Эдуард Сероусов
Браны расходятся

Часть I: Сигнал (2037)

Глава 1: Шёпот в статике

Тело предало его в сорок семь минут третьего, во вторник, четырнадцатого марта две тысячи тридцать пятого года.

Маркус Венн запомнил это мгновение с той же ясностью, с какой помнил формулу квадратичной аппроксимации гравитационного красного смещения – то есть абсолютно, навсегда, без малейшего усилия. Он сидел в кафетерии физического факультета Принстона, подносил ко рту чашку с остывшим эспрессо, и вдруг пальцы разжались сами. Фарфор ударился о край стола, подпрыгнул, опрокинулся. Коричневая жижа растеклась по салфеткам, по раскрытому блокноту, по рукаву твидового пиджака.

Он смотрел на свою руку – на пальцы, которые отказывались слушаться, – и думал: «Интересно».

Не «ужасно». Не «невозможно». Просто – «интересно».

Это была ложь, конечно. Защитная реакция разума, привыкшего анализировать прежде, чем чувствовать. Но в тот момент ложь сработала. Она дала ему три секунды, чтобы поднять руку другой рукой, чтобы положить непослушные пальцы на стол, чтобы улыбнуться официантке и сказать: «Неуклюжий сегодня день».

Два года спустя он уже не мог поднять ни одну руку. Ни улыбнуться. Ни сказать ни слова без машины, которая читала движения его глаз и превращала их в синтезированный голос.

Сейчас, в лаборатории на третьем этаже Джадвин-Холла, Маркус Венн сидел в кресле, которое стоило больше, чем его первый автомобиль, и смотрел на экран.

Только смотрел.

Его тело – эта предательская оболочка из костей и атрофирующихся мышц – застыло в позе, которую медсестра придала ему четыре часа назад. Голова зафиксирована мягким ободом. Руки лежат на подлокотниках, бесполезные, как забытые инструменты. Ноги, укрытые пледом (он не чувствовал холода, но ассистенты настаивали), упираются в подставку инвалидного кресла.

Глаза – единственное, что осталось ему от прежней жизни.

Маркус моргнул. Курсор на экране сместился влево. Задержал взгляд на иконке – та вспыхнула синим, подтверждая выбор. Открылось окно с данными: бесконечные столбцы цифр, каждая из которых представляла собой крошечную флуктуацию в ткани пространства-времени.

Гравитационные волны.

Рябь на поверхности вселенной.

Он работал с ними тридцать лет – сначала теоретически, потом, после исторического открытия LIGO в пятнадцатом году, практически. Его алгоритмы помогли отфильтровать шум землетрясений от истинного сигнала. Его модели предсказали характеристики слияния нейтронных звёзд за два года до того, как детекторы подтвердили их. Три номинации на Нобелевскую премию – и ни одной победы.

Он привык.

Нет – он говорил себе, что привык. Это тоже была ложь, но ложь полезная, как тот первый «интересно» в кафетерии. Ложь, позволявшая работать дальше.

Курсор двинулся вправо. Маркус выделил участок данных – три месяца наблюдений с детектора LIGO-3 в Хэнфорде. Новое поколение интерферометров, чувствительность в тысячу раз выше предшественников. Способность уловить колебания в одну десятитысячную диаметра протона.

И шум. Боже, сколько шума.

Квантовые флуктуации вакуума. Микросейсмика. Тепловые колебания зеркал. Проезжающие грузовики в пяти километрах от обсерватории. Всё это накладывалось на данные, превращая поиск гравитационных волн в попытку расслышать шёпот на рок-концерте.

Маркус моргнул дважды – команда «увеличить». Экран показал фрагмент спектрограммы: частота по вертикали, время по горизонтали, амплитуда – цветом. Синий фон, случайные всплески жёлтого и оранжевого. Хаос.

Но он видел паттерн.

Три месяца назад – в тот день, когда ассистент впервые уронил его при пересадке из кровати в кресло и Маркус провисел на страховочных ремнях, как марионетка с обрезанными нитями, пока парень извинялся и плакал – в тот день он впервые заметил это. Регулярность там, где не должно было быть регулярности. Повторяющийся узор в случайном шуме.

Сначала он решил, что это артефакт обработки. Его собственный алгоритм, написанный ещё до болезни, выделял структуры из хаоса – иногда слишком рьяно. Ложные срабатывания случались.

Он проверил код. Код был в порядке.

Он запросил сырые данные – необработанные, прямо с детекторов. Паттерн остался.

Он сравнил с данными из Ливингстона, из итальянского VIRGO, из японского KAGRA. Паттерн повторялся везде – с поправкой на расположение детекторов, как и положено истинному сигналу.

И тогда он сделал то, чего не делал двадцать лет: ничего никому не сказал.

За окном лаборатории догорал октябрьский закат. Небо над кампусом Принстона наливалось густым сливовым цветом, прорезанным полосами облаков. Маркус не видел его – экран располагался так, чтобы минимизировать блики, а повернуть голову он не мог. Но он знал, что закат там. Чувствовал его по тому, как меняется свет на периферии зрения, по тому, как тени в комнате удлиняются и мягчают.

Когда-то он любил закаты. Первая жена – Хельга, скрипачка из Мюнхена – обижалась, что он не умеет смотреть на них просто так, без попыток объяснить рассеяние Рэлея или преломление в атмосфере. «Ты всё разбираешь на части, – говорила она. – А потом удивляешься, что не чувствуешь целого».

Она была права. Она ушла через четыре года.

Вторая жена – Мария, астрофизик из Аргентины – понимала его язык, но не его молчание. «Ты исчезаешь, – говорила она, – даже когда сидишь рядом. Я не знаю, где ты на самом деле». Она ушла через шесть лет, забрав с собой их нерождённого ребёнка и его веру в то, что гений может быть достаточной компенсацией за всё остальное.

Третья жена – Сьюзен, биолог, американка – просто устала. Не от его отсутствия, не от его одержимости работой. От его неспособности признать, что он ошибается. Когда-либо. В чём-либо. «Ты не Бог, Маркус, – сказала она, уходя. – Ты даже не близко».

Она тоже была права.

Но сейчас, глядя на экран, он думал не о них. Он думал о дочери.

Карла родилась в девяносто шестом – от Марии, от того брака, который должен был всё исправить и ничего не исправил. Ей было три, когда они развелись. Семь – когда Мария вышла замуж повторно и увезла дочь в Барселону. Пятнадцать – когда Карла впервые прилетела навестить его одна и обнаружила, что отец забыл забрать её из аэропорта, потому что был на конференции в Женеве.

Он позвонил извиниться. Она сказала: «Всё в порядке, папа. Я и не рассчитывала».

Это «я и не рассчитывала» – произнесённое без злости, без упрёка, просто как констатация факта – преследовало его пятнадцать лет. Каждый раз, когда он думал о дочери. Каждый раз, когда набирал её номер и клал трубку, не дозвонившись. Каждый раз, когда открывал её редкие сообщения и не знал, что ответить.

Она не разговаривала с ним с двадцать второго года. После похорон Марии, куда он опоздал на сорок минут из-за задержки рейса. После того, как сказал – пытаясь утешить, идиот, он правда пытался – что «смерть это естественный процесс, энтропия всегда побеждает».

Карла посмотрела на него так, будто впервые увидела.

«Знаешь, – сказала она, – я всю жизнь думала, что ты просто занят. Что работа важнее. Но это не так, да? Тебе просто всё равно. По-настоящему. Ты не притворяешься. Тебе действительно всё равно».

Он открыл рот, чтобы возразить. Чтобы объяснить, что это неправда. Чтобы…

Но она уже ушла.

Маркус моргнул – и курсор вернулся к спектрограмме.

Прошлое было прошлым. Сейчас имело значение только это: колебания линий на экране, скрытая структура в хаосе, шёпот из пустоты.

Он запустил свой алгоритм снова – тот самый, что написал в двадцать девятом, когда руки ещё слушались и он мог печатать со скоростью девяносто слов в минуту. Код загрузился, побежали строки лога. Маркус следил за ними глазами, не столько читая, сколько улавливая ритм: данные обрабатываются, фильтры применяются, паттерны выделяются.

Алгоритм искал периодичность. Любую периодичность, скрытую в шуме. Это был простой принцип: истинный сигнал повторяется, артефакты – нет. Или, точнее: истинный сигнал повторяется предсказуемым образом, артефакты – хаотичным.

Но то, что он нашёл три месяца назад, не было простой периодичностью.

Это было сложнее. Тоньше. Изящнее.

Экран мигнул. Обработка завершена.

Маркус задержал взгляд на кнопке «Показать результат». Секунда. Две. Три.

Он знал, что увидит. Видел это уже девяносто три раза за последние три месяца. Каждый раз – с разными параметрами, с разными фильтрами, с разными исходными данными. И каждый раз – тот же результат.

Невозможный результат.

Он моргнул.

На экране появился график. По горизонтали – время, три месяца наблюдений, сжатые в одну линию. По вертикали – нормализованная амплитуда выделенного сигнала. Синий цвет – фон, средний уровень шума. Красные точки – пики, моменты, когда алгоритм фиксировал значимое отклонение.

Красные точки складывались в последовательность.

Не случайную. Не хаотичную. Последовательность с математической структурой, очевидной даже для студента-первокурсника.

Два пика. Пауза. Три пика. Пауза. Пять. Пауза. Семь. Пауза.

Простые числа.

Маркус смотрел на них – на эти красные точки, выстроившиеся в ряд – и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не мышцы (они давно не слушались). Что-то глубже. То, что врачи называли «фантомными ощущениями» – память тела о том, каким оно было.

Простые числа. Два. Три. Пять. Семь. Одиннадцать. Тринадцать. Семнадцать. Девятнадцать. Двадцать три.

Он прокрутил график дальше. Последовательность продолжалась. Двадцать девять. Тридцать один. Тридцать семь. Сорок один. Сорок три. Сорок семь.

Потом – пауза. Длинная, в двенадцать часов.

Потом – другая последовательность.

Маркус выделил её отдельно. Прогнал через тот же алгоритм, только теперь искал не периодичность, а кодировку. Какую-нибудь кодировку. Любую.

Бинарный код не подошёл. Восьмеричный – нет. Десятичный – нет.

Но когда он попробовал интерпретировать паузы между пиками как разделители, а сами пики – как единицы…

…числа обрели смысл.

Координаты.

Галактоцентрические координаты.

Расстояние от центра Млечного Пути: 26 100 световых лет (плюс-минус 1400). Угловое положение относительно плоскости Галактики: восемь градусов над диском. Азимутальный угол: 122 градуса от направления на созвездие Стрельца.

Это было положение Солнечной системы. Земли. Этой планеты. Этой точки в бесконечном космосе.

Кто-то – что-то – посылал в космос координаты Земли.

Нет. Не совсем так.

Маркус прокрутил данные дальше. Сигнал повторялся – теперь он это видел отчётливо. Простые числа (математика – универсальный язык). Пауза. Координаты. Пауза. Снова простые числа. Снова координаты.

Но не только.

Третий блок данных он пропустил в первый раз. И во второй. И в двадцатый. Только на пятьдесят третьей итерации – когда от отчаяния попробовал новый фильтр, который написал в три часа ночи, не имея возможности пошевелить ничем, кроме глаз – только тогда он увидел это.

Временные метки.

Не прошлое. Будущее.

Кто-то указывал на Землю и говорил: «Здесь. Через сто сорок лет. Или двести восемьдесят. Что-то случится».

За окном совсем стемнело. Автоматические шторы опустились, отгораживая лабораторию от кампуса, от мира, от всего, что существовало за пределами этого экрана.

Маркус смотрел на числа.

Он был физиком шестьдесят два года – если считать с того момента, когда пятилетним мальчиком в Гамбурге разобрал будильник, чтобы понять, почему стрелки двигаются. Он привык к порядку вселенной. К законам, которые не меняются. К причинам, которые предшествуют следствиям. К уравнениям, которые работают.

Но это…

Это было невозможно.

Гравитационные волны не несут информации. Они – побочный продукт движения масс. Столкновение чёрных дыр. Слияние нейтронных звёзд. Взрывы сверхновых. Катаклизмы, разрывающие ткань пространства-времени и посылающие рябь во все стороны, как камень, брошенный в пруд.

Но камни не складываются в простые числа. Рябь не несёт координат.

Если только…

Маркус моргнул. Курсор перешёл к текстовому редактору. Глаза начали набирать слова – медленно, по одной букве, выбирая их из виртуальной клавиатуры.

«Гипотеза: искусственный источник. Цивилизация, способная генерировать когерентное гравитационное излучение. Цивилизация, способная модулировать его, кодируя информацию. Цивилизация, которая знает, где мы находимся».

Он перечитал написанное.

Потом удалил.

Потом написал снова.

Потом снова удалил.

Это было безумием. Сигналы внеземного разума – территория уфологов и научных фриков. Он всю жизнь избегал этой темы, как избегают заразной болезни. Один намёк на «зелёных человечков» – и репутация, выстраиваемая десятилетиями, рушится за секунды.

Но данные.

Данные не лгали.

Он вспомнил, как впервые услышал о LIGO – в девяносто втором, на конференции в Берлине. Кип Торн, один из отцов-основателей проекта, рассказывал о детекторах, которые смогут уловить колебания в одну десятитысячную диаметра протона. Зал слушал скептически. Маркус – тогда ещё молодой доцент с первой Нобелевской номинацией за плечами – поднял руку.

«Герр Торн, – сказал он на своём идеальном английском с едва заметным немецким акцентом, – вы предлагаете измерять то, что теоретически не имеет верхнего предела шума. Квантовые флуктуации вакуума – фундаментальный барьер. Как вы собираетесь его преодолеть?»

Торн улыбнулся. «Молодой человек, – ответил он, – вся история физики – это история преодоления фундаментальных барьеров. Если бы мы останавливались перед ними, мы бы до сих пор считали атом неделимым».

Маркус не был убеждён. Но он был заинтригован.

Двадцать три года спустя LIGO зафиксировал первую гравитационную волну – от слияния двух чёрных дыр в полутора миллиардах световых лет от Земли. Торн получил Нобелевскую премию. Маркус получил третью номинацию – за алгоритмы обработки данных, которые помогли выделить сигнал из шума.

Он не получил премию. Как обычно.

Но он получил кое-что важнее: доступ к данным. Неограниченный. Привилегированный. Доступ, который теперь – два года спустя после диагноза, когда его тело превратилось в тюрьму, а разум оставался острым, как скальпель, – позволял ему видеть то, чего не видели другие.

Паттерн в шуме.

Шёпот в статике.

Часы в углу экрана показывали 23:47. Маркус понял это не сразу – понадобилось несколько секунд, чтобы глаза сфокусировались, чтобы числа обрели смысл.

Ночная смена. Ассистент должен был прийти в полночь – помочь с катетером, с лекарствами, с бесконечной рутиной поддержания жизни в теле, которое уже не хотело жить.

Тринадцать минут.

Он мог остановиться. Сохранить данные. Закрыть глаза. Притвориться, что ничего не нашёл.

Или…

Маркус моргнул. Курсор перешёл к иконке связи. Ещё один взгляд – и открылось окно видеозвонка. Список контактов: коллеги, ассистенты, администраторы факультета.

В самом низу – имя, которое он не выбирал два года.

«Карла Венн».

Номер не изменился. Фотография не изменилась – та же, что пятнадцать лет назад, двадцатишестилетняя Карла с дерзкой улыбкой и журналистским бейджем на шее. Она теперь работала в «Шпигеле» – он знал это из интернета, не от неё. Писала о науке. Критически, скептически, иногда – жёстко. Как будто мстила за что-то.

Он мог позвонить.

Сказать: «Я нашёл кое-что. Что-то невозможное. Что-то, что изменит всё».

Сказать: «Мне жаль».

Сказать: «Я знаю, что опоздал. Но у меня осталось не так много времени. И я хочу… я просто хочу…»

Что он хотел?

Он не знал.

Маркус закрыл окно.

Вернулся к данным.

Следующие одиннадцать минут он провёл, перепроверяя расчёты. Глаза двигались по экрану – влево, вправо, вверх, вниз – выбирая команды, запуская процессы, анализируя результаты. Это была работа, которая раньше заняла бы час. Теперь – меньше, потому что он отточил технику до совершенства. Потому что у него не было выбора.

БАС – боковой амиотрофический склероз, болезнь Лу Герига, проклятие, которое убивало тело, оставляя разум нетронутым – прогрессировал по учебнику. Сначала руки. Потом ноги. Потом речь, глотание, дыхание. Врачи давали ему три года, максимум пять. Он прожил уже два. Оставалось немного.

