Борис Лапин
Тихоокеанский дневник

Издание осуществлено при финансовой поддержке Министерства цифрового развития и массовых коммуникаций Российской Федерации

© Оформление Костерина Т. Н., 2025

© «Художественная литература», 2025

Вводная глава

Прозрачные зеленые валы, облака на горизонте, волнистая водяная степь – ничего другого не было, когда я в первый раз увидел Тихий океан. Я ждал его много недель с робостью и нетерпением. И вот наконец вокруг меня со всех сторон колеблется великое море.

Меня захватило глупое, ребяческое чувство. Двери широкого мира раскрылись. Сквозь них я увидел незнакомые земли. Я мог уехать в Панаму, в Гонолулу, в Мельбурн, на Южный полюс. Мог уехать в Канаду, на Камчатку, на остров Врангеля, на Северный полюс. Все преграды остались позади – границы, горные хребты, станционные буфеты, унылые версты, безлесные сопки, жалкая, тощая, навозного цвета, земля. Тонкая стена обыкновенного была пробита.

Я вышел в чужой мир.

Странно сказать – все это приходило мне в голову, когда я сел на пароход во Владивостоке и океан был еще скрыт от меня синим щитом Русского острова.

Пасмурное весеннее утро. На воде крутился слабый, бледный туман. Пароход отвалил от торговой пристани и вышел на середину Золотого Рога. По сторонам лежали желтые сумрачные холмы, по которым разбегались серые и розовые дома. Справа были видны большие каменные уродцы – собор, Дальневосточный университет, торговый дом «Кунст и Альберс», универмаг ЦРК. Из-за них высовывались нагие сопки и деревянные лачуги. Дальше уползала вверх Пекинская улица, где светились поздние фонарики китайских ремесленников. Как я все это хорошо знаю!

В транзитном порту стояли иностранные пароходы, принимавшие грузы соевых бобов. Между ними – от кормы к корме – плыла сонная корейская шампунька с оборванным и тощим гребцом, везшим для заморских матросов нехитрые дары азиатского берега – русскую водку, сибирские огурцы и французские булки. Плоский облезлый катеришко просвистел мимо и исчез за одной из пристаней Эгершельда.

Мы обогнули Русский остров за три часа. Японское море развернулось перед нами, неаппетитное и зеленое, как суп из морской травы. Я не думал, что оно такое. Я представлял его синим и сверкающим или, по крайней мере, блестящим и оловянно-серым. Оно оказалось исчерна-зеленым. Я знаю, конечно, что окраска морской воды зависит от множества причин – от температуры и плотности ее подводных течений, планктона. И тем не менее, помню, мне было неприятно, что оно обмануло мои ожидания. У меня испортилось настроение. Я принялся развенчивать водяной простор.

Прежде всего мне становится ясным, что такое Тихий океан, – это огромный залив, втекающий в мировую сушу. Разумеется, я вижу теперь, что это залив. Чудовищный затон, шумный, как морская раковина.

В следующее мгновение, однако, я решаю, что и другие океаны ничуть не заслуживают почтения. Индийский океан – винегрет из рифов и пальмовых островков, а Атлантика… Но если взглянуть на географическую карту, для вас станет несомненным, что так называемая Атлантика не что иное, как узкий и длинный пролив.

Массивы мировой суши расположены в виде обширного полукруга, опоясывающего Тихий океан. С одной стороны – мыс Горн, с другой – мыс Доброй Надежды. Горные цепи полуострова Аляски и Британской Колумбии составляют лишь продолжение цепей Маньчжурии и Камчатки.

Теперь, когда все дальние страны достижимы для меня, мне начинает казаться, что поездка по океану – незначительная туристическая прогулка. Океан больше не воплощает бесконечность пространства, обтекающего населенные земли. Он не подавляет меня. Он открыт для меня, а ведь огромным может быть только неизвестное. Океан не кажется мне больше непомерным. Он просто довольно велик.

В конце концов это всего-навсего внушительных размеров пруд, где с солидной быстротой носятся насыщенные ветром штормы. Неужели в глазах наших предков он был краем света, где живут люди с лицами на груди и песьими головами? Я не вижу ни одного человека с песьей головой.

И вот я начинаю смотреть на океан равнодушно. Вода как вода. Зеленое трясущееся желе – и больше ничего.

Сам по себе океан не представляет для меня интереса. Я хочу видеть и узнать людей, которые расселились по его берегам. Для них он является домом. Таким же домом, как для нас наша земля – однообразная, соломенная, гладкая, как зипун. Этот дом населен людьми разных наций и рас. Может быть, когда-нибудь этнографы решат, что обитатели его берегов, антропологически несхожие друг с другом, принадлежат к единой океанской культуре и представляют собой один народ. Для меня в этом, впрочем, нет никакого сомнения.

Панамский канал и Малаккский пролив – пароходные входы океанского дома. Там пароходы идут густо, как баржи на большой судоходной реке. Их флаги пестры, и борта раскрашены с провинциальным и тропическим безвкусием. Дымы пароходов подымаются, как трубы фабрик. И море – точно Бельгия или Англия – на каждом квадратном километре воды полно человеческой суетой.

Берингов и Магелланов проливы – черные ходы океана. За ними задворки мира. Пустынные воды, наполненные китами и плавающими льдами. Одинаковые люди – смуглые, с жилистыми шеями – ловят в них рыбу и стреляют головастых тюленей на прибрежных рифах. И если бы патагонец с Огненной Земли увидел эскимоса с мыса Барроу – он подал бы ему руку как брату.

К началу нового века не было ни одного закоулка на земном шаре, куда не проникли попы, солдаты и вояжеры торгового капитала. Девятнадцатый век знал упившихся «огненной водой» дикарей, голых негров в галстуке и цилиндре, каннибалов, поджаривающих миссионера с пением благочестивых гимнов. В двадцатом веке цивилизация окончательно впиталась в жизнь дикарей. Может быть, и до сих пор в лунные ночи каннибалы бьют в барабан и уходят в середину леса приносить кровавые жертвы богу Брюха. Их женщины, стройные, вислогрудые, с обручами в носу, полируют пемзой черепа убитых врагов и поют свои каннибальские колыбельные песни. Внешний быт их остался таким же, каким он был у их «не имеющих истории» отцов, и, однако, самые основы их существования изменились. Исчезли старинные промыслы, истощились охоты, заброшены старые орудия сражений и военные уловки борьбы за жизнь. Каннибалы поступили на службу в фактории, и если завтра на острова Тихого океана перестанут приходить европейские корабли, туземцы умрут с голода.

Все установления их обычного права, законы их семейного уклада, даже там, где они сохранились, получили другое значение. Простой и лишенный лицемерия взгляд на половую мораль, здоровый и естественный в тесном кругу туземного лагеря, превратился в жалкую и отвратительную проституцию, часто являющуюся основным источником существования. Прежний первобытный коммунизм сменился правилом – каждый за себя. Обычай давать и получать подарки вырождается в назойливое попрошайничество. На место гомерических обжорств, где пили забродивший сок растений, приходит белая горячка и унылое пьянство. Трагедия существования всех этих живущих под крупом цивилизации народов и племен – в их жестокой и неумолимой зависимости от европейцев, созданной императорами биржи и конторскими конквистадорами. Бесполезно было бы освободить плоскогубых островитян Меланезии или «тюленьих» иннуитов и предоставить их самим себе. Они быстро погибнут. Единственный для них способ борьбы – воевать с колонизаторами их собственным оружием, усвоив новый бытовой и хозяйственный уклад. Победят в конце концов народы, пережившие революцию в экономике и выделке орудий труда, в то время как племя, только приспособившее свой быт к цивилизации, после вспышки восстания придет на факторию выменивать клыки и шкуры на сахар, патроны и муку.

С давней поры меня томило желание узнать, что представляет собой часть человечества, населяющая Тихий океан. Я не оговорился. Именно населяющая океан, а не живущая у его берегов. Те, кто кормится океаном и по милости океана. Морские люди.

Я начал вести предлагаемые заметки с первого дня своего путешествия и вел их в течение всего лета и осени 1928 года у берегов Америки, Японии и Восточной Сибири. Разумеется, я с самого начала имел в виду использовать свой дневник для книги. Это, вероятно, отчасти сказалось на моем отношении к виденному. В данной книге, однако, я не использовал весь материал целиком. Во избежание повторений я счел целесообразным исключить всю первую часть пути.

Печатаемый текст разделяется на три тетради. Я вносил записи без определенных сроков, по мере того как накапливался достаточный материал. Надо заметить, что маршрут путешествия был неожиданным для меня самого.

Я был принят Всекохотсоюзом на службу в полярный город Средне-Колымск в качестве сотрудника пушной фактории. Это было в середине мая. Я опоздал на пароход, отправленный Совторгфлотом в Колымскую экспедицию. Ввиду этого мне пришлось избрать несколько необычный маршрут. 11 мая 1928 года я выехал из Владивостока грузопассажирским пароходом «Улангай».

Крайним пунктом рейса значился мыс Дежнева в Беринговом проливе. Там я должен был высадиться и ожидать прибытия зафрахтованных Госторгом для завоза некоторых американских товаров в Колыму шхун полярного мореплавателя Олафа Кнудсена. Этот маршрут был мной выполнен.

Многим, вероятно, известно из газет, что целый ряд стихийных обстоятельств: небывало ледовитый год и суровые штормы – помешали Кнудсену добраться до Колымы. Одна из его шхун зазимовала во льдах, а другая принуждена была вернуться в Америку, отложив намеченный рейс до будущей весны.

Настоящая книга содержит рассказ о моей жизни на Чукотском полуострове и о поездке на шхуне Кнудсена в Америку. Из путешествия по Японии я сохранил в дневнике беглое описание Курильских островов и Хоккайдо, находящихся в стороне от больших океанских дорог. В некоторых местах этой книги я умышленно изменял имена упоминаемых лиц. Это дало мне возможность придерживаться портретного сходства.

Путь до Дежнева был долог и утомителен. Лесистый Урал, степь Западной Сибири. Безоблачное Забайкалье и мокрая Уссурийская тайга. Благоустроенная, как швейцарская гостиница, Япония, дикая Камчатка, дымящаяся белоснежными сахарными головами вулканов. Командорские острова, где по селениям алеутов ходят прирученные, как собаки, голубые песцы…

Беренгов пролив

Я открываю новую тетрадь дневника. Черт возьми! Моя старая автоматическая ручка решительно не пишет. Не понимаю, что с ней могло случиться. Ее капризы очень некстати как раз сейчас. Эскимосы толпятся у входа и следят за каждым моим движением. Они решат, пожалуй, что я и вовсе не умею писать. И вот я набрасываю свои заметки карандашом.

Сегодня утром ушел пароход и оставил меня на берегу. Я сижу в домике науканского учителя. Маленький колченогий стол, книги, на полу грязная желтая медвежья шкура – вот все, что здесь есть.

В шесть часов утра я увидел мыс Дежнева за кормой нашего парохода. Прибой швырял скользкое белое мыло в холодные ребра чукотской земли. Высоким гремучим валом окатывал острые края скал. Капитан дал мне бинокль. Да, американский берег ясно виден! Вот слева, впереди, высокий и тяжелый, как огромный утюг, остров. Это остров Святого Диомида. Один из двух островов, между которыми проходит политическая граница СССР и САСШ[1]. На островах живут эскимосы. Их разделяет узкий пролив в три километра шириной. Со странным чувством я вглядывался в этот берег. Всего год назад в это же время я был на Памире и ехал на приземистом горном коне через подоблачные ледяные перевалы. В первый раз, остро и неотступно, меня охватило ощущение всей необъятности и огромного простора нашей страны.

