# Тайбарей

Валерий Викторович Бронников

Крайний Север России занимает огромную малонаселённую площадь, а, если учитывать Северный морской путь – это фактически центр России. Эти бескрайние просторы стремятся осваивать, развивать многие десятилетия, придумывают для северян законы, которые никак не вписываются в образ жизни и уклад коренного населения, давно освоившего эти территории и здесь проживающего, живущего по своим укоренившимся законам, по традициям отцов и дедов.

> Какая книга!!! Все дела заброшены, прямо зачитываюсь. Всё наше, северное, всё знакомо. Тут и быт, и любовь, и жизнь оленеводов, охота, рыбалка – всё, как я люблю читать. Прекрасная книга!

> Тамара Сараева


Валерий Бронников родился 1 апреля 1949 года в с. Заяцкий Мыс на южном берегу Белого моря. По образованию инженер-механик по самолётам и двигателям, работал по профессии более 50 лет, автор многих произведений прозы и стихов, а также детской литературы. Член творческого объединения «Вашка».


От автора: Крайний Север России занимает огромную малонаселённую площадь, а, если учитывать Северный морской путь – это фактически центр России. Эти бескрайние просторы стремятся осваивать, развивать многие десятилетия, придумывают для северян законы, которые никак не вписываются в образ жизни и уклад коренного населения, давно освоившего эти территории и здесь проживающего, живущего по своим укоренившимся законам, по традициям отцов и дедов.

Возможно, численность населения зависит от внешних условий: лютый холод и снег зимой, короткое лето, болотистая труднопроходимая местность и много-много других факторов, которые трудно понять приезжему человеку, но являющимися родными и близкими для тех, кто здесь проживает. Изумительная красота тундры в период цветения; добрый и отзывчивый народ, живущий по законам природы, без бетона и асфальта, без нагромождений, доведённых до абсурда, автопрома; без суеты и толчеи; огромное число озёр и малых речек, наполненных различной рыбой; весной бесконечные стаи перелётных птиц, заселяющих всю тундру и острова.

Удивительно, но, кто приехал сюда даже на короткое время, прикипает к местным условиям всей душой и порой остаётся здесь на всю оставшуюся жизнь.

Эта книга о жизни коренного населения тундры.


Тайбарей


Пора бы и возвращаться домой, но охота оказалась не такой удачной, как Василий предполагал, поэтому он после трёхдневных блужданий по тундре решил пройтись по пойме небольшой тундровой речушки в поисках добычи. Нельзя сказать, что он никого не видел, попадались куропатки, оказываясь после метких выстрелов в рюкзаке. Видел он и волков, которые охотились на него, но близко не подходили, чуя пороховой запах ружья. Он и не пытался их убить, понимая, что нежелательный груз придётся нести на себе, в тундре не оставишь, где звери, не спрашивая, всё растащат и разорвут в клочья. Хотелось добыть мяса, чтоб кормить свою семью, заблудившегося оленя или лося, но они-то как раз и не попадались.

Предпочтительней, конечно, лось. За оленя хозяева тундры могут наказать, что время от времени в этом белоснежном краю случается. Это только кажется, что на много вёрст вокруг никого нет. На самом деле жизнь в тундре всегда была и продолжается, только её мера здесь совсем другая, понятия не те, что в городе. Хоть люди находятся очень далеко друг от друга, но все и обо всём знают, вести распространяются неведомым образом без средств связи и почты. А на любителя лёгкой наживы за чужой счёт может найтись винтовочная пуля. Никто и никогда в белой пустыне не будет разбираться, кто выстрелил и кого убил, просто случайная пуля, а кочующий народ сменит место стоянки, построит новый чум и будет жить, как прежде.

Обо всём этом Василий знал и старался не нарушать установленных поколениями законов. Так уж заведено: если хочешь здесь жить, подчиняйся общим законам.

Охотничьи лыжи скользили по снегу, оставляя сзади след, похожий на длинную ниточку, который в скором времени исчезал под напором трудяги-позёмки, а она, в свою очередь, вылизывала тундру и делала её сравнительно ровной и гладкой. Можно идти и без лыж, но лыжи Василий взял на случай, если разживётся мясом и тогда использует лыжи вместо саней для перемещения груза.

Речушка сильно петляла, поэтому Василий решил её пересечь, чтобы значительно срезать путь в сторону дома. Лёд на речке имелся, но сейчас он под снегом не видим, нельзя оценить его толщину и прочность. Охотник выбрал наиболее подходящее, по его мнению, место для перехода, снял лыжи и потянул их за шнур за собой.

Осторожно проверяя с каждым шагом прочность льда, Василий двинулся на другую сторону. Через две трети ширины речки подвисший лёд внезапно провалился, и охотник оказался в воде. Он не помнил, как в руке мгновенно оказался его охотничий нож, который он воткнул в лёд и за него держался.

Охотник понимал, что одежда, постепенно намокая, станет непомерной тяжестью, утаскивая тело вниз. Он, не мешкая, держась за нож, подтянулся и, быстро выбросив вперёд руку, снова воткнул его в лёд. Таким образом, помогая ногами, удалось продвигаться вперёд до тех пор, пока он весь не оказался на льду, заледенев сам, ощущая всем телом холод намокшей одежды. Так ползком он и выбрался на берег. Отдышавшись, охотник поднялся, стуча зубами и понимая, что, если он сейчас не двинется с места, тут и заледенеет. Помощи ждать неоткуда, огонь не разжечь, точнее, огонь добыть можно, спички в рюкзаке в упаковке сухие, но дров нет и быстро их не найти. Оставался один вариант: греться на ходу. Близко жилья нет, но чум оленеводов находится всего в каких-то пяти километрах. Об этом он знал и был уверен, что стойбище вряд ли куда-то переместилось.

Намокшие лыжи Василий на ноги не надел и побрёл пешком, согреваясь на ходу за счёт движения, но идти без лыж и в намокшей одежде стало значительно труднее. Выручал охотничий опыт, зная наперёд, что движение в данном случае – это жизнь, а усердия и навыков в переходе ему не занимать. Другой бы, неопытный, путник где-нибудь прилёг для отдыха, но этого делать нельзя, сморит сон. Так люди и замерзают, почувствовав, замерзая, кажущееся тепло.

Человек казался пылинкой в этом безбрежном краю снега, передвигаясь едва-едва в намокшей и подмерзающей одежде, устало запинаясь о снег, потеряв чувство времени, но твёрдо зная, куда он идёт и какова его цель. А цель сейчас впереди имелась только одна: добраться до людей, тепла и не замёрзнуть на своём пути прямо на ходу.

Сознание Василия не покинуло, он твёрдо соображал, что случилось и что он делал, даже свой нож прилежно убрал обратно в ножны негнущимися кистями рук. Охотничья привычка надеяться в одиночестве только на себя работала безотказно. Чум он увидел в сереющих сумерках на своём месте. Осталось до него дойти, но как раз это становилось делать всё труднее.

Выручил Тайбарей, хозяин чума, который, выйдя на улицу, случайно увидел одинокого путника, очень неуверенно передвигающегося по снегу, а ещё залаяли собаки, которые просто так никогда не лаяли, чтобы лишний раз не беспокоить хозяина. Оленья упряжка стояла возле чума, поэтому Илья Тайбарей сел в нарты и поехал навстречу к одинокому путнику.

Василий только и сказал ему:

– Сил не осталось, ты, Илья, вовремя.

Илья не стал ничего говорить, а погнал оленей обратно к чуму. Он не знал, что человек мокрый и усадил его сразу за импровизированный «стол», на почётное место и, как принято в таких случаях, стал хлопотать, готовя для гостя угощения.

В чум вошла в малице женщина и стала хозяйничать возле железной маленькой печки.

– Ты, Акулька, пошто в малице, скинавай, не то изжаришься у печки сама заместо рыбины, – сказал Илья и пояснил, – Моя дочь Акулина, а жена ушла смотреть капканы.

Женщина, не поворачиваясь, привычным движением сбросила малицу и осталась совсем без ничего, мгновенно ослепив задрёмывающего от тепла Василия своей сверкающей белизной тела. Девушка повернулась, сказав:

– Сейчас будет горячий чай, я быстро.

Она снова повернулась к печке, наклонившись, чтобы подбросить в очаг хворост. Акулина нисколько не стеснялась присутствия гостя и вела себя совершенно непринуждённо. Василий заметил, что её грудь свесилась двумя бугорками и была ещё совершенно по-детски не развита.