Но мозг. Мозг работал. Думал. Анализировал. Находил паттерны там, где другие видели только хаос.

И сейчас мозг говорил ему: это реально.

Сигнал был реален. Структура была реальна. Простые числа, координаты, временные метки – всё это было закодировано в гравитационных волнах, которые приходили откуда-то из глубин космоса. Нет – не из глубин. Из… ниоткуда. Источник был везде и нигде одновременно. Как будто волны возникали не от движения масс, а от чего-то другого. Чего-то невозможного.

Маркус остановился.

Что если…

Мысль была безумной. Ещё более безумной, чем внеземной разум. Но она объясняла данные. Объясняла, почему источник невозможно локализовать. Почему сигнал одинаково силён во всех детекторах. Почему…

Что если источник – не в нашей вселенной?

Бранная космология. Одна из теорий, порождённых M-теорией – той самой попыткой объединить все фундаментальные взаимодействия в одну элегантную математическую структуру. Маркус читал о ней – поверхностно, не его специализация, но физики его уровня читают всё. Идея была красивой: наша вселенная – трёхмерная «брана», мембрана, плавающая в многомерном пространстве. Рядом могут существовать другие браны – другие вселенные, параллельные нашей, отделённые микрометрами в измерениях, которые мы не воспринимаем.

И вот что важно: гравитация – единственное взаимодействие, способное проникать между бранами. Электромагнетизм – нет. Сильное взаимодействие – нет. Слабое – нет. Только гравитация. Потому что гравитоны – гипотетические частицы-переносчики гравитации – могут существовать вне браны, в так называемом «балке», объемлющем пространстве.

Если в соседней вселенной есть кто-то достаточно развитый…

Если они умеют генерировать гравитационные волны направленно…

Если они хотят связаться…

…гравитация – единственный канал.

Маркус почувствовал, как что-то сдвигается внутри. Не физически – он давно ничего не чувствовал физически. Ментально. Как будто огромная картина, которую он пытался рассмотреть по кусочкам, вдруг повернулась нужным углом.

Кто-то из параллельной вселенной посылал сигнал.

Посылал координаты Земли.

Посылал дату в будущем.

Они знали, где мы. Они знали, что случится. Они пытались предупредить.

Дверь лаборатории открылась.

– Профессор Венн? Я немного раньше, надеюсь, не помешал?

Хавьер – ночной ассистент, мексиканец с добрыми глазами и неловкими руками – вошёл в комнату, толкая перед собой тележку с оборудованием. Маркус услышал звяканье склянок, шелест упаковок, тихое гудение портативного отсоса.

Он хотел сказать: «Подожди. Дай мне ещё минуту. Я нашёл кое-что важное».

Но глаза должны были смотреть на клавиатуру, чтобы набрать слова. А клавиатура была на экране. А экран был направлен не на Хавьера.

И даже если бы он набрал слова – что бы он сказал? «Я обнаружил сигнал внеземного разума из параллельной вселенной»? Хавьер улыбнулся бы, кивнул, продолжил работу. Он слышал от пациентов вещи и поинтереснее.

– Давайте начнём с катетера, – сказал Хавьер, подкатывая тележку ближе. – Потом лекарства. Потом я помогу вам устроиться на ночь.

Маркус моргнул – общий сигнал согласия, который они выработали за месяцы совместной рутины.

Следующие сорок минут были посвящены телу. Катетер. Мочеприёмник. Смена впитывающего белья – унижение, к которому он так и не привык, несмотря на все рационализации. Инъекции: рилузол для замедления прогрессии болезни (неэффективен, но протокол есть протокол), снотворное, антидепрессант (который он попросил отменить три раза, но врачи настояли).

Пока Хавьер работал, Маркус смотрел в потолок. Белая плитка. Флуоресцентные лампы, приглушённые на ночной режим. Пятно влажности в углу – протечка, о которой он сообщил завхозу два месяца назад.

Он думал о сигнале.

О простых числах.

О координатах Земли.

О дате в будущем.

Сто сорок лет. Или двести восемьдесят. Он не доживёт в любом случае. Он не доживёт даже до следующего года, скорее всего.

Но кто-то доживёт.

– Готово, профессор. – Хавьер убрал последний шприц. – Хотите, оставлю экран включённым? Или…

Маркус перевёл взгляд на клавиатуру. Буквы выбирались медленно, одна за другой.

«Экран. Да».

Хавьер кивнул. – Как скажете. Я загляну в шесть утра, хорошо? Если что-то понадобится раньше – кнопка вызова. – Он указал на красную кнопку у изголовья, до которой Маркус не мог дотянуться. Формальность. Оба это знали.

– Спокойной ночи, профессор.

– «Спокойной ночи», – ответил синтезатор голосом, который когда-то был похож на голос Маркуса, а теперь звучал как пародия на него.

Дверь закрылась.

Тишина.

Маркус повернул глаза к экрану. Данные ждали его – столбцы цифр, графики, паттерны. Его открытие. Его наследие.

Его приговор.

Потому что он понимал – с той ясностью, которую даёт только близость смерти – что случится дальше. Он опубликует данные. Мир узнает. Начнётся паника, эйфория, религиозный экстаз и научный скепсис. Политики будут спорить. Военные – готовиться. Философы – рассуждать.

А он?

Он будет сидеть в этом кресле. Смотреть на экран. Не способный пошевелить пальцем.

Через год – если доживёт – он потеряет способность двигать глазами. Тогда даже это, последнее окно в мир, закроется. Он останется наедине со своими мыслями – живой мозг в мёртвом теле.

Кто-то из параллельной вселенной посылал сигнал. Что-то случится через сто сорок – двести восемьдесят лет.

Маркус не узнает, что именно.

Маркус не увидит, как человечество ответит.

Маркус будет просто… отсутствовать. Как отсутствовал всю жизнь. На конференциях вместо дня рождения дочери. В лаборатории вместо постели жены. В своей голове вместо реального мира.

Что-то тёплое потекло по щеке.

Слеза.

Маркус удивился – он думал, что разучился плакать. Последний раз это было… когда? На похоронах Марии? Нет, там он стоял сухой, как камень. Раньше? Может быть, в детстве. Может быть, когда отец – профессор философии, суровый кантианец, презиравший эмоции – впервые сказал ему: «Ты умный, Маркус. Но ум без чувств – это машина. Не будь машиной».

Он не послушал.

Теперь он был машиной. Буквально. Кресло, которое двигалось за него. Интерфейс, который говорил за него. Катетер, который… нет, об этом лучше не думать.

И всё же – слеза.

Откуда?

Может быть – от осознания. От того, что он всё-таки был прав. Что вселенная не пуста. Что там, в непостижимой дали – или в непостижимой близости, если теория бран верна – есть кто-то. Кто-то, кто думает. Считает. Кодирует сообщения. Пытается связаться.

Он искал это всю жизнь. Не инопланетян – нет, он был слишком рациональным для этого. Но… смысл. Порядок в хаосе. Сигнал в шуме. Доказательство, что вселенная – не случайность, не бессмысленный взрыв материи в пустоту.

И вот оно. На экране. Простые числа. Координаты. Дата.

Послание.

Слеза скатилась по неподвижной щеке, задержалась в уголке рта. Солёная. Он почувствовал это – один из немногих вкусов, которые ещё работали.

Маркус моргнул. Курсор перешёл к окну связи.

Он открыл список контактов. Пролистал до имени, которое не выбирал годы.

«Карла Венн».

На этот раз он не закрыл окно.

Он начал набирать сообщение – медленно, буква за буквой, глазами выбирая знаки на виртуальной клавиатуре.

«Карла. Я знаю, что ты не хочешь слышать от меня. Я понимаю. Ты была права – на похоронах, и раньше, и всегда. Я не умею чувствовать так, как должен. Может быть, никогда не умел.

Но я нашёл кое-что. Что-то важное. Важнее всего, что я делал в жизни. И я хочу, чтобы ты знала первой. Не потому, что ты моя дочь. Потому, что ты – журналист. Потому что ты умеешь задавать правильные вопросы. Потому что мир скоро изменится, и кто-то должен рассказать об этом честно.

Я прилагаю данные. Проверь их. Покажи тому, кому доверяешь. Если я ошибаюсь – значит, я ошибаюсь. Не первый раз.

Но если я прав…»

Он остановился.

Что написать дальше?

«Если я прав – через сто сорок лет что-то случится»?

«Если я прав – мы не одни»?

«Если я прав – я хотя бы умру, зная, что сделал что-то важное»?

Всё это было правдой. И всё это было неправильно.

Маркус удалил последнюю фразу. Написал заново.

«Но если я прав – я рад, что смог сказать тебе это. Пусть и таким образом.

Твой отец.

P.S. Я не жду ответа. Но если ты когда-нибудь захочешь позвонить – номер тот же. Глаза пока работают».

Он перечитал сообщение. Потом ещё раз. Потом – третий.

Потом закрыл окно, не отправив.

Экран светился в темноте.

Данные ждали. Сигнал ждал. Вселенная ждала – та, параллельная, невидимая, отделённая микрометрами в измерении, которое человечество ещё не научилось воспринимать.

Маркус смотрел на числа.

Простые числа. Два. Три. Пять. Семь.

Координаты. Земля. Вот здесь. Вот сейчас.

Дата. Через сто сорок лет. Или двести восемьдесят.

Предупреждение? Приглашение? Угроза?

Он не знал.

Он знал только, что должен рассказать. Что мир должен узнать. Что кто-то – не он, он не доживёт – должен ответить.

Но сначала – проверка. Ещё одна. Ещё сотня. Столько, сколько нужно, чтобы исключить ошибку.

Столько, сколько нужно, чтобы понять.

Маркус моргнул. Курсор перешёл к новому массиву данных.

За окном – невидимым, за закрытыми шторами – начинался новый день.

Он не знал об этом.

Он видел только экран.

К утру – к шести часам, когда Хавьер снова открыл дверь с неизменным «Доброе утро, профессор» – Маркус нашёл ещё кое-что.

Модуляция несущей частоты.

Не просто пики и паузы. Тончайшие вариации амплитуды внутри каждого пика. Как если бы кто-то говорил, а кто-то другой одновременно шептал поверх.

Он выделил эту вторую структуру. Применил другой алгоритм – тот, который написал для анализа шума космического микроволнового фона. Не его область, но он никогда не ограничивался своей областью.

Результат появился на экране.

Не простые числа. Не координаты.

Изображение.

Грубое, пиксельное, собранное из бинарных данных – но узнаваемое. Два круга, один внутри другого. Между ними – волнистая линия.

Диаграмма.

Две браны. И что-то между ними.

Что-то, что их соединяет.

Или разделяет.

Маркус смотрел на это изображение – первое изображение из другой вселенной, первое доказательство того, что ТАМ есть разум – и думал о том, что это значит.

Они показывали структуру реальности. Две вселенные-мембраны. Пространство между ними.

И волнистая линия…

Гравитационная волна? Связь между бранами? Или что-то другое?

Он не знал.

Но он знал, что узнает.

У него оставалось мало времени – год, два, если повезёт. Но этого должно было хватить. Хватить, чтобы понять. Хватить, чтобы рассказать. Хватить, чтобы оставить после себя что-то, кроме трёх неудачных браков и дочери, которая не разговаривала с ним пятнадцать лет.

Хватить, чтобы вселенная не была напрасной.

– Профессор? – Хавьер стоял рядом, держа в руках стакан с питательным коктейлем. – Всё в порядке? Вы какой-то… – он замялся, подбирая слово, – …другой сегодня.

Маркус повернул глаза к клавиатуре. Буквы появлялись на экране медленно, одна за другой.

«Добро пожаловать в будущее, Хавьер».

Ассистент нахмурился. – В смысле?

«Оно началось без нас».

Хавьер посмотрел на экран – на столбцы цифр, графики, странное пиксельное изображение в углу. Он ничего не понял. Да и не мог понять – он был медбратом, не физиком.

Но он увидел что-то в глазах Маркуса. Что-то, чего не видел раньше.

Может быть – надежду.

Может быть – страх.

Может быть – просто отражение экрана.

– Хорошо, профессор, – сказал он осторожно. – Давайте сначала завтрак. А потом вы мне всё объясните.

Маркус моргнул – согласие.

Он не собирался ничего объяснять. Не сейчас. Не Хавьеру.

Сначала – ещё одна проверка. Ещё одна итерация. Ещё одно подтверждение.

А потом…

Потом он напишет Карле. По-настоящему напишет.

Потом он позвонит в LIGO. В ЦЕРН. В каждую обсерваторию, которая слушает небо.

Потом мир узнает.

Но сначала – завтрак.

Потому что тело всё ещё требовало своего. Даже тело, которое предало его. Даже тело, которое умирало по кусочку каждый день.

Даже это тело заслуживало завтрака.

Слеза давно высохла. Маркус не помнил, когда.

Он помнил только числа.

Два. Три. Пять. Семь.

Здесь. Сейчас. Через сто сорок лет.

Шёпот в статике.

Кто-то говорил.

Впервые в истории – кто-то слушал.

Глава 2: Доказательство

Лин Чжоу ненавидела сенсации.

Это была не просто неприязнь – профессиональная, приобретённая за годы работы в науке, где каждое «революционное открытие» в девяти случаях из десяти оказывалось статистической флуктуацией, ошибкой калибровки или чьим-то карьерным ходом. Нет, это было что-то более глубокое. Личное. Уходящее корнями в детство, в маленькую квартиру на двадцать третьем этаже шанхайской высотки, где бабушка – единственный выживший член семьи после «культурной революции» – учила её первому и главному правилу: «Не верь лозунгам. Не верь обещаниям. Верь только тому, что можешь проверить сама».

Бабушка говорила это, перебирая рис – зёрнышко за зёрнышком, отделяя хорошие от порченых. Медленно. Методично. Без эмоций.

«Революции приходят и уходят, – говорила она. – Рис остаётся. Математика остаётся. Правда остаётся. Всё остальное – шум».

Лин было шесть. Она не понимала, что такое «культурная революция». Она понимала только, что бабушка никогда не повышает голос, никогда не плачет, никогда не смеётся громко. Как будто внутри неё что-то сломалось давным-давно и так и не срослось.

Позже Лин узнала историю. Дед – профессор математики – расстрелян в шестьдесят седьмом. Родители бабушки – сосланы в деревню, умерли от голода в семидесятом. Сама бабушка – пятнадцать лет лагерей за «контрреволюционную деятельность», которая заключалась в том, что она хранила книги мужа.

«Не верь системам, – говорила бабушка, и её пальцы продолжали перебирать рис. – Верь людям внутри систем. Но проверяй. Всегда проверяй».

Сейчас, сорок лет спустя, Лин сидела в операционной комнате детектора LIGO Hanford и смотрела на файл, присланный из Принстона.

Файл был подписан именем Маркуса Венна.

Маркус Венн. Легенда. Три номинации на Нобелевскую премию. Автор алгоритмов, которые сделали возможным первое обнаружение гравитационных волн. И – если верить слухам – умирающий от БАС человек, который в последние два года не покидал своей лаборатории.

Лин никогда не встречала его лично. Только читала статьи, слушала доклады, видела фотографии: худощавый немец с острым взглядом и презрительной складкой у губ. Гений. Высокомерный до невозможности. Из тех, кто на конференциях задаёт вопросы не для того, чтобы узнать ответ, а чтобы продемонстрировать, что знает больше докладчика.

Она не любила таких людей.

Но она уважала их работу.

И теперь эта работа лежала перед ней – сто сорок мегабайт данных, десятки страниц анализа, и заключение, от которого у неё перехватило дыхание.

«Структурированный сигнал в данных LIGO-3. Возможный искусственный источник. Требуется независимая верификация».

Операционная комната LIGO Hanford располагалась в неприметном одноэтажном здании посреди пустынной равнины восточного Вашингтона. За окном – полынь, колючий кустарник и бетонные трубы интерферометра, уходящие к горизонту. Четыре километра в одну сторону, четыре – в другую. Буква L, вписанная в ландшафт.

Лин работала здесь семь лет – с тех пор, как ушла из Калтеха после защиты докторской. Официально – потому что LIGO предложил лучшие условия. Неофициально – потому что хотела быть как можно дальше от Лос-Анджелеса. От квартиры, где они жили с Дэниелом. От перекрёстка, где его машина столкнулась с грузовиком. От всего, что напоминало о жизни, которая закончилась в одно мгновение шесть лет назад.

Она не бежала. Она просто… переместилась.

В место, где единственным шумом был шум вакуума. Где единственными собеседниками были уравнения. Где можно было работать по восемнадцать часов в сутки и никто не спрашивал, почему она не идёт домой.