За островом Диомида видны синие и плоские горы американского материка. До него отсюда пять часов хода.

Пароход отдал якорь. С мрачным скрежетом задвигалась цепь лебедки. По палубам отдался гулкий, бурчащий звук, похожий на гудение водопроводных труб. От борта к борту поползла медленная, неуклюжая зыбь, тошнотворно, как морская болезнь.

Селение, у которого мы остановились, лепилось на откосе, разбросанное по крутому склону горы. Я вытаскиваю из кармана карту. Этот мыс – восточная оконечность Старого Света. Имя селения – Наукан. С парохода оно кажется вымершим, и в нем не заметно никакого движения.

Рыжий человек с заносчивым и насмешливым лицом и нашивками на рукаве подошел ко мне.

– Здравствуйте, товарищ ревизор! – крикнул я. – Когда высадка?

– Собирайте вещи! Приедут эскимосы – заберут вас.

Я вернулся к себе в каюту, чтобы переодеться и сложить вещи. В этой каюте мне пришлось прожить сорок дней. Как невероятно хорошо, что я наконец ее покинул.

Сорок дней! Впоследствии я буду их вспоминать с отвращением. Так по крайней мере кажется мне теперь. Выброшенные из жизни дни. Подумать только, что в течение сорока дней подряд я выходил по установленному звонку на обед в кают-компанию. После обеда сонно бродил по палубе, загруженной досками и рогатым скотом для бухты Святого Лаврентия. Как раз над моей каютой на палубе были размещены коровы. Во время волнения они метались и бились о загородку и катались куда-то вбок, как бочки. Как только начинался шторм, над моей головой раздавался ровный стук. Удары волн, плеск, тяжелое скрипение, словно кто-то протаскивает от борта к борту большие бревна.

После неизменной прогулки по палубе я забегал на полуют – посидеть в ленинском уголке, где сменившаяся вахта играла на гармошке и рассматривала старые московские журналы.

«Улангай» шел с заходами в Японию, на Камчатку и на Командорские острова. Короткие перерывы в утомительном однообразии путешествия.

До Анадыря, впрочем, у меня было развлечение – вытягивать правила чукотского языка из туземца, ехавшего на родину из Ленинграда. Он учился на факультете северных народностей. Сговориться с ним было нелегко, но моя настойчивость была вознаграждена. Через три недели занятий я заметил, что щелкающий и шипящий язык чукчей перестает быть мне чужим. К сожалению, мой учитель в Анадыре слез и отправился куда-то в глубь страны, к своим родным, кочующим возле Усть-Белой.

В каюте, куда вошел я, на никелированных крюках висели две спальные койки. На потолке горела электрическая лампочка с пыльным исцарапанным стеклом. Ее свет казался слабым и жалко никчемным. Сквозь иллюминатор в каюту полз холодный белесый туман рассвета. Сосед боялся, что в его уши заползут тараканы, поэтому лампочка должна была гореть всю ночь. На «Улангае» неимоверно много тараканов. Они суетятся на стенах, койках и диванах, выползая из темных углов и жирно шевеля усами. Дальневосточная контора Совторгфлота не очень заботится о своих пассажирах.

Сосед мой еще спал и, разинув рот, храпел на нижней койке. Лицо его было желтым и неприятным. Раскрытый рот делал его бессмысленным, как остановившийся будильник. Свет электрической лампочки смешивался на этом лице со светом иллюминатора.

Мой сосед по каюте – пароходный почтовый агент. На его обязанности лежит доставка на берег, во время стоянок парохода, запечатанных кожаных мешков с письмами. В остальное время, в течение всего рейса, ему нечего делать. Он по целым дням дремлет, лежа на своей койке.

Из всех рейсов, с которыми ему приходилось ходить, он почему-то запомнил только один и постоянно говорит о нем.

– А вот в Шанхае, когда стоит пароход, сейчас же подплывают шаланды с китаянками. Официально говорится – как будто за грязным бельем. Их зовут «чини-чини». На самом-то деле…

Он любит вспоминать о том, как шли они раз в Карль-тон с Сенькой Полубабкиным, которого звали во Владивостоке Главбуза, и подъезжает к ним лампацо, то есть, значит, рикша.

– Сенька мой так нагазовался, что решил: «Слезай, ты, брат, садись, я буду тебя возить». Рикша, конечно, заупрямился, туда-сюда – не хочу. Сенька нацелился. Ка-ак тэрц ему промеж роги…

За сорок дней мы нестерпимо приелись друг другу. Я очень рад, что мы наконец расстались. Самое неприятное в таких людях, что, проводя с ними время, невольно начинаешь им поддаваться. Последние недели я замечал, что перенимаю его манеру разговора, смеюсь его назойливым шуткам…

Может быть, он и не так плох, но как же он мне надоел! Все, что он рассказывает, плоско и обычно. Его слова оставляют неприятный осадок и выдыхаются, как скверное пиво. Говорит он всегда с прибауточками, на фасонном матросском жаргоне. Женщин он называет «устрицы», без различия положения и возраста, сухопутных жителей – «стервь» и «гады», моряков – «кобылка». Он был военмором и сохранил: «Служим за робу». И все это у него выходит как-то зло и тяжело, и вовсе не весело.

Когда я надел пальто и стянул ремнем постель, мой сосед повернулся и открыл глаза.

– Приехали, значит? – сказал он, вопросительно почесывая голову, хотя знал еще вчера, что я высаживаюсь в селении, на мысу Дежнева.

– Да, собираюсь съезжать. Жду, когда к пароходу подъедут эскимосы. Капитан не хочет из-за одного пассажира спускать катер.

– Так… значит, это самое… приехали? – повторил он. – Поживете теперь у эскимосов. Я эту стервь знаю хорошо. Шесть раз ходил в чукотский рейс. В первый раз когда был, случалось сходить на берег. Навидался я, как они живут. Шаманы у них там на берегу. Вроде как бы татарских мулл или американских бонз. Эскимоски, например, ни за что не станут мыться. Туземцы их прямо отвозят на пароход. Раз, два – и готово. Все равно как в Шанхае. «Чини-чини».

Я снова вышел на палубу. Команда парохода столпилась у бортов, пристально глядя на берег. На берегу началась суетня. От острого рифа, под самым селением, отошла маленькая лодка, в которой сидели какие-то грязные и смуглые люди, одетые в мокрые отрепья из дубленых шкур морского зверя. Это были эскимосы Наукана.

За первой лодкой отошли и другие – узкие и плоскодонные, перескакивая с гребня на гребень по гигантским валам прибоя. Наконец с парохода спустили штормтрап. Мои вещи выброшены в лодку и подхвачены ловкими руками туземцев. Короткое прощание с пароходом.

– Смотрите оставайтесь живы! – кричит ревизор. – Ждут ледяного года. Кнудсен, пожалуй, нынче сюда не доберется. Придется вам ехать бережком на собаках и зимовать в Анадыре.

С щемящей скукой я замахал платком. Туземцы гребли по направлению к берегу. Другие лодки, плеща, стеснились у штормтрапа. Я увидел несколько знакомых кочегаров и китайцев из пароходной команды. Они спускались на лодку, знаками объясняясь с туземцами и выхватывая у них из рук какие-то шкуры, похожие на облезлый собачий мех.

Наконец лодка стукнулась носом о берег. Несколько минут острый, как нож, гудок – и пароход отправился дальше. Он вернется сюда не раньше будущего года.

Какие-то туземцы на берегу с удивлением следили за лодкой, привезшей белого человека. Среди них были женщины в широких красных балахонах и с капюшонами на головах. Смуглые, обветренные, с лицами, татуированными тонким синим узором, проходящим по носу и щекам. Тут же на корточках сидели несколько стариков с непокрытыми седыми волосами. Они курили трубки и что-то кричали мне на некрасивом и чуждо звучащем языке.

На лодках подъехали и другие эскимосы – рослый и ладный народ, выглядевший сравнительно сытым и гладким. В их руках я увидел прозрачные зеленые бутыли, запечатанные красными печатями. Мне бросился в глаза холодный алмазный блеск чистокровной огненной воды разлива и выгонки Госспирта. Эскимосы были веселы и выражали свое веселье шумно и неистово, как дикари. На их крик выбегали женщины и дети. В уродливых керекерах – меховых одеждах, оставляющих открытой левую грудь, в длинных рубахах, некоторые и совершенно нагие. Они выскакивали из юрты на дождь и ветер так же, как они ходят внутри своих пологов, где всегда жарко от горящих плошек, – грязные и голые, с черными поясами вокруг бедер. На берегу захлопали выстрелами пробки. Началось всеобщее пьянство.

Любители «длинного червонца» открыли свою торговлишку на пароходе. Завоз спирта в туземные районы Дальнего Севера запрещен постановлением ВЦИКа. Однако сбыт спирта туземцам слишком выгоден, и на каждом совторгфлотском пароходе находятся люди, нарушающие этот закон.

Есть профессиональные спиртовозы, русские и китайцы, всеми правдами и неправдами устраивающиеся на работу в камбуз, в машинное отделение, в пароходную отгрузочную команду. После досмотра в порту Владивостока, из которого разрешается везти только одну бутылку на человека, пароход идет в Хакодате и в Петропавловск-на-Камчатке, где можно купить сколько угодно спирту и по дешевой цене.

На Дальнем Севере этот спирт вытаскивается из тайников в трюме, в бункерах, в разных потайных отверстиях пароходной машины. В легких байдарах подплывают к корме туземцы и везут шкурки песцов, красных лисиц, сиводушек, волков в обмен на веселящую воду. По словам почтового агента, белый песец первого сорта идет в Наукане за пятнадцать рублей и бутылку спирта.

Я вскарабкался наверх узкой и скользкой тропинкой по обледенелой, несмотря на оттепельные дни июля, скале. Хижины эскимосов из дымленых шкур, укрепленных на гнутых китовых ребрах, лепились среди камней и расселин одна над другой. Я зашел в одну из них, показавшуюся мне более обширной и богатой.

У входа в юрту сидел старик в темных роговых очках, предохраняющих от солнечного света. На лбу у него, на ремешке, был надет зеленый спортивный козырек. Старик махнул мне рукой вместо приветствия.

Я спросил, говорит ли он по-русски. Он ничего не ответил, глядя на меня водянистыми, стариковскими глазами. На вопрос, понимает ли он меня по-английски, он утвердительно кивнул головой.

В его юрте было светло и просторно. У входа висели винчестеры и непромокаемые плащи. Везде развешаны зеркальца, валялись чашки, банки из-под консервов и плоские пустые флаконы от виски. На возвышении стоял новенький, как утро, патефон, свидетельствуя о непрекращающейся торговле с Америкой. В углублении юрты была сделана агра – поместительный альков из оленьих шкур. Входная дверь поднята. Пол агры был устлан линолеумом. В углу вместо обычных плошек горела керосиновая лампа, рядом с которой, такой же новый, как и все остальное в юрте, стоял алюминиевый ночной горшок.