– Жениха ей нать, – сказал Илья, – А где я в тундре возьму ей жениха? Здесь даже волки и те не частые гости, появляются только тогда, когда совсем оголодают. Так и живём, проблема женихов на первом месте. Нам нужен наследник, внук, а где его взять, если в хозяйстве одна незамужняя дочь? Близлежащие женихи все или женатые, или их нет вовсе, а какие и есть являются нашими далёкими или близкими родственниками. На побережье хозяйничают англичане, скупая за бесценок наше добро, но до нас они не добираются, хотя на судне они все холостые. Ты чего не раздеваешься? – спохватился он.

– Я ещё не согрелся, случайно вымок, – ответил Василий.

– Как же я не заметил? – спохватился Илья и скомандовал:

– Акулька, посуши гостю вещи!

Акулина подошла вплотную к Василию, отчего его бросило в жар, минуту назад дрожащего от холода. Девушка стала буквально сдирать с него мокрые вещи и уносить к печке. Через пару минут он остался в одних трусах, которые категорически не разрешил с себя снимать.

Акулина дала ему меховую безрукавку, пимки и накинула на плечи что-то ещё, чего он не успел разглядеть.

– Сейчас мы с тобой согреемся изнутри, – сказал Илья, достав откуда-то непочатую бутылку спирта, – Настоящий, – на всякий случай уточнил он, – Мне тут праздновать не с кем, а одному алкоголь как-то не нужен, да и собаки этого не любят, лают даже на меня.

Пока Илья отпечатывал сургуч на бутылке со спиртом и разливал его в откуда-то взявшиеся стопки, Акулина расположила на доске, на куске бумаги, нарезанные ломтики мороженой рыбы.

– Нарезана нельма, – сказал Илья.

– Мне не объясняй, я знаю, какое на Севере самое лучшее угощение из строганины, – Василий взял ломтик рыбы.

– А раз всё знаешь, вот и будешь нашей Акульке женихом! Смотри, как она за тобой ухаживает.

– Папа, а ты меня спросил? – подала голос Акулина.

– А кто же тебя будет спрашивать? Я могу тебе предложить найти самой в тундре жениха, посмотрим тогда, как у тебя это получится.

– Ты зря, Илья, на меня рассчитываешь, у меня есть жена и есть дети, – запоздало возразил Василий.

– Я это знаю, но кто же мешает тебе жениться ещё раз, как нашему лучшему гостю? – спросил Илья, сам и ответил:

– Никто не мешает, пока здесь гостишь, будешь Акульке мужем, она тебе и одежду обратно не отдаст, пока не согласишься.

Акулина подошла вплотную к Василию, поднося кружку с налитым чаем и ставя её перед гостем. Она почти всего его обняла в охапку, прижавшись животом к обнажённой руке.

Василий от свалившихся на него забот хозяев, жаркой печки и выпитой стопки совсем разомлел. А ещё эта нежданная молодая раздетая женщина совсем замутила сознание, отчего казалось, что всё ему снится. Глаза сами собой смыкались. Ему приходилось с трудом их открывать, чтобы не стать невежей, хотя держать себя приличным гостем становилось всё труднее. Он перестал ощущать, где сон, а где явь, думая временами, что такое нежданное гостеприимство ему снится.

В чум вошла женщина, она молча скинула малицу, оставшись, как и дочь, без одежды, затем так же молча поставила на стол третью стопку, кивнув мужу, чтобы плеснул спирту и ей. Выглядела она совсем худощаво и как-то сморщено, совсем не сверкая своей смуглой кожей. Её грудь такая же тощая, как и она сама, свисала почти к пупку. Женщина не стала садиться к мужчинам, а выпила свою стопку, взяла шмат подтаявшей рыбы и повернувшись к ним худощавым, по-мужски, задом, отошла в сторону.

– Я вижу ты совсем скис, – сказал Илья, глядя на засыпающего Василия.

– Мне что-то нехорошо и знобит.

– Ничего – это от переживаний и от спирта. Сейчас Акулька уложит тебя спать, а завтра будешь, как огурчик. Мне без напарника скучно, но держать тебя возле себя не буду, понимая, что ты устал, выбился из сил и сейчас от тепла тебя разморило. Утром мы с Матрёной уедем пасти оленей, а ты останешься пока здесь за хозяина.

Мы вернёмся к обеду, а Акулька останется в чуме, присмотрит за тобой и за печкой.

Василий ничего не возражал, но и не соглашался, подчиняясь обстоятельствам. Он чувствовал себя совсем плохо, одолевало желание лечь и забыться. А как только он лёг, провалился в глубокий сон с какими-то кошмарами, чудовищами, оказавшись снова в ледяной воде и никак он не мог выбраться на берег и справится с забирающей его пучиной.

Василий не чувствовал, как Акулина его укрывала, поила каким-то отваром, наклоняясь совсем близко и доступно, но он думал, что это продолжается сон и никак не мог понять того, что, находясь в воде, Акулину видит раздетой возле себя, возле своего лица.

Ночью он ощутил, что девушка легла рядом с ним, сильно прижавшись к его телу. Не в силах побороть естественное желание Василий слился с ней в единое целое.

Всё произошло на уровне инстинкта. Акулина не сопротивлялась, а Василий каким-то чудом преодолел своё бессознательное почти немощное состояние на уровне мужчины-завоевателя. А дальше он провалился снова в сон, но уже без сновидений и кошмаров.

Утром рано Илья с женой отправились на пастбище заниматься своим огромным оленьим хозяйством. Он имел в ближайшей округе самоё большое своё личное стадо оленей, а, следовательно имел и много хлопот. Работников он не нанимал, боясь разориться, не имея в семье мужчин, а только две женщины, причём Акулина с домашним хозяйством справлялась, а к оленям почти не подходила, считая себя ребёнком на попечении отца. Илья не спорил и работать не заставлял, мечтая, если уж не обзавёлся сыном, заиметь внука, который и станет впоследствии наследником. Дело осталось за малым: найти жениха. А где его в тундре найдёшь? Праздношатающихся женихов в белой пустыне не водилось. В хозяйствах мужчины все при деле и при жёнах. Правильно доносит молва, что, заимев женщину, заимеешь и воз хлопот. Акулина, по сути, ещё ребёнок, а проблемы нависли во всей красе. Хорошо хоть Матрёна является незаменимым помощником, понимает и в пастушьем деле, и в охоте, и в рыбалке.

Илья семье ничего не говорил, но всегда надеялся, что появится на горизонте добрый молодец, присмотрит его дочку и приберёт к рукам. Правда, в этом случае семья лишается рабочих рук, но против законов природы не попрёшь.

Внук в данном случае решил бы сразу все его проблемы. Разглядев на горизонте идущего мужчину, Илья поехал к нему, как к долгожданному гостю. Всё, однако, обернулось не так, как он предполагал, но и в этом случае, думал он, можно извлечь пользу. Оленевод знал семью Василия и знал, что у него есть два сына, а это значит, что гость мужик не бесполезный, поэтому он и извлёк заветную бутылку спирта, которую прятал от жены, любительницы приложиться к зелью.

Стадо находилось на пастбище. Собаки зорко охраняли животных, как от волков, так и от ухода с выделенной территории, не давая оленям вольно разбредаться по необъятной тундре.

Илья твёрдо решил забить оленя и угостить гостя, дать ему гостинец с собой, когда тот решит покинуть гостеприимный чум.

Без мяса они не жили, но и не затаривались, оттягивая момент мясного лакомства до устойчивых морозов, чтобы природный холодильник позволял держать небольшие запасы.

Матрёну Илья отправил проверить самодельную мерёжу и освободить её от рыбы, а сам стал высматривать нужного оленя в жертву. Он прекрасно знал, какой нужен олень с самой изысканной мясной тушей. Вырастив каждого оленя самостоятельно, он без ошибки их узнавал, держа в уме все данные от его рождения и до взросления.

Акулина тоже встала рано, ещё в темноте, занявшись выстуженной печкой. Она даже одела малицу, ежась от утреннего холода. Василия она не будила, давая возможность ему выспаться. Её одолевали всевозможные мысли от первого знакомства с мужчиной и превращения из ребёнка во взрослую девушку. Всё произошло как-то машинально и быстро, что она не успела опомниться и что-то понять, а потом Василий сразу уснул, оставив её думать в темноте о произошедшем. Она не знала, слышали ли что-нибудь родители, но ничего не боялась, понимая, что всем надоели бесконечные разговоры о женихе, о её будущем и о будущем семьи. Василия, как мужа, она не воспринимала, но твёрдо знала, что сейчас он её мужчина, а, значит, и заботиться она должна о нём.

Немного справившись с печкой, Акулина подошла к мужчине, наклонилась над его лицом, но, спохватившись, быстро сдёрнула с себя малицу и снова подошла. Он спал, постанывая и учащённо дыша. Девушка положила ему руку на лоб и тут же её отдёрнула. Ей показалось, что она прикоснулась к чему-то раскалённому. Василий как-то осунулся и оброс щетиной. Закрытые глаза спрятались глубоко в глазницы. Акулина засунула руку под одеяло и потрогала его тело, которое также пылало от жара.