Потому что дом – это было здесь. Мониторы. Данные. Гравитационные волны, прокатывающиеся сквозь пространство-время, несущие отголоски катаклизмов миллиардолетней давности.

Рябь на поверхности вселенной.

Она понимала их лучше, чем людей.

Файл Венна открылся на третьем мониторе – том, который она держала для «особых случаев». Обычно там крутились симуляции или архивные данные. Сейчас – спектрограммы, графики, столбцы цифр.

Лин пробежала глазами первые страницы. Методология – стандартная, его собственный алгоритм выделения сигнала. Данные – три месяца наблюдений со всех четырёх основных детекторов. Результат…

Она остановилась.

Перечитала.

Ещё раз.

«Последовательность простых чисел (2, 3, 5, 7… до 47), закодированная в интервалах между пиками амплитуды. Галактоцентрические координаты, соответствующие положению Солнечной системы с точностью до 0.02%. Временные метки, указывающие на события через 140±12 и 280±23 лет от текущей даты».

Бабушкин голос, спокойный и бесстрастный, зазвучал в голове: «Не верь. Проверяй».

Лин отодвинула клавиатуру. Потёрла глаза. Посмотрела в окно – на полынь, на закат, на бесконечную пустоту вашингтонской степи.

Потом вернулась к монитору и открыла архив сырых данных.

Следующие семьдесят два часа она почти не спала.

Не потому, что не могла – организм давно привык к её режиму, три-четыре часа сна, кофе, работа, повторить. Не потому, что не хотела – койка в комнате отдыха была вполне удобной, и никто бы не осудил её за перерыв.

Просто… не получалось остановиться.

Данные затягивали. Каждая новая проверка порождала новые вопросы. Каждый новый вопрос требовал новой проверки. Она чувствовала себя альпинистом, который начал восхождение и обнаружил, что гора уходит в облака – конца не видно, но и повернуть назад уже невозможно.

Первые двенадцать часов она потратила на то, чтобы воспроизвести анализ Венна. Шаг за шагом. Строка за строкой. Его алгоритм – открытый код, опубликованный пять лет назад – запустился без проблем. Данные загрузились. Фильтры применились.

Результат совпал.

Простые числа. Координаты. Временные метки.

Лин нахмурилась.

Это ничего не доказывало. Его алгоритм – его результат. Если ошибка в коде, она воспроизведётся.

Она написала свой алгоритм. С нуля. Другая архитектура, другие фильтры, другой подход к выделению сигнала. Шесть часов работы – она печатала быстро, почти не останавливаясь, пальцы помнили клавиатуру лучше, чем она помнила лица коллег.

Запустила.

Результат совпал.

Лин откинулась на спинку кресла. Потолок операционной комнаты был серым, с квадратами подвесных плит и мерцающими лампами. Она смотрела на него и думала: «Это невозможно».

Потому что это было невозможно. Гравитационные волны не несут структурированной информации. Они – побочный продукт. Отходы. Эхо давних катастроф. Никто не может их модулировать. Никто не может вложить в них сообщение.

Никто из тех, кого она знала.

На двадцать четвёртом часу она нашла ошибку.

Точнее – нашла то, что приняла за ошибку.

Один из фильтров – тот, который отсекал высокочастотный шум – работал некорректно. Не в алгоритме Венна. В детекторе. В самом LIGO Hanford, в её родном детекторе, который она знала как собственную квартиру.

Фильтр пропускал часть шума, которую должен был отсекать. Крошечные флуктуации – на уровне десяти в минус двадцать первой метра, почти невидимые на фоне основного сигнала. Но они были. И они повторялись.

Лин почувствовала укол разочарования. Вот оно. Артефакт. Ошибка калибровки. Венн принял шум за сигнал, и она – дура – потратила сутки на то, чтобы воспроизвести его заблуждение.

Она написала скрипт для удаления этих флуктуаций. Запустила анализ заново.

Простые числа исчезли.

Координаты исчезли.

Временные метки исчезли.

Лин улыбнулась – впервые за двое суток. Горькая улыбка, но всё же. «Вот и всё, – подумала она. – Легенда ошиблась. Бывает».

Она потянулась к клавиатуре, чтобы написать отчёт.

И замерла.

Что-то было не так.

Она вернулась к данным. К тем самым высокочастотным флуктуациям, которые фильтр пропускал. Посмотрела на них внимательнее.

Они не были случайными.

Бабушка рассказывала ей про войну. Не Вторую мировую – ту, другую, которая шла внутри страны. Про то, как люди прятали послания в самых неожиданных местах. В швах одежды. В рисунках на фарфоре. В музыке – одна нота выше, другая ниже, и только знающий мог прочесть.

«Шум – лучшее укрытие, – говорила бабушка. – Когда все кричат, шёпот не слышен. Но он там. Всегда там».

Лин смотрела на высокочастотные флуктуации.

Они не были шумом.

Они были вторым слоем сигнала.

Следующие двадцать четыре часа она провела, разбирая этот слой. Отделяя его от фона. Структурируя.

Венн не заметил его. Или заметил – но не успел проанализировать. Или намеренно оставил для неё, как тест. Проверку: достаточно ли она хороша, чтобы увидеть то, что он видел?

Она не знала.

Она знала только, что данные разворачивались перед ней, как свиток с древним текстом. Буква за буквой. Символ за символом.

Сначала – простые числа. Снова. Но в другой кодировке, сжатой, эффективной. Как будто кто-то повторял сообщение, убедившись, что первая версия дошла.

Потом – координаты. Те же, что нашёл Венн. Но с дополнением: не только положение Земли в Галактике, но и её траектория. Вектор движения. Скорость. Как будто кто-то хотел сказать: «Мы знаем не только где вы, но и куда вы движетесь».

Потом – временные метки. Те же сто сорок и двести восемьдесят лет. Но с чем-то ещё. С чем-то, чего она не могла расшифровать. Плотные блоки данных, похожие на сжатые файлы. Информация внутри информации.

И наконец – изображение.

Грубое. Пиксельное. Чёрно-белое.

Два круга, один внутри другого. Волнистая линия между ними.

Лин смотрела на него и чувствовала, как по спине бежит холодок. Не от страха – от узнавания. Она видела такие диаграммы раньше. В статьях по космологии. В теоретических работах о структуре вселенной.

Браны.

Две браны, плавающие в многомерном пространстве.

И что-то между ними.

На семьдесят втором часу она сдалась.

Не анализу – анализ был завершён. Данные подтверждены. Сигнал – реален. Структура – искусственная. Источник – неизвестен.

Она сдалась попытке объяснить это рационально.

Потому что рационального объяснения не было.

Лин встала из-за компьютера. Ноги затекли – она не замечала этого часами, но теперь боль накатила волной. Она прошлась по комнате, разминая мышцы. За окном был день – который день? она не помнила. Солнце висело над горизонтом, белое и безразличное.

Она подошла к кофемашине. Налила себе чашку – пятую? десятую? Кофе был горьким и холодным, но она выпила его залпом.

Потом достала телефон.

Номер Венна был в базе данных коллаборации LIGO. Она никогда им не пользовалась – никогда не было нужды. Но теперь…

Палец завис над экраном.

Что она ему скажет? «Я проверила ваши данные, и вы были правы»? «Я нашла то, что вы пропустили»? «Я не знаю, что это значит, но я напугана до чёртиков»?

Лин не боялась. Это было неправильное слово. Она чувствовала что-то другое – что-то, для чего у неё не было названия. Как будто земля под ногами вдруг стала зыбкой. Как будто законы, которым она верила всю жизнь, оказались частью чего-то большего.

Она нажала «вызов».

Гудки. Один. Два. Три.

Щелчок.

Тишина.

Потом – голос. Синтетический. Механический. Как из старых научно-фантастических фильмов.

– Доктор Чжоу. Я ждал вашего звонка.

Лин моргнула. Она не представлялась. Не успела.

– Профессор Венн?

– Ваш номер в базе, – ответил синтезатор. – И вы – единственная, кому я отправил файл. Логический вывод.

Пауза. Лин поняла: он не мог говорить сам. БАС. Она читала об этом, но одно дело читать, другое – слышать этот голос, человеческие слова, произнесённые машиной.

– Я проанализировала данные, – сказала она. – Семьдесят два часа.

– Быстрее, чем я ожидал.

Это было… комплиментом? Она не была уверена.

– Я подтвердила ваши результаты. Простые числа, координаты, временные метки.

– Я знаю.

– Откуда?

Снова пауза. Она слышала тихое гудение – видимо, интерфейс обрабатывал движения его глаз, переводя их в текст.

– Вы бы не позвонили, если бы не подтвердили. Вы – не из тех, кто звонит, чтобы сообщить о неудаче. Вы из тех, кто звонит, чтобы задать вопросы.

Он был прав. Чёрт возьми, он был прав.

– У меня есть вопросы, – сказала она.

– У меня тоже.

– Вы знаете, что это?

Пауза. Долгая. Лин ждала, глядя в окно на пустую степь.

– Нет. Но у меня есть гипотеза.

– Какая?

– Не по телефону. Приезжайте в Принстон. Я покажу вам кое-что.

Лин хотела возразить. Сказать, что у неё работа, обязательства, расписание. Что она не может просто сорваться через полстраны по первому зову незнакомого человека.

Но слова застряли в горле.

Потому что она знала: это важнее. Важнее всего, что она делала в жизни.

– Когда?

– Как можно скорее. У меня… – пауза, – …ограниченное время.

Она поняла, что он имел в виду. БАС прогрессирует. Месяцы? Недели?

– Завтра, – сказала она. – Я вылечу завтра утром.

– Хорошо.

Тишина. Лин подумала, что разговор окончен, но потом синтезатор заговорил снова:

– Доктор Чжоу.

– Да?

– Вы нашли второй слой?

Она замерла. Как он…

– Да, – ответила она осторожно. – Модуляция несущей частоты. Высокочастотные флуктуации.

– Я тоже нашёл. Две недели назад. Хотел убедиться, что это не артефакт моего анализа.

– Это не артефакт.

– Я знаю. Теперь знаю.

Пауза.

– Там много информации, – сказала Лин. – Больше, чем в первом слое. Намного больше.

– Да.

– Я не смогла расшифровать всё. Эти сжатые блоки данных…

– Я тоже. Но я работаю над этим.

Его голос – голос машины – звучал устало. Лин поняла: он работал так же долго, как она. Может быть, дольше. Без сна. Без отдыха. Гонка со временем, которую он уже проиграл.

– Профессор Венн…

– Маркус.

Она запнулась.

– Маркус. Что вы думаете… кто послал этот сигнал?

Долгое молчание. Она слышала только своё дыхание и далёкий шум вентиляции в операционной комнате.

Потом синтезатор произнёс:

– Добро пожаловать в будущее, доктор Чжоу. Оно началось без нас.

Линия разъединилась.

Лин стояла посреди комнаты, держа телефон в руке, как неразорвавшуюся гранату.

«Добро пожаловать в будущее».

Она повторила эти слова про себя. Раз. Другой. Третий.

Они не становились менее странными.

За окном солнце опустилось ниже. Тени от бетонных труб интерферометра вытянулись, превратив букву L в косой крест на земле. Полынь качалась на ветру – мерно, ритмично, как метроном.

Лин вернулась к компьютеру.

Данные ждали её на экране. Спектрограммы. Графики. Пиксельное изображение двух кругов.

Она села в кресло. Положила пальцы на клавиатуру.

И начала готовиться к поездке в Принстон.

Ночью, в комнате отдыха, она не могла заснуть.

Койка была жёсткой, подушка – слишком плоской, одеяло – слишком тонким. Но дело было не в этом. Дело было в мыслях, которые не давали покоя.

Сигнал.

Она провела жизнь, слушая вселенную. Гравитационные волны – её работа, её страсть, её способ не думать о том, что потеряла. Каждый день она смотрела на данные, искала закономерности, отделяла сигнал от шума.

И вот сигнал нашёлся.

Не тот, который она искала. Не слияние чёрных дыр, не взрыв сверхновой, не космическая катастрофа миллиардолетней давности.

Что-то другое.

Что-то… разумное.

Лин повернулась на бок. Лунный свет пробивался сквозь жалюзи, рисуя полосы на стене.

Она думала о Дэниеле.

Не хотела – но думала. Это случалось всё реже, с каждым годом реже, но иногда – особенно в бессонные ночи – он возвращался. Его улыбка. Его смех. Его руки на её плечах, когда она засиживалась допоздна над диссертацией.

«Ты слишком много работаешь», – говорил он.

«Кто-то должен», – отвечала она.

«Мир не рухнет, если ты поспишь восемь часов».

Она улыбалась. Он был неправ, конечно. Мир мог рухнуть в любой момент. Она знала это лучше, чем он. Она изучала космос – место, где звёзды взрываются, галактики сталкиваются, чёрные дыры пожирают свет. Место, где человеческая жизнь – мгновение, вспышка, ничто.

А потом он погиб. Случайно. Бессмысленно. Грузовик выехал на красный. Доли секунды.

Мир не рухнул. Только её мир.

Лин закрыла глаза.

Сигнал.

Она думала о нём, как о точке опоры. Как о чём-то, за что можно ухватиться. Впервые за годы – что-то новое. Что-то, что имело значение.

«Добро пожаловать в будущее».

Будущее. Она давно не думала о будущем. Жила настоящим – данные, анализ, работа. Цикл, не требующий планов.

Но теперь…

Теперь будущее смотрело на неё из космоса. Или из чего-то другого. Из места, которое она не могла даже представить.

Утром она села в машину и поехала в Сиэтл.

Шесть часов по пустым дорогам восточного Вашингтона, потом через Каскадные горы, потом – в аэропорт. Она купила билет на ближайший рейс в Ньюарк, прошла контроль безопасности, села у окна.

Самолёт поднялся над облаками. Внизу осталась страна – поля, города, реки. Всё это казалось маленьким. Незначительным. Как будто она смотрела с высоты не десяти километров, а с высоты тех координат, что закодированы в сигнале. 26 100 световых лет от центра Галактики.

Точка.

Пылинка.

И кто-то знал, где эта пылинка находится.

В Принстон она приехала к вечеру.

Кампус был красивым – старые здания красного кирпича, газоны, вековые деревья. Лин шла по дорожке, сверяясь с картой на телефоне. Джадвин-Холл – физический факультет – находился на краю территории, рядом с парковкой.

Она вошла внутрь. Холл был пуст – поздний час, большинство студентов и преподавателей уже разошлись. Только охранник у входа, который проверил её документы и указал на лифт.

Третий этаж. Дверь с табличкой: «М. Венн. Не беспокоить».

Лин постучала.

Тишина. Потом – щелчок. Дверь приоткрылась, управляемая автоматическим механизмом.

Она вошла.

Лаборатория была меньше, чем она ожидала. Один большой монитор, несколько стеллажей с книгами, окно с видом на кампус. И кресло – массивное, технологичное, похожее на командирское кресло космического корабля.

В кресле сидел Маркус Венн.

Лин остановилась на пороге.

Она читала о БАС. Видела фотографии. Но ничто не подготовило её к этому.

Он был… маленьким. Усохшим, как растение без воды. Тело – неподвижное, застывшее в позе, которую придал кто-то другой. Руки на подлокотниках, бесполезные. Ноги под пледом. Голова зафиксирована мягким ободом.

Только глаза двигались.

Они смотрели на неё – острые, живые, контрастирующие с неподвижным лицом. Глаза человека, запертого внутри собственного тела.

– Доктор Чжоу, – произнёс синтезатор. Голос шёл из динамика на кресле. – Спасибо, что приехали.

Лин сглотнула.

– Профессор… Маркус. Я…

Она не знала, что сказать. Все слова казались неправильными.

Глаза Венна сместились – он смотрел на стул у стены.

– Садитесь. Нам нужно поговорить.

Она села.

Он начал говорить – медленно, буква за буквой, глазами выбирая слова на виртуальной клавиатуре. Синтезатор превращал их в речь.

– Вы видели диаграмму. Два круга. Волнистая линия.

– Да.

– Вы знаете, что это?

Лин помедлила.

– Браны. Теоретическая модель. Две вселенные-мембраны в многомерном пространстве.

Глаза Венна блеснули – одобрение? удивление?

– Вы быстро соображаете.

– Я читала литературу.

– Тогда вы знаете: гравитация – единственное взаимодействие, способное проникать между бранами.

– Да.

Пауза. Он собирал следующую фразу.

– Сигнал не из нашей вселенной.

Лин почувствовала, как воздух застыл в лёгких.

– Вы уверены?