Я в первый раз был в жилище эскимоса. Виденные мной во время стоянок парохода в бухте Провидения яранги чукчей были в сравнении убоги и жалки.

– Вы хорошо живете. Лучше, чем чукчи, – сказал я старику.

– Иес, уи трейд уиз чукчи-мен, – ответил он на ломаном английском языке, на том океанском жаргоне, который понимают всюду – от мыса Дежнева до мыса Горна и от Гонконга до островов Товарищества. Его дальнейшие слова я перевел бы примерно так: «Чукчи – люди всегда голодны. Они всегда мало кай-кай и мало мяса моржа. И они нельзя бей киты, потому что мало китобойных снарядов. Белые люди раньше всегда много обмани эскимо. Потом эскимо тоже стало мало-мало умный. Стали ездить в байдарках на землю Индлюинга (Америка). Стали возить товары, продавать чукчам – далеко, до самой Шегали. Теперь, ты видишь, стали немного богаты».

Есть слово «евразийцы». Науканских эскимосов можно было бы назвать америказийцами. Их предки столетия назад поселились на крайних мысах Берингова пролива и на островах в проливе. Необычайное положение людей, живущих между двумя материками, сделало их своего рода посредниками по обмену товаров и продуктов охоты между Америкой и Азией.

С переходом Аляски к Соединенным Штатам зажиточность эскимосов еще более возросла. Они стали продавать товары из Ситки на славную когда-то Анюйскую ярмарку и в поселения реки Анадырь.

В ответ на его рассказ я, довольно неоригинально, заметил:

– Это плохо, если белые люди вас обманывали. Совсем плохо. Кто больше обманывал – русские или американцы?

– Русских людей мы видим здесь всего четыре года. У них была большая война. Они долго не приходили к нам. До них в Наукан приплывали только американцы. Русских мы мало знаем. Американцев знаем хорошо. Мы зовем их ан-ях-пак-юк – люди с больших железных лодок.

Ан-ях-пак-юк – странное слово! Его происхождение можно объяснить тем, что эскимосы всегда видели американцев только на кораблях. И они думали, вероятно, что американцы на кораблях и рождаются и вечно странствуют по великому морю, покупая меха и продавая табак. Старые эскимосы рассказывали, что у морских людей с больших лодок нет своей земли, где можно ставить мынторак – юрты. Современные эскимосы прекрасно знают, что это не так. Тем не менее старое название осталось.

В 1926 году советский пароход привез в Наукан первого русского учителя – девятнадцатилетнего комсомольца, до того знавшего об эскимосах не больше, чем об экваториальных неграх. Волею судьбы, как-то раз он зашел во Владивостокский РОНО, где ему предложили поехать во вновь учреждаемую школу в Наукане. Через неделю он был на пароходе, увозившем его к Берингову проливу. Ему был выдан полугодовой аванс в счет жалованья. На эти деньги молодой человек купил продукты и различные вещи, нужные для того, чтобы прожить год на севере. Его высадили на мысу Дежнева, среди толпы эскимосских детей, в первый раз видевших русского. Он остался один, с чемоданчиком и десятью ящиками продуктов.

Судовой фельдшер и младший механик стояли на корме и долго махали ему вслед фуражками. Затем, спускаясь в каюту, механик заметил:

– Хотел бы я знать, как скоро он здесь подохнет. Замечательная постановка дела! Посылают молокососишку в такое место. Тут ему и крышка. На Чукотке, брат, требуется выдержка и умение ладить с туземцами. Да еще живи в пологе, ешь тюлений жир! Верная, в общем-то, смерть.

– Да! Того… гигиена! – глубокомысленно-непонятно отозвался фельдшер.

Через год пароход снова пришел в Наукан. Механик бился об заклад, что мальчишка, высаженный в селении, давно умер от цинги. Но едва пароход стал на якорь, нау-канский учитель подгреб к бортам парохода в неустойчивой эскимосской лодке. Она была сделана из выдубленной, как пергамент, моржовой шкуры. Сквозь дно ее просвечивала зеленая вода. Учитель был краснощек и здоров, оброс бородой и громко говорил с эскимосами на их языке. Пароход стоял возле Наукана три дня. Когда он уходил, учитель бодро вколачивал в землю бревна, отпущенные капитаном для постройки жилого дома. До этого учитель жил в душном эскимосском пологе.

Я сейчас же отправился разыскивать его. Должно быть, способнейший и решительный парень. Обязательно надо его увидеть.

Домик, построенный учителем из четырех бревен и ящиков от галет, стоял на откосе. У него был такой вид, будто он готов унестись в море вместе с ветром. Я раскрыл дверь. Внутри никого не было. «Учителя здесь нет. Учитель ушел пешком в Уэллен. К большим русским начальникам», – сказал мне встреченный на улице старик эскимос. У входа в домик висел плакат с какой-то надписью русскими буквами на неизвестном языке. Над дверью торчал обрывок красной материи. Я вернулся внутрь. Дом состоял из одной комнаты, приспособленной под класс. На столике валялись тетради и книги, присланные с прошлогодним пароходом из центра.

Учебник географии на русском языке, политграмота Коваленко и хрестоматия «Живое слово». В тетрадях упражнения маленьких эскимосов, выведших несуразными каракулями непонятные для себя фразы: «Соцлзм ест советская власть плуз электровкация».

В углу я заметил крохотную татуированную девочку, складывавшую из моржовых зубов какую-то незамысловатую игру. Увидев меня, она бросила игру, закрывая лицо рукавом хитрым и застенчивым жестом, общим для детей всего мира. Это была одна из учениц науканского учителя.

Я подошел ближе и заговорил с ней по-русски. Она отвечала на каком-то исковерканном наречии, очень напоминавшем маймачинско-русский диалект, принятый в Сибири, на китайской границе. Науканский учитель достиг заметных успехов. Надо принять во внимание, что, когда он высадился, он не знал ни английского, ни эскимосского языка, и ему пришлось потратить почти год, чтобы научиться объясняться со своими учениками.

– Я очень хочет учиться, вещем, моя поедм Владевоосдук. Скачие кабетдан забирай меня земля русский белый человек. Я дзинчинка мало-мало восемь годы. Кавах-ми-ях-кам-у-ви-ак Владевоосдук шибко вери гуд.

Эскимосский язык, чукотский, русский и английский – вот начало зарождения нового лингва франка, который идет на смену англо-туземным жаргонам, существующим в этой части Тихого океана.

Это было все, что напоминало о советском влиянии в селении Наукан. Зато в соседних юртах я увидел убедительные доказательства многолетней торговли с американцами.

В юрте Эйакона, сына Налювиака, племянника Ипака, на стене висело распятие. Здесь было нечто вроде туземной часовни. Когда-то тут жил миссионер. На большом листе бумаги был нарисован умилительным барашком белокурый Иисус Христос и красовались поучительные детские стишки, похожие на маргаритки и кружевные занавески в домах Новой Англии:

Бя, бя, овечка, есть ли шерсть у тебя?
Да, да, сударь, полных три мешка!
Один мешок – хозяину, один – его жене,
А один мешок – мальчику, который приходит ко мне.

Американцы присутствовали на Дежневе, и память о них будет жить долго. В давние годы эскимосы не знали табаку, не пили спирта, никогда не видали чаю и сахару. Первые шхуны американских торговцев в течение нескольких лет раздавали эти товары бесплатно. И затем, когда спирт и табак начали входить в привычку, шхуны снова начали посещать пролив и требовать в обмен на товар пушнину. Мне рассказывал об этом сегодня старик Ипак. Крепкий, пропахший рыбой эскимос. Он говорит по-английски.

Выйдя из дома учителя, я долго сидел на большом зеленом камне у входа. Внизу бились волны, и полз едкий хмурый туман. Даже здесь, на границе с Америкой, окраина Восточной Сибири представляет собой мрачную полярную пустыню. Страшно подумать, как живут люди в Средне-Колымске. Есть ли там вообще люди, похожие на современных людей? Что ждет меня там? И все-таки я знаю – там такие же люди, как везде.

Где-то я читал, чуть ли не у Тана-Богораза[2], описание жизни на Колыме: выродившиеся казаки, пьяные озверевшие чиновники, полоумный фельдшер, который в долгие полярные ночи наливал в газ разбавленный спирт и зажигал по углам избы жировые плошки. Он и его жена раздевались догола, на четвереньках лакали спирт и лаяли по-собачьи.

«Мои собеседники – камень и вода», – подумалось мне. И в ответ моим мыслям с востока заскрипел упорный морской ветер, загремели валуны на откосах, захлопали шкуры над круглыми шапками юрт, завыли собаки. Шатаясь и махая руками, как огромные птицы, возвращались последние эскимосы с берега. Ветер выгнал из них хмель. В такой ветер любят выплывать моржи на прибрежные рифы.

Я увидел дозорного эскимоса на скале. Он одет в отороченную волком кагаглу. У него большой чуб, свисающий над бритым затылком. Подвизгивая, он пел веселую охотничью песню. Я записал ее. Эскимос Ипак перевел ее содержание:

Хау, хау, песец!
Белый песец – не красный!
Попал в капкан,
Ыхха! жрал оленину!
Дурак, совсем дурак!
Это была приманка!

Он стоял на мысу и пристально смотрел в бинокль, ища моржей на вечной зыби океана.

Первую ночь на этом берегу я провел в поселке Нау-кан. Шинявик разбудил меня на рассвете, закричав над моим ухом, как морж.

Пробуждение полно испарины. Ноет голова. В занятой мной комнате учителя сор, холод и беспорядок. На стенах, обитых желтым американским картоном, висит липкий бессонный пар. Он уносится в раскрытое горло железной печки, в которой тлеют таинственные полупотухшие угли. Я вылез из спального мешка, линяющего на белье желтой оленьей шерстью, и подошел к окну.

Так вот каким оказалось первое эскимосское утро!

На хлипкой болотистой лужайке, лежавшей перед моими глазами, рвались ободранные эскимосские собаки из упряжки Шинявика. Он взялся отвезти меня в Уэллен, к жилищам «русских начальников».

Я оделся и вышел на улицу. Вещи мои уже были сложены и привязаны к саням. Я грузно опустился на них. Сани повлеклись вперед. Шинявик бежал сбоку, прикрикивая на собак.

Тропинка вилась по мокрому скату горы, подымаясь на вершину упирающегося в пролив мыса. Отсюда открывался горизонт на много километров вокруг. Впереди протекал пролив, отделяющий Америку от Азии. Слева лежал полюс. Молчаливая неизвестность. Ледовитый океан. Справа – зеленые и бурные омуты Тихого океана. Это было место, на котором глобус, изображающий земной шар, переставал быть условностью и становился очевидностью, ощутимой как вещь. Последний мыс старого мира, как зуб, щерился на туманный восток. Перед ним полоскалась мутная, как в корыте с грязным бельем, вода пролива. Сзади подымались, стелились равнинами, горбились холмами двадцать тысяч километров суши по великой материковой диагонали от Дежнева до Финистерры. Мыс оказался обыкновенной бурой скалой, усеянной птичьими гнездами и выщербленными дырами. Но для меня он был форпостом Азии, заброшенным далеко на восток. Каменный вал несясь с запада, застыл над зеленой водой, гранитным лбом уперся и стоит, стачиваемый волнами и льдами. Я испытал странное чувство, как будто передо мной ожила географическая карта. И земля раскрыта внизу, как учебник. Мне показалось даже, что на востоке, между берегами двух материков, я ясно различаю прямую черную черту, отделяющую западное полушарие от восточного.