Она взяла его руку и положила себе на грудь. Мужчина никак не реагировал, безвольно позволяя распоряжаться своим телом. Девушка подогрела настойку и попыталась его поить, приподняв голову. Василий не реагировал. Тогда Акулина принесла чайную ложку, снова приподняла голову, усевшись вплотную к его изголовью и стала пытаться поить его с ложечки. Он не пил, но вынужденно проглатывал часть жидкости, которая попадала ему в рот.

– Надо пить, – сказала вслух девушка, – Настойка поможет тебе от жара и поможет поправиться. Твоё купание даёт о себе знать, весь простыл, даже меня не замечаешь. Смотри, какая я красивая! – она снова положила его руку на себя.

Кое-как влив в рот немного жидкости, девушка оставила мужчину в покое.

Внезапно Василий что-то забормотал, но речь оказалась такой бессвязной, что понять было ничего невозможно.

Через некоторое время Василий, не просыпаясь, стал раскутываться. Он по- прежнему пылал жаром, но теперь тепло шло и от железной печки. Ещё через полчаса мужчина открыл глаза, водя мутными зрачками из стороны в сторону, очевидно, не понимая, где он и что с ним.

Акулина легла рядом, прильнув к нему комочком под бок.

– Ты со мной, у тебя жар, простыл от купания, надо покушать.

Василий отрицательно качнул головой.

– Я тебе налью чаю с травами, немного надо выпить, – настойчиво сказала она.

– Жарко, – едва слышно прошептал он.

– Я сейчас, – девушка поднялась, намочила какую-то тряпку холодной водой и принялась обтирать его лицо, лоб, а потом и всё тело.

После процедуры Акулина насильно стала поить больного чаем, после чего Василий снова закрыл глаза.

– Я посижу с тобой, заберу твою хворь

Девушка села к нему рядом, стараясь сильно не прижиматься, чтобы не досаждать своим теплом.

– А ты красивая, – прошептал Василий, – Не повезло с женихом, видишь, какой я больной.

– Ничего, я тебя вылечу, – девушка снова взяла его руку и положила на себя.

Василий затих, дыша глубоко и часто.

Родители Акулины приехали к обеду, когда от котла с гусиным супом, стоящим с краю железной печки, исходил непередаваемый аромат, возбуждающий не только аппетит, но и поднимавший настроение. Девушка заварила чай.

Василий не спал. Он водил глазами, осматривая непривычную для себя обстановку. Похмельная память медленно к нему возвращалась. Во рту было сухо, как от похмелья, так и донимавшего его жара.

– Акулька, в санях продукты, надо прибрать, – сказал Илья.

– Накормлю вас, гостя и всё сделаю.

– Теперь это твой гость, корми его в первую очередь.

– У него жар, всю ночь бредил, сейчас немного очухался, пришёл в себя.

– Ещё бы, мужик, глядя на тебя, не пришёл в себя! – пошутил отец, – Я ко всему привык, а любому гостю ты в диковинку!

Акулина промолчала, налила в миску гусиного бульона и поднесла к Василию, который стеснялся показываться из-под одеяла раздетый.

– Я не хочу есть! – сказал он.

– Тебя сейчас никто не спрашивает, а я не хочу, чтобы ты умер с голоду, мы за тебя в ответе, – Акулина дала охотнику кусок хлеба, сама стала кормить его с ложки.

– Я встретил Семёна Лаптандера и передал с ним, что ты болен и находишься у нас, – сказал Василию Илья, – Можешь не беспокоиться, твоей семье передадут, болей здесь, сколько потребуется, здесь ты под присмотром, а Акулька тебя быстро вылечит! У нас много дел в тундре, а тут вы пока будете до выздоровления вдвоём, ты и будешь за хозяина, хотя, какой из тебя сейчас хозяин! Стопку не предлагаю, тебе пока лучше не увлекаться.

Василий созерцал раздетых женщин, непривычный к такой обстановке. Он привык, что в доме все одеты, даже если жарко натоплено. Как только он доел суп, подошла Матрёна и потрогала его лоб, свесив груди чуть ли не в его лицо.

Женщина сказала что-то дочери на ненецком языке.

– Я тебе сделаю компресс, – сказала Акулина, но сначала напою чаем и потом освобожу сани, родители опять уедут, на тебя, кроме меня, никто не будет смотреть. Удивительно, но мама что-то расщедрилась и разрешила употребить спирт не по прямому назначению, не во внутрь. Она предпочитает говорить на своём языке, поэтому не обращай сильно внимание, а русский язык она знает плохо. Сам знаешь, докторов у нас нет и лекарств тоже, лечимся без таблеток. Если уж совсем прижмёт, тогда приходится ехать к фельдшеру, а лучше всего не болеть и питаться здоровой тундровой пищей.

Василий молчал, стесняясь своего больного положения в чужом жилище. Он не смел возражать и что-то говорить, боясь обидеть хозяев, а потом промолвил:

– Я совсем забыл, у меня в рюкзаке дичь, надо сварить или вынести на холод.

Акулина сказала:

– Я всё прибрала, всё будет в порядке.

Её родители засобирались в тундру. Акулина переключила на них всё своё внимание, помогая собирать некоторые вещи, еду. Она же достала из-под шкур видавшую виды винтовку, приобретённую когда-то у басурман, шнырявших безнаказанно и вольготно у русских северных берегов якобы в поисках зверя, а на самом деле скупавших за бесценок у местных жителей меха, мясо, ягоды. Вооружённые до зубов они пользовались при случае местными женщинами и спаивали население, не имевшее в этой пустынной местности спиртное. Наутро местные мужчины не помнили, продали они свою продукцию или подарили, но иногда обнаруживали у себя вещи от обмена, например, как эта винтовка. А иначе откуда брать оружие, патроны, порох и другие товары? Ближайший магазин иногда находился за тысячу километров. Появлялось здесь и кое-что из одежды и обуви, выглядевших в этом снежном краю как-то нелепо. Материал, правда расходился в обиходе быстро. Местные рукодельницы использовали его на одеяла, пошивку малиц и примеряли кое-что на себя. Пользовались спросом и мужчины, чтобы не вырождалось местное население, состоящее из далёких и близких родственников.

Илья зашёл попрощаться:

– Приедем завтра, – сказал он, обращаясь больше к Василию, – Допьём спирт и будем обурдать с тобой строганину. А тебе, Акулька, ухаживать здесь за гостем, чтобы он остался доволен.

Илья выглядел по-походному: в малице, длинных пимах, подвязанных к затейливому поясу с цепочками, бляшками, застёжками и висевшем на нём же охотничьим ножом. Пояс подвязан так, что часть малицы свободно висела на нём вверху, образуя некоторое пространство, сохранявшее тепло для тела и для рук, имеющих возможность перемещаться из рукавов к груди для обогрева или залезания в карман. Головной убор отсутствовал. Вместо него на малице виднелся капюшон.

Нож является оружием, но и одновременно выполняет многие хозяйственные функции по обработке шкур, разделке зверя, приготовлении и поедании пищи, изготовлении деревянных саней-нарт и для многого другого. А Василию, например, он спас жизнь, являясь помощником для утопающего. Приём пищи с помощью ножа вообще отдельная местная достопримечательность. Нож не является столовым прибором, как, например, в ресторане или где-то в какой-то приличной семье, собравшейся за столом в городе. Здесь нож является собственностью хозяина, находящейся при себе и этот нож не используется при разделке пищи на кухонном столе. Он берётся в руку непосредственно при употреблении пищи, например, большого куска мяса и орудуют им непосредственно у самого рта для отрезания нужного куска. Хозяин ножа ловким движением отсекает кусок мяса у самой губы снизу-вверх и это не является каким-то исключением или искусством. Так делают все, даже дети.

Акулина, натянув малицу, вышла проводить родителей, а Василий остался лежать на своём месте.

После отъезда родителей Акулина достала спирт из отцовой заначки и приготовила всё необходимое для компресса. Затем она раскутала Василия, бесцеремонно стянула с него высохшие на теле трусы. Он не успел ничего сказать или воспрепятствовать.

– Поворачивайся на живот иначе сделаю что-нибудь не то, – сказала Акулина.

Василий послушно повернулся, а девушка принялась мужчину растирать спиртом, стараясь расходовать его в меру. Затем накинула на мокрую спину какую-то марлю и накрыла пергаментом, зафиксировав всё это прочно на спине, после этого разрешила повернуться на спину.

– Я бы не стала тебя накрывать, но поскольку ты больной, укутаю, а сама пока удалюсь, чтобы тебя не смущать своим видом.

