# Проклято на сто лет

Анна Александрова

Старинное проклятие, опасные приключения и любовные переживания в атмосфере Сибирской провинции и легенд мистического Байкала. Погрузитесь в захватывающий сюжет, раскройте загадки прошлого и почувствуйте дыхание судьбы.

## Предисловие

Меж высоких гор, в бескрайних лесах разлил прозрачные воды Байкал, священное озеро, славное сибирское море. Властвует над тем озером великий дух, Хозяин Байкала, служат которому духи помладше: и ветры великаны Баргузин с Култуком, и богатырша Сарма, и зеленая красавица Тайга.

Триста тридцать рек и несметное число ручейков несут в Байкал свои дары и подношения. Все ему поклоняются, все его уважают.

У Хозяина же необузданный нрав. То он ласков и тих, привечает гостей, угощает и потчует, то вдруг вскипит, рассвирепеет, разнесет в щепки, если что ему не по душе. Опасно злить Хозяина.

Народы, что издревле живут на берегах озера, давно привыкли к его переменчивому настроению. Угадывают по дуновению ветерка, что на сердце у Байкала. А особые люди, шаманы, что духов слышат и говорить с ними умеют, те и вовсе у Великого на службе – несут подарки, жгут жертвенные костры, передают человеческие просьбы. Если в настроении Хозяин, то меняет судьбы просителей, исполняет заветные желания.

Сильные шаманы после смерти своей остаются с Хозяином. Забирает он их к себе в мир бестелесных духов и одаряет способностью оборачиваться в птицу лесную, в собаку бродячую, в старика или красную девицу. И в том виде бродят они по миру, смотрят на людей, на страны дальние, но всегда возвращаются, чтобы поведать Хозяину, что на Земле творится, чтобы передать просьбы жаждущих.

Если встретите пса бездомного, не гоните его, не ругайте. Расскажите лучше, о чем мечтаете, да накормите голодного. Может то слуга великого духа вас послушать пришел.


По мотивам легенд о Байкале

## Глава 1. Сестры

– Алиса, вставай. Али-и-иса! Лиса, Лисенок… Просыпайся. Уже девять. Алис!

Вера тщетно пыталась растолкать младшую сестру. Та спряталась под белоснежным отельным одеялом, как лиса в сугробе, только пятка торчала наружу.

– Лиса, все, я ушла, встретимся в архиве. Встань сегодня хотя бы до одиннадцати. Пора привыкать к новому времени. Если сейчас не встанешь, вечером не уснешь, опять полночи будешь крутиться. А завтра в шесть подъем, помнишь?

Из-под одеяла послышалось недовольное ворчание. Вера ущипнула сестру за пятку и вышла, дверь громко щелкнула автоматическим замком.

Перед выходом Вера распахнула плотные шторы, впустив июньское солнце в их стандарт с двумя кроватями. Номер был просторный, светло-бежевый и выходил окнами на набережную Ангары, откуда сквозь приоткрытую форточку сочились и шепот тополей, и крики детей, и перестук криво уложенной плитки под колесами самокатов.

Сопрев под одеялом, прижатым сверху солнечными зайцами, Алиса вытащила из-под него сначала стопы, потом распахнулась полностью, повернулась на бок и обхватила одеяло длинными ногами, оголив красивую попу в розовом кружеве нижнего белья.

Она и правда походила на лису – медно-рыжая, с бледной золотистой кожей, усыпанной веснушками, с большими лисьими глазами в опуши черных ресниц и с оттопыренными маленькими ушками, торчащими меж завитков волос. Закрыв глаза длинным рыжим локоном, как ночной маской, Алиса громко сопела и даже похрапывала приоткрытым ртом, что никак не вязалось с ее хрупкой внешностью.

Сквозь марево утреннего, самого сладкого, сна в ее сознание пробился писк открывающегося электронного замка. Алиса приготовилась вновь выслушивать Верино ворчание, поджала челюсть, причмокнув губами, но Вера молчала. Почти уже нырнув обратно в озеро Морфея, Алиса вдруг почуяла неладное в повисшей тишине, резко распахнула глаза и вскочила. За спиной щелкнул замок. Алиса обернулась и уперлась взглядом в качающуюся на дверной ручке красную табличку с надписью «Не беспокоить».

– Блин, Вера! Трудно было повесить, чтобы уборка ко мне не ломилась? – ворчала теперь Алиса в тех же интонациях, что получасом ранее сестра.

Она встала, выглянула в коридор, но никого не обнаружила. Только длинный ряд одинаковых дверей с крупными цифрами из червленого металла: 310, 311, 312 ….

Алиса повесила табличку с внешней стороны, закрылась. На всякий случай заперла и ручную задвижку, с сожалением посмотрела на теплую, залитую солнцем кровать, но все же отправилась в душ. Вера права, надо как-то перестраиваться на Иркутское время.

Сестры прилетели в сибирскую столицу три дня назад, поселились в хорошем отеле на набережной Ангары, в исконно историческом центре. На завтра у них был выкуплен тур на Байкал, на остров Ольхон. Сбор в семь утра.

Идея приехать в Иркутск принадлежала Вере. Она же и спонсировала поездку. Вернее, ее муж, успешный московский предприниматель, решивший таким образом снизить амплитуду эмоциональных качелей в начинающемся у жены кризисе среднего возраста. Вере недавно исполнилось тридцать шесть.

Алиса была на двенадцать лет младше Веры. Их с сестрой отношения, сотканные из сестринско-материнских нитей, выкрашенные в дружеские цвета и закрепленные общей утратой, держали всю конструкцию мира их обеих. Они были друг у друга, жили друг для друга и любили друг друга безмерно.

У Веры были уже свои дети, два десятилетних сорванца-близнеца, такие же рыжие, как и их мать с тетушкой. Но именно Алиса была ее старшенькой, ее отдушиной, ее поверенной и подругой одновременно. Теперь, когда Алиса повзрослела и сама стала женщиной, тем более.

Да, идея приехать в Иркутск принадлежала Вере, но это было не просто путешествие. Для путешествий она выбирала обычно более теплые места и, желательно, с морем до горизонта. Это был паломническо-исследовательский тур на историческую родину.

После смерти родителей, погибших в автомобильной катастрофе пять лет назад, Вера решила составить древо рода, собрать данные обо всех предках, до кого дотянутся ее руки сквозь время. По маминой линии все было довольно просто – коренные москвичи, купеческое сословие. Родословная прослеживалась аж до начала девятнадцатого века. А вот папины корни уходили одним отростком в стылые земли Сибири, здесь они терялись на прадеде Арсении Афанасьеве, чью фамилию, кстати, сестры и носили.

Известно было, что прадед переехал в Москву из Иркутска уже взрослым, женился на девчонке из сиротского дома (тут ловить было нечего, даже фамилия у прабабки была не родная, в приюте выданная) и родил с ней сына, Сашу, Александра Афанасьева. Саша, в свою очередь, произвел на свет Льва Афанасьева, отца девочек. И можно было бы удовлетвориться просто именем-фамилией и годами жизни, но Веру, учуявшую запах родной крови, было уже не остановить. Ей хотелось копнуть дальше, глубже, понять – а кто он, Афанасьев Арсений, почему уехал из Сибири, почему в Сибири оказался? Из какой он семьи? Ссыльный ли дворянин? Может, преступник?! Или раскольник-старообрядец, чьи предки были сосланы сюда еще при Екатерине Второй?

Вооружившись огрызком его дневника, найденным на даче, Вера решила ехать в Иркутск, искать дальних родственников, живых и мертвых.

Алиса, недавно уволившаяся с работы из-за неудачного служебного романа, недолго думая, вписалась в генеалогическую авантюру сестры, хотя сама восторга от поисков не испытывала и походы в архив саботировала. Ей просто хотелось посмотреть Байкал, самое глубокое озеро на Земле, жемчужину мира. Говорят, там обитает дух, способный изменить судьбу.

И пока Вера проводила часы в государственном архиве, параллельно отправляя запросы во все районные архивы области, Алиса гуляла по городу, гладила бездомных собак, пила свой апельсиновый бамбл и дышала прохладой, поднимавшейся с поверхности прозрачной Ангары.

Город ей нравился, как ни странно. Да, он был маленький, не такой яркий, как Москва, не такой нарядный. Но со своей горсткой изюма внутри. Деревянные дома со складными ставнями были отреставрированы и выглядели живыми, они будто хранили себя из последних сил для кого-то, молодясь и прихорашиваясь, как старые девы – в рюшах белых палисадников и кружеве резных фронтонов. Запах сирени, плывущий над городом, добавлял им провинциального шика. Начавшие цвести тополя укрывали пуховым платком.

Современные здания в центре тоже присутствовали, но они не вызывали такого интереса, конечно же. И проходя мимо них, Алиса закрывала глаза, чтобы послушать город. Говорят же, что женщины любят ушами, – Алисе нравилось, как Иркутск звучит. Шум машин присутствовал и здесь, но то был не московский вой шестиполосного движения, а легкое «р-р-р-р» и редкое «фа-фа». Щебет птиц легко пробивался до слуха прохожих сквозь кроны деревьев, издали слышался звон церковных колоколов. А вот Ангара не шумела, хотя течение ее было сильным. Просто бежала по своим делам уверенно, широко и без оглядок, как самодостаточная женщина.

Алиса вышла из гостиницы и повернула налево, дошла по длинной набережной в парк на острове Юности, вышла из него с другого конца и через переплетение коротких улочек попала в Иркутскую слободу, которую местные называют «Сто тридцатым кварталом». Это образцово-показательное собрание бревенчатых домов вполне успешно имитировало расцвет имперской России девятнадцатого века в веке двадцать первом. Здесь были и гостиница «Купеческий двор», и ресторан «Хмельное подворье», и коктейльный бар «Кружаль». Чтобы ни значило это название, звучало оно аутентичненько.

Откушав кофею и шоколадного мусса на террасе кофейни с неаутентичным названием Cake Home, Алиса двинулась дальше. Она уже бывала здесь с сестрой и знала, что за слободой, через улицу, будет вход в центральный парк культуры и отдыха, бывший в досоветские времена кладбищем. Вера притащила ее туда в первый же день, заставляла читать выставленные в дальней части парка обломки могильных камней.

– Что мы ищем? – спросила ее тогда Алиса.

– Не знаю, – отвечала сестра, переходя от камня к камню. – Фамилию Афанасьев, быть может. Вдруг кто-то из наших тут.

В этот раз Алиса, избегая мрачных закоулков парка-кладбища, шла по центральной дорожке, выложенной новенькой плиткой и полной живых людей. На той стороне ЦПКО находилось здание городского архива, где занималась поисками Вера. Алиса решила все-таки помочь сестре, ну или хотя бы попытаться.

За сто шагов до цели, ей пришло сообщение:

«Захвати дедушкин дневник, если ты еще в номере».

На что Алиса ответила:

«А поздно. Я уже подхожу».

Вера разговаривала на крыльце здания архива с немолодым, но очень… очень симпатичным мужчиной. Она стояла спиной к входной калитке, в то время как ее собеседник видел и улицу за штакетным забором, и весь дворик архива, и подъездную дорожку, на которую уже ступила Алисина нога в зеленых кедах на высокой подошве. Они встретились глазами, и мужчина поспешно отвел взгляд, как будто смутившись.