Кажется, это не было обманом зрения. Через пролив протекало Берингово течение, вода которого отличается по цвету от окружающих вод.

Ощущение необычности езды в санях летом, по мокрой болотистой тундре, скоро исчезло. Я следил за тем, чтобы не опрокинуть нарт, несшихся вперед под гиканье и подхлестывание Шинявика.

Через три с половиной часа мы достигли крутого, покрытого складками оставшихся с весны снегов холма, у которого стоит поселок Уэллен.

Селение чукчей выкривилось внизу под горой, протянувшись по узкой косе – между океаном и лагуной. Оно состояло из трех десятков туземных шатров, круглых, как перевернутые чугунные котлы, и четырех косых деревянных домишек, будто разметанных по косе ветром.

Над берегом лагуны – коричневое, легкое, как папиросная коробка, – стояло здание Чукотского РИКа (Районный исполнительный комитет (райисполком)), построенное в прошлом году. Саженях в пятидесяти от него стояли длинное бревенчатое здание школы и баня с радиомачтой, торчащей над поселком, как гигантский тотем.

Шинявик рассказал мне, что чукчи считают ее богом русских людей. В этой мачте какая-то страшная и символическая значительность. Это становится особенно ясным во время штормов, когда она гудит под напором ветра, гнется и поет.

Злосчастная судьба этой первой радиостанции на Чукотском полуострове уныла и скучна, как сама тундра.

Станция была поставлена весной 1926 года, но в тот год в Уэллен не успели доставить радиста. Он был прислан из Владивостока только в 1927 году и оказался на редкость неопытным. Станция так и не начала работать. В сущности, не он был в этом виноват. Только что окончив краткосрочные курсы при Наркомпочтеле, он получил наряд с биржи на место заведующего чукотской радиостанцией. Он прожил год в Уэллене, от навигации до навигации, и вернулся обратно с пароходом «Индигирка».

Таким образом, в нынешнем году у Чукотского полуострова нет связи с миром. Взаимообмен между двумя РИКами соседних районов – Чукотского и Анадырского – длится в течение не менее четырех месяцев – два месяца туда и два месяца обратно.

В РИКе меня встретил заместитель председателя тов. М. и старший милиционер района Пяткин. Остальные русские уплыли в лодках смотреть Инчаунские лежбища, куда, по сообщениям чукчей, только что пришли моржи.

Пяткин – высокий, рябой детина в меховой кухлянке и красной милицейской шапке. За четыре года службы здесь он научился говорить по-чукотски.

Милиционер сейчас живет в Уэллене, отдыхая после очередного объезда вверенного ему района. Район его так велик, что объезд продолжался ровно год. Конечно, экспедиция носила не столько деловой, сколько показательный характер.

С этим Пяткиным прошлой осенью, когда он подъезжал к мысу Ванкарема на северном побережье Чукотки, случилось странное происшествие, похожее на завязку авантюрного романа.

Он ночевал в маленьком стойбище возле мыса. Его разбудил на рассвете Сиутагин, хозяин яранги, в которой он провел ночь:

– Вставай, однако, Пятка, за мысом стоит большая лодка! Такая, все равно как кит.

Пяткин выскочил из юрты. Возле скалы, подступавшей к самому мысу, качалась какая-то американская шхуна. По его рассказам, это была скорее всего большая увеселительная яхта. У нее имелась белая труба и стройные мачты, опутанные кружевом бегучего такелажа, а на трубе значилась английская надпись: «с/с Мэри-Энна Сиатталь Уаш».

Экипаж яхты составляли ирландцы – повара и мулаты – матросы. Пассажирами были молодые американцы – веселые богатые юноши и девушки, отправившиеся в путешествие по океану. Яхта принадлежала мисс Элеонор Рокфеллер, дочери Эдвина Рокфеллера-младшего.

Все эти подробности выяснились значительно позже. Их сообщил эскимос Джо, ездивший в начале апреля за патронами на Малый Диомид.

В тот день яхта качалась на волнах возле мыса. Снасти ее были покрыты копотью дальних плаваний, борта изъедены ракушками южных морей, а кочегары больны тропической гонореей.

Пяткин усмотрел в появлении яхты в его районе нарушение законов международного права и, взяв винчестер, сел в вельбот Сиутагина и отправился на яхту, чтобы заявить капитану, что тот должен немедленно развести пары и покинуть чукотские берега. На яхте ни один человек не понимал по-русски. Пяткин встретил здесь просторные каюты, кают-компанию, сверкающую красным деревом, купальный бассейн, гнусавый говорок лос-анжелосского конферансье из рупора «громкоговоруна», утренние туалеты дам.

Пяткина пригласили пить чай, и он не смог отказаться. Он ел апельсины и ананасы из ледяных погребов Рокфеллера, высасывал сочную мякоть южных фруктов, всю нежную кислоту и терпкую сладость которых может оценить только тот, кто три года не видел зеленого лука, моркови и огородной репы.

Почти на полчаса Пяткин был взят в плен пулеметным щелканьем «кодаков» и восторженными возгласами желторотых миллионеров.

Они толпились вокруг него и вытаскивали из кают старые английские книги о плавании к берегам Полярной Сибири, где были изображены голые туземцы и мохнатые русские казаки. Они старались открыть в лице Пяткина сходство с этими лицами, и громко кричали: «О, русский урьядник! Питтореск! Рэшан урьядник!»

В конце концов Пяткин, выпив чаю и поняв, что от этих людей ничего нельзя добиться путного, снова сел в лодку и возвратился на берег. Через несколько часов и яхта подняла якорь и ушла в пустынное море.

Самое интересное, однако, то, что рассказывают об этой истории чукчи. Здесь можно наглядно уяснить себе, как создается устное предание, на основании которого будущий исследователь, быть может, когда-нибудь попытается восстановить прошлое страны.

Я слышал вчера две версии этого рассказа – от Уанкака, сына Посетегина, и от моего здешнего приятеля Кыммыиргина.

Уанкака говорил:

– Приходит к мысу, однако, большой корабль, на нем высокий усатый человек, все равно как норвежец. Он зовет: «Приходи кто-нибудь с чукотской земли». Приходит Пятка, говорит: «Я главный начальник этой земли». Высокий усатый как схватил его за шиворот, говорит: «Я пришел копать золото, веди меня, однако, а то умрешь». А Пятка отвечает: «Сейчас поведу тебя, только пусти шею», а сам как перекинется со льда, как нерпа, и упал в воду, а сам, как все белые люди умеют плавать, стал вот так бить руками по воде и быстро-быстро поплыл, выплыл на скалу, взял винчестер и пробил шкуру корабля. Капитан испугался, повернул назад – скорей плыть обратно, в американскую землю. А Пятка ничего не заболел, только, когда вылез на берег, велел заколоть собаку и выпил много свежей крови, оттого стал совсем здоров.

По мнению всех людей, хорошо знающих край, чукчи никогда не врут. Во всем, что они вполне понимают, на них можно положиться. В этом рассказе, вероятно, имеет место попытка осмыслить происходившее, потому что ответ Пяткина, который и сам толком не знал, зачем приходила яхта, не могли их удовлетворить.

Очень характерно в этом рассказе восхищение перед подвигом Пяткина, который поплыл «все равно как нерпа». Чукчи, всю свою жизнь проводящие на воде (я говорю об оседлых, береговых чукчах), совершенно не умеют плавать. Это объясняется тем, что в самое теплое время года вода в этой стороне бывает слишком холодна для купания. У чукчей и эскимосов укоренилось представление, что человеку несвойственно плавать, и когда кто-нибудь из них оказывается в воде – перевернется ли лодка или он соскользнет со льдины, – ему даже не протягивают руку помощи. Считается, что «дух воды потянул к себе человека». Чукча Теыринкеу, находящийся сейчас в Петропавловске (послан делегатом на Всекамчатский съезд Советов), в царское время был осужден и отсидел полтора года в тюрьме по обвинению в «неоказании помощи русскому стражнику, упавшему в воду». Интересно, что в половине XVIII века Стеллер, участник экспедиции Беринга, писал о таком же отношении к воде у современных ему камчатских туземцев. Они не только не оказывали помощи утопающим, но стреляли в них из луков или добивали веслами. Если утопающему удавалось спастись, то он навсегда изгонялся из селения, должен был поселиться далеко от деревни, с ним никто не разговаривал, не помогал ему – он считался живым «мертвецом».

Версия Кыммыиргина в рассказе о похождениях милиционера значительно проще, чем рассказ сына Посетегина:

– Был большой шторм, и капитан одной американской шхуны заблудился, компас сломался, пять недель ходил в море. Потом увидел какой-то берег (а это наша земля), думает: наверное, новая земля – никакой человек здесь не бывал, много есть пушнины, можно дешево менять. Только стал на якорь, смотрит – едет русский человек. Много ругался капитан, совсем был сердит, здесь, говорит, нам делать нечего…

Русские Уэллена встретили меня как друга. Я – новый человек и, главное, должен уехать с прибытием шхун Кнудсена. Следовательно, нет опасности, что со мной вместе придется провести целый год в неразлучной и надоедливой близости полярной зимовки. Я каждый день слышу рассказы Пяткина и товарища М. о зимних ссорах, склоках и стычках. Все они похожи один на другой. Стоит записать, например, историю примусной войны, которая и до сих пор ведется в поселке Ново-Марьинском на реке Анадырь. Началась она из-за пустяка, а между тем тянется уже три года и разделила поселок на две враждующие партии. Ей положили начало Козин, Косых, Козлов и Казанцев. Козин – анадырский милиционер, остальные трое – «промышленники». Это следует из имевшихся о них в Анадырском РИКе сведений.

Слово «промышленник», в условиях жизни Дальнего Севера-Востока, может обозначать самые разнообразные профессии, не только охотника-зверолова или рыбака. Иногда оно служит для прикрытия темных дел. Ее примеряют на себя спиртоносы и контрабандные скупщики пушнины. Иногда и обыкновенный золотоискатель на вопрос: «Кто вы?» – отвечает: «Я охотник-промышленник. Зверолов». Настоящий ловец золота не очень-то любит говорить о своем деле. Он всегда боится, что кто-то у него перехватит тайну местонахождений россыпей или покусится на добытое. Если ему сказать, что бояться нечего, потому что государство не только не преследует, но, наоборот, поощряет старателей и облегчает производство на землях, «открытых для работ по добыче золота на правах первого открывателя» (такой параграф имеется в советском законодательстве, не путать «от земель в некоторых заведомо золотоносных районах, где работы ведутся в общегосударственном масштабе»), он недоверчиво усмехается: «Слыхали, слыхали, а небось как дойдет до золота, так найдут предлог оттяпать прииск у старателя. Нет. Мы промышленники!»