Василий снова сказал:

– Ты очень красивая и больше похожа на русскую.

– А я и есть русская, поскольку отец мой немного русский, а мама коренная ненка. Но я Тайбарей, как отец, и не хочу называться по-другому. Я по-ненецки разговариваю, а язык знаю плохо. С ненецкого языка тайбарей переводится, как чернолобый. Ты на меня не сердись, я никогда с мужчиной не была и ничего не знаю. Отец хочет, чтобы я родила сына Тайбарея, поэтому я оказалась с тобой, а родители уезжают, чтобы оставить нас вдвоём. Отца я расстраивать не хочу, должна выполнить его волю.

– С мужчиной ты ночью уже была, но я плохо всё помню, был немного пьян и выключился из-за болезни, ты уж меня прости, причина уважительная. Мне чудились какие-то кошмары, якобы я снова тонул, но видел тебя.

– Ты стонал.

– Я не знаю, может и стонал.

– Но меня ты сразу захватил в охапку.

– Профессиональная привычка охотника – добычу не упускать!

– Я твоя добыча?

– Так получилось, в данном случае интересы совпали. Я здесь живу, но как-то не приходилось видеть, чтобы женщины в доме ходили без одежды.

– У нас не дом, а чум и живём мы по своим обычаям, подчас не имея никакой одежды, кроме изготовленной своими руками.

– От твоего лекарства становится очень тепло.

– Так и должно быть, спирт греет, он же удалил с поверхности все микробы, лежи, я скоро к тебе приду.

– У меня микробов на теле нет! – почему-то обидевшись, вдогонку девушке крикнул Василий.

Он размышлял: чернолобый может относится, как к оленю, так и к собаке или, например, к кому-то в дикой природе. Фамилия Тайбарей на Севере встречается довольно часто. Откуда всё пошло, он конечно же не знал, возможно, с незапамятных времён, с тех, когда присваивали фамилии, а, может, и вовсе не фамилии, а такие имена, чтобы друг друга не путать. Пусть будет Тайбарей, а Илье, проявившему гостеприимство, он отказать не мог, но боялся, что всё выйдет за пределы отдельно взятого чума. Хоть расстояния здесь и большие, но сарафанная почта работает исправно, даже лучше, чем настоящая.

Он окончательно протрезвел, немного оправился от температуры, стал думать и соображать лучше. «А компресс помогает», – подумал он, – «С таким лекарем не пропадёшь!» Его прошиб пот такой, что он стал весь мокрый.

Акулина управилась с делами и подошла к нему.

– Не подходи, я стал такой мокрый, будто снова вылез из речки!

– Не страшно – это из тебя вылезает хворь, способ проверенный и безотказный. А не подходить я не могу, я буду с тобой переносить все тяготы и лишения и буду тоже мокрая. Посмотри на меня, пока окончательно не стемнело, полюбуйся и я к тебе лягу, а компресс уберу.

В этот вечер и ночь они долго не спали, пока не стало внутри чума холодно из-за давно потухшей печки. Акулина, в конце концов, поднялась оживлять очаг, а Василий уснул мертвецким сном из-за отступившей болезни.

Когда тепло внутри чума разошлось, было ещё раннее утро. Василий спал, а Акулина легла рядом, облокотившись на локоть и в упор его рассматривала, любуясь крепким телом. Она не смела его будить, да и не было такой необходимости. «Пусть отдохнёт и наберётся сил», – думала она, – «Отец его пока всё равно не отпустит. Другого жениха для неё в обозримом будущем не найти, разве что такого же утопленника. Отец хоть относится к нему дружелюбно, но бывает очень твёрд и непреклонен в своих решениях».

Василий открыл глаза, почувствовав взгляд рассматривающей его девушки.

– Я ждала, когда ты проснёшься, – сказала Акулина и добавила:

– Трусы я тебе отдам, а другую одежду пока нет, кормить тебя буду здесь и сама буду здесь с тобой.

Охотник её притянул к себе, задушив в объятьях.

– Не подлизывайся, отец всё равно не разрешит тебе вставать. У нас не принято больного гостя выпроваживать за дверь, – слукавила она.

– Я уже не больной.

– Здесь всё решает отец, даже я не могу его ослушаться. Если он велел за тобой ухаживать, значит, я буду ухаживать и лечить. Вопросы задавай ему, а меня можешь только обнимать и любить. Через некоторое время позавтракаем и я буду готовиться к приезду родителей, а ты отдыхай.

– Я хочу встать и помогать тебе.

– Нет, ты отдыхай, а потом решай все проблемы с отцом.

Василий не на шутку забеспокоился, услышав категорический отказ, лишающий его свободы, но Акулина, будто почувствовав его настроение, упредила:

– Ты же можешь полежать до родителей – это совсем не трудно. Отец оценит твоё состояние, вы обо всём с ним договоритесь.

Завтрак припозднился по причине продления объятий, а когда, наконец, Акулина встала на ноги, пришлось делать всё быстро. Девушка боялась, что не успеет всё сделать к приезду родителей.

Василий послушно лежал, прикрыв глаза. Он и не стремился передвигаться по чуму без одежды, стесняясь его обитателей.

Родители Акулины приехали после полудня. Девушка ушла помогать им разгружать сани. А потом все зашли в чум. Василий снова созерцал двух обнажённых женщин, а иначе вчетвером внутри чума можно изжариться.

– Как твои дела, больной гость? – спросил Илья у Василия, – Помогло ли наше лечение?

– Я уже не больной, а вполне здоровый. Акулина не отдаёт мою одежду, я вынужден лежать.

– А я и не сомневался, что она тебя вылечит. Одежду ты получишь, нам чужого не надо, можем сами дополнительно тебя приодеть. То, что тебя поберегли – не обижайся, я был очень обеспокоен твоим состоянием и боялся осложнений. Уедешь отсюда откормленным и здоровым. Не трудно догадаться, что ты охотился на крупную дичь. Я приготовил тебе гостинец в виде мяса, возьмёшь с собой. Только у меня к тебе убедительная просьба: поживи у нас хотя бы с недельку, проблему я тебе озвучил, а, чтобы решить её, надо только время. Силой держать тебя никто не будет, но я очень прошу уважить нашу обитель. Я думаю, с Акулиной вы общий язык нашли. Мы уже в возрасте, хозяйство у нас большое, а случилось так, что передать некому. Одна надежда на будущего внука. Если выздоровел – поднимайся и садись вместе со всеми обедать. За обедом и поговорим, на сухую что-то разговор не клеится, говорю один я. Акулька, у нас ещё осталось или всё использовала? – спросил Илья у Акулины, имея в виду недопитый спирт.

– Оставила, экономила, как могла, – ответила Акулина.

– Молодец, но я всё равно подстраховался, выпросил взаймы у Лаптандера. Знаю его привычку возить запас с собой в нартах.

Акулина без лишних указаний подала Василию высушенную и аккуратно сложенную одежду, отошла в сторонку к матери, о чём-то с ней переговариваясь на ненецком языке. Василий понимал только отдельные слова, поэтому секретность разговора обеспечивалась почти на сто процентов.

Илья вышел из чума и тут же вернулся, держа в руках холку оленя, самую мясную часть туши, она же самая удобная для приготовления строганины. Хозяин приготовил соль и горчицу, на всякий случай перец и тут же принялся своим охотничьим ножом готовить мясную стружку. У него это очень ловко и красиво получалось. Аккуратные завитки ложились кучкой один на другой. Настрогав приличную горку, он отложил мясо в сторонку, поставил стопки и разлил из бутылки остатки спирта, уделив и Матрёне, которая заблаговременно поставила свою личную стопку. Ковшик с ледяной водой находился рядом. Каждый добавлял в спирт воду самостоятельно по своей мере.

Выпили молча и принялись поедать красивые мясные стружки, окуная их в ту или иную пряность, но солью мясо посыпали все.

– Мы с тобой, Василий, незаметно сдружились, тебя послал сам Бог, услышав наши мольбы, и на счастье Акульки. Девка выросла, а ничего ещё в жизни не видела, правда, в тундре она ориентируется лучше некоторых. Ты не переживай, я тебя отвезу к тебе домой на оленях, наверстаем время и опять же не надо нести на себе груз. Хорошая рыба, я думаю, тоже будет, мы с Матрёной потрудились, рыба уже ловится.

Получилось так, что Василий сидел между двух обнажённых женщин, чувствуя себя немного не в своей тарелке. Если к Акулине его тянуло, то фигура Матрёны, наоборот, восхищения не вызывала. Он сидел почти, не шевелясь, и отвечал невпопад. Спирт разошёлся по телу, действуя благотворно на настроение. Он уже мысленно согласился, что придётся немного в гостях задержаться, если уж получается, как в сказке «Морозко», возвращение домой с подарками, да ещё и на сказочном транспорте.