– Нет. Но это единственная гипотеза, которая объясняет данные. Источник невозможно локализовать. Сигнал одинаково силён во всех детекторах. Как будто он приходит отовсюду и ниоткуда одновременно.

– Потому что он приходит не из нашего пространства.

– Да.

Она откинулась на спинку стула. Комната вдруг показалась тесной, стены – слишком близкими.

– Это… это безумие.

– Да.

Простое согласие. Без оправданий, без попыток убедить.

– Но данные, – продолжил синтезатор, – не безумны. Данные – просто данные. Они не заботятся о том, что мы считаем возможным.

Лин посмотрела на монитор. Там светились всё те же спектрограммы, всё те же графики.

– Временные метки, – сказала она. – Сто сорок лет. Двести восемьдесят.

– Я работаю над интерпретацией.

– И?

Долгая пауза. Глаза Венна двигались – он набирал длинную фразу.

– Я думаю, это предупреждение. Что-то случится. Что-то связанное с этими двумя бранами. С нашей – и с той, откуда пришёл сигнал.

– Столкновение?

– Возможно.

– Но это же… катастрофа. Конец всего.

– Да.

Снова это простое «да». Как констатация факта. Как уравнение, записанное на доске.

Лин встала. Прошлась по комнате. Остановилась у окна.

За стеклом – вечерний кампус. Студенты, идущие по дорожкам. Свет в окнах. Нормальная жизнь. Нормальный мир.

Мир, который, возможно, закончится через сто сорок лет.

– Почему вы отправили данные мне? – спросила она, не оборачиваясь.

– Вам нужна причина?

– Да.

Пауза.

– Ваша работа по подавлению квантового шума. Две тысячи двадцать девятый год. Я читал. Вы нашли способ выделить сигнал там, где все остальные видели только помехи.

Лин обернулась.

– Это было…

– Элегантно. – Глаза Венна смотрели на неё прямо. – Я не часто использую это слово. Но ваше решение было элегантным. Вы видите паттерны. Как я. Может быть, лучше, чем я.

Она не знала, что ответить.

– Мне нужен кто-то, – продолжил синтезатор, – кто продолжит работу. Когда я… не смогу.

Последние слова повисли в воздухе. Когда я не смогу. Когда я умру.

Лин вернулась к стулу. Села.

– Что вы хотите от меня?

– Проверьте всё ещё раз. Найдите то, что я пропустил. А потом… – пауза, – …потом расскажите миру.

– Рассказать… что?

Глаза Венна сместились к монитору, потом обратно к ней.

– Правду. Какой бы она ни была.

Они проработали до глубокой ночи.

Венн показывал ей данные – слой за слоем, структуру за структурой. Его глаза выбирали файлы, открывали окна, запускали анализы. Лин смотрела, спрашивала, проверяла.

Она нашла три ошибки в его расчётах. Мелкие, не влияющие на результат. Он принял их без возражений.

Она нашла четвёртую ошибку – крупную. Ту, что меняла всё.

– Вот, – сказала она, указывая на график. – Эта частота. Вы интерпретировали её как шум.

Глаза Венна сузились.

– Да.

– Это не шум. Смотрите. – Она запустила свой алгоритм. – Это ещё один слой данных. Третий. Вы нашли два, я – три.

Цифры побежали по экрану. Лин ждала.

Результат появился.

Она смотрела на него и чувствовала, как по спине бежит холодок.

– Что это? – спросила она.

Венн молчал. Его глаза двигались по экрану – читали, анализировали.

Потом синтезатор произнёс:

– Ещё координаты. Но не наши. Не Земля.

– А что тогда?

– Не знаю. Ещё какая-то точка. В другой системе координат. Может быть… – пауза, – …в их системе координат. В той вселенной.

Лин уставилась на экран.

Две точки. Две вселенные. Два набора координат.

«Мы здесь. Вы – там. Через сто сорок лет…»

– Они хотят встречи, – сказала она. – Это… это приглашение?

– Или предупреждение, – ответил Венн. – Зависит от того, что случится, когда эти две точки совпадут.

Часы на стене показывали три ночи. За окном – темнота, редкие фонари.

Лин потёрла глаза.

– Что нам делать?

Долгая тишина. Синтезатор молчал. Венн набирал слова – медленно, тщательно.

– Сначала – проверить. Потом – понять. Потом – решить.

– Решить что?

Глаза Венна встретили её взгляд.

– Всё.

Она уехала под утро.

Такси отвезло её в мотель рядом с кампусом. Она сняла номер, приняла душ, легла на кровать.

Сна не было.

Она смотрела в потолок и думала о Дэниеле. О бабушке. О полыни в вашингтонской степи. О простых числах, закодированных в гравитационных волнах.

«Не верь, – говорила бабушка. – Проверяй».

Она проверила.

И теперь она знала.

Вселенная не была пустой. Там был кто-то. Что-то. Разум, способный посылать сигналы через измерения, которые человечество едва начало понимать.

И этот разум знал о Земле.

Лин закрыла глаза.

«Добро пожаловать в будущее, – сказал Венн. – Оно началось без нас».

Она повторила эти слова про себя.

Будущее.

Оно началось.

Глава 3: Геометры

Экран разделился на пятнадцать квадратов.

Маркус Венн смотрел на лица – пятнадцать лиц, пятнадцать масок власти, – и думал о том, как странно устроена история. Величайшее открытие человечества будет объявлено не с трибуны Нобелевского комитета, не со сцены научной конференции, не из лаборатории, окружённой журналистами. Оно будет объявлено из инвалидного кресла, голосом машины, людям, которые не поймут и половины сказанного.

Генеральный секретарь ООН – седовласый португалец с усталыми глазами – занимал центральный квадрат. Вокруг него – постоянные члены Совета Безопасности: Китай, Россия, США, Франция, Великобритания. И ещё девять – временные члены, выбранные в этом году: Бразилия, Индия, Япония, Нигерия, Германия, Египет, Мексика, Южная Африка, Австралия.

Пятнадцать стран. Пятнадцать правительств. Половина мирового населения, если считать по совокупности.

И один умирающий физик из Принстона, который должен объяснить им конец света.

– Профессор Венн, – голос Генерального секретаря был ровным, отрепетированным, – Совет готов выслушать вашу презентацию. Напоминаю, что данное заседание проходит в режиме полной конфиденциальности. Запись ведётся, но доступ к ней ограничен высшим уровнем допуска.

Маркус моргнул – команда «да» для интерфейса. Синтезатор активировался.

– Благодарю, господин Генеральный секретарь. Прошу прощения за формат связи. Моё физическое состояние не позволяет присутствовать лично.

Формальность. Пустые слова. Но протокол требовал.

Он видел, как некоторые делегаты переглядываются. Они знали о его болезни – досье наверняка содержало медицинские данные. Но одно дело читать, другое – видеть. Человек-статуя с бегающими глазами и механическим голосом. Жутковатое зрелище, если не привык.

Маркус привык. Они – нет.

– Перехожу к сути, – продолжил синтезатор. – Три месяца назад я обнаружил аномалию в данных гравитационно-волновых детекторов. Аномалия была независимо подтверждена доктором Лин Чжоу из обсерватории LIGO. Она присутствует на связи в качестве научного консультанта.

Шестнадцатый квадрат появился в углу экрана. Лин – бледная, с тёмными кругами под глазами – коротко кивнула.

– Суть аномалии следующая.

Маркус моргнул дважды. Экран сменился – появилась первая слайд презентации, которую он готовил неделю. Спектрограмма. Красные точки на синем фоне.

– Это запись гравитационных волн за период с июля по октябрь текущего года. Красные точки – значимые отклонения от фонового шума. Обратите внимание на регулярность.

Пауза. Он дал им время посмотреть.

– Эта регулярность – не случайность. Это последовательность простых чисел. Два. Три. Пять. Семь. Одиннадцать. И так далее, до сорока семи.

Китайский представитель – женщина средних лет с непроницаемым лицом – наклонилась вперёд.

– Простые числа? Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, – перебил Маркус (синтезатор не передавал интонации, но он знал, что перебивает), – что кто-то закодировал математическую последовательность в гравитационных волнах и послал её нам.

Тишина.

Американский представитель – генерал в отставке, теперь посол – откашлялся.

– Профессор Венн, вы понимаете, что ваше утверждение… экстраординарно?

– Да.

– И что экстраординарные утверждения требуют экстраординарных доказательств?

– Да. Поэтому я здесь.

Следующий слайд. Координаты.

– Помимо простых чисел, сигнал содержит галактоцентрические координаты. Положение объекта в Млечном Пути. Расстояние от центра Галактики: двадцать шесть тысяч сто световых лет. Угловое положение: восемь градусов над плоскостью диска.

Он сделал паузу.

– Это координаты Земли.

Снова тишина. Но теперь – другого качества. Не скептическая. Напряжённая.

– Кто-то послал нам наши собственные координаты, – продолжил Маркус. – Вместе с математическим доказательством разумности. Это не шум. Не артефакт. Не ошибка. Это сообщение.

Британский представитель – сэр что-то там, Маркус не запомнил – поднял руку.

– Профессор, когда вы говорите «кто-то»… вы имеете в виду внеземной разум?

– Не совсем.

Маркус снова моргнул. Новый слайд. Диаграмма – та самая, из сигнала. Два круга, волнистая линия.

– Это изображение было закодировано в сигнале. Грубое, пиксельное, но узнаваемое. Два концентрических круга с волнистой линией между ними. Это не абстракция. Это схема.

– Схема чего? – спросил российский представитель. Его английский был безупречным, но холодным.

– Схема реальности, – ответил Маркус. – Или, точнее, схема реальностей. Во множественном числе.

Следующие двадцать минут он объяснял M-теорию.

Это было похоже на попытку объяснить квантовую механику пятилетнему ребёнку – если бы пятилетний ребёнок был политиком, привыкшим к простым ответам и чётким линиям на картах. Маркус старался упрощать, но не слишком. Они должны были понять.

– Представьте лист бумаги, – говорил синтезатор. – Двумерный. Плоский. Теперь представьте муравья на этом листе. Для муравья весь мир – этот лист. Он может двигаться вперёд и назад, влево и вправо, но не вверх и вниз. Третье измерение для него не существует.

Слайд с иллюстрацией. Маркус подготовил её специально – простую, понятную, почти детскую.

– Теперь представьте, что рядом с этим листом есть другой лист. Параллельный. На расстоянии миллиметра. Муравей на первом листе никогда не узнает о втором – потому что миллиметр находится в измерении, которого для него не существует.

– Это метафора? – уточнил индийский представитель.

– Это упрощение. Но суть верна. Согласно M-теории – наиболее полной современной модели фундаментальной физики – наша вселенная является трёхмерной «браной», мембраной, плавающей в одиннадцатимерном пространстве.

Маркус видел, как несколько делегатов нахмурились. Одиннадцать измерений. Это было слишком. Но он продолжал.

– Большинство этих измерений свёрнуты, компактифицированы до планковских масштабов. Мы их не воспринимаем. Но они существуют. И в этом многомерном пространстве – в «балке», как мы его называем – могут существовать другие браны. Другие вселенные.

Новый слайд. Две параллельные плоскости, схематически.

– Соседняя брана может находиться на расстоянии микрометра от нас – в измерении, которое мы не можем увидеть или потрогать. Но гравитация… – он сделал паузу для эффекта, – …гравитация – единственное взаимодействие, способное проникать между бранами.

– Почему? – спросила китайский представитель.

– Потому что гравитоны – гипотетические частицы-переносчики гравитационного взаимодействия – не привязаны к бране. Они могут существовать в балке. Распространяться через него. Достигать соседних вселенных.

Маркус позволил себе паузу. Его глаза устали – шесть часов непрерывной работы с интерфейсом, и это после бессонной ночи. Но он не мог остановиться.

– Сигнал, который мы получили, – это гравитационные волны. Модулированные. Несущие информацию. И источник этих волн – не в нашей вселенной.

Генеральный секретарь наклонился к камере.

– Профессор Венн, вы утверждаете, что сигнал пришёл из… параллельной вселенной?

– Да.

– И что там есть разумные существа, способные генерировать гравитационные волны?

– Да.

– И что эти существа знают о нашем существовании?

– Они знают наши точные координаты в Галактике. Они знают нашу траекторию движения. Они знают… – Маркус снова помедлил, – …они знают, когда мы встретимся.

Слово «экпиротик» прозвучало как выстрел.

Маркус произнёс его – вернее, синтезатор произнёс – и увидел, как несколько делегатов вздрогнули. Не потому, что они знали, что оно означает. Потому что интуиция – та часть мозга, которая распознаёт опасность раньше, чем сознание – уже сработала.

– Экпиротический сценарий, – объяснял он, – это космологическая модель, предложенная в начале двухтысячных. Согласно ей, Большой взрыв – не начало всего, а результат столкновения двух бран.

Слайд с анимацией. Две плоскости медленно сближаются, соприкасаются, вспыхивают.

– Когда браны сталкиваются, высвобождается колоссальная энергия. Энергия, сравнимая с энергией Большого взрыва. Для обитателей обеих бран это выглядит как… конец всего. Уничтожение. Аннигиляция на фундаментальном уровне.

Американский генерал прервал его:

– Профессор, вы говорите о конце света?

– Я говорю о конце двух миров. Нашего – и того, откуда пришёл сигнал.

Тишина была абсолютной. Маркус видел, как делегаты смотрят на свои экраны – на него, на Лин, на слайды. Некоторые что-то записывали. Некоторые сидели неподвижно, как статуи.

Он понимал их. Он сам прошёл через это – три месяца назад, когда впервые увидел паттерн. Три месяца назад, когда понял, что означают временные метки.

– Сигнал содержит две даты, – продолжил он. – Сто сорок лет от текущего момента. И двести восемьдесят лет. Мы интерпретируем это как диапазон неопределённости. Столкновение произойдёт не раньше ста сорока и не позже двухсот восьмидесяти лет от сегодняшнего дня.

Французский представитель – элегантная женщина с серебряными волосами – подняла руку.

– Профессор, если я правильно понимаю… существа из параллельной вселенной послали нам предупреждение о катастрофе, которая угрожает обеим сторонам?

– Да.

– И они сделали это, потому что…

– Потому что им нужна наша помощь.

Маркус моргнул. Новый слайд – последний.

– Они не пришли сказать «привет». Они пришли сказать «помогите».

Вопросы начались сразу после этих слов.

Десятки вопросов, один за другим, перекрывающие друг друга. Маркус отвечал – насколько позволяла скорость интерфейса, насколько хватало его собственного понимания. Лин помогала с техническими деталями.

– Как мы можем проверить ваши утверждения независимо?

– Данные открыты для любой обсерватории с гравитационно-волновыми детекторами. LIGO, VIRGO, KAGRA. Запросите сырые записи за последние три месяца. Примените любой алгоритм выделения сигнала. Паттерн там. Он не исчезнет.

– Какова вероятность, что это… дезинформация? Попытка манипуляции со стороны земного источника?

– Нулевая. Ни одна земная технология не способна генерировать гравитационные волны такой интенсивности. Даже теоретически. Для этого потребовалась бы масса, сравнимая с массой звезды, движущаяся со скоростью, близкой к скорости света.

– Что они хотят от нас? Какой именно помощи?

– Пока неизвестно. Сигнал содержит информацию, которую мы ещё не расшифровали. Плотные блоки данных, похожие на сжатые файлы. Там могут быть инструкции. Или предложения. Или… – он помедлил, – …ультиматумы. Мы не знаем.

– Вы сказали «сто сорок – двести восемьдесят лет». Это… не так много.

– По космическим меркам – мгновение. По человеческим – несколько поколений. Достаточно, чтобы подготовиться. Если начать сейчас.

– Подготовиться к чему? Вы сами сказали – это конец всего. Как можно подготовиться к уничтожению вселенной?

Маркус хотел ответить – и понял, что не может. Не потому, что не знал ответа. Потому что ответ был слишком честным.

«Я не знаю».

Три слова. Признание поражения. Гений, который не знает.

Он набрал их глазами – медленно, буква за буквой.

– Я не знаю. Но те, кто послал сигнал, – знают. Иначе зачем предупреждать? Если бы выхода не было, они бы молчали. Они послали сообщение, потому что верят, что мы можем что-то сделать. Вместе.

Перерыв объявили в четырнадцать тридцать по нью-йоркскому времени.

Маркус смотрел, как квадраты на экране один за другим темнеют – делегаты отключались для консультаций со своими правительствами. Лин осталась на связи.

– Как вы? – спросила она.

Её лицо на экране было усталым, но глаза – живыми. Она не выглядела напуганной. Она выглядела… сосредоточенной. Как человек, решающий сложную задачу.