– Я тут! – шепнула Алиса сестре прямо в ухо, подойдя вплотную.

– А, вот и Алиса, – обрадовалась Вера. – Алиса, это Константин … (она сделала паузу)… эм-м… а-а-а… отчество не знаю.

– Можно просто Константин, – элегантно кивнул мужчина и протянул Алисе руку, задержал ее ладошку в своей чуть дольше приличного.

– Алиса, – ответила та, не удержавшись от кокетливой улыбки.

– Константин помогает мне с запросами в архивы области. По дедушке здесь ничего, к сожалению, – пояснила Вера. – Я вчера еще рассказала про дневник, он заинтересовался, говорит, можно найти других людей по именам. Может, это его коллеги или друзья, или служили вместе. Я, растяпа, забыла записи сегодня. И ты сломала систему, вышла из отеля раньше обычного. Помнишь, кто там указан? Ковалев, Артемьев и… с такой странной фамилией еще один.

– Не помню, – ни секунды не подумав, сказала Алиса, украдкой разглядывая нового знакомого из-под опущенных ресниц.

При ближнем контакте он казался еще симпатичнее: заостренные в изгибах черты лица, тонкий нос, серые глаза, идеально гармонирующие и с седыми прядями в черных вьющихся волосах, и с льняным пиджаком, надетым поверх черной же футболки и темно-синих брюк. Под футболкой угадывался рельеф подкаченного тела, а не пивной животик, так часто маскирующий пресс мужчин за сорок. Этакий Цискаридзе местного разлива. Он опирался на эбонитовую трость с серебряной рукояткой в форме орлиной головы, что придавало ему загадочности и шарма.

– Я могу проводить вас до отеля, изучу дневник и поищу этих людей, пока вы отдыхаете, – предложил Константин, перекладывая трость из руки в руку.

– Нет, спасибо, – отрезала Вера и, подхватив Алису под локоть, добавила. – У нас другие планы. Займемся уже после Ольхона. Сами. Вы и так потратили на нас много времени. До свидания.

Она быстро утянула оглядывающуюся Алису на улицу, но та все же успела воскликнуть слишком громко:

– Ничесе тут архивариусы!

– Тсс, услышит. – Уводя непутевую сестру все дальше от симпатичного собеседника, шикнула на нее Вера. – Он не сотрудник.

– О как?!

– Да. Сам по себе. Тоже искал что-то. Разговорились, он заинтересовался вдруг, пристал с вопросами. Честно говоря, мне показалось, что он просто клеится. А сейчас увидела, как он тебя глазами ел, и поняла, что не показалось. Ну его. Сами найдем, что надо.

– Ха! Ревнуешь?! Ну я-то не против, пусть ест.

– Дурочка, что ли? Он старый для тебя. Мало тебе было Клярова?

При упоминании о бывшем любовнике и по совместительству начальнике, тоже бывшем, Алиса насупилась и, тряхнув рыжими завитками, согласно кивнула:

– Да, ты права, систр, что-то меня несет. Нет старым мудакам! Даешь молодежь!

– Лиса, уймись, – смеялась в ответ Вера.

Сестры все-таки дошли до отеля, чтобы переодеться. С утра было свежо, и Вера слишком утеплилась. А послеполуденное солнце жарило так, что можно было подумать, будто они в Дубае, а не в Сибири. Особенности резко-континентального климата: летом плюс тридцать и нечем дышать, зимой минус тридцать и дышать просто больно.

## Глава 2. Прорубь

Так холодно, что дышать больно. Мороз цеплялся за покрасневшие крылья носа, щипал слизистую, царапал глотку. Будто хотел пробраться в живого человека, выстудить его изнутри, устроить ледяное жилище для своих детей-ветров. А что там студить? И так сердце холодом объято – ледяное, бесчувственное, людьми выстуженное.

Солдаты переминались с ноги на ногу, проклиная и командира, и конвой, что неторопко вел заключенных к месту расстрела, и самих заключенных. Те совсем раздетые – в рубашке и портках. Сапоги, правда, оставили обоим. А жаль, знатные сапоги, пригодились бы.

Пятый час, до рассвета нескоро. Черное небо без единой звездочки, без намека на светлое будущее, придавило землю, будто крышкою гроба. Но удивительно, как хорошо было видно каждую деталь, каждое движение на белом саване снега в кристалле ледяного воздуха.

Четыре бойца красной армии в суконных шинелях с красными нашивками на рукавах тряслись от холода у только что пробитой ими полыньи. Пока рубили лед, было тепло и весело. Теперь же вспотевшие тела остыли, и мороз кусал их за бока и пятки, как голодный волк. Рядом черточками и крестами валялись инструменты: кирка, лопата, пила и крюк, здесь же, приставленные штыками друг к другу, стояли четыре винтовки.

К проруби от белеющей на черном фоне церкви медленно шел комендант – худой, высокий, будто жердина из забора. Мороз кусал и его, но исполненный торжественностью момента и важностью возложенного на него дела, он не подавал вида. За ним следовали двое приговоренных. Шли след в след: впереди военный, его выдавала выправка и твердость шага, за ним – гражданский. Второй всхлипывал, мотал головой и … всхлипывал. По бокам и на пару шагов позади сторожевыми псами плелись конвоиры.

– Замерзнем, паря, быстрее, чем они дойдуть, – сказал Леха Ковалев и зло сплюнул. – Покурить бы.

– Разговорчики, – обрезал его Артемьев, он был старше по званию и руководил вырубкой проруби. – Опосля покурим.

– Кого стреляем-то? – стуча зубами, спросил Арсений, самый младший из всей их группы. Это был его первый расстрел, оттого и стучали зубы, не от холода.

– Царя-я-я, – чуть нараспев откликнулся его друг Арсалан.

– Царя-я-я, – передразнил его Ковалев. – Чукча ты немытая. Какова царя? Царя еще в восемнадцатом в расход пустили. А эта гнида белая – верховный командующий их недобитой армии. Но теперя все, паря. Наша взяла окончательно.

– Поднять ружья, – скомандовал Артемьев, поскольку процессия во главе с комендантом почти уже дошла до места.

Конвоиры, тыкая в заключенных дулами пистолетов, поставили их перед прорубью. Гражданский оглянулся на черное окно в белом ледяном окаймлении, перекрестился, опустил голову к груди. Военный смотрел прямо, лицо его, словно высеченное из того же льда, что и панцирь реки Ушаковки, ничего не выражало.

Солдаты выстроились в ряд в десяти шагах от приговоренных, конвоиры присоединились к четверке ледорубов. Комендант встал слева от расстрельной группы и, подняв руку, командовал:

– Гото-о-овсь… це-е-е-е-ельсь… пли!

Арсений зажмурился и нажал на курок. Приклад ударил его в плечо, запах пороха ущипнул за ноздри вслед за морозом, оглушающий рев выстрелов со всех сторон сменился звенящей тишиной. Открыв глаза, он ничего не увидел. На мгновение показалось, что тьма кромешная окончательно захватила бренную землю, растворив в себе и людей, и снег, и его самого. Но дым рассеялся, и парень понял, что все по-прежнему, только у проруби нет больше тех двоих. И всего-то.

Комендант дал команду «вольно» и пошел обратно к церкви, в этот раз шагом быстрым, похлопывая себя по плечам в тщетной попытке согреться. Остальные семенили за ним, не рискуя обгонять. Только Арсений задержался у проруби, вглядываясь в алые пятна на белой простыне льда.

Вода в черном окне рукотворной полыньи казалась недвижимой, но Арсений знал, что это не так. Течение Ушаковки несло свои воды и все, что в них попадало, в Ангару, царицу сибирских рек, дочь Байкала.

## Глава 3. Дневник

Ожидая, когда принесут ее заказ – бархатную ушицу из сиговых рыб и зеленый салат с кедровыми орешками – Вера в сотый раз разглядывала прадедовский дневник.

Дневник, наверное, слишком громко сказано. Оборванная тетрадь из десяти листов, подписанная учеником пятого класса Львом Афанасьевым: для контрольных работ по истории. Вероятно, тетрадка принадлежала отцу Веры и Алисы, в том далеком году бывшим еще только сыном и внуком. Других семейных статусов у пятиклассника не было.

Первые страницы тетради были вырваны, на них, возможно, когда-то действительно красовались контрольные работы Льва. Единственная заполненная страница была исписана почерком уже взрослым, размашистым, мужским. Эти записи Вера и называла «дневником». Хотя очевидно, что дед Арсений просто взял первый попавшийся клок бумаги, чтобы зафиксировать важные воспоминания.

Тетрадь Вера нашла на родительской даче уже после их смерти, она была спрятана в детскую книгу с картинками и красивым названием «Легенды Байкала». Книга пожелтела, распухла от прорвавшегося сквозь крышу дождя, но прадедову тайну сохранила нетронутой.

Вера решила, что записи принадлежат Арсению Афанасьеву по трем признакам:

первый – дата 11 февраля 1920 с припиской крушение. По всем расчетам, эта дата приходилась на молодость прадедовского поколения. Арсению тогда было девятнадцать;

второй наиболее очевидный – имена, прописанные сразу под датой: Ковалев Алексей, Артемьев Денис, Дашицыренов Арсалан, Афанасьев Арсений. Первые три имени были выведены красивым почерком, отдельные буквы подведены и украшены завитками. Вероятно, дед долго над ними думал, вспоминал;

третий – слово, вставленное в длинный цифровой код: Слюдянка. Поисковая система «Яндекс» по данному запросу выдала ряд статей о поселке на берегу Байкала в Иркутской области. А Афанасьев Арсений, по семейному преданию, как раз был оттуда. Вероятно, и книгу купил внуку он, накрыло ностальгией по родным местам.

Книга и правда была красивая, раритетная, шестьдесят пятого года издания, с плетеным корешком, в твердой глянцевой обложке и с плотными шершавыми страницами. Несмотря на подмоченную репутацию, книга хорошо сохранилась. Даже пахла типографией до сих пор… и немного плесенью. Акварельные рисунки, иллюстрирующие бурятские и сибирские сказки, хотелось разглядывать, а сами мелодичные сказы перечитывать. Вера отдала книгу сыновьям, но те не проявили особого интереса, и «Легенды Байкала» вновь легли на антресоли теперь уже в Верином доме.

А вот дневник она оставила на своей прикроватной тумбочке, каждый вечер вглядывалась в ажурные завитки букв Д и Р, выведенных прадедом особенно тщательно; пробегалась глазами по цифровому ряду, о значении которого у нее не было ни единой идеи. Выглядел он так:

21-3-4 5-17-1 10-10-18

100-10-3 100-8-10 8-15-8

1-1-10. 12-2-10 250-30-2,

2-20-3 180-20-12 180-20-13 180-20-14.

15-30-6 18-2-1 18-5-8

200-21-8 205-15-3. 2-10-18

11-15-12 11-19-6 Слюдянка.

23-18-8 23-19-10 103-22-10

138-28-6 26-17-7. 63-14-9

77-20-15 7-12-13 – 120-23-12

1-10-1 12-20-2 31-4-5.

22-6-3 111-10-1 200-12-4

18-5-8 2-20-2 1-14-10.