Выпитый спирт притуплял немного реальность, поднимал настроение и помогал разговориться. Василий сказал:

– Я тут у вас гость незваный, появился по нужде, от вас находился в пяти километрах, прекрасно понимая, что на чужой территории охотится нельзя. Я направлялся уже домой, но обстоятельства сложились так, что стал вашим гостем. В какой-то мере все мы заложники обстоятельств и зависим от погоды и сложившейся ситуации. Я хочу выпить за гостеприимную семью и за своих спасителей. Не окажись на моём пути семьи Тайбарей, быть мне наверно в итоге куском льда, годящимся только на корм зверям.

Василий выпил. Одновременно с ним выпила залпом свою стопку Матрёна, встала на ноги и отошла заниматься хозяйственными делами. Акулина к спирту ни разу не притронулась, хотя её стопка стояла перед ней, но так и осталась стоять нетронутой. Илья тоже выпил и сказал:

– Говоришь правильно. Мы все затеряны в тундре, но все друг друга знаем и, по возможности, приходим на помощь. Разве ты бы мне не помог, случись это со мной? – сам себе ответил, – Помог бы. Я про тебя всё знаю, знаю, где охотишься, где бываешь и даже, как живёшь, но до сего дня виделись мы наверно всего один раз. Мы больше общаемся с заезжими купцами, продавая им мясо и пушнину, хотя обирают они нас, как липку. А куда деться? Здесь больше никому ничего не продать. Вымениваем наш товар на заморский, хотя обмен подчас совершенно не равноценный. Губит вино, а на вино они не скупятся, зная, что торг будет намного легче и в их пользу.

– Я вообще-то слышал, что иногда заезжие люди пропадают бесследно.

– То не люди, то воришки. Есть в наших краях и такие. Может, кто и стрельнёт вора, осердившись, но кто здесь увидит, здесь своя власть, никто никогда, ничего не узнает. Царь далеко и слуги его там же, ближе к кормушке, а здесь на тысячи вёрст власть совсем другая и жизнь другая. Нас мало, поэтому мы друг с другом не воюем, а ходим только в гости. Говорят, какая-то революция будет. Может что-то и будет, а по нам лучше бы купцы заезжали чаще и покупали у нас товар, а нам привозили бы свой. Глядишь, наши девки приоделись бы в заморские одежды!

– Ты, папа, размечтался! – вставила слово Акулина, – Я давно из ребёнка выросла, а у меня из одежды только малица, приданым как-то не обзавелась.

– У нас, Акулька, мясо растаяло, унеси его и свари нам хорошего чаю.

– Чай у меня готов, а гостя сильно вином не угощай, он ещё не окреп после болезни.

– Всё верно, сегодня он отдохнёт, а завтра я его возьму с собой за рыбой. Временно он будет тоже Тайбарей, ты не переживай, – сказал Илья дочке, – Я его заберу всего на пару-тройку часов.

– Выдумал ещё, мне-то чего переживать! – вставила своё слово с женской хитростью Акулина.

– Ну-ну, я так и думал, что ты согласна.

– Чаепитие длилось долго. Илья и Василий, найдя общую тему для разговора, обсудили, какая будет зима и смогут ли прокормиться олени на ближних пастбищах. Никто не знал будущих причуд предстоящей зимы, но тема для оленеводов оказалась актуальная и острая. Вся беда в том, что при оттепелях земля покрывается коркой льда, что препятствует добыванию оленями корма, которые через эту корку не могут добраться до ягеля. Тогда наступает голод, для оленей это катастрофа, если вовремя не предусмотреть перегон их на другие более благоприятные пастбища.

Мужики пили хорошо заваренный чай и до бесконечности обсуждали капризы погоды, предоставив возможность женщинам заниматься хозяйством и обсуждать свои наболевшие темы.

Незаметно Василий влился в семью Тайбарей, ему оказали высокое доверие быть Тайбареем завтра на рыбалке.

Акулина врала, сказав, что не переживает. «Своё» не хотелось никуда отпускать или отдавать. Она прекрасно понимала, что Василий ей не принадлежит – это говорил разум, но верх одерживал не разум, а мелкие и пошленькие частнособственнические интересы. Она сознавала, что присвоила не своё, но отдавать его кому-то другому ни за что не хотела, познав радость любви, пусть не такой, как она тайно мечтала, но вполне реальной, своей, здесь и сейчас.

Воспитывал её больше отец, чем мать. Сколько она себя помнит, отец всегда её брал с собой и учил всему, что умел делать сам. Он отпускал девочку ходить по тундре одну, но почти всегда с собакой, которая чует опасность и является лучшим охранником. Ребёнок, проводя всё своё время на природе, почти не болел. Акулина выучила тундру, как учат стишок, знала её наизусть и с закрытыми глазами. Не встречалась она пока с дикими зверьми, но прекрасно знала, как они выглядят, добытые отцом, который обдирал шкуры, их выделывал и готовил на продажу. Мать ему в этом ремесле охотно помогала, а иногда всё делала лучше и быстрее. Девочка почти всегда находилась возле родителей, запоминала что и как надо делать. А уж по сбору ягод ей не было равных. Собирала она за один раз немного, но зато приносила тундровый дар каждый день, хорошее подспорье в пище в ягодный сезон. Отец всегда говорил ей: ты Тайбарей, значит, ничего не должна бояться и в тундре быть, как дома. Сына нам Бог не дал – будешь вместо сына, а уж, если уйдёшь когда-нибудь от нас, так тому и быть, только не забывай, что ты Тайбарей и не можешь осрамить или как-то унизить наш род. Тундра наш дом, он принадлежит тебе. Другим местным жителям тоже места здесь хватает, ссориться не надо и делить тоже нечего, а приезжим здесь места нет, они могут приходить только, как гости.

Девочка иногда видела этих, так называемых «гостей». Они появлялись на диковинных судах, когда арктические льды освобождали побережье и прибрежные воды – это происходило к концу короткого лета. Отец очень редко брал её с собой на побережье и сам появлялся там, когда необходимо было делать запасы на зиму, особенно необходимо запасать порох, дробь, капканы, муку. Об одежде речь не шла, хватило бы своего товара для обмена на главное, а взять товар приезжие гости старались за бесценок, почти бесплатно, щедро угощая местных жителей спиртными напитками. Тогда Акулина и видела, что чужие люди разодеты в диковинные одежды. По большей части фигурировали члены команды – мужики, но иногда появлялись и женщины, разговаривающие на совсем непонятном языке. Чаще других появлялись американцы, англичане, норвежцы. Купить одежду Тайбареи не могли, стараясь брать только то, что остро необходимо, без чего коротать длинную тёмную зиму очень сложно. А однажды, когда она была ещё маленькой, её матрос угостил конфетой. Ничего вкуснее Акулина никогда не ела и этот вкус конфеты ей запомнился очень надолго. Гости исчезали, как только погода менялась на осеннюю. Все суда, боясь быть раздавленными льдами, исчезали бесследно, а команда, споив местное население, оставляла нарождаться в отдельных случаях будущее потомство.

Такая «карусель» происходила из года в год, так жили отцы и деды, так жило и нынешнее поколение. Далеко, где-то в центре большой страны, что-то происходило, менялось, но до тундры доходили только слухи, завезённые случайными оказиями. Про какую-то революцию оленеводы узнали совершенно случайно, а что это такое и с чем это «едят» никто не знал, не ведал и уж точно никто не ждал какой-то другой жизни в этих краях.

Рано утром мужчины быстро собрались и отправились в тундру к небольшому озеру с вытекающей из него речушкой. Казалось бы, это маленькое озеро должно оставаться без внимания, когда рядом имеется несметное число больших озёр, но именно здесь Илья и присмотрел себе удачное место для рыбалки. Он ставил в речку верши из ивовых прутьев, перегораживая почти весь фарватер. Рыбе другого выхода не оставалось, как прямиком заходить в ловушки. Мелкая рыбёшка проскакивала в щели, а крупная задерживалась внутри. Весь лов заключался в том, чтобы высвободить рыбу из западни, причём на еду отбирали только деликатесные особи, а всякий сор шёл на корм собакам. Илья брал себе на еду необходимое количество рыбы и снимал ловушки, чтобы напрасно не губить природу и давать возможность рыбе жить и размножаться по своим законам. Так делало всё местное население, понимая, что в своём «огороде» должен быть порядок и имелась возможность пользоваться им многие годы.