И этот же «промышленник», напускающий на себя такую таинственность, за бутылкой водки начинает хвастаться своими открытиями и не только расскажет вам про свои заповедные места в тундре, да еще приврет с три короба, возьмется вести вас на затерянные прииски, к выходам чистой нефти, к углю, к железу, графиту. Поэтому все важные открытия в тундре обязательно переходят из рук старателей к кулакам-предпринимателям, специально подлавливающим «золотых бобров» в селениях на берегу океана. А туда, с открытием навигации, непременно притащится старатель, чтобы посмотреть новых людей с материка и прокатиться хоть раз на пароходе. В течение четырех дней стоянки «Улангая» возле Анадыря «промышленники» беспрерывно толкались в кают-компании, в неимоверном количестве истребляя водку, пиво, коньяк и ром.

Вся эта четверка – Козин, Косых, Козлов и Казанцев – была в приятельских отношениях между собой. Они жили в одном доме и анадырскими весельчаками были прозваны за созвучие в фамилиях «Четыре козла».

С осени прошлого года, когда ушел последний пароход, их дружба была такой, что, казалось, никаким силам ее не расшатать. Но уже в декабре отношения начали немного портиться. Споры возникали обыкновенно из-за дежурства по хозяйству, и каждый ревниво следил за тем, чтобы его сосед не работал меньше, чем следует. Но все-таки эти ссоры не переходили известных пределов, и они не были непримиримыми врагами, как другие обитатели Анадыря, столкновения которых происходили на служебной, официальной почве. Так продолжалось до рокового дня.

Однажды трое «промышленников» лежали в постелях, мотая головами, высунутыми из спальных мешков, как спеленатые младенцы. Козин оделся и вышел из дому, не затворив за собой двери. «Затворяй!» – крикнул ему вдогонку Косых. Но Козин пропустил мимо ушей просьбу. «У меня на то специальные холуи есть», – промолвил Козин и выбежал, на ходу застегивая шинель.

Его слова были выслушаны в молчании. Стоял декабрь месяц. Дверь оставалась открытой, и через сени в комнату заползал белый морозный пар, наполняя помещение густыми, не продохнуть, облаками. Никто не решался вылезти из спального мешка, чтобы окружающие не подумали, что «холуй», которого помянул Козин, – это именно он. Не выдержав, Казанцев, кряхтя, выскочил из куля, вытащил из ящика примус и разжег его. Потом он накрыл горящий примус цинковым листом и поставил эту доморощенную печку под кровать. Примус подогревал кровать снизу, а в раскрытую дверь задувал холодный ветер, промораживая и леденя стены. Глядя на Казанцева, вылезли из кулей и остальные двое. Каждый также вытащил из ящика примус и разжег его.

Когда Козин вернулся домой, дверь была все еще открыта. В комнате плавали клубы закопченного дыма от разожженных примусов, а стены были покрыты тонким слоем измороси. Козин невероятно удивился. А здесь что такое? Его постель была скомкана, а в его новую милицейскую фуражку, которую он не носил из-за холодов, было вылито целое помойное ведро. С этого началась война, вылившаяся впоследствии в сотни мелких столкновений, на целый год затормозивших культработу среди русских и туземцев, заняв все взрослое население Анадыря. Туземцы, впрочем, привыкли к тому, что русские всегда заняты своими непонятными русскими делами.

При царском режиме на чукчей мало обращало внимание правительство. Их просто предоставили самим себе, после того как попытка превратить их в «ясачных инородцев» потерпела неудачу. По определению Свода Законов они даже считались «несовершенноподданными» и беспрепятственно могли голодать, вымирать, опиваться водкой. Никого это не касалось.

Теперь наконец на них обратили внимание, и пошла речь об устройстве школ, больниц для чукчей, ветпунктов для чукотских животных. Именно по этой линии, разумеется, в первую очередь ведется работа, и это больше всего необходимо для Чукотки (здешние русские всегда называют страну «Чукотка»).

Меньше всего чукчам нужны уэлленская канцелярия, делопроизводитель, милиционер. Селения оседлых чукчей расположены на огромных расстояниях друг от друга. Оленные чукчи – кочевники, переходят с места на место, и добраться до них не всегда возможно. Связь друг с другом у чукчей очень слаба. Высшей социальной единицей у них является семья. Никакого подобия управления у них нет и с давних пор не было. Если кто-нибудь совершает преступление, собираются старики и просят того убраться из поселка. Все рассказы о «чукотских князьях» – выдумка. Чукотский ным-ным (поселок) в очень редких случаях состоит из двадцати или тридцати семейств. По большей же части это – одна-две яранги, совершенно отрезанные от остального мира. Чукчи рассказывали мне о полярных робинзонадах, когда ребенок, родители которого погибли от мора, вырастает один, в заброшенной яранге, и не знает о существовании других людей, кроме него.

И вот РИК живет сам по себе, а чукчи сами по себе.

Влияние РИКа простирается только на несколько ближайших береговых лагерей. Раз в год члены РИКа и старший милиционер отправляются в объезд района, каждый в свою сторону. Объезд этот приносит, однако, мало пользы.

Почти во всех туземных поселках полуострова организованы лагерные комитеты, и, на бумаге, в каждом селении имеются председатель и секретарь. Но только на бумаге. Иногда председатели даже не знают, что они являются начальством. В отчете о прошлогодней поездке по району я отыскал такие строки: «Приехав в ным-ным, я собрал в ярангу Рищипа все местное население на общее собрание и объявил, что им нужно выбрать своего представителя в лагерком. На что получил ответ, что никакого лагеркома им не нужно, потому что они всегда жили без представителя, а моржей больше не станет, если выбрать представителя. На мое замечание, что представителя выбрать надо, чтобы тот защищал их интересы перед торговыми организациями, снабжающими туземцев, они сказали, что раз я такой умный, пусть я и выбираю представителя. Я сказал, что так нельзя. Они тогда сели и стали курить трубку, и все молчали. Наконец инициативу пришлось мне взять на себя, и я стал называть несколько уважаемых лиц их стойбища, но на все кандидатуры получал только утвердительный ответ: “ыый”, что означает: “да”. В собрании принимали участие только старики, потому что молодые ушли сторожить приход моржей на лежбище, а женщины присутствовали только две, обе жены Рищипа, остальные не имели возможности прийти, так как тогда в пологе дети останутся одни и могут опрокинуть плошки с жиром, служащие для освещения, и тогда все в яранге сгорит. Подпись – секретарь РИКа».

В прошлом году в бухту Лаврентия (восемьдесят километров отсюда) совторгфлотский пароход завез рабочих и материалы для постройки культбазы. Там должны были возвести школу-интернат для чукотских детей, больницу на шестьдесят коек, ветеринарный пункт, курсы по обучению кустарным ремеслам. Здесь, в Уэллене, говорят, что в бухте Лаврентия все уже готово. Я решил обязательно съездить туда до прихода шхун Кнудсена.

…В Уэллене ясные белые ночи.

С океана ползет туман, обволакивает подошву Священной горы. На горе день и ночь сидит дозорный чукча, бессонными глазами глядя в море. Дозорный на горе – как капитан в штурманской рубке. В море идут моржи, направляясь к лежбищам Инчауна, скользят по воде белухи, нестерпимо сверкая блестящими животами, раз пять-шесть в день показываются киты, причесывая горизонт брызгами фонтанов и гребнями огромных хвостов.

Дозорный хрипло вопит:

– Самец-морж под ветром, проходит мыс Хребет-Камень. Эй, байдара, Гемауге и Каыге, выходи, бей, убивай, бей, убивай!

В здании Уэлленского РИКа помещаются квартиры сотрудников и маленькая тощая канцелярия. В канцелярии – два стола, пять стульев и ветхая пишущая машинка с отбитыми буквами. В официальных бумагах вместо «е» приходится ставить «ѣ», а вместо «и» – «i». Сначала это несколько затрудняло для меня чтение, но я быстро привык и освоился с этой своеобразной чукотской орфографией.

Сегодня я рылся в архиве Чукотского РИКа. Содержание его могло бы послужить материалом для отдельной книги. Я отыскал, между прочим, отчет о состязаниях туземцев в день десятилетия Октябрьской революции – стрельба из пращи, борьба охотников и бега женщин. Первым призом были дубовые полозья для нарт, стоимостью в десять рублей. Их выиграл Посетегин – северский чукча. Затем шел кулек муки 1-го сорта – семь рублей – эскимос Номек, и одна плитка жевательного табака 2 рубля 10 копеек – Уэнтэыргин. Между женщинами главные призы были распределены следующим образом: отрез на камлейку, стоимостью 5 рублей – Кильгинтеут, сахару-рафинаду 5 фунтов – метиска Кыммет, и мыла 5 фунтов – Этэтынга. Тут же был подшит счет на две банки жевательного табака и плитку кирпичного чая, выданные жюри состязаний, выбранному из стариков.

В отдельную папку переплетен протокол происходившего прошлой зимой Всечукотского съезда лагеркомов и резолюция первого у берегов Берингова пролива собрания женщин:

«Просiм у бѣлых людей, которыѣ прогнали солнцѣ начальнiка (царя), прiслать нам своѣго доктора, потому что нашi дѣти часто болѣют, просiм прiсылать достаточно содовых галѣт i хорошѣго матѣрiала на камлѣйкi».

И еще:

«Уполномочѣнному чукотского рѣвкома. Заявлѣнiѣ. Проciм разрѣшѣнiя удушiть нашу тѣтку, старуху Эттынгѣбут, по ѣѣ собствѣнному жѣланию. У нас ѣcть закон – старiков убiвать. Она больная, нiчѣго нѣ ѣст, работать нѣ можѣт. Всѣ врѣмя плачѣт, просiт iсполнiть над нѣй закон. Чукча Тэнана, Тэнаургiн, Тэналiк руку прiложiл. За нѣграмотностью составiл заявлiнiѣ промышлѣннiк Саропук».

Резолюция красным карандашом:

«Старуху удушить. 12 марта 1923 года».

А! Это знаменитый случай, о котором мне рассказывали в Петропавловске. Гражданин А. Д. Ч., наложивший эту резолюцию, – уроженец Петропавловска, из старой камчатской семьи скупщиков мехов. Когда до Камчатки дошло известие о его «чукотской политике», он был арестован и увезен в Петропавловск. Там он говорил: «Да, теперь я признаю, что был неправ. Это, с моей стороны, был хвостизм – соглашаться на просьбу чукчей. Но с другой стороны, это было постановлением их общего собрания, и, кроме того, старуха мне бы житья не дала, если бы я не разрешил ее удушить. Они считают, что тот, кто погиб таким образом, немедленно попадает в подземную тундру, и там у него будут олени, хорошая яранга, подручные охотники».

Я вычитал у Стеллера[3], в немецком «Описании земли Камчатки», следующее о религиозных представлениях современных ему камчадалов.

В подземном мире люди живут так же, как и на земле, строят хижины и амбары, ловят рыб, зверей и птиц, едят, пьют, поют и танцуют. Так как под землей меньше бурь, снега и все имеется в изобилии, то жить там гораздо приятнее, чем на Камчатке. Величайшее счастье, которое может выпасть на долю человека, – это быть съеденным хорошими собаками, так как тогда он наверняка попадет в подземный мир. Главный бог камчадалов – Кутка, творец неба и земли. Однако они не считают его заслуживающим почитания, никогда не обращаются к нему с просьбами и не благодарят его. Наоборот, ни над кем они не потешаются больше, чем над своим творцом Куткой. В их рассказах он всегда изображается как величайший пакостник и содомит. Если бы он обладал мудростью, говорят они, то создал бы мир гораздо лучше, не воздвиг бы столько гор, недоступных скал и непроходимых тундр, не создал бы таких быстрых и мелких рек, не допускал бы продолжительных буранов. Все это произошло по вине его глупости и недомыслия.