Завершался код фразой, которая хотя и была записана обычными словами, но совсем ничего не проясняла, скорее интриговала: проклято на сто лет, не трогать раньше 2020.

Что хотел передать потомкам прадед? Почему он зашифровал свое послание? Почему отец, Лев Афанасьев, ничего про эти записки дочерям не рассказывал? Не знал? Забыл? Или не успел?

– Сто лет прошло, сто первый пошел, проклятие снято? – спросила Алиса, лениво ковыряя вилкой сагудай – местный деликатес из рыбы омуля, что водится только в Байкале.

– Еще бы знать, на что оно было наложено, – вздохнула Вера. – Я сегодня порылась в архиве и в газетных подшивках, ничего значимого одиннадцатого февраля 1920 года в этих краях не происходило. Нет, там в принципе вся эпоха сплошное крушение: революция, гражданская война, Колчак был расстрелян где-то здесь, но не одиннадцатого, седьмого февраля. А именно в этот день, одиннадцатого, никаких масштабных катастроф не отмечено. Кроме небольшого землетрясения. А трясет здесь постоянно. Байкал – сам по себе результат раскола тектонических плит.

– Слушай, систр, а зачем тебе это все? Мы же все равно не местные. Даже если прадед отсюда. Мне бы историю Москвы в голове удержать, а то сейчас про тектонические плиты Байкала узнала, и все, место на диске закончилось, Долгоруков покинул чат.

– Не прибедняйся, у тебя хорошая память. Ты умная, только притворяешься дурочкой зачем-то. Мне просто интересно. Тебе нет?

Алиса пожала плечами. Ей было интересно, но Вера права, Алиса настолько привыкла прятаться за образ красивой пустышки, что даже с сестрой порою забывалась и сохраняла этот прилипчивый аватар. А Вера воодушевленно продолжала:

– Он же не просто так зашифровал этот текст?! А это шифр, я уверена. Что-то же он там, за ним, спрятал?! Что-то, что произошло сто лет назад! Сто! И это наш предок, в нас его кровь. У меня аж мурашки по коже, смотри, – Вера продемонстрировала предплечье, на котором действительно проявились мурашки, приподнявшие тонкие светлые волоски. – Даже если мы не раскроем прадедов секрет, я понимаю, что вряд ли. Но все равно… он жил где-то здесь, представляешь? Ходил по этим улицам. Может в церковь ту, на реке которая, заходил… мы ведь совсем про него ничего не знаем. Про других знаем, а про него не сохранилось ничегошеньки. Отец про него не рассказывал. И документы о нем пропали, едва откопала запись о смерти. Он умер за день до моего рождения. Ты знала это? 16 июля 1985 года. Он умер, а я родилась…. Может это что-то значит? Может…

– Может Васюткин прав, и у тебя кризис среднего возраста? – остановила сестру Алиса, подколов довольно жестоко. – Вер, это просто совпадение, не увлекайся мистицизмом.

– Ты прямо как Женя, – Вера скрестила руки на груди. – Ты за меня или за медведя?

– Всегда за тебя, ты знаешь. Но тут с твоим мужем солидарна, ты слишком зациклилась на этой родословной и на Арсении Афанасьеве. И заметь, – Алиса потянулась через стол и пожала Верин мизинчик, – я поехала с тобой, отказалась от денежного заказа, Женька оплатил поездку. Мы все за тебя. Закрывай уже этот гештальт и выдыхай. Жизнь… она сейчас, а не сто лет назад. У тебя дети. Кстати, как пацаны? Звонили?

– Да, лагерь нравится. Согласны остаться на второй сезон. Им и без меня хорошо.

Вера отвернулась к окну, и Алиса невольно залюбовалась ее профилем, подсвеченным желтым солнечным светом. У сестер были глаза-хамелеоны, меняющие окрас в зависимости от освещения и обрамляющих тонов. В тот момент Верины зрачки казались ярко-зелеными, почти как трава на детских картинках. Такой цвет поймать было сложно. Но он шел ей больше всего. Шел к коротким завиткам светло-рыжих волос, шел к веснушкам на маленьком носу, к изумрудным сережкам в розовых мочках ушей. Алиса знала, что похожа на сестру, и потому разглядывала ее с удовольствием, осознавая, какая же она хорошенькая. Как обе они хороши.

– Нам всем без тебя плохо, – ласково произнесла Алиса, скинув все маски. – Мы все тебя любим. И Женька тоже. Он у тебя замечательный.


## Глава 4. Дорога на Ольхон

Поднять подняли, а разбудить забыли. Расхожая фраза буквально отражала Алисино состояние в шесть утра. Вера доволокла ее до минивэна, который туристическая компания отправила за ними, усадила на задний ряд сидений, и Алиса мгновенно отрубилась вновь, не видя, кто еще присоединился к поездке, как они выезжали из города, и куда направились.

Снился Кляров, Андрей Владимирович, Андрюша. Сон был такой же липкий и вязкий, как их отношения, длившиеся больше года.

Кляров был креативным директором в наикрутейшем, самом крупном в России event-агентстве, куда Алисе удалось устроиться после института. Алиса получила диплом маркетолога и некоторое время подрабатывала копирайтером-фрилансером, писала тексты для сайтов, рекламные статьи и прочее скучное. А тут стабильность, перспективы, интересные проекты. И начальник мечты: симпатичный, взрослый, обходительный. Проводил ее на закрытые звездные вечеринки, которые агентство и разрабатывало. Исключительно для работы, разумеется.

В офисе отношения скрывали, так он уберегал ее от обвинений в карьеризме. И вообще умело манипулировал, запугивая завистью коллег, корпоративной этикой и прочими «высокими принципами». А оказалось, он просто женат. Только узнала Алиса об этом спустя год. Момент просветления был внезапным и болезненным: Андрюшина благоверная заявилась в офис и устроила скандал. Тут подтянулись и корпоративная этика, и высокие принципы, и полные презрения взгляды коллег. Алису уволили.

И вот уже полгода она опять работала в безымянном фрилансе, потому что скандал получился знатный, и другие агентства устроили ей бойкот.

Считала ли она, что сама виновата? Да, считала. Не разглядела, не захотела разглядеть очевидного. Да и вообще, в таких вопросах принято обвинять женщину, так проще. Кто она такая, чтобы противостоять многовековым общественным традициям? Другой вопрос – почему она вообще клюнула на этого напыщенного скользкого пижона?

Минивэн подскочил на кочке, и Алиса проснулась. Открыла глаза и чуть не поперхнулась собственной слюной – напротив, облизывая ее взглядом и сладострастно улыбаясь, сидел Кляров. Алиса выпрямилась, проморгалась и с облегчением выдохнула… показалось спросонья. Мужчина напротив напоминал Клярова лишь отдаленно, разве что круглыми рыбьими глазами и выражением лица, таким умудренно-знающим, покровительственно-снисходительным. Дескать, девочка моя, я тебя вижу, я за тобой присмотрю.

Тут же в поле Алисиного зрения вплыла детская мордашка. Этот попутчик сидел на ряду впереди Алисы, но сейчас, встав ногами на сиденье, повернулся к ней и разглядывал так же бесцеремонно, как и его взрослая копия.

– Степа сядь, не приставай к девушке, – обратился к нему мужчина.

– Степан! – взвизгнул женский голос, и невидимая Алисе сила утянула пацана на место.

Вероятно, пока она спала, в машину сели еще туристы: семья с двумя детьми, что разместилась в салоне вместе с ними, и черноволосый головастик на переднем пассажирском рядом с водителем.

Алиса зачем-то улыбнулась мужчине, потом, спохватившись, наоборот, стянула губы в непроницаемую горизонталь и отвернулась. Вера дремала рядом, прислонившись к окошку. Алиса, смущенная навязчивым вниманием попутчиков, засуетилась, замельтешила, хотела подложить сестре под голову кофту, но нечаянно разбудила.

– А? Приехали? – вскинулась Вера.

– Нет-нет, спи, – ответила ей Алиса.

Но машина действительно остановилась.

Водитель повернулся к пассажирам салона и громко произнес:

– Стоянка полчаса. Чай, чебуреки, туалет. В десять ровно отправляемся.

Мужчина, что так жадно разглядывал Алису, пока она спала, открыл дверь и, выпустив сначала жену и детей, остался у входа, галантно подав руку пассажиркам с последнего ряда. И пока его благоверная с одним малышом на руках догоняла второго, вырвавшегося наконец из клетки на колесах и потому осоловевшего от счастья, он завел светский разговор с рыжими сестрами:

– Читал про это место. Перевал называется. Тут традиционно останавливаются на завтрак все автобусные туры. Но, боюсь, приличного кофе нам не найти.

– Выпьем неприличный, – буркнула Вера в ответ и увела сестру в сторону.

Место было максимально негламурным, но колоритным. Вдоль дороги растянулись ряды крытых лотков, затянутых выгоревшей на солнце клеенкой. Дородные женщины всех возрастов и двух национальностей зазывали вновь прибывших посмотреть на их товар: развалы янтарного копченого омуля, подносы с жирными золотистыми чебуреками, дышащие паром, укутанные в полотенца пароварки с белыми, горячими буузами[1]. Чай, уже забеленный молоком, разливали поварешкой из огромных кастрюль.

– Пробуйте, девочки, сутэцей, пробуйте, – круглолицый дедок, выскочивший из ниоткуда, всучил Алисе пластиковый стаканчик с дымящимся сливочно-желтым чаем. – Настоящий, с солью, по-нашему, по-бурятски.

– Спасибо, – кивнула Алиса, похрюкивая от смеха. – Ну что, Вер, хотела чего-то натурального, настоящего, живого? Получите-распишитесь.

– Пей-пей, – улыбалась Вера, рассчитываясь со стариком и принимая такой же точно стаканчик с чаем.

Сестры шли вдоль лотков, прихлебывая жирный, действительно соленый чай, рассматривали местные промысловые товары. За лотками с едой начинались лавки с деревянной утварью, с войлочными шапками и тапочками в бурятском национальном стиле, с сувенирами и амулетами.

Пока Вера выбирала подарки близнецам, Алисино внимание привлекло деревце, на ветках которого повязаны были сотни цветных ленточек: синих, белых, красных, зеленых. Были там и огрызки тряпок, и лоскуты от рубашек, и просто шнурки. Подойдя к чудному арт-объекту ближе, Алиса увидела, что под деревом россыпью валяются монеты, конфеты и сигареты.

– Это бурхан, – прозвучал знакомый голос рядом.

Алиса оглянулась и увидела нерадивого отца семейства, вновь улизнувшего от жены и детей. Он поравнялся с ней и, указывая на дерево, продолжил:

– Что-то вроде святого места для местных. Их много таких. Обычно на перекрестках или рядом с ручьями. Здесь, по поверьям, дух какой-нибудь обитает, бурхан, а это все подношения.

– О как, а откуда вы знаете?! – автоматически включила восторженную дурашку Алиса.

– Так… Читал. Готовился к этому путешествию. Ой, фу, пошел отсюда!

Мужчина замахал руками на огромного рыжего пса, который незаметно подошел к нему сбоку и ткнулся мокрым носом в ладошку, унюхав аромат чебурека, побывавшего там.

– Не надо! – воскликнула Алиса и, погладив пса по крупной голове, обращалась уже к ему. – Идем со мной, идем, малыш.