Сразу бросилось в глаза, что к речке подходил незнакомец, оставив отпечатки лап с когтями на снегу. Странным было не то, что медведь приходил, а то, что он не залёг на зиму в берлогу и представлял серьёзную опасность. Медведь-шатун опасен не только для оленей и обитателей природы, но он точно так же опасен и для человека. Мужчины, оставив оленью упряжку привязанной к своим же нартам, как это делают все оленеводы, не спешили осматривать верши, а прежде всего стали осматриваться по сторонам, пытаясь определить по следам, где этот непрошеный гость затаился. Хоть оба человека и были вооружены, хитрый зверь мог сам на них поохотиться и застать врасплох.

– Мы с Матрёной здесь следов не видели, – сказал Илья, – Видно, он учуял наши следы и успел тут побывать, но ловушки не тронуты, то ли он не догадался их проверить, то ли опасается, но голод всё равно заставит его искать добычу.

– У меня в дробовике заряжена пуля, – сказал Василий.

– У меня винтовка – оружие надёжное, но и мишка не дурак, он тот ещё следопыт и охотник!

– Вдвоём-то, я думаю, справимся, – Василий, охотник не робкого десятка и повидавший зверья всякого, снял с плеча свою старую берданку.

– Ну, тогда смотри вокруг, а я вытяну улов.

Илья не стал медлить и привычными движениями потянул из речки вершу с уловом рыбы. Улов оказался приличным, ему пришлось просить помощь Василия, который наклонился и стал помогать вытягивать вершу из воды. Даже вдвоём вытянуть снасть из воды оказалось непросто. Рыбаки вывалили весь улов на снег. На снегу рыбины устроили настоящую пляску. Тут были огромные нельмы и сиги, щуки и окуни, другая рыба ниже рангом и размером.

– Обратно ставить верши пока не будем. Сбывать рыбу некуда, а на еду нам вполне хватит, – сделал своё заключение Илья

Рыбаки стали собирать рыбу в мешок. В это время олени почуяли что-то неладное, пытались бежать, но только крутились с нартами на одном месте, следом залаяла собака, прижавшаяся к самым ногам рыбаков.

Илья сказал:

– Он бежит прямо на нас. Откуда мишка появился, я не увидел, но сейчас он несётся прямо на нас. Буду стрелять из винтовки, а ты стрелять не торопись, будешь на страховке, пока я перезаряжаю патрон.

– Дело привычное, – ответил Василий, – Потом я буду перезаряжать, а ты страховать.

– Мои пули надёжнее, пока только страхуй.

Мужики выдвинулись немного навстречу медведю, чтобы он ненароком не набросился на оленей.

Медведь, побоявшись злобно лаявшей собаки, встал в пятидесяти метрах на задние лапы во весь рост, отпугивая её своим грозным видом и рявкнул, отчего собака залаяла на него пуще прежнего.

Немного поколебавшись, медведь опустился на все лапы и резво двинулся в сторону людей, явно намереваясь полакомится добычей.

Илья выстрелил прицельно в зверя, не пытаясь его отпугивать и понимая, что шатун всё равно придёт, если не в это место, то к оленям обязательно. Медведь на ходу словно споткнулся, но продолжил бежать в сторону людей. Василий, прицелившись и помня инструкции, ждал, когда винтовка будет перезаряжена. Раздался второй выстрел. На этот раз медведь, по инерции перевернувшись вперёд, остался лежать на снегу.

Первой подбежала к нему собака, облаивая почти в упор неподвижную тушу. Олени в сторонке продолжали беспокойно крутиться, чуя запах зверя.

Мужики подошли вплотную и вдруг зверь, очнувшись, со всей мощи заревел и, не сумев подняться, махнул передней лапой, зацепив ногу Василия. Илья мгновенно выстрелил третий раз в упор, уложив на этот раз зверя замертво.

Василий корчился от боли и стоял на одной ноге. На порванных штанах второй ноги проступила кровь.

– Как же ты так подставился…? – спросил Илья, – Держись за меня и пойдём на нарты, осмотрю твою ногу.

– Он не подавал признаков жизни, кто знал, что очнётся.

– Теперь знаешь, что это очень хитрое и опасное животное. Сейчас я тебя отвезу, Матрёна осмотрит рану, а перетяну ногу я сам прямо сейчас, чтобы кровь твоя не текла понапрасну.

– Ногу перетягивай и снимай шкуру, пока туша не замёрзла, а уже потом всё остальное, сначала работай, я подожду, – Василий твёрдо стоял на своём.

– Потеряешь сознание, будет ещё хуже, смотри сколько крови вытекло!

– Делай, что положено, я потерплю и сознание терять не собираюсь. А помощник из меня стал плохой, придётся тебе управляться одному, а ногу я замотаю сам.

– Как знаешь…

Илья больше не спорил и, перетянув напарнику ногу, вынул из ножен свой нож. Он ушёл к туше медведя и, больше не мешкая, принялся за работу, понимая, что процесс займёт длительное время. Его одолевали невесёлые думы. Пошло всё не по тому плану, на который он рассчитывал. Василия надо везти к фельдшеру. Он хоть и держит себя в руках, но рану надо обработать и показать хотя бы фельдшеру. Женщины, конечно, постараются привести всё в порядок, но он теперь отвечает за этого человека и должен отвезти его домой в тепличные условия, где всё знакомо и родное. Пару дней можно продержать его в чуме, но какой из него теперь работник? Акульке, кроме лишних забот, никакой радости от него не будет.

Чем Илья больше думал, тем больше приходил к выводу, что человека надо доставить в свой дом.

Шкура постепенно отделялась от туши, но одному управляться очень неудобно и трудно. Ворочать одному почти пол тонны груза слишком тяжело, при этом надо снимать шкуру и постараться её не повредить, иначе товар сразу потеряет свою ценность.

Илье стало жарко. Через половину часа работы он прервался и подошёл к нартам.

– Ну, как ты, живой? – спросил он.

– Пока живой, за меня не беспокойся и работай.

– Дело идёт, но медленно. Всё равно всё нам не увезти. Возьмём только часть. Остальное оставлю здесь. Если зверьё не растащит, увезу в другой раз. Раз живой, пойду работать. Теперь я виноват не только перед тобой, но и перед Акулькой тоже. Привезу ей мужика-инвалида. Нам-то рыба-мясо есть и собакам тоже, а ей сейчас нужен ты, пусть голодный, но должен быть живой и целый.

– Я живой и почти целый, всё у меня прекрасно, кроме ноги, а нога заживёт, совсем, однако, зря ты раньше времени панику поднимаешь. Кровь перестала сочиться, я приковыляю к тебе, буду помогать.

– Сиди на нартах, я тебя подвезу.

Илья, держа вожака упряжки у самой морды, подвёл всю упряжку к туше медведя и снова привязал тынзей к нартам.

– Сейчас перевернём вдвоём тушу, – сказал он, – Чтобы можно было ободрать шкуру полностью, а потом разделаем мясо.

Прошло много времени, пока уставшие мужики закончили работу. В сгустившейся темноте оленья упряжка заскользила в сторону чума. Высыпавшие на небе звёзды предвещали мороз.

Женщины, узнав о беде, выскочили из чума, мгновенно натянув на себя малицы. Они не стали рассматривать добычу, а подхватили с двух сторон Василия и потащили его в чум. Он едва успевал переставлять здоровую ногу.

– Что вы тащите меня, как ребёнка, я вполне здоров и могу сам, – пытался их урезонить Василий, но его никто не слушал.

Женщины его завели, сами скинули малицы, повалили мужика на шкуру и стали стягивать с него штаны, порванные и залитые кровью. Женщины в полутьме осмотрели его рваную рану, начали колдовать, приводя в порядок ногу от крови, прикладывая какие-то травы и промыв рану спиртом. Василий сжал зубы, морщился от боли, но старательно терпел, созерцая возле себя необычных, без одежды, медиков. Такая забота ему нравилась, но жуткая боль затмевала разум и мешала сосредоточиться. Акулина стояла на коленях над ним, а Матрёна колдовала с противоположной стороны, одновременно зажав коленями его ноги, чтобы они не шевелились.

Процедуры заняли много времени, боль утихла, погрузив Василия в дрёму. Матрёна велела Акулине привести штаны Василия в порядок: постирать, высушить и зашить. Она что-то втолковывала дочери на своём языке, оставив Василия в покое от своих навязчивых и болезненных процедур.

Илья не появлялся долго, занимаясь снаружи на морозном воздухе своим хозяйством, прибрав привезённую провизию, шкуру, отпустив оленей на вольный выпас. Плохое настроение его не покинуло. Он умышленно оставил своих женщин с Василием одних, давая им возможность привести его в порядок, скрасив больные процедуры своим незащищённым видом. Илья прекрасно знал, что женщины справятся и всё возможное сделают сами, надо только им не мешать. Его никто не спрашивал, что приключилось, но женщины видели привезённое мясо, шкуру, догадались сами, что случилась беда. Неважно, что человек чужой, не Тайборей, но сейчас он за эти дни стал почти своим, местным и живущим по их законам. Пришла беда, значит, выкарабкиваться из неё надо всем вместе.