– Устал, – ответил синтезатор. – Но справляюсь.

– Они поверили?

– Некоторые. Остальные – испуганы. Испуг выглядит как скептицизм, пока не превратится в панику.

Лин кивнула.

– Что будет дальше?

– Они потребуют независимой экспертизы. Других учёных. Других лабораторий. Это займёт время, но результат будет тем же. Данные – объективны. Интерпретация – вариативна, но не бесконечно.

Пауза. Маркус смотрел на своё отражение в тёмном участке экрана – призрак в инвалидном кресле, освещённый мертвенным светом мониторов.

– Лин.

– Да?

– Они спросят, как назвать… тех, кто послал сигнал. Им нужно имя. Политики любят имена. Это делает вещи реальными.

Она чуть улыбнулась – первый раз за весь день.

– У вас есть предложение?

– Да.

Он думал об этом три месяца. С того момента, как впервые увидел паттерн – простые числа, выстроившиеся в ряд, координаты, сложившиеся из интервалов. Математика. Геометрия. Структура, пронизывающая хаос.

– Геометры.

Лин подняла бровь.

– Геометры?

– Их сигнал – это чистая геометрия. Математические отношения. Пространственные координаты. Они думают формами, структурами, паттернами. Они – геометры. В древнегреческом смысле: «измерители земли». Только их земля – многомерное пространство.

Лин молчала несколько секунд.

– Мне нравится, – сказала она наконец. – Нейтрально. Не «пришельцы», не «инопланетяне». Просто… описание.

– Да.

Маркус закрыл глаза – на мгновение, чтобы дать им отдых. Темнота обняла его, как старый друг.

Геометры.

Он дал им имя. Это было что-то. Маленький акт творения в море неопределённости. Как Адам в Эдеме, называющий животных. Только животные были в другой вселенной, и Эдем горел.

Заседание возобновилось в пятнадцать часов.

Делегаты вернулись – некоторые с новыми лицами на заднем плане, советниками и экспертами, которых срочно вызвали из кабинетов. Маркус видел их: люди в костюмах, склонившиеся к уху своего начальника, шепчущие что-то, показывающие на планшеты.

Мир начинал узнавать. Пока – узкий круг. Скоро – все.

– Профессор Венн, – начал Генеральный секретарь, – мы провели предварительные консультации. Несколько вопросов требуют уточнения.

– Я слушаю.

– Первое: как называть источник сигнала в официальных документах?

Маркус почувствовал что-то вроде удовлетворения. Он ждал этого вопроса.

– Я предлагаю термин «Геометры», – произнёс синтезатор. – Это отражает характер их коммуникации – математический, структурированный, геометрический.

Делегаты переглянулись. Несколько человек что-то записали.

– Принято к рассмотрению, – сказал Генеральный секретарь. – Второе: какие конкретные действия вы рекомендуете?

– Три шага. Первый: расшифровка оставшихся данных. В сигнале есть информация, которую мы ещё не прочитали. Нужна международная команда криптографов, лингвистов, математиков. Второй: попытка ответа. Если они могут посылать гравитационные волны, возможно, они могут их принимать. Нужно построить передатчик. Третий: подготовка общественного мнения. Мир узнает. Лучше, если это произойдёт организованно, чем через утечки.

– Вы предлагаете публичное объявление?

– Да. Но не сегодня. Сначала – независимая верификация. Подтверждение от других научных групп. Консенсус. Потом – объявление.

Российский представитель поднял руку.

– Профессор, вы упомянули «гравитационный передатчик». Это… реалистично? Насколько я понимаю, даже детекторы потребовали десятилетий разработки и миллиардов долларов.

– Передатчик – сложнее. Но не невозможен. Концептуально – когерентное излучение гравитационных волн, похожее на принцип лазера, только для гравитации. Технически… – он помедлил, – …мы не знаем, как это сделать. Пока. Но если в сигнале есть инструкции…

Он не договорил. Не нужно было.

Если Геометры хотели помощи – они должны были объяснить, как помочь. Иначе всё это не имело смысла.

Следующие два часа превратились в допрос.

Не агрессивный – вежливый, дипломатичный, с соблюдением всех формальностей. Но допрос тем не менее. Каждый делегат хотел услышать ответы на свои вопросы. Каждый советник хотел уточнений. Каждый эксперт хотел доказательств.

Маркус отвечал. Его глаза болели – постоянное движение, постоянный выбор букв, постоянное напряжение. Интерфейс фиксировал микропаузы, когда он моргал слишком долго, и переспрашивал: «Вы хотели сказать…?» Раздражающе. Необходимо.

– Профессор, существует ли возможность, что сигнал – ловушка? Приманка?

– Для чего? Мы не представляем угрозы для существ, способных модулировать гравитационные волны. Это как если бы муравьи представляли угрозу для человека.

– Тогда зачем им наша помощь?

– Я не знаю их мотивов. Но логика подсказывает: если экпиротический сценарий реален, он угрожает обеим бранам. Обе стороны заинтересованы в предотвращении. Возможно, решение требует координации. Действий с обеих сторон.

– Каких действий?

– Это мы должны узнать из сигнала. Или спросить напрямую.

Индийский представитель наклонился вперёд.

– Профессор Венн, вы физик. Теоретик. Ваша репутация… безупречна. Но то, что вы описываете, звучит как… – он подбирал слова осторожно, – …как научная фантастика.

Маркус позволил себе паузу. Не для эффекта – для честности.

– Я понимаю. Когда я впервые увидел паттерн, я тоже не поверил. Проверял три месяца. Искал ошибку. Не нашёл. Доктор Чжоу проверила независимо – не нашла. Данные реальны. Интерпретация может быть неточной, но факт контакта – неопровержим.

– Факт контакта… – повторил индиец. – Вы действительно верите, что это контакт? Не природный феномен? Не что-то, чего мы просто не понимаем?

– Простые числа не возникают в природе сами по себе. Координаты Земли не записываются случайно. Изображение с диаграммой – не хаотический шум. Это сообщение. Кто-то хотел, чтобы мы его получили. Кто-то приложил усилия, чтобы мы его поняли.

Он сделал паузу.

– Я не верю. Я знаю. Данные не оставляют места для веры.

К восемнадцати часам Маркус почувствовал, что достигает предела.

Не физического – тело давно перестало посылать сигналы усталости, мышцы не болели, потому что не работали. Ментального. Каждый ответ требовал концентрации. Каждая буква, выбранная глазами, – усилия воли. Он был как марафонец на последних километрах: ноги ещё двигаются, но разум уже отключается.

Лин заметила.

– Господин Генеральный секретарь, – её голос прервал очередной вопрос японского делегата, – профессор Венн работает в режиме, который требует значительных затрат энергии. Я предлагаю перенести оставшиеся вопросы на завтра.

Генеральный секретарь посмотрел на экран – на лицо Маркуса, неподвижное, с бегающими глазами.

– Профессор, вы…

– Доктор Чжоу права, – произнёс синтезатор. – Мне нужен перерыв. Я готов продолжить завтра.

Пауза. Затем – кивок.

– Заседание переносится на завтра, десять утра по нью-йоркскому времени. Профессор Венн, благодарю вас за… – он замялся, подбирая слово, – …за вашу работу.

Квадраты начали гаснуть. Один за другим. Лица исчезали, сменяясь чёрными прямоугольниками.

Остался только один – Лин.

– Маркус, – сказала она тихо. – Вы были великолепны.

Он хотел ответить что-то ироничное. Что-то в своём обычном стиле – колкое, самодовольное, отстранённое. Но слова не пришли. Вместо них – усталость. Глубокая, как океан.

– Они не поняли, – набрал он. – Половину не поняли.

– Но поверили.

– Это хуже. Вера без понимания – опасна.

Лин молчала. Он видел её лицо на экране – задумчивое, серьёзное.

– Вы назвали их Геометрами, – сказала она наконец. – Почему именно это слово?

– Потому что оно точное.

– Нет, – она качнула головой. – Вы могли назвать их «структуристами». Или «паттернистами». Или просто «отправителями». Почему «геометры»?

Маркус закрыл глаза. Темнота обняла его – знакомая, успокаивающая. Он думал о Евклиде. О людях, которые две с половиной тысячи лет назад смотрели на звёзды и пытались понять, по каким законам движется небо. О теоремах, которые пережили империи. О доказательствах, которые работали вчера, работают сегодня и будут работать завтра.

Геометрия – самый древний язык. Самый универсальный.

– Потому что геометрия – это то, что остаётся, – набрал он, открыв глаза. – Когда слова забываются, когда культуры умирают, когда цивилизации рушатся – геометрия остаётся. Прямые линии. Углы. Окружности. Теорема Пифагора верна на Земле, на Марсе, в другой галактике. И в другой вселенной тоже. Если Геометры хотят говорить с нами – они говорят на единственном языке, который мы оба понимаем.

Лин смотрела на него – долго, молча. Потом кивнула.

– Отдыхайте, Маркус. Завтра будет длинный день.

Экран погас.

Маркус остался один.

Ночью – когда Хавьер пришёл и ушёл, когда лекарства сделали своё дело, когда тело уснуло, а разум отказался – он думал о Геометрах.

Не о том, кто они. Не о том, чего хотят. О другом.

Они послали сигнал. Через измерения, которые человечество едва могло представить. Через пространство, которое не было пространством в обычном смысле. Они приложили усилия – немыслимые, невообразимые усилия – чтобы достучаться до муравьёв на соседнем листе бумаги.

Зачем?

Если экпиротик неизбежен – зачем предупреждать? Зачем давать надежду там, где надежды нет?

Если экпиротик можно предотвратить – зачем нужны муравьи? Существа, которые только вчера научились обнаруживать гравитационные волны, а генерировать их – не умеют вовсе?

Логика подсказывала: Геометрам нужно что-то конкретное. Что-то, что могут сделать только люди. Что-то, связанное с этой стороной, с этой браной, с этой вселенной.

Но что?

Маркус не знал.

Он лежал в темноте – неподвижный, беспомощный, запертый в теле, которое отказывалось служить – и думал о существах, которые знали ответы на вопросы, которые он даже не умел формулировать.

Геометры.

Они ждали ответа. Они ждали помощи.

И единственное, что он мог им предложить – это слова, произнесённые машиной, и данные, которые мир ещё не готов был принять.

Под утро он принял решение.

Не рациональное – интуитивное. Не обоснованное – необходимое. Решение, которое шло против всех его принципов, против всей его жизни, построенной на доказательствах и логике.

Он напишет Карле.

Не формальное сообщение с данными, как хотел раньше. Настоящее письмо. С извинениями, которые он не умел произносить вслух. С признаниями, которые копились тридцать лет. С правдой, которую он прятал за уравнениями и теоремами.

Потому что Геометры научили его кое-чему. Сами того не зная.

Они послали сигнал через измерения, которые не могли пересечь физически. Они нашли способ – единственный возможный способ – достучаться до тех, кто был рядом и бесконечно далеко одновременно.

Он тоже должен найти способ.

Пока ещё может.

Следующее заседание Совета Безопасности началось ровно в десять утра.

Маркус был готов. Хавьер привёл его в порядок – насколько это было возможно. Чистая рубашка. Причёсанные волосы. Глаза, отдохнувшие за несколько часов тревожного сна.

– Профессор Венн, – начал Генеральный секретарь, – прежде чем мы продолжим, я хотел бы сообщить о решении, принятом после вчерашних консультаций.

Маркус ждал.

– Совет Безопасности единогласно постановил: создать международную рабочую группу для изучения… – он запнулся на мгновение, – …сигнала Геометров. С вашего позволения, мы используем предложенный вами термин.

Геометры. Имя прижилось.

– Рабочая группа получит неограниченные полномочия и финансирование. Вы и доктор Чжоу приглашены в качестве научных руководителей.

Маркус моргнул – согласие.

– Однако, – продолжил Генеральный секретарь, – есть ещё один вопрос. Вчера вы сказали, что Геометры «пришли просить о помощи». Я хотел бы уточнить: это ваша интерпретация – или факт, следующий из данных?

Маркус думал несколько секунд. Честность или дипломатия? Точность или эффективность?

Он выбрал честность. Как всегда.

– Интерпретация, – произнёс синтезатор. – Но обоснованная. Сигнал содержит предупреждение о катастрофе. Предупреждение бессмысленно, если нет возможности действовать. Геометры не стали бы тратить ресурсы на бесполезное сообщение. Следовательно, они верят, что действие возможно. Следовательно, они хотят, чтобы мы действовали.

– А если действие требуется только с нашей стороны? Если мы – инструмент, а не партнёр?

Маркус позволил себе паузу. Хороший вопрос. Тот, который он задавал себе каждую ночь.

– Возможно. Но даже инструмент заслуживает знать, для чего его используют. Они могли послать команду. Вместо этого – послали информацию. Это говорит о намерениях.

– О каких?

– О намерении сотрудничать. Не командовать.

Он видел, как делегаты переглядываются. Скептики против оптимистов. Прагматики против идеалистов. Вечный спор, который никогда не заканчивается.

– Профессор Венн, – сказала китайский представитель, – последний вопрос. Личный, если позволите.

– Да?

– Почему вы? Почему именно вы обнаружили сигнал?

Маркус молчал. Вопрос застал его врасплох – не содержанием, а тем, что кто-то осмелился его задать.

Почему он?

Умирающий человек. Тело, которое отказывает. Разум, который скоро останется без связи с миром. Три неудачных брака, дочь, которая не разговаривает с ним, карьера, закончившаяся не Нобелевской премией, а инвалидным креслом.

Почему именно он?

– Я не знаю, – ответил синтезатор. – Может быть, случайность. Может быть – закономерность. Я просто… смотрел. Туда, куда другие не смотрели. Видел то, что другие не видели.

Он сделал паузу.

– Или, может быть, – добавил он, – именно это имеет значение. Не почему я – а что я делаю с тем, что нашёл. Геометры послали сигнал. Я его услышал. Теперь – ваша очередь решать, что делать дальше.

Китайский представитель кивнула. Едва заметно, почти незаметно. Но Маркус увидел.

Признание. Или уважение. Или просто вежливость.

Он не знал.

Он знал только, что сделал своё дело. Рассказал миру. Дал имя. Открыл дверь.

Теперь – очередь мира войти.

Заседание закончилось в четырнадцать часов.

Маркус сидел в своём кресле, глядя на погасший экран. Тишина лаборатории обнимала его – знакомая, успокаивающая. За окном – октябрьское солнце, золотые листья, студенты на дорожках.

Мир, который ещё не знал.

Мир, который скоро узнает.

Он думал о Геометрах – о существах, которые смотрели на ту же катастрофу с другой стороны. О том, что они чувствовали, посылая сигнал. О том, на что надеялись.

Они не пришли сказать «привет».

Они пришли сказать «помогите».

И теперь – впервые в истории – кто-то услышал.

Глава 4: Мир узнаёт

Томас

Лаборатория нейровизуализации Университета Лагоса пахла озоном и растворимым кофе.

Томас Окафор стоял у окна, глядя на кампус внизу – пальмы, студенты на скамейках, продавец жареных бананов у ворот. Обычный декабрьский день. Тридцать два градуса, влажность восемьдесят процентов, солнце, пробивающееся сквозь дымку хаматтана. Всё как вчера. Всё как всегда.

Через пятнадцать минут мир изменится навсегда.

Он знал об этом – один из немногих. Три дня назад ему позвонили из ООН. Вежливый голос, нейтральный акцент, просьба «воздержаться от публичных комментариев до официального объявления». Его статьи по нейрофеноменологии религиозного опыта, видимо, привлекли внимание. Кто-то решил, что он может быть полезен. Или опасен. Или и то, и другое.

Томас не возражал. Он умел ждать.

За спиной зашуршало – Адаора, его ассистентка, включила большой экран на стене. Логотип CNN, потом – заставка «Специальный выпуск», потом – лицо ведущего, бледное и напряжённое.

– Профессор, начинается.

Томас обернулся.

На экране появился зал для пресс-конференций ООН. Трибуна. Микрофоны. Флаги всех стран-членов на заднем плане. И – на возвышении справа – экран с видеосвязью. Лицо мужчины. Неподвижное. Застывшее.

Маркус Венн.

Томас видел его фотографии – в научных журналах, на сайтах конференций. Но это было другое. Живой человек – нет, уже почти не живой, запертый в теле, которое отказывалось служить. Глаза двигались – единственное движение на этом лице. Сканировали что-то невидимое. Выбирали слова.

Генеральный секретарь ООН подошёл к трибуне.