Когда-то давно Алиса мечтала о собаке, но отец не разрешал, потому Алиса реализовывала свою мечту, подкармливая уличных, становясь на короткий миг их хозяйкой. Когда родителей не стало, можно было бы и завести хвостатого друга, однако отцовский запрет все еще действовал на нее, уже неосознанно. Да и какая ей собака, это же ответственность, о животном надо заботиться. А Алиса сама … как дите… кто бы о ней позаботился. Потому по старой привычке кормила всех бездомных тварей, но личную так и не заимела.

Она вернулась к лотку с едой и заказала шесть мясных поз.

– Ммм, хороший аппетит, – не отставал от нее прилипчивый мужчина.

Алиса не ответила, а получив позы на картонном блюдечке, молча увела собаку под разноцветное деревце и покормила.

– Сделай так, чтобы этот придурок от меня отстал, – шепнула она псу. – Чтобы все они от меня отстали.

Рыжий проглотил все шесть поз в шесть укусов и влюбленно уставился на одномастную благодетельницу.

– Что? Скажешь сама виновата? Сама с ними флиртую? – спросила у него Алиса.

Пес облизнулся и склонил голову набок.

– Да знаю я. Дурочка. Вот почему.

Рыжий утробно зарычал, метнув взгляд желто-карих очей ей за спину. Послышался все тот же неунимающийся голос:

– Собачек любите?

Прилипчивый остановился на безопасном расстоянии, но все же никак не оставлял Алису в покое. Хорошо, что на помощь подоспела сестра:

– Мужчина, вас там жена потеряла. Лиса, идем, – сказала она, подхватывая младшую под руку, и добавила достаточно громко, чтобы быть услышанной: – Почему ты его не пошлешь?

– Да черт его знает. Не могу. Я как будто ищу все время кого-то и боюсь пропустить.

– Папика?

– Может, и папика, – честно ответила Алиса.

– Этот мимо.

– Согласна.

Вера не понимала, откуда у Алисы такая тяга ко взрослым мужикам. Хотя сама была отчасти тому причиной. Дело в том, что будучи младшей, поздней уже дочерью, балованной Галей, Алиса привыкла опираться на заботливого и вместе с тем авторитарного отца, быть его маленькой крошкой, знать, что он разрешит все ее проблемы. Перед глазами стоял пример и матери, и старшей сестры. Обе были за мужем (словно в поговорке) как за каменной стеной. Алиса не знала других схем мироустройства и подсознательно искала себе «стену», а попадались всякие кляровы, которые велись на смазливое личико и не видели за ним души. Алиса же принимала их правила игры, притворялась рыбкой. Ей казалось, что «стены» любят именно таких. Ей казалось.

Остаток дороги сестры уже не спали, любовались степными просторами. Чем ближе они были к цели, тем причудливее казались виды: каменистые крапчатые сопки с вымытыми дождями расщелинами, на них скрюченные, приземистые сосны. Словно сад миниатюр-бонсай, созданный великанами.

Поворот, еще поворот, спуск, подъем, и… вот он – Байкал, синяя гладь, зеркало мира. Пассажиры вытянули шеи, пытаясь разглядеть приближающееся чудо. Минивэн остановился, и черногривый головастик, сидевший на переднем сидении рядом с водителем и до сих пор ни разу не обернувшийся, вдруг оживился и заговорил:

– Посмотрите налево, дорогие гости. Перед вами байкальский бродяга!

Все дружно посмотрели налево и увидели на пригорке фигуру человека с посохом в руках.

– Идемте, я расскажу его историю, – продолжил бойкий бурят, сам уже ступая в пыль дороги.

– Кто это? – тихо спросила Алиса у сестры, не понимая, что происходит.

– Это Галсан, наш гид, – пояснила Вера. – Он знакомился при посадке, ты все проспала.

Их маленькая группа высыпалась из минивэна, как горох из банки, и гид Галсан повел их к высокой бронзовой скульптуре, очень реалистичной, изображающей человека в ветхой одежде, худого, с сумой через плечо, с посохом и босого. Одним словом – бродягу.

Подойдя к статуе, Галсан приосанился, развернулся в сторону Байкала, видного с этой точки, как на ладони. Раскинув руки в стороны как-то торжественно и даже театрально, продекламировал:

– По диким степям Забайкалья,


Где золото роют в горах,


Бродяга, судьбу проклиная,


Тащился с сумой на плечах.


Бежал из тюрьмы темной ночью,


В тюрьме он за правду страдал.


Идти дальше нет уже мочи –


Пред ним расстилался Байкал.

Эта народная песня сибиряков рассказывает о нелегкой судьбе каторжан, – заключил он, а после быстро и неожиданно переключился на деловой тон. – Пара минут на фото и подышать, и едем дальше. Машина на той стороне ждет уже.

Туристы распределились вокруг памятника, кто-то фотографировался на его фоне, кто-то на фоне космических пейзажей, а кто-то ловил убежавших детей. В конце концов все снова загрузились в машину и отправились к переправе, перед которой длинным удавом тянулась километровая очередь из автомобилей.

Ольхон – это остров на Байкале, добраться туда можно на пароме или лодке. В летний сезон желающих много, вот и стоят бедолаги часами в ожидании. Проверка на прочность намерения.

В этот раз Галсан сел в салон, решив, что пора приниматься за работу. Он жизнерадостно улыбался загорелым лицом, и было совершенно непонятно, сколько же ему лет. Взрослый, старше сорока, однозначно. Но дальше ясность терялась. Может, и сорок, а может, и все шестьдесят. Узкие щелочки глаз, как бойницы в сторожевой башне, скрывали душу, но следили за всеми изучающе.

Пока ехали до парома в обход вереницы машин, Галсан выдал базу про Ольхон: длина, ширина, население. Куда интереснее было слушать намеки про места силы, шаманов и колдунов. Подробности он обещал позже.

У причала выгрузились. Вблизи Байкал уже не казался таким спокойным. Крупные волны накатывали одна за другой. Цвет воды сменился с синего на зеленый, потом вдруг стал серебристым, мрачно серым и вновь ультрамариновым. Байкал играл с небом в поддавки.

– Чемоданы, сумки, детей – все в сторону, вон туда! Вон в тот угол, – распоряжался гид, выгружая из багажника вещи туристов.

– Почему не оставить их в машине? – проворчала Алиса.

– Это чтобы в пробке не стоять, – сказал Галсан, занося чемодан сестер на паром. – На той стороне нас другой транспорт ждет. А эту отпустим, да.

Посадка длилась недолго, и вскоре огромная, груженая людьми и автомобилями баржа потянулась вслед за стареньким тяговым корабликом. Все туристы, кроме непоседливых детей, облокотившись на перила парома, завороженно наблюдали, как волны облизывают ржавый его борт. От воды веяло прохладой и свежестью.

А на том берегу вновь песчаная пыль и жара. Там их действительно ждал другой транспорт. Совершенно другой: серый УАЗ с круглыми, словно выпученные глаза, фарами, прозванный в народе «буханка». Его аскетичный салон, лишенный мягкости и заграничного комфорта, приглашал изнеженных московских туристов в суровую сибирскую реальность.

– Дороги у нас не очень, да. – Словно оправдываясь за «буханку», торопливо проговорил Галсан. – Машина простая, надежная, что танк. Но жесткая, так что держитесь крепче, да.

До гостиницы добрались минут за сорок. Хотя, опять же, оговорочка: гостиница – не совсем гостиница. Пять круглых войлочных юрт, вставших полумесяцем вокруг шатра-столовой. Вера решила окунуться в местную культуру с головой и выбрала этнический эко-кемпинг «Наратэй», что в переводе с бурятского означает солнечный.

Меж юртами то там то тут торчали низкорослые сосны, земля была утоптана, и хилая трава едва пробивалась сквозь желтую ее корку. Байкальский ветер трепал оставленную кем-то на ветке паутину ловца снов. Место не казалось уютным, оно внушало тревогу и будто намекало – все мы кочевники, перекати-поле, временные гости этого мира.

– Размещайтесь, отдохните часик, потом обед, и едем дальше, на Хобой, – распорядился Галсан, высадив своих туристов.

Внутри юрты было уже не так пусто, а главное, безветренно. Низкие потолки и отсутствие углов делали жилище несуразным. Две кровати, тумбочки и икеевский драповый диван не вписывались в округлую линию стен и казались здесь инородными предметами. Настоящие кочевники спали на полу, на шкурах вкруг очага, а здесь получилась сомнительная попытка совместить привычный западному туристу комфорт с этнической стилизацией. Для стилизации же на пол кинули безворсовый бордово-желтый ковер с геометрическим восточным орнаментом, а на столике рядом с диваном поставили фигурку монгольского воина с покрытием под состарившуюся бронзу – увесистую, но с клеймом «made in China» на обороте свинцовой подставки. Вера разочарованно вздохнула, Алиса же с облегчением выдохнула, обнаружив за тонкой фанерной перегородкой санузел с раковиной и даже душем. Каждому свое.

## Глава 5. Отец Байкал

Отобедав лоснящимся от жира бухлёром в прикуску с хушуурами, сестры и прилипчивый мужик (его звали Алексей Аврутин) отправились дальше, на мыс Хобой. Жена Алексея, Елена, с детьми ехать отказались, и так утомились мелкие.

Дорога на Ольхоне местами напоминала стиральную доску, местами ее не было вовсе, так что сидеть приходилось прямо, крепко держась за поручни, чтобы позвоночник не рассыпался, а бухлёр не расплескался.

– Это самая дальняя точка нашего тура, – перекрывая шум мотора, рассказывал Галсан. – Сегодня туда съездим, оно стоит того, да. А завтра уже по малому кругу, поближе к кемпингу поедем. Если с погодой повезет, то и на море сходим, вкруг острова.

Оно правда того стоило.

До самого мыса машины проехать не могут, часть пути, что-то около километра, пришлось идти пешком с уклоном вверх, чтобы выйти на точку, с которой видно все море, весь масштаб.

– Высота здесь почти восемьсот метров, да, – вещал гид, в этот раз перекрикивая рев ветра. – Это северная оконечность острова. Хобой означает «клык», потому что скала на зуб похожа. Здесь одно из мощнейших мест силы, да. Сами сейчас поймете.

Когда добрались до смотровой площадки – поняли. Большое Море раскинулось перед ними во всей своей красе. Берег обрывался отвесной стеной, и внизу, далеко внизу, шевелился Байкал, бился волнами о скалы, рассыпался на миллиарды сверкающих брызг, собирался в мощный кулак и вновь обрушивался на камни. Над волнами летали чайки. Над волнами и под обрывом. Ошеломляющее зрелище!Будто сам ты – большая птица, будто сам летишь над морем и смотришь свысока на глупых чаек.

Сильный ветер добавлял ощущения полета. Казалось, стоит прикрыть глаза, раскинуть руки в стороны, податься вперед и полететь. Ветер подхватит и удержит от падения, обнимет, как заботливый отец.

Алиса расслабилась, вдохнула полные легкие свежего воздуха, отпустила контроль. Что она и правда такая ершистая? Чего вдруг? Хорошо ж все. Хорошо-о-о-о.

После Хобоя Галсан повез их в еще одно место. Рассказывал по дороге:

– Это новодел, но интересный. Слышали про Даши Намдакова?

