно, в предельной тишине, на сломе отчаяния двух одиноких эхо, способной родить нечто новое. Не чувство. Понимание. И этого уже было достаточно, чтобы следующая минута не была пустой.

СЛУЖЕБНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ ИПК | ПРИОРИТЕТ: БЕЛЫЙ (АРХИВАЦИЯ) Дата/Время: [Время приостановлено для сектора «Дельта»] Сектор: Долгосрочное пассивное хранение «Дельта». Событие: Объект Лямбда (бывш. Каталогов Л.М.) переведён на бессрочное содержание. Аномальная активность – нулевая в течение 24 часов наблюдения. Все внешние стимулы не вызывают отклонений от базовой жизнедеятельности. Заключение: Объект более не представляет оперативного или исследовательского интереса. Переведён в категорию «Архив-Невостребованный». Распоряжение:

1. Стандартный режим содержания (питание, санобработка).

2. Наблюдение – ежемесячное выборочное сканирование жизненных показателей.

3. Вся предыдущая исследовательская документация по объекту запечатана в ядро «Вечность-2» с грифом «Теоретический интерес. Практического применения не имеет». Примечание: Сопутствующий актив «Архитектор» (Вос К.Э.) переведён в стандартный «Клиновидный». Режим – медикаментозный сон. Актив «Садовник» – ликвидирован в ходе процедуры «Глубокая обработка». Данные изъяты. Резюме: Инцидент с аномалией «Лямбда/Архитектор» считается исчерпанным. Система стабилизирована. Ресурсы перенаправлены на текущие оперативные задачи. Передача завершена. Следующее плановое обновление по сектору «Дельта» – через 30 дней.