Я присматриваюсь к странной жизни чукотского селения. В Уэллене всего сто сорок восемь жителей – восемь русских, сто двадцать пять чукчей и пятнадцать эскимосов. Чукчи Уэллена – все бывалый народ, часто видят русских и американцев, слыхали о многом. Их на мякине не проведешь. Русские в отношениях с ними делают ошибку, считая их более простодушными, чем они есть. Чукчи часто пользуются этим.

Особенно это заметно по тем, кто бывал в Америке и говорит по-английски. Они усвоили в своих разговорах тон, принятый американцами, – признание превосходства белых людей перед цветными. Само слово «белый человек», употребляемое здесь, необычно и враждебно звучит для моих ушей.

Ко мне каждый день повадился приходить Мээв – сухощавый, пожилой охотник, с лицом, пересеченным шрамом. В его рассказах я впервые встретился с возвеличением белых людей, «которые много умные, шибко богатые, сильно счастливые, знают, как спасти душу цветных людей, умеют верить в доброго бога».

Мээв является в канцелярию РИКа, где я сплю на столе, и, закурив трубку, садится рядом со мной на стул. Эти визиты вначале вызывали у меня недоумение, потому что его разговоры в конце концов сводятся к одной теме: «Белые люди все хитрые, они много едят и мало работают. Чукчи всегда работают, работают, работают и часто голодают. Если белый человек спит с чукотской женщиной – это хорошо. Сделает чукчанке брюхо – это тоже хорошо. Чукча любит, если его сына помогал работать белый, – сын будет богатый. Чукотские женщины очень любят белых. Ух как любят! Тебе, пока живешь здесь, надо взять жену – будет тебе варить мясо, стирать белье. Хорошая пестреная баба – чистая камлейка, на лице синий рисунок, длинные волосы, жесткая, как нерпа».

Наконец, прискучив его болтовней, я спросил у Мээва:

– Зачем ты мне это говоришь?

По-видимому, это было невежливо – я не должен был его об этом спрашивать. Он рассердился, угрюмо задымив трубкой.

– Ты – очень плохой. Не хочешь мою дочку – отчего не сказал сейчас. Все равно возьмет ее белый человек. Сам Чарли Карпендель хотел ее – я не отдал. Однако разве ты не понимаешь, о чем я говорю? Все равно как маленький ребенок.

И он тотчас ушел. Я не мог его удержать никакими уговорами. После, когда я шел берегом лагуны, мне показали его дочь. Она кормила собак возле яранги Мээва. Увидев меня, она сделала сердитую гримасу и, ковыляя, вошла в ярангу. Я заметил, что она слегка прихрамывала. У нее было довольно миловидное лицо с синей татуировкой и мелкими, не очень выразительными чертами.

За восемьдесят – сто лет, в которые белые люди посещают берега этой земли, чукчи приучены отдавать своих дочерей белым. Тут возникла своего рода проституция. Чукчи отвозят своих женщин прямо на борт приходящих кораблей, рассчитывая получить от матросов подарки. Прежде часто китоловные шхуны, уходящие на промысел в полярное море, забирали в кубрик на сезон «для варки пищи» несколько чукчанок и, возвращаясь обратно, высаживали их на мысу Дежнева, подарив отрез ситца и грошовые зеркальца.

На берегах пролива появилась целая раса метисов – полуамериканцев, полурусских, полунорвежцев, полукавказцев, с чуждым этой стране обликом и цветом глаз. Они живут, одеваются, работают, говорят как чукчи. Туземцы не отличают их от себя.

Чукчи очень мало ревнивы и почти никогда не ссорятся из-за женщин. Разве какой-нибудь очень молодой юноша, который недавно взял жену и все время ходит за ней, нюхается (вместо поцелуя туземцы прикладываются нос к носу и втягивают в себя воздух; это называется «мук-вэтхан»). Много раз, на моих глазах, чукчи посылали жен и дочерей в РНК – может быть, русские согласятся взять их и дадут подарки – галеты, сахар, табак. Больше всего чукча хотел бы водки, но это невозможно – русский не даст, побоится.

Между собой у чукчей существует групповой брак, называющийся «нэуа-туумгин». Мужчина, имеющий жену, приходит к другому. Говорит: «Я твой туумгетум (товарищ). Хочу быть твоим побратимом». – «Ладно, приходи сегодня спать с моей женой, только выстриги себе на волосах челку, чтобы плохой дьявол не унес моих детей». И побратим приходит ночевать к жене своего друга, а назавтра в свою очередь он зовет нового «нэуа-туумгетума» к своей жене. Многие чукчи многоженцы, и тогда они стараются выбрать побратимов, у которых также есть несколько жен.

Брак для них понятие главным образом экономическое. Целомудрие невесты, конечно, не играет никакой роли, если она хорошая работница, умеет дубить кожи, шьет торбаза, камлейки, чижи (меховые чулки), варит пищу, не устает от беготни, быстро может поставить полог, свежует убитых животных. Тот, кто хочет жениться, должен два года отработать в яранге ее отца. Это считается справедливым – ведь отец лишается работницы в доме.

Мой приятель Кыммыиргин, о котором я упоминал в дневнике, рассказывал мне историю своего брака. Это был первый советский брак на Чукотке. Кыммыиргин считает себя комсомольцем и, единственный на полуострове, свободно может объясняться по-русски. Кроме него говорит по-русски еще Тэыринкеу, о котором я также писал, но он сейчас в Петропавловске. Кыммыиргин, опять-таки первый из чукчей, проучился целую зиму в Хабаровске, в педтехникуме. Его вывез уполномоченный комитета Севера, приезжавший сюда с одним из пароходных рейсов в прошлые годы.

Кыммыиргин уговорил шестнадцатилетнюю девушку Шойгынгу уйти из дома ее отца и отказаться отрабатывать брак. Чукчи пришли жаловаться в ревком, где, разумеется, получили ответ, что, если девушка ушла от отца по своему желанию, никто не имеет права вернуть ее силой. Отец Шойгынги напился пьян и, выйдя на середину селения, начал орать, что убьет проклятого бездельника, который не хочет работать за жену. На следующий день он взял бубен и колотушку и начал шаманить над куклой, изображающей Кыммыиргина. Куклу вырезал Хальма, знаменитый уэлленский мастер фигур. Рассерженный отец всячески истязал куклу Кыммыиргина, и, когда он, весь потный и усталый, кончил свой шаманский сеанс, все чукчи деревни пришли к убеждению: «Теперь, наверно, Кыммыиргину будет плохо и жене его плохо». После этого Кыммыиргин прожил с женой целый год в согласии и без ссор, но потом, по-видимому, заклятье начало действовать. Кыммыиргин решил, что чукчанка-жена ему не пара, а ему надо ехать опять в Хабаровск и жениться на русской. Там русские женщины очень любят чукчей. Гуляешь по улице – зовут тебя к себе и только просят подарить одну бумажную монету. Когда у Шойгынги родился ребенок, Кыммыиргин отослал ее обратно к отцу.

Я продолжаю каждый день, по нескольку часов, занятия чукотским языком. Я узнал от М., что шхуны Кнудсена еще не скоро придут на Чукотский берег. Они не приходили в Ном на Аляске, где должна была происходить перегрузка. Дело в том, что всякое судно, направляющееся в Ном, должно завернуть за мыс Нортон, видный с Дежневской фактории (в пятнадцати милях от мыса Дежнева, к югу, в селении Кенгыщкун). Дальнозоркие чукчи, если увидят шхуны Кнудсена, направляющиеся в Ном, сейчас же сообщат об этом в Уэллен.

Остается терпеливо ждать.

Сегодня произошло выдающееся событие в уэлленской жизни. На рассвете меня разбудил визгливый и длинный гудок. Звук был хриплым, надрывно сипел и, казалось, вырывался с усилием, стараясь сделаться резким и ясным. Я выбежал из дому, растерянный спросонья и не зная, что думать. Какой это может быть пароход? Второй чукотский рейс назначен Совторгфлотом на осень. Неужели это американский пароход? Однако, выбежав на берег, я с удивлением узнал пароход «Улангай», привезший меня сюда. Он вернулся, оказывается, из бухты Лаврентия, получив радиограмму из Петропавловска – довыгрузить товары для организованного в Уэллене кооператива.

О береговую гальку разбивались, обрушиваясь с грохотом камнедробилки, саженные буруны… Дул ровный, как в трубе, ветер, с тайфунной быстротой каждый час меняя направление. Чукчи выбежали на берег, натянув на себя желтые парки из прозрачных, как пергамент, тюленьих кишок. Женщины, переваливаясь как утки, спешили из своих юрт, поправляя на ходу новые камлейки.

Позже всех вышел на берег Франк – крепкий, седоусый чукча в американском кепи и с коричневой обкусанной трубкой в зубах. Его имя было Уммка-Белый Медведь. Он стал называться Франком после поездки на ваттенберговской шхуне в Сан-Франциско.

Он член Далькрайисполкома и в 1926 году единственный из народа чукчей был в Москве. Рассказывает: видел великие поселки русских. Ездил в движущихся домах (поездах), вел разговор с начальником Калининым – все равно как сейчас с вами, видел парады – там людей все равно столько, сколько в речке бывает рыбьей икры. Он умный старик. Обладает большим авторитетом среди чукчей и, говорят, укрепляет его шаманскими сеансами – бубном и вызыванием духов.

Я спрашивал у Франка, верит ли он в шаманство и как он поступит, если заболеет, – пойдет к русскому доктору в бухту Лаврентия или начнет шаманить? Он отвечает уклончиво: «Конечно, русский доктор – хорошо. Только чукче он не годится. Если бы он ел пищу русских, тогда ему доктор – хорошо. Но чукча ест другую пищу: сырое мясо, моржовину, оленя, китовый жир. Ему и доктор нужен другой. Ему бубен – хорошо».

Франк вышел на берег, чтобы принять товары для кооператива. Кооперативом заведует неграмотный чукча Гемауге, отмечающий на бирке количество отпущенных патронов и чаю и число принятых песцов, нерп, сиводушек и никогда не ошибаясь.

Над РИКом взвился красный флаг, приветствуя пароход. Катер привез к берегу два больших плоскодонных кунгаса с грузом. По тонким, качающимся доскам кунгасов сбежала команда грузчиков, таща на спине огромные тюки. За ними на берег вышло несколько матросов с «Улангая», свободных от вахты.

В этот момент я почувствовал себя береговым человеком, в течение многих месяцев не видевшим людей с материка. Лица матросов «Улангая» показались мне незнакомыми, настолько они выглядели чуждыми и непричастными к этой береговой жизни.

Они пялили глаза на странные одежды чукчей из выдубленных звериных шкур, на их обнаженные головы с выбритым теменем, их смуглые руки, неуклюжих их женщин, убогую тундру, мрачные скалы, низкие шатры, теряющиеся в туманном сумраке. Они бродили по селению, громко смеясь и указывая пальцами на туземцев, видевшихся им грязным и бессловесным народом.