– Скульптор? – уточнила Вера.

– Скульптор, да. Звезда мирового масштаба, считай. Наш. Вот он пару лет назад здесь бронзовую статую поставил, семь метров в высоту, «Отец Байкал» называется. Хотя многие не согласны с таким видением батюшки, да. Но стоит старый. Туристам нравится.

Вновь пришлось часть пути пешком идти, и вновь в горочку. Не сразу поняли, где статуя. Ожидали увидеть образ старика, человека. А шли к дереву будто бы. К старой иссохшей лиственнице. Но чем ближе они подходили, тем отчетливее понимали замысел. Намдаков действительно воплотил дух Байкала в образе усохшего, но все еще мощного дерева, крона которого раскинулась переплетением оленьих рогов. В трещинках сухой коры просматривались черты старческого лица. Жутковато. На ветках-рогах подвешены колокольчики, подпевающие песне ветра.

Здесь тоже постояли, послушали. Сначала бронзовый дзыньк скульптуры, потом истории Галсана про дух Байкала, про его буйный нрав. Положили монетки внутрь бронзового дерева, загадали желания. И обратно, в кемпинг. Уставшие, умиротворенные. Даже навязчивый Алексей притих, отстал от девчонок.

По дороге Галсан спросил разрешения заехать в деревню:

– Пять минут через Хужир тут, да. Я у брата заночую. Закинете меня, и дальше в гостиницу водитель вас отвезет. А завтра с утра на Шаманку поедем.

Уже темнело, когда свернули в поселок. И сизые сумерки вуалью легли на кривые дощатые заборы, на навозные кучи и голые электрические столбы. Деревню трудно было назвать живописной – ни зеленых палисадников, ни резных ставень, и цвет настроения – песочно-серый. Но ее ли в том вина? Ольхон – это вам не Кипр, тут иные порядки, иные условия.

Алиса равнодушно рассматривала безвкусные вывески магазинов, в основном продуктовых, и вдруг мелькнуло что-то знакомое. Не сразу сообразила, что именно цепануло. А оказалось, – новенькая табличка с названием улицы: «ул. Арсалана Дашицыренова».

– Смотри, – она ткнула в бок сестру. – Это же из дедова дневника имя.

Вера выскочила из УАЗа вслед за успевшим уже попрощаться со всеми Галсаном, крикнула:

– Стойте! Подождите, Галсан! – указала пальцем на табличку. – Почему так улица называется?

– А-а-а-а, – будто обрадовался вопросу гид и снова заулыбался всем лицом. – В честь деда моего, Арсалана Доржиевича. Тут дом его стоял. Два года как помер, до ста лет пару дней не дожил, да. Участник Великой отечественной, герой.

– Ух … ты, – только и могла вымолвить Вера.

– А чего вдруг интерес, а? Слышали про него чего?

– Не знаю, про него ли. У моего прадеда в дневнике это имя записано.

– А прадеда как звать?

– Афанасьев Арсений.

Галсан вдруг перестал улыбаться и смотрел растеряно, молчал. Наконец произнес:

– Надо же … думали бредит дед. Вспоминал перед смертью какого-то Арсения, да. Сеней называл. Удивительное совпадение.

Вера смотрела на него вопрошающе, ждала продолжения. Но Галсан улыбнулся и кивком попрощался, сказал только:

– Завтра увидимся, Вера. Я поспрашиваю у брата, дед с ним жил, у него на руках умирал. А пока езжайте. Отдыхайте. Доброй вам ночи.

В кемпинге ждал ужин кочевников и большой вечерний костер, почти пионерский.

Семейство Аврутиных заняло раскладные кресла поближе к столовому шатру, их дети бегали рядом, жарили на огне зефир, нанизанный на длинные прутья, вопили и дрались. Алексей кидал тоскливые взгляды на сестер, но приблизиться уже не решался. Елена, жена его, посматривала исподлобья, но молчала. Уставшая, располневшая, растрепанная и даже неряшливая, но очевидно когда-то красивая. Та красота и ныне проглядывала сквозь мешки под глазами и плотно сжатые в недовольстве губы.

Сами же сестры разместились по другую сторону очага и, наслаждаясь танцем рыжих всполохов, потягивали сухое белое.

– Что, если это тот самый Арсалан? – не унималась Вера.

– Да, забавно было бы.

– Хочу завтра напроситься к нашему гиду в гости, может документы какие остались у его брата, фотографии. Надо посмотреть.

– Да не, совпадение, – лениво обронила Алиса и потянулась, как кошечка, вновь поймав на себе взгляд Аврутина.

– Проверить в любом случае надо.

В этот момент за спинами зашуршал песок и между их креслами втиснулась круглая голова с неизменной улыбкой на все лицо – Галсан. Сам пришел.

– Я не утерпел, да, приехал, – поворачиваясь то к Вере, то к Алисе, сказал он. – Расскажите, что за дневник?

– Лис, принесешь? Он в чемодане под кроватью, – встрепенулась Вера.

Обрадовавшись, что есть с кем обсудить Арсения Афанасьева, она рассказала гиду все, что знала о прадеде, и о своих неудачных поисках в архивах Иркутска. Когда Алиса принесла завернутую в прозрачный файл тетрадь, Вера передала ее Галсану со словами:

– Только эти записи, и больше ничего. Из понятного – имена, дата и географическое название Слюдянка. Теперь пытаюсь найти зацепочки, чтобы раскопать дедову родословную, узнать, кто были его предки.

Галсан, внимательно всматриваясь в строки, спросил:

– А цифры что значат?

– Не знаю. Думаю, что это код, но ключа к нему нет.

Галсан молчал. Думал. Решался будто, наконец произнес:

– Дед Арсалан до самой смерти в здравом уме был. Речь, мысли – как вода в Байкале, чистые, да. А помирать стал, помутился рассудком. Про золото какое-то все вспоминал. Говорил, дух Байкала золото спрятал и заклятие на сто лет наложил. Говорил, что в двадцатом году истечет проклятие. А до тех пор трогать нельзя. Арсения поминал часто. Говорил, Сеня … брат Сеня, а фамилию вот не называл. Может и совпадение, да. Однако же про проклятие тоже записано у вас, да. Сто лет. И год двадцатый. Не бредил, значит?

Вера взялась за дневник, но Галсан не выпускал тетрадь, сканировал глазами цифровой код.

– Интересно мне, что здесь зашифровано?

– Мне тоже, – сказала Вера и потянула тетрадь на себя.

Галсан отпустил ее с сожалением, но быстро переменил выражение лица на привычное улыбчивое.

– Обменяемся телефонами, – предложил он. – Если я что нового узнаю, я позвоню, да. Если вы, то тоже в любое время. Мне про деда своего очень интересно. А я поищу у брата дома документы и фотографии, да. Дед красноармейцем был, это точно. В девятнадцатом году в РККА[2] добровольцем ушел. Для бурят то необычно было, наши в те дела не мешались особо, да. А дед Арсалан вот идейный был, за свободу трудового народа пошел. Узнаю, где он в то время служил. Может, название части сохранилось, может, по военным спискам вы на прадеда своего выйдете.

На том и договорились, на том и разошлись.

## Глава 6. Брат Сеня

– Сеня, брат Сеня. Арсалан и Арсений, – пел себе под нос воин, замыкающий шествие. Песня из разряда «что вижу, то пою». Песня без мотива. Да и без смысла.

– Заткните его кто-нибудь! – крикнул Ковалев, следующий вторым, сразу за командиром Артемьевым.

Арсений обернулся на друга Арсалана, но ничего не сказал, только усмехнулся в натянутый до носа шерстяной платок.

Их маленький отряд по-прежнему состоял всего из четверых, так и ехали по узкой тропке: Артемьев, Ковалев, Афанасьев и Дашицыренов. Первый сосредоточенно молчал, второй злобно ругался, третий смеялся, четвертый пел.

Лошади устали уже, да и замерзли, надо бы на привал, а деревни все не видать.

Люди тоже устали, но в этот раз, одетые не в армейскую шинель, а кто во что горазд (кто в овчинный тулуп, кто в ватную фуфайку), чувствовали себя вольготнее, волку-морозу тулуп не по зубам.

Целый день в пути, идут до Маритуя. Пришлый оттуда рыбак сказал, что стоит на путях состав из трех вагонов. А что стоит, что за состав? По документам не значится там состава. И связи со станцией нет, перемерзло все. Поезда идут в обход, по Слюдянскому направлению. Послали разведать. Время такое, всяк кирпич на учете должон быть. А то приберут к рукам белые недобитки, или местные разграбят.

Эта ночь выдалась ясная, звездная, не то что та… у проруби. Арсений, покачиваясь в седле в такт Арсаланову пению, задрал голову, и серповидный месяц качнулся вместе с ним. Он влево, месяц вправо, он вправо, месяц влево. Сеня, брат Сеня, Арсалан и Арсений …

Арсений из старообрядцев, из забайкальского села, Арсалан с берегов Байкала, ольхонец. Оба воспитывались в строгих народных традициях кочергой да поленом. Только Арсений в христианской вере, а Арсалан – в шаманских обрядах.

За год службы сдружилися, учились друг у друга, учили друг друга. Арсений Арсалана по-русски научил говорить гладко, а Арсалан Сеню бурятским словам да приметам природным. Смеялся Сеня над приятелем, говаривал так: «Уж пошто мои деревенские дремучи, а ваши еще дремучее. Наши в бога верят, да хоть по книгам, а ваши что? В духов? Приведенья, штоле? Чудаки!»

По кристалликам свежего воздуха потянуло дымком, тоненько так, вкусно. Знать деревня недалече, коптильни дымят, а может, и баню кто топит. Лошади приободрились, скорее пошли.

Рыбацкая деревенька насчитывала не боле десяти домов, это еще не Маритуй. Но остановиться можно, горячего похлебать, согреться у печи, прикорнуть хоть на часик в сухом тепле. Зимой у Байкала шибко холодно, хоть и сковало его уже льдом, а все равно воздух влажен и морозен одновременно, самый что ни на есть ледяной холод.

В дом пустили без вопросов, увидали красные звезды, на папахах нашитые да штыки, к винтовкам примкнутые, и пустили. Выудили из печи горшок с кашей, наломали хлеба, сварганили омулевую расколодку[3]. Накормили, значится.

– И давно стоит? – спрашивал Артемьев у хозяина про состав.

– Да уж дней десять поди, – отвечал косматый мужик с кривым, перебитым саблей лицом.

– Охрана есть?

– Имеется. Не наши. Басурмане. Не по-нашему говорють. Но никого не трогають, за еду платят, баб наших не трогають.

– Чехи? – насторожился Леха Ковалев. – Вертать надо, паря, подмогу звать.

– Нам до них два часа ходу осталось, дойдем до солнца, посмотрим сначала, что там, – ответил командир. – Чехословацкие эшелоны ушли из нашего края, был приказ выпустить их. Что эти здесь забыли? Да еще на закрытой ветке. Три вагона… Прячут что-то. Или сами прячутся. Надо выяснить.

Арсений с Арсаланом весь разговор пропустили. Прислонившись спиной к спине и спустив головы к поджатым коленям, два молодых бойца посапывали у печки. Один рыжий, как лиса, второй черный, как крыло ворона. Такие разные и все-таки похожи. Оба крестьянские дети, отхончики[4], оба ушли из дома супротив родительского слова. Оба мечтатели.