– Дамы и господа, – его голос дрогнул, но выровнялся, – сегодня я должен сообщить вам о событии, не имеющем прецедента в истории человечества.

Томас смотрел.

Слушал.

И чувствовал, как что-то внутри него – что-то, что он держал под замком тридцать лет – начинает шевелиться.

Он вырос в Ибадане, в семье, где воскресная служба была такой же неотъемлемой частью жизни, как завтрак и школа. Мать пела в церковном хоре. Отец читал Библию вслух каждый вечер – на йоруба, на языке предков, который Томас понимал, но говорил с акцентом. Бог был реален. Бог был рядом. Бог слышал.

Потом он поступил в университет. Изучал мозг. Узнал, что религиозный опыт – это вспышки в височной доле. Что «голос Бога» – это нейронный шум, интерпретированный как сигнал. Что миллиарды людей на протяжении тысячелетий принимали электрохимические процессы за откровение.

Он не потерял веру сразу. Она уходила постепенно – как вода из треснувшего сосуда. Капля за каплей. Статья за статьёй. Эксперимент за экспериментом.

К тридцати годам он был атеистом. К сорока – агностиком, который находил слово «атеист» слишком самоуверенным. К пятидесяти – учёным, который изучал веру других с холодным профессиональным интересом, как энтомолог изучает муравьёв.

Он не молился двадцать восемь лет.

Сейчас, глядя на экран, он почувствовал, как губы сами складываются в слова.

Слова на йоруба.

Язык детства.

«Olúwa mi, jẹ́ kí ó jẹ́ òtítọ́…»

Господи, пусть это будет правдой.

На экране Маркус Венн говорил – голосом машины, словами, которые меняли всё.

«Сигнал не из нашей вселенной. Он приходит из параллельной реальности, отделённой от нас в измерении, которое мы не воспринимаем».

Томас слушал объяснения про браны, про гравитацию, про экпиротик. Половину он не понимал – физика не была его специальностью. Но он понимал главное.

Там кто-то есть.

Не в космосе. Не на далёкой звезде. Рядом. Прямо здесь. На расстоянии, которое нельзя измерить линейкой, но которое существует.

Кто-то разумный. Кто-то, кто думает. Кто-то, кто посылает сообщения.

Кто-то, кто знает о Земле.

Томас смотрел на лицо Венна – неподвижное, с бегающими глазами – и думал о том, что видит этот человек. Не на экране. Внутри. Каково это – знать то, что знает он? Каково это – нести такую тяжесть?

«…они не пришли сказать „привет". Они пришли сказать „помогите"».

Слова ударили его в грудь.

Помогите.

Существа из другой вселенной – существа, способные модулировать гравитационные волны, существа настолько развитые, что человечество для них как муравьи – просили о помощи.

У муравьёв.

Томас закрыл глаза.

«Olúwa mi…»

Он не знал, кому молится. Богу своего детства? Богу, которого изучал и препарировал? Или чему-то новому – чему-то, что только начинало обретать форму в его сознании?

Он не знал.

Но он молился.

Впервые за двадцать восемь лет.

– Профессор? – голос Адаоры вырвал его из транса. – Вы в порядке?

Он открыл глаза. Экран всё ещё светился – теперь на нём была женщина, азиатка, отвечавшая на вопросы журналистов. Доктор Чжоу, если он правильно запомнил.

– Да, – сказал он. Голос звучал странно. Хрипло. – Да, я в порядке.

Адаора смотрела на него с беспокойством. Она работала с ним пять лет – достаточно долго, чтобы знать: профессор Окафор не показывает эмоций. Профессор Окафор – это данные, графики, публикации. Не слёзы на щеках.

Слёзы?

Томас поднял руку к лицу. Пальцы стали мокрыми.

Он плакал. Оказывается, он плакал.

– Профессор…

– Всё хорошо, Адаора. – Он вытер лицо тыльной стороной ладони. – Просто… исторический момент. Имею право на эмоции.

Она не выглядела убеждённой. Но кивнула.

Томас вернулся к окну. Кампус внизу выглядел так же, как пятнадцать минут назад. Пальмы. Студенты. Продавец бананов. Но теперь всё было другим. Теперь за этим небом – за этим голубым, знакомым, обыденным небом – было что-то ещё.

Кто-то ещё.

Он думал о своих исследованиях. О тысячах сканов мозга, которые он проанализировал за тридцать лет. О людях, которые описывали «встречу с божественным» – вспышку света, ощущение присутствия, голос, говорящий на языке, которого они не знали.

Он объяснял это нейрохимией. Височные доли. Серотонин. Эндорфины.

А что если он ошибался?

Не в механизме – механизм был реален. Но в интерпретации. Что если эти вспышки, эти «встречи», эти «голоса» – были не галлюцинациями? Что если мозг – этот удивительный орган, который он изучал всю жизнь – способен воспринимать что-то, чего наука ещё не описала?

Что если за шумом был сигнал?

Томас не знал.

Но он собирался выяснить.

Ирен

Дом престарелых «Сан-Мартин» располагался в тихом районе Палермо, в двух кварталах от парка с японским садом. Ирен Кастро выбрала его сама – двадцать лет назад, когда ещё могла ходить без посторонней помощи. Ей нравился вид из окна: деревья, скамейки, пруд с карпами. Нравилась тишина. Нравилось, что здесь никто не знал, кем она была.

Первая женщина на Марсе.

Командир миссии «Арес-3».

Легенда.

Здесь она была просто сеньорой Кастро из комнаты 412. Старушкой в инвалидном кресле, которая редко выходила из своей комнаты и ещё реже разговаривала с соседями. Персонал считал её замкнутой. Врачи – депрессивной. Она не возражала. Пусть думают, что хотят.

Она просто устала.

Телевизор в комнате был старым – плоский экран, который она купила в двадцатом году и с тех пор не меняла. Он показывал новости, сериалы, документальные фильмы о космосе (эти она смотрела редко – слишком много ошибок, слишком много героизма, слишком мало правды).

Сейчас на экране был Генеральный секретарь ООН.

Ирен слушала вполуха. Руки – скрюченные артритом, покрытые пигментными пятнами – лежали на подлокотниках кресла. Глаза – всё ещё острые, несмотря на девяносто один год – смотрели на экран без выражения.

«…параллельная вселенная… гравитационные волны… сигнал…»

Она видела такое раньше. Не это конкретно – но похожее. Заявления, которые должны были изменить всё. Обещания, которые никогда не выполнялись.

Первый полёт на Луну – она была ребёнком, смотрела по чёрно-белому телевизору в доме бабушки. «Теперь всё будет по-другому», – сказал отец. Не стало.

Первая колония на Марсе – она была там, чёрт возьми, она командовала миссией, которая должна была открыть новую эру. «Человечество выходит за пределы колыбели», – написали газеты. Потом – авария, семь месяцев на поверхности вместо трёх, радиационное отравление, которое медленно убивало её последние пятьдесят лет. Колонию закрыли через десять лет. Слишком дорого. Слишком опасно. Слишком далеко.

Теперь – это.

«…существа, которых мы назвали Геометрами…»

Ирен фыркнула. Геометры. Красивое название. Учёные любят красивые названия. Это создаёт иллюзию понимания.

«…экпиротик… столкновение бран… сто сорок – двести восемьдесят лет…»

Она дотянулась до пульта. Нажала кнопку.

Экран погас.

Тишина обняла её – знакомая, успокаивающая. За окном – деревья, скамейки, пруд. Обычный день. Обычный мир.

Мир, который, если верить этим людям, скоро закончится.

Ирен закрыла глаза.

Она помнила Марс. Не тот Марс, который показывают в фильмах – героический, величественный, символ человеческого духа. Настоящий Марс. Ржавую пустыню, где ветер нёс песок со скоростью двести километров в час. Небо цвета запёкшейся крови. Холод, который пробирал сквозь скафандр, сквозь термослои, сквозь кожу – до самых костей.

Она помнила момент, когда поняла, что они не вернутся домой в срок. Авария системы жизнеобеспечения. Кислород на исходе. Резервный модуль – в ста километрах, и ровер сломан.

Она помнила, как приняла решение. Идти пешком. Сто километров по марсианской пустыне. Двенадцать часов автономности в скафандре. Шансы на выживание – одиннадцать процентов по расчётам бортового компьютера.

Она пошла.

Она выжила.

Но цена… Радиация. Марс не защищён магнитным полем, как Земля. Каждый час на поверхности – это доза, которая накапливается, которая ждёт своего часа, которая в конце концов берёт своё.

Она знала, что умирает. Знала это пятьдесят лет. Привыкла.

И теперь ей говорили, что вся вселенная тоже умирает. Через сто сорок лет. Или двести восемьдесят.

Какая разница?

Она не доживёт.

Стук в дверь. Ирен открыла глаза.

– Сеньора Кастро? – голос медсестры, Марии, молодой девушки из Кордовы. – Вы видели новости? Это невероятно! Инопланетяне!

Ирен не ответила.

Мария вошла – без приглашения, как всегда. Поставила поднос с обедом на столик. Посмотрела на тёмный экран телевизора.

– Вы выключили? Но там такое… Весь мир смотрит!

– Я видела достаточно.

Мария замерла. Посмотрела на старуху в кресле – на это морщинистое лицо, на эти глаза, которые видели больше, чем большинство людей увидят за всю жизнь.

– Вы… вам не интересно?

Ирен медленно повернула голову. Посмотрела на девушку.

– Они скажут, что спасут нас, – произнесла она. Голос был сухим, как марсианский песок. – Они всегда так говорят.

Мария нахмурилась.

– Кто «они»?

– Все. Политики. Учёные. Спасители. – Ирен отвернулась к окну. – Я слышала это раньше. «Марс – наш шанс на выживание». «Космос – будущее человечества». Красивые слова. Пустые обещания.

– Но это же… другое. Это настоящий контакт. Доказательства…

– Доказательства чего? – Ирен перебила её. – Что там есть кто-то? Допустим. И что? Они хотят помощи. Нашей помощи. – Она усмехнулась, и усмешка была горькой. – Мы не можем помочь сами себе. Войны. Голод. Климат. Мы разрушаем собственную планету и мечтаем спасти вселенную?

Мария молчала. Она не знала, что сказать.

– Оставь поднос, – сказала Ирен. – Я поем позже.

Девушка кивнула. Вышла, закрыв дверь.

Ирен снова осталась одна.

Она смотрела в окно – на деревья, на пруд, на карпов, которые плавали в своём маленьком мире, не зная ничего о параллельных вселенных и гравитационных волнах.

Счастливые создания.

Позже, когда солнце начало садиться и тени деревьев удлинились, она достала из ящика тумбочки старую фотографию.

Дэвид. Её сын. Сорок два года назад – маленький мальчик с большими глазами, держащий за руку женщину в лётном комбинезоне. Она улетала на Марс. Он плакал. Она обещала вернуться.

Она вернулась. Но что-то между ними сломалось. Расстояние. Время. Её неспособность быть матерью после того, как она была командиром. Его обида – детская, иррациональная, но настоящая.

Сейчас ему было шестьдесят два. Инженер. Работал где-то в Шанхае – она не следила. У него была семья, дети, внуки, которых она никогда не видела.

Они не разговаривали пятнадцать лет.

Ирен положила фотографию обратно.

Геометры. Конец вселенной. Сигнал из параллельного мира.

Всё это не имело значения.

Единственное, что имело значение – это мальчик на фотографии. Мальчик, который давно стал мужчиной. Мужчиной, который не отвечал на её звонки.

Она закрыла глаза.

И подумала: может быть, стоит попробовать ещё раз.

Карла

Редакция «Шпигеля» в Барселоне занимала два этажа в стеклянном здании на Диагональ. Карла Венн сидела за своим столом, глядя на экран ноутбука, и чувствовала, как что-то внутри неё сжимается в тугой узел.

На экране было лицо отца.

Она не видела его пять лет – с похорон матери, с того дня, когда он опоздал на сорок минут и сказал что-то про энтропию. С того дня, когда она поняла, что он никогда не изменится. Что ей не нужен такой отец. Что лучше никакого, чем такой.

И вот теперь – его лицо на экране. На всех экранах мира. Неподвижное. Застывшее. С глазами, которые двигались, выбирая слова.

«…сигнал содержит математическую структуру… простые числа… координаты Земли…»

Голос машины. Не его голос – тот, который она помнила из детства, резкий и уверенный. Голос синтезатора. Холодный. Механический.

Как он сам.

Карла отвернулась от экрана.

Вокруг неё редакция гудела. Журналисты смотрели трансляцию, переговаривались, набирали тексты. Кто-то уже звонил экспертам для комментариев. Кто-то спорил о заголовке. Кто-то – она слышала краем уха – предлагал статью о «психологических последствиях контакта».

Её телефон вибрировал каждые тридцать секунд. Коллеги. Редакторы. Знакомые, которые знали, чья она дочь.

Она не отвечала.

– Карла? – голос Мигеля, главного редактора испанского бюро. – Ты в порядке?

Она подняла голову. Мигель стоял рядом, его лицо выражало смесь сочувствия и профессионального интереса. Он знал. Все знали. Карла Венн – дочь Маркуса Венна. Того самого Маркуса Венна, который только что объявил миру о контакте с параллельной вселенной.

– Да, – сказала она. Голос не дрогнул. Она натренировала его за годы. – Я в порядке.

– Ты хочешь… написать что-нибудь? Личный взгляд? «Мой отец открыл…»

– Нет.

Слово прозвучало резче, чем она хотела. Мигель отступил.

– Ладно. Если передумаешь…

– Не передумаю.

Он кивнул. Ушёл.

Карла вернулась к экрану.

Отец всё ещё говорил. Объяснял про браны, про гравитацию, про существ, которых он назвал «Геометрами». Его глаза – единственное, что двигалось на этом лице – сканировали невидимую клавиатуру, выбирая буквы.

Она помнила эти глаза. Серо-голубые. Холодные. Глаза, которые смотрели сквозь неё, когда она была ребёнком. Глаза, которые всегда были где-то ещё – в уравнениях, в теориях, в мирах, куда она не могла попасть.

«…они пришли сказать „помогите"…»

Карла встала. Вышла из редакции. Спустилась на улицу.

Барселона шумела вокруг неё. Машины. Туристы. Музыка из открытых окон кафе. Обычный день. Обычный город.

Она шла по Диагональ, не разбирая дороги. Просто шла. Движение помогало думать. Или не думать – она не была уверена, чего хочет больше.

Отец.

Она ненавидела это слово. Ненавидела то, что оно означало – или должно было означать. Отец – это человек, который приходит на твои дни рождения. Который учит кататься на велосипеде. Который обнимает, когда страшно.

Маркус Венн не делал ничего из этого.

Он был в лаборатории, когда ей исполнилось семь. На конференции, когда ей исполнилось десять. В другой стране, когда она впервые влюбилась, когда окончила школу, когда поступила в университет.

Он присылал открытки. Иногда – подарки. Однажды – редкое издание книги по квантовой физике, которое она не могла прочесть, потому что не понимала ни слова.

Она сохранила эту книгу. До сих пор.

Идиотка.

Телефон снова завибрировал. Карла достала его, собираясь отключить.

Номер был незнакомым. Американский код. Принстон?

Она хотела сбросить. Палец уже двигался к красной кнопке.

Но остановился.

Она нажала «ответить».

– Карла Венн? – женский голос. Незнакомый. Усталый.

– Да.

– Меня зовут Лин Чжоу. Я работаю с вашим отцом.

Карла молчала.

– Он попросил меня позвонить вам. После объявления. Он… – пауза, – …он хотел, чтобы вы знали раньше. Но протокол не позволял.

– Понятно.

– Он передал для вас сообщение. Если вы хотите его услышать.

Карла стояла посреди тротуара. Люди обходили её – раздражённо, равнодушно. Обычный день. Обычный город.

– Нет, – сказала она.

Пауза на другом конце линии.

– Вы уверены?

– Да.

Ещё одна пауза. Потом – голос, уже другой:

– Он любит вас, знаете. По-своему. Неправильно. Но любит.

Карла почувствовала, как что-то сжимается в горле. Она сглотнула.

– Это не моя проблема.

Она нажала «отбой».

Она вернулась в редакцию через час.

На экранах – повтор пресс-конференции. Лицо отца. Голос машины. «Геометры». «Экпиротик». «Помогите».

Карла села за стол. Открыла новый документ.

Она не собиралась писать личный материал. Не собиралась говорить о том, каково это – быть дочерью человека, который только что изменил историю.

Но она была журналистом. Хорошим журналистом. И история – эта история – требовала правды.

Заголовок появился сам собой:

«Вопросы, которые никто не задаёт: что мы на самом деле знаем о сигнале?»