– Эй, кобылка, беги к этой горе, чукчи складывают сюда своих мертвецов. Здесь мы в прошлом году нашли разрисованные мамонтовые бивни.

Это был молоденький кочегар, живой и предприимчивый. Он бежал к подножию Священной горы. За ним бежали остальные. Гора подымалась над поселком, уныло и невыразительно зияя разрытыми боками. На вершине горы были камни, ямы и кусты. Сюда чукчи кладут раздетых мертвецов, не зарывая их в землю. Их кости растаскивают песцы и волки.

В голых, как высохшие змеи, ветвях надмогильного куста висел маленький чукотский идол. Обтертый руками желтый божок, веселый, как флюгарка, был выточен из моржового зуба и изображал плоское раскрашенное лицо. Привешенный к кусту на крепком нерпичьем ремне, он качался, поворачиваясь из стороны в сторону. Он крутился, глядя на пять сторон света (чукчи считают, что их пять, а не четыре), пять ветров, пять румбов мира. Упрямый, старый божок. Он ни за что не хочет уступить свою тундру натиску новых людей. Его имя Ханендотлин, что значит полдень и юг…

Морж для береговых чукчей – конь для бедуина, олень для кочевника-чаучу. Без моржа нельзя себе представить существование береговых. Моржовое мясо едят вареным, жареным, сырым, свежим, парным и, наконец, загнивающим. Из моржовых шкур делают лодки, крыши и стены для яранги, подошвы для мокасин, женские штаны, пояса и барабаны. Моржовые жилы служат нитками. Американские фабричные нитки и веревки не могут выдержать с ними конкуренции, когда, например, нужно подшить торбаза, чтобы они не разлезались от сырости, или скрепить парус. Из кишок моржа шьют прозрачные непромокаемые рубахи-дождевики.

Гребич пригласил меня поехать с ним поглядеть большие лежбища моржей у селения Инчаун, возле мыса Инцова. Гребич только что вернулся оттуда, и в тот же день мы с ним подружились, болтая, как старые приятели. Его товарищ Прокопов приехал вместе с ним, и, пробыв в Уэллене всего один час, отправился вдоль берега в лодке к мысу Дежнева. По постановлению РИКа он будет теперь учительствовать в Наукане. Прежний науканский учитель остается в Уэллене на должности инструктора кооперации. Гребич работает учителем чукотской школы в Уэллене. Он же, кроме того, ведает метеорологической станцией, наблюдения которой раз в год отправляются во Владивосток.

После приезда Гребича я переселился из РИКа к нему в школу. И Гребич, и Прокопов – ленинградцы. Обоим по двадцать три года. Гребич рассказывал мне вчера вечером историю того, как они попали сюда. Он бубнил над моим ухом, пока я окончательно не заснул. Помню только о каких-то Тамаре и Леле и о том, что они больше не собираются в Америку, а раньше собирались.

– По дороге в судовой библиотеке я прочел Эптона Синклера[4] и убедился, что в Америке слишком большое социальное неравенство и вообще подкупный режим. Мы с Прокоповым постановили в четыре года скопить себе из жалованья денег и тогда кончать вуз по техническому. Выписали даже по радио книги. Если в будущем году дойдет сюда пароход, мы получим физику Хвольсона и математику Жуковского, и тогда – барабань хоть сто лет… Считайте: я выколачиваю жалованье по ставке сельских учителей в полярных областях – сто восемьдесят рублей в месяц. Тратить здесь некуда. С осени только берешь аванс и покупаешь рублей на восемьсот вещей и продуктов на весь год в фактории. Таким образом, тысяча триста рублей остается в кармане. В четыре года – пять тысяч двести рублей. Вот вам и вуз, и не надо стипендии, и можно существовать первые годы, пока не наработаешь стажа. А когда мы ехали сюда, то, сказать правду, обязательно думали махнуть в Америку. Черт с ней, в конце концов, с Америкой. Пусть туда едут джеки.

Джеками он называет беглецов в Америку, которые время от времени появляются у Берингова пролива в расчете на легкую переправу. Среди них – бывшие торговцы, ненавидящие новые порядки, укрепившиеся на дальневосточном приморье. Иногда это просто бродяги, беспокойные авантюристы, которым тесно в пределах одного государства. Таким был Найденов, уехавший в прошлом году в маленькой лодчонке из Наукана в Ном. Он пришел пешком из Анадыря в Уэллен, не имея ни копейки денег в кармане. В пути он пользовался гостеприимством чукчей-оленеводов, принимавших его и давая в дорогу куски вяленой оленины. В Уэллен он пришел ночью и поселился у какого-то чукчи. На следующий день тов. Н., председатель РИКа, был несказанно удивлен, увидев в поселке незнакомого русского. На все вопросы Найденов отвечал: «Я путешественник, иду пешком из Анадыря в Бразилию и на Огненную Землю».

Менее безобидным типом джека был Фалькевич, приехавший два года назад на Чукотку в качестве фельдшера. Он начал с того, что открыл здесь «полярно-тропическую желтую лихорадку», о чем и отправил на собаках сообщение в Анадырь. Пустив этим пыль в глаза своему начальству, он дождался мая – месяца штилей, делающих переезд через пролив почти безопасным, – и бежал на мыс Принца Уэльского, оставив Чукотку без медицинской помощи.

Инчаунские лежбища находятся километрах в тридцати на запад от Уэллена, по дороге к мысу Нэтэк-кен-гыщкун (по-русски он называется «Сердце-Камень»). Чтобы поехать туда, нужна хорошая байдара. У Гребича есть крохотная байдарка, сшитая из одной шкуры, натянутой на деревянный остов. Но эта байдарка хороша только для прогулок по лагуне, до устья пыльгина (горла лагуны). Нужно особое «шестое чувство» равновесия, чтобы плыть в такой байдарке.

Я пробовал сесть в нее и сейчас же опрокинул. В байдарке Гребича приходится рассчитывать каждое движение, нельзя даже повернуть головы. Если сунешь руку в карман за платком, надо сдвинуть все тело, чтобы восстановить центр тяжести.

Мы зашли в ярангу Хуатагина, который обещал дать свою байдару для поездки в Инчаун. Яранга была низко врыта в землю. Из черной дыры, обозначавшей вход в нее, выбежала смуглая и грязная чукчанка, сбивая гибкой длинной палкой снег, выпавший за ночь и застрявший в складках наружных шкур. Она была в раздутых и потертых меховых штанах, с непокрытой головой, в сапогах и в рукавицах. Это была Уакатваль, вторая жена Хуатагина. Она кормит грудью четырех детей. Старшему из ее младенцев десять лет, и он бегает с кожаной пращой по ветровому взморью, попадая в гагар, в горы и в облака. Хуатагин и Хиуэу были на охоте.

Задняя половина яранги разделена на несколько крохотных пологов – меховых клетушек, служащих чукчам спальнями. Я откинул переднюю шкуру одного из пологов и вполз внутрь. Внутренность полога встретила меня едким аммиачным запахом и душной теплотой ночного человеческого логова. На оленьей шкуре стояли плоские чугунные плошки с нерпичьим жиром, в которых горели ярким желтым светом фитили из болотного мха. Возле плошек спала голая коротконогая девушка, подложив под голову руку

– Огой! Я пришел! – закричал Гребич. – Здорово, Нгаунгау, давай нам байдару – ехать в гости к моржам.

Девушка проснулась, и, натянув на себя через голову длинную камлейку, выползла из полога. Она достала из тайника в яранге две пары весел – пару больших и пару подгребных.

Байдара Хуатагина была поднята на высоких шестах, вбитых в землю. Кожаные лодки нельзя оставлять на земле. Вернувшись с морской охоты, чукча прежде всего подвешивает байдару на воздух, чтобы она быстрее просохла и чтобы ее не изгрызли собаки, для которых бока такой лодки – лучшее лакомство.

Через полчаса мы выехали в море. Кроме Гребича со мной ехали Та-Айонвот и Кыммыиргин, не раз бывавшие в Инчауне на лежбищах моржей. Мы взяли их для того, чтобы устроить, если будет возможно, морскую охоту.

В Инчауне было необыкновенное оживление. Все жители ным-ныма столпились на берегу. Косматые пучеглазые старухи с голыми руками прыгали по самому краю воды, глядя на огромный серый мыс, сползавший в море на западе от поселка.

Несколько человек помогали нам вытащить байдару на берег, хватаясь за кожаные ремни борта и весело и проворно входя по колено в ледяную воду. Кыммыиргин отыскал в толпе какого-то своего приятеля.

– Каккот! – окликнул он. – Мы здесь.

Подошел плотный коренастый человек с бритым затылком и глуповатым лицом.

– Реакиркын (чего хотите здесь)?

– Уанэуан, – сказал я, – ничего не хотим.

– Пынгитль-уинга? – спросил Кыммыиргин. – Нет ли новостей?

– Коло! Ух, много новостей! Сам пришел – длинноусый, клыкастый. С ним двадцать раз двадцать женщин с хвостами пришли.

– Моржи?

– Да, моржи. Оставайся здесь, Кыммеор, еще четыре дня. Будешь есть моржовое сердце, свезешь матери, будет кожа на обувь Лоэнгину.

Кыммыиргин оглянулся на меня.

– Не могу. Со мной русские. Думали поехать смотреть, как живут моржи. Надо их везти обратно.

Услышав о приходе семидесяти хвостатых женщин, я понял, что чукчи не разрешат нам близко подъехать к стаду. Хвостатые женщины – самки моржей. После их прихода чукчи стараются ничем не напоминать моржам о себе. Бывали случаи, когда старые моржи-секачи, услышав шум в селении, уходили и уводили все стадо. Жители Инчауна, живущие добычей с лежбища, в таком случае обречены на голод. Поэтому после прихода самок селение почти замирает. Никто не разводит огня. Строгий приказ совета стариков запрещает охотникам стрелять из винчестеров. В течение нескольких недель охотиться можно только с холодным оружием. Когда инчаунцы приезжали в Уэллен (если не ошибаюсь, это было в четверг), я записывал подробные рассказы о моржах и их жизни. Самым любопытным из них мне кажется один рассказ, записанный со слов Тынгеэттэна. Вот он:

«Каждое лето к мысу приходят моржи, и можно много убивать и много делать запасы. Моржи как люди. Они знают нас, а мы знаем их. Они согласны, чтобы мы забирали у них лишний народ, сколько нам нужно на зиму. Больше они брать не позволяют. Эгэ! Моржи хитрые. Ясно, они любят, чтобы уважали их закон. Есть в Инчауне один старик – хорошо знает закон моржей. Приходят моржи – тогда люди должны ходить тихо у себя в жилищах.

Сначала плывут самцы, выбирают места для своих дневок и громко ревут. Потом выходят хвостатые жены из моря и орут вот так: “Бээ-бээ”, на своем языке. Они спрашивают: “Все ли спокойно?” А самцы отвечают: “Все тихо! Люди спят в ярангах! На скалах расставлены часовые – клыкастые охотники”.