## Глава 7. Предсказание

Как и обещал Галсан, утром поехали на священную скалу Шаманку и к столбам сэргэ.

– Сэргэ в бурятской традиции – это столбы для коновязи, – рассказывал гид. – У каждого дома раньше такие стояли, да. Если сэргэ у дома, значит, в доме имеется наездник, защитник. Предание есть, вот послушайте: спустились на Ольхон когда-то тринадцать небесных сыновей. Боги послали их на землю, чтобы навести здесь порядок и помочь людям, защитить их от разгулявшихся злых духов. Братья разошлись по всему миру, но старший и самый сильный из них остался на Ольхоне. В память о небесных воинах и поставили люди тринадцать сэргэ, да. Каждый из братьев может вернуться в любой момент и привязать тут коня.

– Как интересно. А старший и самый сильный брат, это, получается, и есть Хозяин Байкала? – спросила Вера.

– Да, он и есть. А еще сэргэ символизируют древо жизни. Основание столба, которое находится в земле, говорит о нижнем мире – царстве мертвых. Острие столба, которое стремится в небеса, указывает на мир, где живут нойоны – боги. А сам столб – это наш мир, мир людей, да.

Они вышли из машины и увидели издали тринадцать деревянных стражей – высоченные столбы, не меньше трех метров. Каждый столб был плотно обмотан кусочками тканей и разноцветными лентами, что трепетали на ветру, создавая иллюзию живого существа.

– О, я уже видела такие! – воскликнула Алиса, обгоняя группу и первая подбегая к столбам. – Галсан, что это значит? Эти ленты?

– Это приносят люди, если хотят что-то попросить у богов, да. Считается, что молитвы, сообщенные ленточкам, поднимаются в небеса к богам. Раз место святое, то и до богов отсюда ближе. Ветер колышет ленты, те шуршат, шепчут в уши нойонам. И не важно, в каком месте в данное время находится человек, привязавший ленту, не важно, чем он занят, – его просьбу все равно донесут.

– Я же говорил, – нарисовался рядом Аврутин. В этот раз его жена и дети присоединились к экскурсии, но его это не останавливало, он продолжил распускать павлиний хвост.

– А цвет ленты имеет какое-то значение? – спросила гида Вера, пытаясь сквозь толщу лент пробраться пальцем к поверхности столба.

– Имеет, да. Синяя лента олицетворяет мужское начало, желтая – достаток и плодородие, красный – безопасность, защиту, зелёный цвет – устранение препятствий, белый – символ чистых помыслов.

Группа двинулась дальше, к смотровой площадке, но Галсан вдруг притормозил и рукой подал знак остановиться. Впереди, среди огромных серых валунов, маячила фигура человека. Мужчина-бурят, одетый просто – джинсы, рубашка, кепка. Все неброское, серое, как и камни, как и море на фоне. Но что-то в нем было не так. В позе ли, в движениях, в подергиваниях головы.

Перед человеком на подносе стояли три медные чашки. Он поочередно точными размашистыми движениями выплеснул их содержимое на ветер, бросил туда же и что-то белое, рассыпчатое, поклонился трижды и повернулся через правое плечо.

– Шаман, – пояснил Галсан. – Бурханит, духов задабривает. Подождем немного, скоро закончит.

Серый мужчина, и правда, засобирался и спустя пару минут вышел к туристам навстречу. Они с Галсаном поприветствовали друг друга тепло, обнялись, обменялись парой слов на бурятском.

– Повезло нам, да, – радостно обернулся гид к своей группе. – Настоящий шаман попался. Если хотите спросить что про шаманизм, про духов, то можно. Еши согласен на вопросы поотвечать.

Веру долго уговаривать не пришлось, первая подошла к шаману, утянув с собой и сестру. Поговорили про то, где служители духов учатся, как обряды проходят, что такое зов и шаманская болезнь. И много еще чего интересного обсудили, о чем они только в книгах читали. Спрашивала в основном Вера, но Алиса слушала ответы с интересом, разглядывая внимательно такого обычного с виду человека – полноватого, чуть неряшливого, похожего на деревенщину, но говорящего легко и умно.

Уже под конец беседы, когда вопросы были исчерпаны, Еши прищурил и без того узкие глаза и сам спросил:

– Нашли, что искали, а?

– Что? – не поняла Вера.

– Ты здесь по зову крови. Предки позвали. Ищешь ответы, но не находишь пока. Но? Но-о-о-о. Не тебе они предназначены. Ей, – он ткнул пальцем в Алису.

– Что? – хором переспросили сестры, невольно сцепляясь руками.

– За тобой дух стоит, – шаман повернулся к Алисе и говорил теперь только с ней. – Отхончик, как и ты. Цикличность событий, новый виток. Но-о-о.

– О чем вы? – нахмурилась Алиса.

Шаман вместо ответа вновь спросил странное:

– Вера и любовь или деньги? Мно-о-ого денег. Что выберешь, а?

– Я атеистка, – попробовала отшутиться Алиса, скрестив руки в позе показного равнодушия. Шаман пугал ее.

– Вера и любовь связаны, сестры они. Выберешь любовь – и сестра проснется. Придет время… сделаешь выбор, каждый из вас сделает, – торжественно произнес Еши, обведя взглядом всю группу.

Но уже в следующую секунду он добродушно кивал и улыбался, как китайский божок Хотэй, будто и не говорил только что странности про выбор.

Тревожные настроения после разговора с шаманом недолго висели облаком над их головами, быстро выветрились баргузином[5], вытеснились впечатлениями от космических пейзажей, водяными брызгами, ощущением левитации. Галсан, как и обещал, организовал прогулку на катере вкруг острова.

Песчаный берег, деревня, сопки, камни, скалы, отвесная бело-серая стена, упирающаяся в небо, – береговая линия менялась ежеминутно. С воды тянуло холодом, с берега несло чабрецом. И от духа этого кружило головы.

– Здесь десять метров до дна! Как четырехэтажный дом! – крикнул капитан катера пассажирам, и все посмотрели вниз.

Вода была прозрачна, как воздух. На дне отчетливо виднелись крупные валуны, тень от лодки скользила по ним призрачным скатом. Легко было представить, что лодка летит.

Прекрасный выдался день. Туристы нагулялись, назагорались. А самые отчаянные даже искупались. В кемпинг вернулись уже к вечеру – уставшие, голодные, но счастливые. Ужинали все вместе, и Галсан с ними.

Под дзыньк чокающихся рюмок смеялись и болтали. И даже Аврутин не казался сестрам таким уж противным. Понимание, что завтра они расстанутся с ним навсегда, снижало градус раздражения.

Как стемнело, опять разожгли костер. Галсан плеснул в костер водки, ничего не поясняя, и сноп горячих искр поднялся в небо к искрам холодным. Все просто наблюдали за ними, не задавая вопросов. Будто и правда они кочевники на привале, будто все так, как и должно быть.

– Вера, а можно я сфотографирую дневник вашего прадеда? – доставая из кармана телефон, заговорил Галсан. – Очень уж интересно. Поищу имена эти в наших архивах.

– У меня есть в галерее, сейчас перекину, – добродушно ответила за сестру захмелевшая Алиса.

– У тебя? – удивилась Вера.

– Да-а-а-а, я же забыла рассказать! Ты в душе была, а потом чет закружилось-завертелось. В общем, сегодня утром этот… из архива, Костя который, написал. Нашел в соцсетях меня. Настойчивый мужчина, – она хмельно улыбнулась на слове «мужчина». – Попросил скан дневника. Я сфоткала и скинула. Ничего же?

Алиса продемонстрировала экран смартфона, где запечатлен был фрагмент тетради: четыре имени, дата, часть цифрового кода. Пьяненький Аврутин с умным видом перехватил телефон и показал жене. Та, извинившись, вернула его владелице. Все уже смирились с выходками прилипчивого.

Вера, сдерживаясь от замечания в адрес Аврутина, просто кивнула сестре:

– Перекинь мне, а я Галсану.

– А вторая часть страницы? – спросил гид.

– Там только цифры, и ничего не понятно, – отмахнулась Вера.

– Хорошо, да.

Посидели еще немного и, утомленные насыщенным днем, один за одним стали расходиться. Сначала ушла супруга Аврутина с детьми, потом сам Аврутин, потом Галсан, за ним приехал брат. Алиса с Верой, завернувшись в пледы, допили вино и еще некоторое время сидели молча. Вера наблюдала за угасанием огня. Алиса задрала голову к небосводу и считала падающие звезды.

– Идем спать, Лис? – позвала ее сестра.

– Да, иди. Я еще чуть-чуть побуду.

Оставшись одна, Алиса поджала ноги под себя, прикрыла глаза. Уходить не хотелось.

Прошло не больше минуты, когда она услышала вскрик. Короткий, но отчетливый в абсолютной ночной тишине. Не птица. Не зверь. Человек… женщина.

## Глава 8. Монгольский воин

Ночи на Байкале холодны даже летом. Вера обняла себя руками, поднялась по деревянным ступенькам к юрте. Дверь была прикрыта неплотно, и в пунктирные просветы между войлоком и деревом проглядывал желтый свет. «Опять Алиса оставила номер открытым», – закатила глаза Вера, привычно укоряя сестру. Она распахнула дверь, шагнула вовнутрь и… ойкнула. Он нервно улыбался и шарил глазами по стенам и мебели.

– Вы что тут делаете? – спросила Вера, не сразу заметив дневник в его руках, а заметив, нахмурилась, подошла к нему и потянула тетрадь на себя. – Отдай, это мое.

Но он не отдавал. Вцепился потными пальцами обеих рук.

– Дай сюда! – прорычала Вера, отталкивая его одной рукой и сминая другой листы тетради.

На это он среагировал молниеносно. Как только ее пальцы коснулись его плеча, он отпустил тетрадь, с силой вывернул ее запястье, принуждая ее склониться, вторая его рука наткнулась на бронзовую статуэтку монгольского воина, обвила ее, подняла и….

## Глава 9. Вера

Сердце Алисы замедлилось. Именно так – не забилось учащенно, не сжалось, а замедлилось, пропуская положенные удары. И дышать перестала. Вся обратилась в слух. Каждой клеточкой, кончиками волос на покрывшейся мурашками шее, всем телом, всей сущностью своей слушала она ночь. Потом задрожала крупной дрожью, будто уже знала, будто поняла…. И кинулась, спотыкаясь и хватаясь руками за воздух, к своей юрте, скрытой за центральным шатром.

Дверь была приоткрыта, тусклый лампочный свет вытекал сквозь узкую щель на иссохшую землю.

– Вера? – позвала она сестру и робко потянула дверь на себя.

Первое, что она увидела, была статуэтка монгольского воина, что раньше стояла на журнальном столике. Воин лежал на полу, у самой двери, воткнув сердитый взгляд раскосых глаз в Алису. Она заметила попутно, что на бордово-желтом ковре изменился рисунок, добавилось темных пятен, ломавших геометрию орнамента. А дальше все поплыло перед глазами, потому что она, наконец, увидела Веру. И закричала. Что есть мочи закричала, разрывая абсолют тишины. Как подбитая птица. Как раненный зверь.