Пальцы начали двигаться по клавиатуре.

Лин

Пресс-конференция шла третий час.

Лин Чжоу стояла за трибуной, чувствуя, как софиты выжигают глаза, как пот стекает по спине под строгим пиджаком, как сотни взглядов – живых и через камеры – давят на неё с физической силой.

Она ненавидела публичные выступления. Всегда ненавидела. Уравнения были честными. Уравнения не требовали улыбок. Уравнения не задавали вопросов, на которые невозможно ответить.

– Доктор Чжоу, – очередной журналист, американец с лицом телеведущего, – вы сказали, что сигнал «реален». Но как обычные люди могут проверить это? Мы должны просто поверить вам на слово?

Лин сглотнула.

– Данные будут опубликованы в открытом доступе, – сказала она. – Любой специалист сможет провести независимую верификацию.

– Но для обычных людей…

– Обычные люди доверяют специалистам каждый день. Вы не проверяете расчёты инженеров, когда садитесь в самолёт. Вы не перепроверяете формулы фармацевтов, когда принимаете лекарство. Наука работает на доверии – но на обоснованном доверии. Наши методы открыты. Наши результаты воспроизводимы. Это не религия. Это факты.

Журналист не выглядел убеждённым. Но следующий вопрос уже прозвучал – от женщины с японского телеканала.

– Доктор Чжоу, вы сказали, что Геометры «просят о помощи». Но что если это – ловушка? Что если они хотят… – она замялась, – …уничтожить нас?

Лин почувствовала, как внутри что-то дёргается. Усталость. Раздражение. Отчаяние.

– Если они хотели нас уничтожить, – сказала она медленно, – зачем предупреждать? Зачем давать нам сто сорок лет на подготовку? Это… нелогично.

– Может быть, их логика отличается от нашей?

– Возможно. Но тогда любые наши предположения бессмысленны. – Она сделала паузу. – Мы работаем с тем, что имеем. С данными. С фактами. С рациональным анализом. Если вы хотите спекуляций – обратитесь к писателям-фантастам.

Это было грубо. Она знала. Но она устала. Три дня без сна. Три дня на кофе и адреналине. Три дня, пытаясь объяснить непостижимое людям, которые не хотели понимать – хотели бояться, или надеяться, или злиться.

Следующий вопрос. И следующий. И следующий.

Она отвечала. Механически. Как машина.

Как голос Маркуса.

Когда пресс-конференция закончилась, она вышла через служебный выход.

Улицы Нью-Йорка встретили её холодом декабря. Она шла, не разбирая дороги. Просто шла. Движение помогало думать. Или не думать.

Она позвонила Карле Венн – как просил Маркус. Карла не захотела слушать сообщение. Лин не удивилась.

Отцы и дочери. Сложные отношения. Она знала это по себе – хотя её отец умер двадцать лет назад, и они так и не успели… Что? Поговорить? Понять друг друга? Она не знала.

Сейчас это не имело значения.

Сейчас имело значение другое.

Её телефон вибрировал непрерывно. Она отключила звук, но вибрация не прекращалась. Журналисты. Коллеги. Незнакомые номера.

Один – знакомый. Маркус.

Она ответила.

– Как прошло? – голос синтезатора. Механический. Усталый.

– Плохо, – сказала она честно. – Они не понимают. Не хотят понимать.

– Они поймут. Со временем.

– Сколько у нас времени?

Пауза.

– Достаточно. Или недостаточно. Зависит от того, как считать.

Лин усмехнулась – впервые за три дня.

– Вы всегда так уклончивы?

– Только когда честный ответ – «я не знаю».

Она остановилась на углу улицы. Светофор мигал красным. Машины ехали мимо – бесконечный поток, как данные на экране монитора.

– Я позвонила вашей дочери, – сказала она.

Пауза. Дольше, чем обычно.

– И?

– Она не захотела слушать сообщение.

Молчание. Лин ждала.

– Я… понимаю, – произнёс синтезатор наконец. – Спасибо, что попробовали.

– Маркус…

– Да?

– Почему вы попросили меня? Почему не позвонили сами?

Ещё одна пауза. Потом – слова, медленные, тяжёлые:

– Потому что мой голос – это машина. Потому что я не могу… показать ей, что чувствую. А вы – можете. Вы – живая. Вы говорите, как человек. Я думал… – пауза, – …я думал, может быть, так будет лучше.

Лин закрыла глаза.

Она думала о Дэниеле. О том, как он говорил – живо, эмоционально, с жестами, которые она не понимала, но любила. О том, как она не сказала ему «я люблю тебя» в то утро, потому что торопилась на работу. О том, как он погиб через три часа, и эти слова остались невысказанными навсегда.

– Маркус, – сказала она. – Напишите ей. Сами. Не сообщение – письмо. Настоящее.

– Я не умею…

– Научитесь.

Она нажала «отбой».

Ночью, в гостиничном номере, она смотрела новости.

Мир реагировал. По-разному.

Паника на биржах – индексы упали на семнадцать процентов за один день, потом частично восстановились. Религиозные лидеры выступали с заявлениями – от «знак Божий» до «козни Сатаны». Учёные давали комментарии – осторожные, взвешенные, полные оговорок. Политики обещали «тщательное изучение» и «координированный ответ».

Люди на улицах – камеры показывали их, в разных городах, на разных континентах. Смотрели в небо. Обнимались. Плакали. Смеялись. Молились.

Кто-то держал табличку: «Добро пожаловать, братья».

Кто-то другой – рядом, в том же кадре: «Конец близок».

Лин выключила телевизор.

Темнота обняла её. Привычная. Успокаивающая.

Она думала о Геометрах. О существах, которые смотрели на ту же катастрофу с другой стороны. О том, что они чувствовали – если чувствовали вообще, – посылая сигнал через измерения, которые человечество едва начало понимать.

«Помогите».

Простое слово. Универсальное. Понятное на любом языке, в любой вселенной.

Но что они имели в виду?

Лин не знала.

Никто не знал.

Пока.

Трещины

В последующие дни мир не рухнул – но треснул.

Трещины были тонкими, почти невидимыми. Как трещины в фундаменте здания, которое снаружи выглядит целым.

В Соединённых Штатах сенатор от Техаса потребовал «независимой проверки» данных – и обвинил ООН в «глобалистском заговоре». Его поддержали миллионы.

В России государственные СМИ сначала проигнорировали новость, потом – признали её частично, потом – обвинили Запад в «использовании науки как оружия психологической войны».

В Китае правительство выпустило сдержанное заявление о «необходимости международного сотрудничества» – и одновременно начало строить новые гравитационно-волновые детекторы. Молча. Без объявлений.

В Индии астрологи объявили сигнал Геометров «подтверждением ведических пророчеств». Их слушали миллионы.

В Бразилии евангелистские церкви собирали рекордные пожертвования. Конец света – хороший бизнес.

В Европе – относительное спокойствие. Комиссия ЕС выпустила рамочное заявление. Учёные получили дополнительное финансирование. Жизнь продолжалась.

На Ближнем Востоке – тишина. Настороженная, выжидающая.

В Африке – разнобой. Нигерия создала комитет по изучению «последствий контакта». Конго – запретила «распространение паники». ЮАР – предложила площадку для международной конференции.

В Лагосе Томас Окафор стоял у окна и смотрел на город.

Он получил приглашение в Нью-Йорк – консультантом рабочей группы по «психологическим аспектам контакта». Он ещё не решил, принимать ли.

Что-то изменилось внутри него. Что-то, чему он не мог дать название. Вера? Нет, слишком просто. Надежда? Может быть. Страх? Определённо.

Он снова молился – каждый день, каждое утро. На йоруба, на языке предков. Не потому что верил – потому что хотел верить. Хотел, чтобы там, за небом, за бранами, за измерениями, которых он не понимал, было что-то. Кто-то. Смысл.

Геометры не были Богом. Он знал это. Но они были… чем-то. Чем-то, что выходило за пределы его понимания. Чем-то, что заставляло задавать вопросы, которые он похоронил тридцать лет назад.

Что такое сознание? Что такое разум? Что такое… душа?

Он не знал ответов. Но он собирался искать.

В Буэнос-Айресе Ирен Кастро сидела в своём кресле и смотрела на телефон.

Номер Дэвида был в памяти – тот же, что пятнадцать лет назад. Может быть, он сменил его. Может быть, нет.

Она могла позвонить. Или написать. Или просто… подождать. Как ждала последние пятнадцать лет.

Геометры. Конец вселенной. Сто сорок лет.

Она не доживёт. Но Дэвид… Дэвиду шестьдесят два. Если медицина продолжит развиваться – он может дожить. Увидеть, чем всё закончится.

Или не увидеть. Или это не имеет значения.

Она взяла телефон. Набрала номер.

Гудки. Один. Два. Три.

Четвёртый.

«Абонент недоступен. Оставьте сообщение после сигнала».

Она молчала. Секунду. Две. Три.

Потом нажала «отбой».

Не сегодня. Может быть, завтра.

Или послезавтра.

Или никогда.

В Барселоне Карла Венн сидела в своей квартире и перечитывала статью.

«Вопросы, которые никто не задаёт».

Она написала её за шесть часов. Без эмоций. Без личных откровений. Чистый анализ. Факты. Сомнения. Пробелы в данных.

Статья была хорошей. Честной. Профессиональной.

И совершенно бесполезной.

Потому что мир не хотел вопросов. Мир хотел ответов. Мир хотел героев и злодеев, надежды и страха, простых историй с понятными финалами.

Мир хотел её отца – гения в инвалидном кресле, который говорил голосом машины и менял историю.

Она закрыла ноутбук.

Встала. Подошла к окну.

Барселона светилась внизу – огни, машины, люди. Обычный вечер. Обычный город.

Она думала об отце. О его письме – том, которое она отказалась слушать. О голосе женщины – Лин Чжоу, – которая сказала: «Он любит вас. По-своему. Неправильно. Но любит».

Карла не верила в это. Не хотела верить.

Но что-то – маленькое, упрямое, детское – шевелилось внутри.

Может быть, стоит позвонить.

Может быть.

Мир узнал.

И мир начал меняться.

Медленно. Незаметно. Как трещины в фундаменте.

Трещины, которые со временем станут разломами.

Но это – потом. Это – в будущем.

Сейчас – только первый день.

Первый день новой эры.

Часть

II

: Касание (2039)

Глава 5: Протокол сближения

Земля висела в иллюминаторе – голубая, белая, бесконечно далёкая.

Лин Чжоу стояла у обзорного окна модуля «Гелиос» и смотрела на планету, которую покинула одиннадцать дней назад. Отсюда, с точки Лагранжа L2, в полутора миллионах километров от дома, Земля казалась ёлочной игрушкой – хрупкой, красивой, совершенно нереальной.

Два года.

Два года с того дня, когда мир узнал о Геометрах. Два года переговоров, расчётов, споров, компромиссов. Два года её жизни – отданных проекту, который она до сих пор не была уверена, что понимает.

И вот – финал. Или начало. Она не знала, как это называть.

Через тридцать шесть часов человечество попытается коснуться другой вселенной.

Станция «Лагранж-2» – официально «Международная обсерватория глубокого космоса», неофициально «Ковчег» – была чудом инженерной мысли и политического безумия. Построенная за восемнадцать месяцев (рекорд, который стоил трёх аварий и двенадцати жизней), она напоминала механический цветок: центральный модуль – «сердце», от которого расходились шесть «лепестков» лабораторий, жилых отсеков и технических блоков.

Лин провела на борту одиннадцать дней, проверяя системы, которые проверяла уже сотни раз на Земле. Гравитационные резонаторы. Датчики фазового сдвига. Квантовые корреляторы. Всё должно было работать идеально – или не работать вовсе.

Середины не предусматривалось.

– Доктор Чжоу?

Она обернулась. Александр Петров – российский инженер, её заместитель по техническим вопросам – плыл к ней по коридору, отталкиваясь от поручней. В невесомости он двигался неуклюже, как человек, привыкший к твёрдой земле под ногами.

– Да?

– Последняя калибровка завершена. Отклонение – ноль целых ноль-ноль-три процента. В пределах допуска.

– Хорошо.

Она не улыбнулась. Не поблагодарила. Петров не обиделся – он работал с ней достаточно долго, чтобы привыкнуть.

– Связь с Землёй через двадцать минут, – добавил он. – Финальный брифинг.

– Я буду.

Он кивнул. Оттолкнулся от стены и поплыл обратно.

Лин вернулась к иллюминатору.

Земля. Дом. Место, где она родилась, выросла, потеряла мужа, нашла работу, которая заполнила пустоту. Место, которое через тридцать шесть часов либо изменится навсегда, либо останется таким же, как было.

Она не знала, какой вариант пугал её больше.

Два года.

Она помнила каждый месяц – как шрамы, которые не заживают.

Первые полгода после объявления были хаосом. Паника на биржах сменялась эйфорией, эйфория – депрессией. Правительства создавали комитеты, комитеты создавали подкомитеты, подкомитеты писали отчёты, которые никто не читал. Учёные спорили о интерпретации сигнала. Религиозные лидеры спорили о его значении. Обычные люди… обычные люди пытались жить дальше, не понимая, как жить, когда будущее стало конечным.

Лин не участвовала в спорах. Она работала.

Вместе с Маркусом – и с командой, которая росла с каждым месяцем – она расшифровывала оставшиеся данные. Те самые «сжатые блоки», которые они обнаружили в первые дни. Информация была там – спрятанная, закодированная, требующая месяцев работы, чтобы её извлечь.

К концу первого года они поняли главное.

Геометры предлагали эксперимент.

«Касание» – так это назвали журналисты, и название прилипло.

Идея была простой в описании и невозможной в исполнении. Две браны – две вселенные – разделены микрометрами в свёрнутом измерении. Обычно этот зазор непреодолим: гравитация может просачиваться, но всё остальное – нет.

Но на планковских масштабах – на расстояниях в десять в минус тридцать пятой степени метра – законы меняются. Квантовые эффекты становятся доминирующими. Границы между бранами… размываются.

Геометры знали, как сблизить браны до этого предела. Не надолго – на доли секунды. Но этого должно было хватить. Хватить для прямой связи. Для передачи информации без гравитационного посредника. Для… контакта.

Настоящего контакта.

«Касание» – момент, когда две вселенные соприкоснутся. Когда человечество увидит то, что никто никогда не видел. Когда…

Лин не знала, что будет «когда». Никто не знал.

В этом и была проблема.

Расшифровка инструкций заняла ещё восемь месяцев.

Геометры были терпеливыми учителями – если это можно было назвать обучением. Их сигналы приходили медленно, по десять бит в минуту, как азбука Морзе из бесконечности. Каждая порция данных требовала недель анализа. Каждый ответ (они научились отвечать – примитивно, через когерентные колебания массивных объектов на Земле) требовал месяцев подготовки.

Диалог между слепым и глухим, разделёнными измерениями, которые оба едва понимали.

Но они понимали. Постепенно. По кусочкам.

Геометры объяснили, как построить резонаторы. Как синхронизировать их фазу. Как создать гравитационную волну нужной частоты – частоты, которая заставит браны вибрировать, сближаться, на долю секунды становиться почти одним целым.

0.7 секунды.

Столько должно было продлиться «Касание».

Этого хватит, говорили Геометры. Этого хватит для первого шага.

Лин оторвалась от иллюминатора и поплыла к командному центру.

Станция гудела – тихо, почти на грани слышимости. Системы жизнеобеспечения, вентиляция, тысячи механизмов, которые поддерживали жизнь в этой хрупкой металлической скорлупе посреди пустоты.

Она любила этот звук. Он напоминал ей о LIGO – о детекторе в Хэнфорде, где она провела лучшие годы жизни. Там тоже был гул: вакуумные насосы, охладители, сервомоторы. Звук науки. Звук поиска.

Командный центр занимал верхний уровень «сердца» – купол прозрачного композита с видом на звёзды и восемью рабочими станциями по периметру. Сейчас здесь находились пятеро из двенадцати членов экипажа: Петров, Йоко Танака (японский астрофизик), Мигель Гарсия (испанский инженер связи), Амира Хассан (египетский специалист по квантовым вычислениям) и Дженнифер Оконкво (нигерийский медик, единственный врач на борту).

– Связь установлена, – сказал Гарсия. – Женева на линии. Принстон – подключается.

Главный экран осветился. Лицо Амары Нгози – координатора проекта «Касание» со стороны ООН – появилось в центре. Вокруг неё – ещё дюжина окон с лицами людей из разных уголков Земли: представители правительств, научные консультанты, военные наблюдатели.