Вот – слушай! – тогда жены моржей выходят на берег, и у них начинается веселье. Ях-ох! Играют друг с другом. Целый день бьют хвостами по земле. Ух! Потом целый день спят… Водоросли. Зеленая слизь. Смотри – так наклоняют голову набок. Так – упирают жесткие усы в камень. Когда пройдет месяц, охотники нашего народа выходят из ным-ныма. Оставляют винчестеры в пологах, берут с собой только гарпуны и убивают спящих моржей – столько моржей, сколько нужно на зиму, а больше не позволено. Пройдет лед. Ветер подует с северо-запада – зовет их. Слышно, в воздухе поет: “рыркы! рыркы!” Как будто старая моржиха зовет своего детеныша. Это время у нас называется “рырка-йоо” – время моржовых ветров, и моржи скорей торопятся уйти за Эйре-хут-хир (Берингов пролив), в большое Южное море. Если год свободный – моржи хорошо проплывают на юг. А другой год бывает много льда, и тогда оленные люди охотятся на моржей в горах. Э! Да ты, наверно, неправду говоришь! Нельзя того быть, чтобы ты не знал об этом. Ведь когда много льда, проход через пролив бывает закрыт. А моржам непременно нужно в Южное море, там стоят их дома. Все моржи идут в Колючинскую губу и подымаются вверх по речке Колючин. Река Колючин далеко-далеко идет. До самой, считай, середины нашей земли. А там, откуда река течет, есть высокий холм. Переползти этот холм – и опять попадешь в речку. И эта речка течет не в море, а в другое море. Вот, слушай, в то самое Южное море! И в ледяной год моржи идут по сухой дороге. Подымаются по Колюниной вверх и через гору переползают в другую реку. Вот счастье тогда привалило оленным людям! Те оставят свои стада за горой, а сами идут сторожить моржей на гору. Тяжело ползет морж посуху, плохо дышит, бьет ластом прямо в мох. Оленный подойдет да как всадит копье ему в спину! Ух, ух, ух!»

В селение нас не повели. Все люди ным-ныма были на берегу, ожидая, какие новости принесут дозорные про моржей. Каккот вынул из-за пазухи кровавый и жесткий кусок вяленого мяса:

– Ешьте!

Я отказался. Отказался и Гребич.

– Правда, ешьте, ешьте! – добавил Кыммыиргин. – Ешьте. Амундсен ел стряпню Каккота. Ничего. Хвалил. Каккот, скажешь какое ни есть слово на языке Норвэй-итлин?

– Гуд даг, алдер Лясс, – обрадованно залопотал Каккот, – на шхуне меня звали Лясс. Я был младшим поваром у Амундсена. Амундсен забрал мою дочку в Норвегию, звал меня – потом приезжай ко мне. Я, наверно, на другой год попрошу Кнудсена – пусть берет меня с собой в Ном. Хочу ехать в Норвегию.

Не знаю, как относился к кулинарным способностям Каккота Амундсен, у нас они не вызывали доверия. Кыммыиргин и Та-Айонвот, впрочем, быстро расправились с вяленым мясом.

– Тагам, едем назад! – сказал Кыммыиргин.

Байдара была столкнута в воду, и мы заняли в ней места, тяжело выгребая в море. Чукчи на берегу делали нам знаки, показывая, чтобы мы держались дальше от моржового мыса. В их предостережении были опасение и угроза. В 1926 году по дороге из Инчауна в Уэллен был найден мертвым сотрудник камчатского окрстатбюро Максимов. Возле протока, соединяющего одну из береговых лагун с морем, на мысу, где к морю спускается базальт, пластинчатый и ломкий, был найден труп без головы. Голова его с вытекшими глазами и огромной спутанной и позеленевшей от воды бородой валялась отдельно, саженях в двадцати от местоположения тела, в мелкой луже, образовавшейся после отлива и успевшей уже покрыться наледью. Было предположено, что Максимов убит инчаунцами за то, что стрелял в моржа после прихода самок на лежбища.

Инчаунцы считают моржовое лежбище своей собственностью. На Чукотке осталось всего несколько таких лежбищ. Между тем когда-то, еще на памяти дедов нынешних стариков, таких лежбищ было очень много. Почти возле каждого мыса есть выдающиеся в море камни, у которых, по словам стариков, прежде были моржовые лежбища. В настоящее время существует всего четыре «живых» лежбища. Разумеется, если не ограничивать охоту, то моржи могут быть перебиты в один год. Отсюда строгие запреты бить моржей больше, чем нужно для зимнего запаса. Вход на лежбище разрешен только двум-трем охотникам-инчаунцам. Люди из других селений не имеют права убивать там зверя. Они охотятся за моржами с лодок. Только в крайних случаях во время голода инчаунцы помогают соседним селениям мясом. Зато в годы, когда моржи почему-либо не приходят (а такие годы бывают), инчаунцам самим приходится плохо. К марту месяцу запасы истощаются, и в пищу идут старые шкуры, кожаные ремни – из них варится похлебка. Из выложенных камнями ям, куда складываются запасы копальхена – кислого моржового мяса, выскребывают до крупинки всю землю и песок, пропитавшийся тухлой вонючей гнилью прошлогоднего мяса, и высыпают его в горячую воду.

…Мыс остается от нас на западе. Неужели мы даже не увидим моржовых стад? Кыммыиргин поднял парус. Я сажусь за рулевое весло и правлю к берегу, делая вид, что борюсь с ветром и течением, помимо нашей воли относящим нас к лежбищу.

На расстоянии полуверсты от нас гладкий лоб желтого мыса. Перед ним торчат скалы, разбросанные возле берега, как чудовищной величины булыжники. В них странное шевеление и движение. Некоторые из камней двигаются, переползая с места на место и с плеском бултыхаясь в воду. Издали моржи похожи на огромные бурые мешки с крохотной клыкастой головой. Над лежбищем стон и вой. Сначала он кажется мне отраженным от скал громом прибоя.

В него врывается визгливое мычание и гнусавое овечье меканье. Самки моржей зовут детенышей.

– Ближе ехать нельзя, – говорит Кыммыиргин, – всадят нам пулю из винчестера инчаунцы…

Ветер быстрым рывком надувает парус. Байдара низко наклоняется к воде – вот-вот перевернется. Ближе ехать нельзя.

Чукчи разделяют горизонт на пять сторон света, по числу преобладающих ветров на побережье. Вот их названия:

Хейхындлидлин – север и бог севера.

Ханендотлин – южный ветер, сырость и тепло.

Кыттынгенынген – восток, откуда приходят люди с дырявыми подбородками.

Амнонкеыратльхен, или запад, – сторона неизвестных человеческих стад и диких оленьих племен.

Северо-запад – Кайратльхин. Жестокая страна замерзающего воздуха, откуда на льдинах приплывают белые медведи. На краю северо-запада есть где-то вход в страну умерших людей. Пасутся под землей мамонты – Каммак. Это страна, куда, по словам стариков, вход для людей закрыт. Северо-западный полюс.

…Сегодня с утра хлещет унылый полярный ливень. Тусклый, одинаковый, беспредельный, захлебывающийся, белый, как север. Незавидное небо унылой страны выливается на землю мрачной холодной водой. Скверное полярное лето. Я не удивляюсь тому, что чукчи считают только два времени в году: долгий «тлия-атленг» – зиму и короткое время «киткиттык» – вот как раз эту пору. И для них зима – это снежная пелена, морские бури, волчьи погони, обледенелый простор, а лето – отмерзающая тундра, плывущие по горизонту льдины.

Возле сплюснутых яранг, видных в окно здания РИКа, бегают маленькие, пестролицые чукотские дети. Они кричат, как лягушки в болоте.

С океана к лагуне над уэлленской косой перелетают стаи диких уток и гагар, ища жирных рыбешек на спокойной воде. Как только стая птиц отделяется от воды, дети подымают оглушительный визг и бегут за стаей, не давая ей опуститься. В руках у них несложные метательные снаряды, состоящие из камня и кожаного ремня. Они устроены наподобие пращи. Их название «гуйогуй». Среди детей я узнаю Кымеулина, Риптиля, сына Киангитт, Хиуэу, Лоэн-гина, брата Кыммыиргина.

Я умею немного говорить по-чукотски. Занятия с анадырцем на пароходе принесли мне пользу, хотя наречие анадырских чукчей сильно отличается от наречия «носовых». Все же я свободно сговариваюсь и удивляю этим чукчей: «Смотрите, две недели с парохода, а говорит по-настоящему, как люди говорят». Дни проходят для меня в назывании предметов их новыми именами. Я испытываю радость узнавания, когда я запомнил еще одно новое слово. Вот в руках у Кымеулина связка узеньких нерпичьих ремней. На конце каждого привязан небольшой камень. Это приспособление для ловли живыми уток и гагар. «Утучья закидушка» – как говорят анадырские казаки. Она называется «эпплекетыт».

– Яанга-хоу-хоу-хоу-хоу! – кричит Кымеулин и закидывает эпплекетыт в воздух. Он взлетает высоко вверх, рассекая скученность птичьей стаи. Здесь он развертывается раскидистым каменным фейерверком и начинает падать вниз, по дороге захватывая и захлестывая какую-нибудь из птиц, обмотав тушку со всех сторон.

Это детская охота. Взрослые стоят у входа в свои яранги, легко опершись на винчестеры. Винчестеры далеко и метко бьют. Мужское дело – охота. Женское дело – шитье одежды, дети, уборка яранги. Женщины не должны трогать охотничьи орудия. Они для женщин табу, как сказали бы этнографы. Я видел только одну женщину, которая уходит на охоту вместе с мужчинами. Ее имя – Пангай. Она носит мужскую одежду, по-мужски бреет макушку и говорит на мужском языке. Но она кщикищгищенг – женщина-шаман, дух превратил ее в мужчину.

Чукотский язык очень труден. В нем – обилие сложных и неясных для меня форм, не имеющих аналогии в нашей грамматике.

Достаточно мне было научиться выражать на нем свои мысли и уметь следить за разговором, как я понял очень многое, что, конечно, осталось бы от меня скрытым, если бы я обходился одним английским для объяснения с туземцами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

САСШ (Северо-Американские Соединенные Штаты) – так США назывались в русском языке до начала 30-х годов XX века.

Вернуться

2

Тан-Богораз Владимир Германович (1865–1936) – лингвист-самоучка, народоволец, больше десяти лет проведший в тюрьме и ссылках, – и блестящий ученый, общественный деятель, писатель, публицист и поэт. Пожалуй, можно сказать, что характер и убеждения Владимира Германовича определили его судьбу. На путь этнографа его привела революционная деятельность – и, не имея специального образования, он стал одним из величайших североведов первой половины XX века, чьи труды представляют научный интерес до сих пор.

Вернуться

3

Стеллер Георг Вильгельм (1709–1746) – немецкий врач, путешественник и ученый-естествоиспытатель, работавший в России, минералог, адъюнкт натуральной истории и ботаники Санкт-Петербургской академии наук (с 1737). Известен своим участием во Второй Камчатской экспедиции Витуса Беринга (1737–1742), первый европейский исследователь природы Камчатки и северо-западной части Америки.

Вернуться

4

Синклер-младший Эптон Билл (1878–1968) – американский писатель, выпустивший более 90 книг в различных жанрах, один из столпов разоблачительной журналистики и социалистический деятель. Получил признание и популярность в первой половине XX века. Принадлежал к группе публицистов и журналистов – «разгребателей грязи», которые печатали в многотиражных изданиях обличения коррупции, фальсификации медикаментов, продажности стражей правопорядка и т. д.

Вернуться