Скорая долго не ехала. Казалось, что никто ничего не делает, что все только вздыхают и отводят взгляды.

Галсан примчался раньше скорой. Он первый сделал что-то по-настоящему полезное. Кому-то звонил, на кого-то кричал, кого-то уговаривал. Он делал.

Это он кинул сумку с документами в уже готовый взлететь МИ-8. Крикнул, превозмогая шум набирающих обороты лопастей:

– Там встретят, да… уже ждут. Он хороший… Я ему …

Алиса кивала. Не понимала ничего, но кивала.

Веру подключили к аппарату ИВЛ, медики реанимировали ее прямо в вертолете. Алису не хотели брать на борт, но она вцепилась в сестру обеими руками и так посмотрела на врача реанимации, что тот кивнул согласно: не мешай, дескать, только.

Алисе и самой нужна была помощь. Противошоковая. Врач это понимал. Вся в Вериной крови, она раскачивалась из стороны в сторону и подвывала тихонечко. Смотрела украдкой на месиво из костей, волос и крови над ушком с изумрудной сережкой и сотрясалась в судорожных рыданиях.

Когда медики отступились от Веры, Алиса подползла к сестре, как ребенок к заснувшей маме, взяла за руку. Врачи не мешали, не останавливали. Вкололи успокоительное только.

– Вер, Вера, – звала Алиса, перебирая пальцами холодные пальцы сестры.

Из зажатой ладошки выпал клочок бумаги. Алиса перехватила не глядя, сунула в карман, снова позвала:

– Верочка, не оставляй нас, Вер. Мы без тебя не сможем. Я не смогу, Вер.

Потом шумная посадка, носилки, лифт, больница. В операционную не пустили, конечно.

Под утро к ней подошла нянечка или медсестричка, не разберешь их. Пожилая женщина, участливая. Смотрела сочувственно, гладила по трясущейся голове. В обход всех правил провела в приемный покой, в палату свободную, настойчиво так, без права на возражение сказала:

– Поспи, дочка. Не изводи себя, ты этим не поможешь. Хирург хороший у нас, приехал среди ночи. Не его дежурство, а он примчался. В четыре руки оперируют.

Алиса вдохнула протяжно, выдохнула прерывисто, прилегла на больничную койку, будто против воли своей, но уснула, провалилась мгновенно в бездонный колодец сна.

Когда открыла глаза, был уже день. Больница шумела перекатами хромовых тележек по коридору, негромкими причитаниями пациентов, смехом медперсонала. На тумбочке перед Алисой стояло блюдечко с булочкой и граненый стакан с какао. Молочная пенка уже подсохла и сморщилась.

Телефон, зажатый в кармане джинсов и чудом не потерянный в ночной суматохе, пищал о низком заряде батарейки. Надо кому-то позвонить, пока не сел. Но кому? Васюткину? И что сказать? Она ведь сама не знает еще, что с Верой. Не знает и боится узнать. Галсану? Его номера у нее нет, Вера держала контакт.

Алисе очень хотелось, чтобы кто-нибудь ей помог, решил за нее все вопросы, успокоил, сказал, что делать дальше.

Она бездумно пялилась в экран. На голубой иконке социальной сети красным прыщиком висело уведомление о непрочитанном сообщении. Она автоматически ткнула на него:

«Как вам Ольхон? Нравится? Все хорошо?» – это Константин, Костя из архива. Вежливый вопрос к гостю города.

Алиса же уцепилась за него, как за спасательный круг:

«Мы в больнице. На Веру напали. Я не знаю, что с ней. Мне страшно».

Ответ пришел мгновенно:

«Какая больница?»

Алиса вышла в коридор, поймала за рукав пробегавшую мимо медсестру:

– Где я? – спросила она. – Как называется эта больница?

Девушка с удивлением посмотрела на растрепанную рыжую пациентку, перевела взгляд на залитую кровью майку Алисы, в глазах ее мелькнуло узнавание и будто бы сочувствие:

– Областная клиническая. Нейрохирургия, – сообщила она и, подумав, добавила. – Через пять минут зайдите в сестринскую, поищем, во что вам переодеться.

Алиса кивнула и дрожащим голосом добавила:

– Вера? Операция… Как?

– Вам лучше у врача спросить, – опустив глаза и махнув рукой в дальний край коридора, ответила медсестра.

Ноги будто приросли к полу, не несли Алису туда, куда ей указали. Каждый шаг, казалось, урезал размер надежды на хороший исход. И все же она шла. Медленно, обхватив себя руками за плечи, впервые сама себе опора.

Закрытая дверь с табличкой «Ординаторская» была последним препятствием между ней и страшной правдой. Алиса подошла к двери вплотную, занесла руку для стука и замерла. Не могла решиться. Вместо этого скинула Константину название больницы зачем-то.

Из ординаторской слышались приглушенные голоса, слов не разобрать, но интонации казались ей смутно знакомыми. Алиса прислонилась лбом к гладкой белой поверхности и чуть не грохнулась на колени, когда дверь открылась вовнутрь.

Перед ней стоял Галсан, их ольхонский гид. Он подхватил Алису за плечи и усадил на кожаный диванчик, произнес что-то на бурятском человеку в белом халате. Тот отодвинул Галсана и, присев рядом, замерил у Алисы пульс.

Доктор был молод, но, как и у Галсана, точный возраст определить было сложно. Может двадцать пять, может тридцать. Светлокожий и темноволосый, гладко выбритый, с высокими выпирающими скулами и черными зрачками в узком разрезе глаз. Не классический красавец, не кей-поп икона, но интересный, похожий на того бронзового воина из юрты. Однако Алисе было не до его внешности. Трясущимися губами она произнесла только одно слово:

– Вера?

– Меня зовут Саян Аюрович, Саян, – уклонился от прямого ответа доктор. – Я оперировал вашу сестру вместе с дежурным хирургом.

– Она умерла? – прошептала Алиса.

Доктор посмотрел на притихшего рядом Галсана, сказал ему:

– Сходи до сестринской, пожалуйста, найди Наташу, пусть разведет элзепам, это успокоительное. И сюда. – Потом вновь повернулся к Алисе. – Нет, она еще жива. Но состояние не стабильное, к сожалению. Она не приходит в себя. Не буду вам врать, шансов мало. Все, что было возможно, мы сделали. Теперь только на ее волю к жизни полагаться… и на чудо, если вы верите в чудеса.

Алиса молчала.

– Оповестите других родственников, возможно, они захотят попрощаться, – добавил доктор и тоже замолчал, не зная, что еще сказать.

В кабинет зашла медсестра, с которой Алиса разговаривала ранее, поставила укол и увела девушку из ординаторской. Галсан суетился рядом, тщетно пытаясь помочь, но только мешал:

– Чемодан ваш не отдали, следователь забрал, как вещдок, да, – мямлил он, наступая медсестре на пятки. – Отпечатки пальцев там, да. Вам есть куда идти, Алиса?

– В гостиницу, – меланхолично ответила девушка, укол начинал действовать. —Там в номере остались другие наши вещи.

– Я отвезу ее, – веско сказал появившийся из-за спины Константин.

Одетый в такую же черную обтягивающую футболку, что и при их первой встрече, но без пиджака, поигрывающий бицепсами на смуглых руках, с зачесанными назад кудрями и хмурым взглядом стальных глаз, он напоминал сейчас спасателя из американского сериала 911.

Алиса уставилась на него, оттолкнула руку медсестры и шагнула навстречу мужчине:

– Ко-о-остя, здра-а-авствуйте. Вы здесь? А у нас тут… такое, – уголки губ ее потекли вниз, и она не договорила.

– Знаю. Я отвезу ее, – вновь обратился он к растерявшемуся Галсану. – Я друг Веры.

Константин подхватил тоненькую Алису за талию одной рукой, другой сжал ее плечо и повел к выходу, сам слегка прихрамывая. Никто их не останавливал. Но уже на улице, перед посадкой в роскошный черный BMW, их догнал коренастый мужчина с идеально ровным ежиком стриженых волос и бегающими цепкими глазками.

– Минуточку, – крикнул он, пересекая парковку и приближаясь торопливыми шагами коротких ног. – Минуточку! Алиса Афанасьева?

Алиса кивнула.

– А вы кто? – маленькие глазки вцепились в Константина.

– Я ее друг, а вот кто вы? – спокойно, как море в штиль, ответил Алисин сопровождающий.

– Следователь Рябинин. Из-за того, что нападение на Ольхоне было, а первый… свидетель скрылась с места, только сейчас добрался до вас. Я буду вести расследование. Мне надо опросить Алису Афанасьеву.

– Она не в состоянии, – усаживая девушку на заднее сиденье, безапелляционно ответил Костя.

– Вы понимаете, насколько все серьезно?! – повысил голос Рябинин. – Покушение на убийство, скорее всего, жертва умрет….

На этих словах Алиса взвыла, и Костя захлопнул дверцу автомобиля, скрыв девушку от напирающего детектива.

– Дайте ей прийти в себя. Сейчас она под седативами, вряд ли сможет адекватно отвечать. Дайте время.

– С каждым упущенным часом мы упускаем и шанс найти убийцу, – упрямо настаивал следователь.

– Он прав, – подала голос Алиса из-за спускающегося тонированного окна. – Я хочу помочь. Я смогу.

Она толкнула дверцу и вышла. Пошатываясь и посекундно заправляя за уши слипшиеся рыжие локоны, Алиса шумно вдохнула, подняла мутный взгляд на следователя. Сквозь пелену лекарственного дурмана проглядывала решимость и даже злость. Первые показания она дала прямо там, на парковке. Рассказала все, что помнила, что видела, слышала. Следовать подтвердил, что ее слова совпадают с другими свидетельствами. Единственное, что зацепило его, это была история про фигурку монгольского воина.

– Вы уверены, что она лежала на полу, когда вы вошли?

– Да, это было первое, что я увидела.

– На полу перед дверью?

– Да.

– Вы прикасались к этой статуэтке?

– В тот момент? Нет. До этого, да. Я ее разглядывала при заселении.

– И когда обнаружили тело сестры, фигурку не трогали?

– Говорю же, нет. Она осталась лежать там же, на полу. Я увидела Веру, – Алиса сглотнула. – Увидела Веру, закричала и бросилась к ней. Там все было в крови, я… не помню, я, наверное, обняла ее, позвала на помощь. Потом прибежали люди, оттащили меня, потом скорая, вертолет. Все было бесконечно долго в моменте, и в то же время сейчас я помню вчерашнюю ночь лишь урывками.

– А кто-то из помогающих вам людей брал эту фигурку в руки?

– Я не видела.

– Опишите ее.

– Монгольский воин с копьем и в доспехах. Похож на бронзового, но Вера сказала, что это дешевая сталь, литье. И все равно тяжелый. Высота… как лампа прикроватная, сантиметров тридцать вместе с подставкой. Все. Вы так расспрашиваете, это имеет значение? Это ею… Веру?

– Может быть. В протоколе осмотра места преступления о воине нет ни слова. Сейчас там мой коллега, он расспросит владельцев кемпинга. Видите, как хорошо, что мы поговорили. Есть первая зацепка. Ищем монгола. Ваш телефон у меня есть, скину вам маячок. Если что вспомните, звоните. Ну и, Алиса, вам придется подъехать в отделение, запротоколировать показания. Это можно позже. Напишу вам, когда и куда.