К приходу хозяина все дела были сделаны, еда приготовлена.

Илья велел Акулине накормить Василия, что незамедлительно исполнилось. Акулина подсела к Василию, положив его голову себе на ноги выше колен, принялась его кормить, уже проснувшегося, как маленького, из своих рук. Акулина и Илья сели в сторонке, о чём-то тихо переговариваясь на ненецком языке.

Полумрак внутри освещала только керосиновая лампа «летучая мышь», которую зажигали экономно от случая к случаю, чтобы дольше ею пользоваться из-за нехватки керосина и фитилей. Раздобыть керосин можно только у купцов или залётных басурман с морских судов, больше его нигде не взять. Обычно света хватало от топящейся железной печурки. Она имелась у них, но отсутствовала у других тундровых жителей, которые пользовались простым очагом.

Сейчас «летучая мышь» светила по случаю дорогого гостя, которые навещают в тундре довольно нечасто.

– Ты вот что, – сказал Илья Василию, – Завтра полежи ещё здесь, мне надо всё для тебя приготовить и вывезти остатки того, что мы оставили, если, конечно, без нас там не похозяйничают песцы. Они хоть и осторожные зверюги, но с голоду заходят, куда угодно. Акулину я оставлю за тобой ухаживать, а мы с Матрёной вдвоём справимся.

– Ты, Илья, со мной обращаешься, как с маленьким. Я вполне здоров и работоспособен, могу помогать.

– Лежи уж пока, помощник. Завтра на свету Акулина рану тебе перевяжет и осмотрит, а уж потом будем рассуждать.

Хозяева ещё долго в темноте что-то делали, а Василия опять сморил сон, то ль от прошедших переживаний, то ли от потери крови и наступившей слабости. Вставать ему запретили, поэтому ничего не оставалось, как прикрыть глаза и дремать. Он явно видел Акулину, сидящую на нём и что есть мощи давящую на рану, отчего было так больно, что из глаз сыпались искры, его бросало в пот и в жар. Охотник что-то хотел сказать, но не мог. Слова где-то по пути наружу застревали и не вырывались. От этого бессилия, что он не может попросить не причинять такую боль, становилось совсем не по себе. Акулина растворялась и куда-то уплывала. Василий пытался её удержать, но в руках оказывался только воздух. Вместо неё появилась Матрёна у самого лица и, наклонившись к нему, прикоснулась ко лбу. От этого прикосновения он и проснулся.

Нога и в самом деле болела.

– У него жар, – сказала Матрёна.

Она приложила ко лбу смоченную водой холодную тряпку.

Матрёна заговорила с Акулиной, после чего та легла рядом с Василием, отступившись от всех нескончаемых домашних дел.

– Штаны твои почти высохли, завтра зашью, – сказала она, – Мать велела за тобой смотреть.

Акулина поправила на лбу мужчины тряпку, перевернув её другой, более холодной, стороной. Она провела рукой сверху вниз по телу Василия, почувствовав его готовность не забывать о своих мужских обязанностях.

– Ты весь сырой, – сказала она, – Немножко отдохни и полежи, отвар остынет, я дам тебе попить.

– Как-то нехорошо я у вас загостился, – проговорил Василий, – Со мной одни хлопоты.

– Мне эти хлопоты приятны, не хотелось бы отпускать, но рану надо лечить и не здесь, а у доктора. Мы лечимся сами, поэтому у нас только свои нехитрые и немудрые лекарства.

– Ты для меня тоже, как лекарство, я чувствую, что завтра поправлюсь.

– Поправишься обязательно! – прошептала девушка, плотно прижимаясь к горячему телу Василия, – Я тебя обязательно вылечу, – она взяла его руку и положила на себя.

Утром, к сожалению, Василию лучше не стало, его бросало то в жар, то в холод, но он бодрился и старался показать, что у него всё хорошо.

Илья и Матрёна уехали рано, ещё затемно. Василий, не забыв исполнить свою главную обязанность, отпустил Акулину зашивать порванные штаны, чтобы быть готовым к отъезду.

– Мне нельзя раскисать, Илья сказал, что повезёт меня домой, – сказал он, – Поэтому я должен быть бодр и весел, чтобы ничем не досаждать хозяев.

– А меня оставишь тут? – спросила на всякий случай Акулина.

– Могу увезти тебя к моей жене, только вряд ли она обрадуется.

– Я пошутила, но отпускать тебя не хочу, а оставить тут не могу. Поезжай к доктору, может, когда-нибудь меня в тундре найдёшь…

Закончив шить, Акулина села верхом на Василия и сказала:

– Забирай свои штаны, они готовы, чистые и почти целые, скоро приедут родители.

– Пока не приехали, иди ко мне, – Василий сгрёб девушку в охапку и сдавил в железных объятиях.

– Ты наверно хочешь меня сделать инвалидом, сейчас ты не похож на больного.

– А на кого похож?

– Похож…, – девушка замялась, – Похож на моего принца из сказки. Ты появился из снежного горизонта и здесь меня нашёл. Почему-то я так всё себе и представляла, что придёт принц и меня заберёт. Только ты принц не настоящий.

– А какой же? – опешил Василий.

– Ты больше похож на охотника.

– Я сначала был оленем, а потом стал охотником. У тебя много оленей, выбирай любого принца.

– Мне никого не надо, я уже выбрала, мой отец выбрал тебя, значит, тебе и быть моим принцем. Я хочу, чтобы у меня был от тебя сын Тайбарей. Мама мне сказала, чтобы я во всём тебя слушалась.

– Тогда проблем нет! Ты очень послушная, умная и красивая. И наверно ты самая белая. Я никогда не видел, такого белого тела, как снег.

– На самом деле никаких принцев нет, а есть просто люди, – задумчиво сказала Акулина.

– Кто тебе такое сказал, что нет принцев?

– Люди говорят…

– Где же ты видела людей, если их близко нет совсем?

– Они есть, только их не видно. Люди всегда говорят правду. Мы их не слышим, но они есть, где-то очень много людей, они в заморских странах, где нет снега – так говорил мне маленькой папа. Отпускай меня, уже пора. Родители должны подъехать. У меня хоть и есть разрешение, но я не хочу, чтобы они видели нас…, – она запнулась, – Вместе.

Акулина встала и подала Василию штаны.

– Одевай! – сказала она, – Если хочешь, могу я их тебе одеть.

– Ещё чего скажешь! Я же не инвалид какой-нибудь, руки есть, и одна целая нога есть, справлюсь.

«Всё когда-то заканчивается», – подумал Василий, – «Закончилось и это моё нежданное приключение. Думал ли я, что встречу такую дичь! Никто не ведает, что нас ждёт в жизни. Дважды за короткое время пострадал, изведав настоящие приключения».

Акулина больше не подходила, занимаясь какими-то делами. А, может, она думала о предстоящей разлуке, отчего её настроение совсем испортилось.

Родители приехали очень быстро, день только начал набирать силу. Удивительно, но оставленные припасы никто не тронул, скорее всего обитателей тундры отпугивал запах медведя.

Василий, одевшись, вышел, прыгая на здоровой ноге, из чума.

– Ты уже бегом бегаешь! – воскликнул Илья.

– Не так чтобы, но передвигаюсь.

– Тогда собирайся. Вещи твои нехитрые загрузим и гостинцы тоже. Тебе останется только сесть самому. Прощайся и поедем, я даже заходить не буду. Чай мы попили в тундре. Надеюсь, с Акулькой ты попрощался, – Илья хитро взглянул на Василия, – А вот и она! – воскликнул он, увидев Акулину.

Акулина подошла к Василию и молча повела его к нартам, помогая прыгать на одной ноге.

Мороз разыгрался не на шутку, пощипывал лицо и нос. Илья этого не замечал, а Василий ощутил сразу, не оправившись от своего болезненного состояния.

Матрёна принесла какую-то шкуру и укрыла в санях севшего Василия, укутав тщательно его ноги. Василия провожали, как самого родного человека.

Вскоре рванувшая с места упряжка скрылась в морозной дымке.