На этом расстались. Константин отвез Алису в отель, навязывать свою помощь не стал, сказал лишь, что будет где-нибудь рядом и готов приехать по первому звонку.

Алиса зашла в номер, электронная дверь щелкнула за спиной. Здесь было тихо, чисто, спокойно, натурально-бежево. В таком интерьере забыться легче.

Алиса бросила сумку на пол, стянула джинсы, майку и, оставляя вещи по пути, прошагала в душ. Вода стекала по коже, смывала пот, грязь прошедших суток, Верину кровь, но не воспоминания. Боль и страх, запечатанные внутри тела, не вымывались. Слезы смешивались со струйками теплой воды и чуточку облегчали состояние. Чуточку, самую малость.

Спустя час Алиса, завернутая в отельный халат, собрала окровавленные вещи и хотела уже выкинуть их, когда из кармана брюк выпала скомканная бумажка. Алиса подняла ее, развернула и медленно села на кровать. Это была страница из прадедова дневника. Вырванная наискось, с пятнышками Вериной крови, с так и не понятыми ею цифрами. Перед глазами быстрыми вспышками мелькнули сцены из вчера: вертолет, изумрудная сережка, холодные пальцы сестры, и эта бумажка. Последнее, за что держалась Вера перед тем как …. Зачем? Почему дневник? Где остальные записи?

## Глава 10. Следователь

Следственное отделение Алиса нашла быстро, город подсказывал ей дорогу названием улиц, подгонял зелеными светофорами. Был у нее соблазн позвонить Константину, и чтобы умчал он ее на черном бумере, отвез, сопроводил, подсказал, как быть дальше. Но Алиса сдержалась – не маленькая, справится.

Адрес и время скинул ей следователь Рябинин, однако встретил Алису не он, а молодой (лет двадцати семи) симпатичный майор.

– Здравствуйте, меня зовут Игорь Степанович, можно просто Игорь, – представился он, протягивая руку для пожатия. – Дело вашей сестры передали мне.

Мужчины редко общались с Алисой на равных, они либо сразу начинали подкатывать, либо брали покровительственный тон. И потому открытое рукопожатие без двусмысленных намеков было непривычным и приятным.

– А Рябов? – спросила она, смутившись.

– Рябинин, – поправил ее Игорь. – Он передал мне все протоколы, и ваши показания тоже оформил, уточним и подпишем сейчас. И дальше уже только со мной. Пройдемте.

Майор открыл дверь в кабинет, и они одновременно шагнули в проем, соприкоснувшись плечами.

Алиса никогда раньше не бывала в отделении полиции, ни как потерпевшая, ни как свидетель. Разве что в кино видела, но все больше в иностранном. Поэтому серо-коричневая пошарпанная мебель, мутные окна с пыльными жалюзи и лениво ползающей по стеклу мухой вызвали недоумение. Казалось, что должно быть как-то иначе – вещдоки на столах, схемы расследований на пробковых досках, ящики с документами и яркими папками. Ничего этого не было. Были стол, стул и шкаф с навесным замком. Все. А нет, еще был их с Верой чемодан, припаркованный у стола.

– Сняли отпечатки, можете забирать, – кивнул на него майор.

– И что там? – спросила Алиса и, присев на корточки, откинула крышку чемодана.

– По отпечаткам? Много всего. Это ожидаемо. Кроме вас (кстати, надо будет сделать дактилоскопию) могли отметиться сотрудники аэропорта, водители такси, носильщики в отеле. Из опознанных пока только ваш сосед по кемпингу Аврутин и этот… гид ваш, Галсан Дашицыренов. Оба они объясняют это тем, что помогали с чемоданом по дороге. Это правда?

– Да, кажется, – Алиса рассеянно перебирала вещи.

– Все обнаруженные отпечатки сохранили в деле, если они где-то еще всплывут, возьмем в работу. Кто ищет, тот найдет.

– А монгол? Статуэтка? Нашли?

– Нет, монгол исчез. Владельцы кемпинга подтверждают, что статуэтка в номере была, описание совпадает с вашим. Но кто-то ее вынес. Народу было много – все ваши соседи, сотрудники кемпинга, скорая местная, из деревни набежал народ, с Дашицыреновым приехали. Мог любой неизвестный в той суете зайти. Очень жаль, что нет камер у них. Я думаю, кто-то из местных это сделал. Залезли с целью ограбления, может, деньги искали или иные ценные вещи. А сестра ваша, Вера, вернулась не вовремя. Вот и… Ничего не пропало? Может, золото было? Украшения?

– Украшений не было. Все что было, было на нас, на нас и осталось, – ответила Алиса, закрывая чемодан. – Только одна вещь пропала.

– Так-так? – оживился следователь, светлые глаза его сверкнули живым интересом.

– Тетрадь, дневник нашего прадеда.

Алиса рассказала про дедовские записки и клочок бумаги, выпавший из Вериной ладошки, показала его, волновалась. Она чувствовала, что это имеет значение, она очень хотела помочь.

– Думаете, грабитель хотел украсть старую тетрадь? – с сомнением спросил майор, вкладывая обрывок страницы в прозрачный файл.

– Я не знаю. Но ее больше нет среди вещей. Все что осталось – этот кусочек, который вырвала Вера в момент схватки, быть может.

– Может быть, может быть, – отзеркалил ее слова следователь Игорь. – А-а-а, Алиса, что значат эти цифры?

– Вера говорит, это шифр, но она не могла его прочитать.

– Шифр, – задумчиво протянул мужчина. – Шифр, которого никто не знает. И кому же он понадобился? Кто-нибудь интересовался им раньше?

Алиса задумалась. История прадедова дневника всегда вызывала в ней скуку, но сейчас она взглянула на нее по-новому. Поняла вдруг, что то, на что ей было всегда наплевать, довольно сильно интересовало других. Она ответила:

– Галсан, наш гид. Он интересовался. Мы обнаружили случайно, что имя его деда было записано в дневнике. Возможно, наши предки были знакомы.

– Что?!

– Да. Мы тоже были удивлены и обсуждали это с ним. Вот здесь четыре имени записано. Это наш прадед, это Галсана.

Алиса достала телефон и показала фотографию дневника, которую сделала накануне.

– Как интересно, – сказал Игорь, взглянув на список. – Кто-то еще? Кроме вашего гида? Кто еще проявлял интерес к дневнику? Может, вы с кем-то консультировались по поводу шифра?

– Н-нет, относительно шифра вроде нет. А вот это самое фото с именами я отправляла Косте, Вера с ним в архиве познакомилась. Он вроде как помогал ей с поисками.

– Косте? – насторожился следователь.

– Константин… Я не знаю фамилию. Но у меня есть его телефон.

– Можете мне показать? Как вы познакомились? Что это за человек?

Пока Алиса рассказывала короткую историю знакомства с Константином, Игорь быстро переписал номер его контакта.

– Так, еще вопрос, – продолжил следователь. – У вас есть полная копия этого дневника? Всех его страниц?

– Н-нет, – неуверенно ответила Алиса. – У меня нет точно. Возможно, Вера когда-то и сканировала его, но я не уверена в этом.

– Хорошо, будем довольствоваться тем, что есть, этой фотографией и обрывком страницы. Если похитителю нужен был именно шифр, то он конкретно обломился. Дневник испорчен, теперь текст неполный. Возможно, он попытается достать электронный скан, если такой существует, поэтому… будьте бдительны. Не передавайте его никому. Если что, звоните мне.

Почти час ушел на заполнение протокола допроса, дактилоскопию и соблюдение формальностей. Когда они закончили, Алиса встала и, потянув за собой чемодан, неуверенно двинулась к выходу.

– Подождите, – окликнул ее Игорь. – Я подвезу вас. Куда вы с этим чемоданом по улице? Здесь не Москва.

– Я на такси, – будто оправдываясь, ответила Алиса, но ей очень хотелось согласиться.

– Мне не сложно. Мы тут в Сибири помогаем друг другу обычно. Тем более у меня перерыв на обед. Вы не голодны? Хотите, вместе пообедаем?

– Да, – кивнула Алиса, вспомнив, что ничего не ела уже вторые сутки.

С Игорем было легко, он казался надежным и ненавязчивым одновременно, сам держал вежливую дистанцию и вместе с тем был дружелюбен, располагал к себе простодушной улыбкой, искренним открытым взглядом. Не слишком высокий, подтянутый, хорошо сложенный, с правильными пропорциями лица и тела, он был как будто собран из деталей конструктора «хороший полицейский»: русые густые волосы аккуратно подстрижены, серые глаза в обрамлении коротких светлых ресниц смотрели прямо, нос не широк и не узок, красивая линия подбородка гладко выбрита. И далее, как в техническом задании для изготовления куклы Кена: крепкая шея, широкие плечи, узкий торс, подкачанные ноги.

При этом в лице его было что-то неуловимо знакомое. Глаза? Нос? Тонкие губы? Он был из тех, кто сразу кажется «своим парнем» – и внешне, и в общении.

Игорь привез ее в обычную столовую – с пластиковыми подносами, с очередью вдоль линии раздачи, с домашними почти котлеткам и запахом подгоревшей рыбы. Это одновременно и удивило, и подкупило Алису. Никакого пафоса дорогих ресторанов, никаких намеков и подкатов. Они реально пришли пообедать, не более.

– Что говорят врачи? – спросил Игорь уже не как следователь, а как искренне сочувствующий чужому горю.

– Кома, мозговая деятельность минимальная. Без прогнозов пока, – Алиса непроизвольно швыркнула носом.

– Мужу сообщили?

– Да.

– Дети?

– Близнецы. Десять лет. Пока не говорим им.

– Мне правда очень жаль. Я так понимаю, вы были близки с ней?

Алиса отложила вилку, которой она ковыряла капустный салат, отвернулась к окну. Собеседник накрыл ее руку своей ладошкой и сочувственно сжал.

– Простите меня, Алиса. Сыплю вам соль на рану. Давайте лучше про город, были в сто тридцатом квартале уже?

– Все нормально, – она развернулась к нему и умоляюще посмотрела в глаза. – Мы действительно были очень близки. После того как мама и папа погибли… Вера – вся моя семья. Я… я очень хочу найти этого урода. Обещайте, что найдете его.

# Примечания

1

Бууза (поза) – традиционное бурятское, тувинское и монгольское блюдо, популярное в Монголии, Бурятии, Иркутской области и Забайкальском крае. Рубленое мясо со специями и луком, завернутое особым образом в тесто. Готовятся на пару в специальных пароварках.

2

РККА – рабоче-крестьянская красная армия, первые добровольческие соединения.

3

Расколодка – традиционное блюдо сибиряков, которое делается из рыб сиговых пород. Для приготовления замороженную рыбу колотят молотком, чтобы расколоть на куски. Затем шкура убирается, мясо снимается с костей, филе посыпается солью и перцем.

4

Отхончиками называли младших детей в семье. Слово употреблялось на территории Бурятии, Иркутской области и Забайкальского края.

5

Баргузин – северо-восточный ветер типа боры, дующий в средней части Байкала из долины реки Баргузин по направлению к острову Ольхон.