Акулина пыталась держаться и не выдавать своё внутренне состояние, но, с другой стороны, ей некого было стесняться и опасаться. Мать знала её наизусть и видела насквозь. Мать, которая её родила и вырастила, переживала вместе с ней и не меньше её. Девушка знала, что родители прежде всего стараются для неё, чтобы ей было хорошо. Отец строгий, но справедливый и его рассуждения о женихах не беспочвенны. Можно просидеть в чуме всю жизнь и никого не дождаться. Она научилась понимать тундру, готовить, изучила охотничьи навыки, умела рыбачить. Даже из винтовки отец разрешил ей выстрелить, но только один раз и не потому, что жалко или опасно, а только потому, что он берёг патроны, которые ценились здесь, в тундре, сильнее золота. Их негде взять, винтовка-то заграничная! А те, которые временами навещают их места, не всегда имеют необходимое снаряжение. Выменять патроны нет проблем, но надо, чтобы они подходили к винтовке. Можно, конечно, приобрести другое оружие, но отцу нравилась именно эта винтовка, которая ему пригодилась не один раз и которая работала безотказно. А после встречи с медведем он будет ценить её ещё пуще прежнего.

Девушка пыталась что-то делать, беспрекословно слушалась мать, выполняя её поручения, но мыслями витала где-то далеко, точнее, не далеко, а находилась рядом с Василием здесь, в их чуме.

Мать заставила её выносить из чума оленьи шкуры, перетрясать их на морозе и чистить снегом. С тех пор, как приехал Василий, приборка в чуме не выполнялась. Сейчас, когда они остались вдвоём, самое время привести всё в порядок, чтобы к возвращению хозяина не возникало повода для упрёков в их адрес.

Матрёна мысленно решила не донимать разговорами дочь и дать возможность побыть ей наедине со своими мыслями. Уж кто-кто, а она-то знала с высоты своих прожитых лет каково это расставаться с любимым человеком. Ей много раз приходилось расставаться с мужем на длительное время по разным причинам и каждый раз возникали какие-то переживания в период ожидания его прибытия. Одной в тундре скучно и неуютно, хотя работы прибавляется вдвойне. Она и училась всему, чтобы быть в семье незаменимой помощницей. Не сумела сделать только одно – родить сына. Тут уж никто не может ни приказать, ни заставить. Она ездила даже к доктору, но диагноз оказался твёрдый и жестокий: детей у неё больше не будет. На самом деле она не Тайбарей, а стала Тайбареем, когда переехала жить к мужу. Фамилию сменила, не имея никаких документов. Да и зачем ей здесь в безлюдной тундре какие-то документы! Как была она неграмотной с детства, так и осталась. Ремесло предков она не забыла и вряд ли когда-то забудет. А другой жизни в тундре нет!

Она сейчас умышленно нагружала дочь работой, чтобы та немного могла прийти в себя, опомниться и побыть наедине с собой.

– Акулька, нать ешче занести хворосту для печки, – сказала она на русском, но не совсем литературном языке.

– Хорошо, мама, я сделаю, а ты бы отдохнула немного.

– Утром нать проверить капканы, – дальше она перешла на родной язык, продолжая что-то объяснять, втолковывать и поучать, не очень обращая внимание на то, слушает её дочь или нет.

Акулина продолжала трясти шкуры, хотя вытряхивать и чистить было уже нечего. Останавливаться она не хотела, чтобы побыть немного одной. Василий не выходил из головы, хотя она прекрасно понимала, что взяла чужое и должна это вернуть обратно. Девушка прокручивала в своей голове всё, что произошло с момента его появления и до отъезда. Дальше предстояло жить одной с родителями, как жила она до его появления долгое время.

Знала она по рассказам других, что люди встречаются, знакомятся, и потом живут вместе, но не имела никакого представления, как на самом деле это происходит и не думала, что будет так переживать, впервые почувствовала обнявшего её мёртвой хваткой мужчину, его тело, его запах, его желание, граничащее с неудержимой силой обладать ею и подчинять своей воле.

Мороз крепчал. Пришлось зайти внутрь и расстилать шкуры обратно по своим местам для ночлега., затем идти за хворостом и топить печь. Укрывшись шкурами, можно ночевать и так, приходилось это делать не раз, но вылезать из-под шкур потом очень холодно и неуютно. Иногда она спала в длинных пимах и меховой жилетке. Было и такое. Оно происходит, когда нет запаса дров и негде их поблизости взять. А если есть дрова, лучше поддерживать очаг и не давать остывать в морозную и ветреную погоду печке. Тогда внутри тепло и не надо о тепле думать. Но это в том случае, если есть дрова, если они рядом или неподалёку, чтобы их в случае необходимости можно было бы подвезти на нартах.

Сейчас она уселась у печки, наблюдая, как огонь поглощает плавник – деревянные палки и ветки, выброшенные морем на берег. Этот запас дров неистощим, если его подвезти в нужное время и в нужное место на оленьей упряжке. Реки и речушки, впадающие в море, выносят плавник из глубины континента, особенно в половодье, когда вода смывает всё, что плохо лежит, на своём пути к морю. Такими дровами пользуются все жители побережья благодарные неистощимым кладовым природы.

Печурка разгорелась и источала из своего железного нутра жар.

Мать не дала спокойно посидеть и заставила выполнять очередное поручение, сказав:

– Отец вернётся, должен увидеть порядок и быть накормлен, он старается ради тебя.

– Я знаю, – только и промолвила Акулина.

А Тайбарей, немного не доехав, остановил упряжку якобы для её осмотра, затем повернулся к Василию и сказал:

– Я, Вася, добро не забываю, но и ты меня пойми правильно. Ты был не только мой гость, но получил самое дорогое, что у меня есть, мою дочь. Мне от тебя ничего не надо, но, если не получится внук, придётся тебе гостить у меня ещё раз, так и знай. Моё решение твёрдое и не обсуждается. Я знаю все твои тропы, в любом случае найду, в любом уголке тундры, говорю это я тебе один на один и второй раз этот разговор заводить не буду. Не пытайся от меня где-то спрятаться, а, если всё хорошо, я ничем тебя не обижу и не буду преследовать. Захочешь повидаться – буду рад тебя видеть! А сейчас мы уже почти приехали, сдам тебя из рук в руки семье, поправляйся.

Илья отвернулся к оленям и ткнул хореем вожака. Упряжка рванула с места и помчалась к домикам, затерявшимся в этом белоснежном краю.

Про этот разговор Акулина ничего не знала и даже не догадывалась. Она любила своего отца, свято ему верила и считала, что всё, что произошло, так и должно быть. Так происходило не только у них, но и в других семьях тоже. Иногда в детстве приходилось слушать длинные рассказы, когда оленеводы встречались и делились последними новостями, обсуждая погоду, оленьи пастбища, торговлю с купцами и прочие мелочи, особенно, если это происходило во время распития спиртных напитков. В этом случае разговоры происходили долго и до того момента, когда один из собеседников не отключался и не приступал к ночлегу прямо там, где сидел, уютно строившись внутри своей малицы. Бывали, правда и исключения, если гость упирался и непременно хотел ехать домой. Ему помогали упасть в нарты, после чего упряжка трогалась, унося безжизненное тело в белизну тундры, но, в конце концов, она оказывалась непременно у своего чума.

Илья привёз непонятную весть: где-то в стране свершилась какая-то революция, нет больше царя и всего того, к чему люди привыкли. Он не мог осознать всего, что говорили люди, хоть все и старались объяснить суть происходящего каждый на свой лад. У жителей, он видел, ничего не поменялось, а то, что нет царя, он не видел его и раньше, а знал это понаслышке. Он так и подумал: «Там, где-то, своя власть, а у нас тут своя власть, как жили, так и будем жить». Единственное, о чём и какой перемене подумал Илья, что надо переселиться на дальние пастбища, чтобы ненароком предприимчивые людишки не лишили его стада оленей. Кто знает, что задумала эта новая революция, могут конфисковать оленей. А как жить? Чем заниматься? Если придут вооружённые люди, он один ничего сделать не сможет. Ну, избавится от одного-двух или даже от пяти, проблем не будет, но не стрелять же всех подряд, не разобравшись! Лучше пересидеть это время где-нибудь в сторонке. Тундра большая, человека найти в ней, что иголку в стоге сена.

Илья поменял у жителей селения привезённое мясо медведя и его шкуру на муку, соль, спички, крупу, чтобы первое время не иметь забот в глубине тундры хотя бы с этим. То, что он приготовил Василию, отдал полностью, обеспечив его семью питанием.

По прибытии в чум он сразу заявил:

– Девки, будем менять стойбище.

Про революцию он сказал, но объяснить, что это такое, не мог, а высказал на всякий случай свои мысли, что лучше убраться от греха в сторонку от всех.

Он никого не торопил, но с этого дня они стали готовится к переселению. Необходимо выждать подходящую погоду, чтобы разобрать чум и собрать его после переезда на новом месте.

Всё хозяйство Илья перебазировать не планировал, надеясь вернуться при случае обратно, на обжитые места. Ловушки на зверей и на рыбу можно оставить в укромных местах на хранении. Там, куда он собирался переехать, у него имелось всё в достаточном количестве. Надо перевезти только чум и продовольствие.