И отдельно, в правом нижнем углу – Маркус Венн.

Лин невольно задержала взгляд.

Он изменился. За два года болезнь продвинулась дальше, чем кто-либо ожидал – и в то же время медленнее. Врачи давали ему год; он прожил два. Но каждый месяц отнимал что-то: сначала – способность двигать глазами вниз, потом – влево. Теперь он смотрел только вправо и вверх, а интерфейс компенсировал, отслеживая микродвижения, которые оставались доступными.

Лицо стало ещё более неподвижным. Ещё более… пустым. Как маска, под которой едва теплилась жизнь.

Но глаза – те участки белков и зрачков, которые ещё двигались – были живыми. Острыми. Горящими тем же огнём, который она видела при их первой встрече.

«Доктор Чжоу, – произнёс синтезатор. – Рад видеть вас в добром здравии».

Она улыбнулась – против воли.

– Взаимно, Маркус. Как вы себя чувствуете?

«Как человек, наблюдающий историю из первого ряда. С не лучшими местами, но с отличным видом».

Сухой юмор. Он не изменился. Тело сдавало позиции, но разум держался – яростно, отчаянно, как крепость под осадой.

Амара Нгози откашлялась.

– Давайте начнём, – сказала она. – У нас тридцать два часа до активации. Статус?

Следующие два часа ушли на доклады.

Лин слушала, отвечала, уточняла. Резонаторы на Земле – двадцать три объекта на всех континентах, включая два на антарктических станциях – синхронизированы. Орбитальные платформы – ещё шесть, на геостационарной орбите – откалиброваны. Станция «Лагранж-2» – центральный узел, сердце всей системы – готова к активации.

Всё шло по плану.

И это пугало её больше всего.

Потому что планы в реальности не работают. Всегда что-то идёт не так. Всегда есть переменная, которую не учли. Всегда…

– Доктор Чжоу?

Голос Амары вырвал её из размышлений.

– Да?

– Последний вопрос. Ваша оценка вероятности успеха?

Лин помедлила.

Вероятность успеха. Как будто можно вычислить шансы на событие, которое не имеет прецедента. Как будто статистика применима там, где выборка равна единице.

– Мы сделали всё возможное, – сказала она. – Системы работают в пределах допуска. Инструкции Геометров выполнены с точностью до тысячных долей процента. Если их модели верны – мы увидим результат.

– А если не верны?

– Тогда мы ничего не увидим. И начнём заново.

Амара кивнула. Лин видела, что она хотела услышать другое – уверенность, гарантии, – но понимала, что не получит.

– Хорошо. Готовьтесь к финальной фазе. Связь через двенадцать часов.

Экраны начали гаснуть. Один за другим, как свечи в соборе.

Остался только Маркус.

«Задержитесь на минуту», – сказал синтезатор.

Лин кивнула.

Когда остальные члены экипажа разошлись, она осталась одна в командном центре. Лицо Маркуса смотрело на неё с экрана – неподвижное, безжизненное, живое только в глазах.

– Что случилось? – спросила она.

Пауза. Он набирал слова – медленнее, чем раньше. Интерфейс подстраивался под ослабевающие сигналы.

«Ничего не случилось. Я хотел… поговорить».

– О чём?

«О вас. О том, как вы себя чувствуете. По-настоящему».

Лин отвернулась к иллюминатору. Звёзды за куполом были неподвижными, холодными – вечные точки света, которым не было дела до человеческих страхов.

– Я в норме.

«Это не ответ».

Она усмехнулась.

– Вы всегда такой настырный?

«Только когда это важно».

Она молчала. Думала. Пыталась найти слова – и не находила.

– Я не знаю, – сказала она наконец. – Я не знаю, как я себя чувствую. Два года я работала над этим. Каждый день. Каждый час. Это стало… всем. Моей жизнью. Моим смыслом. И теперь, когда мы почти у цели…

«Вам страшно».

– Да. Нет. – Она покачала головой. – Мне странно. Как будто я всю жизнь шла к какой-то двери. И теперь стою перед ней. И не знаю, хочу ли я её открывать.

Долгая пауза. Маркус набирал ответ – слово за словом, буква за буквой.

«Я понимаю».

– Правда?

«Да. Я чувствовал то же самое. Когда впервые увидел паттерн. Когда понял, что это значит. Часть меня хотела… закрыть файл. Притвориться, что ничего не было. Вернуться к нормальной жизни».

Лин обернулась к экрану.

– Почему не сделали?

«Потому что нормальной жизни уже не было. Потому что знание – необратимо. Нельзя развидеть то, что увидел. Нельзя незнать то, что узнал».

Она кивнула. Это было правдой – жестокой, неудобной, но правдой.

– Маркус…

«Да?»

– Что если мы ошибаемся? Что если «Касание» – ничего не даст? Или даст не то, что мы ожидаем?

Пауза. Дольше обычного.

«Тогда мы будем знать больше, чем знали. Это уже – успех».

– Этого недостаточно.

«Для кого?»

Лин не ответила. Она смотрела на его лицо – на эту маску, за которой скрывался разум, способный видеть дальше других. Разум, запертый в разрушающемся теле.

– Для меня, – сказала она наконец. – Для мира. Люди ждут… чуда. Или катастрофы. Чего-то определённого. Если мы дадим им неопределённость…

«Неопределённость – это честность. Люди не любят честность. Но заслуживают её».

Он помолчал – или, точнее, его глаза замерли, собираясь с силами для следующей фразы.

«Лин. Послушайте. То, что мы делаем завтра… это не ответ. Это вопрос. Мы спрашиваем вселенную: „Кто вы? Что хотите? Можем ли мы понять друг друга?" Мы можем получить ответ. Можем – молчание. Можем – что-то, что не поймём ещё сто лет. Всё это – нормально. Всё это – часть процесса».

– Какого процесса?

«Роста. Взросления. Мы перестаём быть детьми, которые думали, что одни во вселенной. Мы становимся… – пауза, – …чем-то другим. Ещё не знаем, чем. Но становимся».

Лин закрыла глаза.

Она думала о Дэниеле. О том утре, когда он ушёл на работу и не вернулся. О вопросах, которые она так и не задала. Об ответах, которых никогда не получит.

Жизнь полна неопределённости. Всегда была.

Почему она думала, что контакт с Геометрами будет другим?

– Спасибо, – сказала она, открыв глаза.

«За что?»

– За честность.

Маркус не ответил. Но его глаза – те их участки, которые ещё двигались – чуть изменили выражение. Не улыбка. Что-то тоньше. Что-то… человеческое.

«Отдохните. Завтра – важный день».

Экран погас.

Лин осталась одна.

Ночью она не спала.

Вместо этого – плавала по станции, проверяя системы, которые уже проверяла десятки раз. Резонаторы. Датчики. Корреляторы. Всё работало. Всё было готово.

Она остановилась у иллюминатора научного модуля. Отсюда был виден один из «лепестков» станции – массивный цилиндр, внутри которого располагался главный гравитационный резонатор.

Устройство размером с автобус. Сверхпроводящая масса, подвешенная в магнитном поле. Способное вибрировать с частотой, которую человеческое ухо не слышит, но которую вселенная – чувствует.

Геометры научили их строить это. Шаг за шагом, сигнал за сигналом. Как родители учат ребёнка складывать кубики.

Только кубики были размером с небоскрёб, и ставки – немного выше.

– Не спится?

Лин обернулась. Дженнифер Оконкво – медик экипажа – стояла в дверях. Точнее, висела, держась за поручень.

– Нет.

– Можете не объяснять. Мне тоже.

Дженнифер подплыла ближе. Её тёмное лицо было серьёзным, но не напряжённым. Врачи умеют скрывать страх – профессиональный навык.

– Странное чувство, – сказала она, глядя в иллюминатор. – Знать, что завтра мир изменится. Или не изменится. И не иметь возможности повлиять.

– У вас есть возможность. Вы здесь.

– Я – врач. Моя работа – чинить людей, если что-то пойдёт не так. Не делать открытия.

Лин покачала головой.

– Все открытия делаются командой. Даже если имя на статье – одно.

Дженнифер улыбнулась – мягко, грустно.

– Вы хороший лидер, доктор Чжоу. Люди доверяют вам.

– Правда?

– Правда. – Она помолчала. – Петров ворчит, но делает, что вы скажете. Танака восхищается вами – втайне, конечно, она японка, не покажет. Гарсия рассказывает анекдоты о вас – добрые. Хассан цитирует ваши статьи. Команда верит в вас. Даже если вы сами – не верите.

Лин отвернулась.

– Я не лидер. Я – инженер.

– Одно не исключает другого.

Тишина. Гул станции. Звёзды за стеклом.

– Дженнифер, – сказала Лин наконец.

– Да?

– Спасибо.

Врач кивнула. Оттолкнулась от поручня и поплыла к выходу.

– Попытайтесь поспать, – сказала она, не оборачиваясь. – Хотя бы пару часов. Завтра они понадобятся.

Лин не ответила.

Она смотрела на резонатор – на этот огромный механизм, который через двадцать часов заставит вселенную вздрогнуть.

Или не заставит.

Скоро они узнают.

Утро – если можно называть утром время, когда за окном только звёзды – началось с финальной проверки.

Лин сидела в командном кресле, глядя на мониторы. Данные текли – бесконечные потоки цифр, графиков, индикаторов. Всё в норме. Всё работает.

– Синхронизация с наземными станциями – подтверждена, – доложил Гарсия.

– Орбитальные платформы – готовы, – добавила Танака.

– Резонатор «Лагранж» – оптимальные параметры, – сказал Петров.

Лин кивала, отмечая каждый пункт. Рутина. Механика. Процедура, которая скрывала страх под слоями протоколов.

Через четыре часа – активация.

Связь с Землёй открылась в назначенное время. Экраны заполнились лицами – больше, чем на предыдущем брифинге. Политики, учёные, военные. И – отдельно, в своём маленьком окне – Маркус.

Он выглядел хуже, чем вчера. Или ей показалось? Трудно сказать – его лицо было неподвижным, а глаза двигались так мало, что изменения были почти незаметны.

– Статус? – голос Амары Нгози был ровным, но Лин слышала напряжение под спокойствием.

– Готовы, – сказала она. – Все системы в норме. Ждём вашей команды.

– Геометры?

– Последний сигнал получен два часа назад. Подтверждение готовности с их стороны.

Амара кивнула. Посмотрела куда-то за пределы камеры – наверное, на советников.

– Мы начинаем прямую трансляцию через тридцать минут. Четыре миллиарда зрителей по предварительным оценкам.

Четыре миллиарда. Половина человечества. Смотрят на небо, ожидая чуда.

Или катастрофы.

– Понятно, – сказала Лин.

– Вопросы?

Она хотела сказать: «Миллион». Хотела спросить: «Что если мы ошибаемся? Что если это ловушка? Что если я погублю свою команду, свою станцию, свою планету?»

Вместо этого сказала:

– Нет.

– Тогда удачи, доктор Чжоу. Удачи всем нам.

Экран погас.

Тридцать минут до активации.

Лин смотрела на часы – цифровой дисплей в углу главного экрана. Секунды отщёлкивались, медленные и неумолимые.

29:47. 29:46. 29:45.

Вокруг неё – команда. Двенадцать человек. Лучшие из лучших. Люди, которые оставили семьи, карьеры, нормальную жизнь – ради этого момента.

Она подумала о каждом.

Петров – жена и двое детей в Москве. Он показывал их фотографии, когда думал, что никто не смотрит.

Танака – родители-старики в Киото. Она звонила им каждый день, несмотря на задержку сигнала.

Гарсия – невеста в Мадриде. Свадьба запланирована на следующий год. Если будет следующий год.

Хассан – младший брат, которого она практически вырастила после смерти родителей.

Оконкво – две сестры и племянники в Лагосе.

И остальные. Каждый – со своей историей. Своей жизнью. Своими причинами быть здесь.

Лин отвечала за них всех.

Этот груз давил – не физически, но ощутимо. Как гравитация, которую они собирались использовать.

Двадцать минут.

Главный экран разделился на секторы. Трансляция началась – камеры показывали станцию, наземные объекты, лица в центрах управления по всему миру.

В углу – маленькое окно связи с Принстоном. Маркус.

«Лин», – сказал синтезатор.

Она подключила частный канал.

– Да?

«Я хотел сказать вам кое-что. До того, как…»

Он не закончил. Не нужно было.

– Что?

Долгая пауза. Она видела, как его глаза двигаются – микроскопические движения, едва заметные на камере. Он набирал слова. Медленно. Осторожно.

«Я горжусь вами».

Лин почувствовала, как что-то сжимается в груди.

– Маркус…

«Нет, послушайте. Я не часто это говорю. Я вообще не часто говорю такие вещи. Но вы… вы сделали возможным то, что я только представил. Вы превратили мои данные в реальность. Вы собрали команду, построили станцию, добились финансирования и поддержки. Вы – причина, по которой мы здесь».

Она не знала, что ответить. Слова застряли в горле.

«Что бы ни случилось сегодня – помните это. Вы уже изменили историю. Остальное – детали».

– Маркус, – её голос дрогнул, – вы тоже. Без вас…

«Без меня вы бы нашли сигнал позже. Кто-то другой. Вселенная не ждёт конкретных людей. Она ждёт тех, кто готов смотреть».

Пауза.

«Вы были готовы. Это главное».

Она сглотнула комок в горле.

– Спасибо.

«Не благодарите. Просто… сделайте то, что должны. И вернитесь домой».

Экран мигнул. Общий канал снова активировался.

Десять минут до активации.

Последние минуты текли, как патока.

Лин смотрела на показатели. Резонаторы – в норме. Синхронизация – идеальная. Энергия – стабильна.

Всё готово.

– Две минуты, – сказала она в общий канал. – Начинаем обратный отсчёт.

Голоса подтвердили – с Земли, с орбитальных платформ, от каждого члена её команды.

«Секундный обратный отсчёт», – объявила автоматика.

Лин закрыла глаза.

Она думала о Дэниеле. О бабушке. О рисовых зёрнах, которые нужно перебирать одно за другим. О простых числах, выстроившихся в ряд. О координатах Земли, закодированных в гравитационных волнах.

О том, как далеко они зашли.

«Шестьдесят секунд».

Она открыла глаза.

– Всем станциям: финальная готовность.

Подтверждения приходили – одно за другим, как удары сердца.

«Тридцать секунд».

Лин положила руки на подлокотники кресла. Пальцы дрожали – едва заметно.

Четыре миллиарда человек смотрели.

Геометры ждали.

Вселенная – молчала.

«Десять секунд».

Она сделала глубокий вдох.

«Пять».

«Четыре».

«Три».

«Два».

«Один».

– Активация, – сказала она.

Ничего не произошло.

Секунда. Две. Три.

Показатели не изменились. Станция не вздрогнула. Звёзды за иллюминатором остались на своих местах.

Лин смотрела на экран – на поток данных, который должен был взорваться аномалиями.

Ничего.

Паника начала подниматься – холодная волна, от живота к горлу.

Не сработало. Они ошиблись. Где-то – ошибка. Два года работы – впустую. Четыре миллиарда людей смотрят, как она…

– Доктор Чжоу!

Голос Хассан. Резкий. Возбуждённый.

– Что?!

– Посмотрите на гравитометры!

Лин переключила дисплей.

И замерла.

Данные менялись. Не сразу – с задержкой в семь секунд, время распространения эффекта от наземных резонаторов до станции.

Гравитационное поле вокруг станции… дрожало. Как струна, по которой провели смычком. Как поверхность воды, в которую бросили камень.

– Что это? – прошептала Танака.

Лин не ответила. Она смотрела на показатели – на невозможные цифры, которые говорили, что пространство-время вокруг них… меняется.

Сближение бран.

Оно работало.

– Фаза два, – сказала она. Голос был ровным, хотя внутри всё кричало. – Начинаем протокол сближения.

Следующие сорок секунд были самыми длинными в её жизни.

Показатели менялись – стремительно, непредсказуемо. Гравитационное поле флуктуировало, как сердцебиение больного. Резонаторы работали на пределе мощности. Энергопотребление – в красной зоне.

Но это работало.

Браны сближались.

– Ноль-целых-один-микрометр, – доложил Петров. Его голос дрожал. – Ноль-целых-ноль-пять. Ноль-целых-ноль-один.

Планковский масштаб. Они приближались к нему.

Лин смотрела на экран – на числа, которые уменьшались с каждой секундой.

– Ноль целых ноль-ноль-один микрометра! – Петров почти кричал. – Мы на пороге!

«Касание» через три секунды.

Две.

Одна.

Мир взорвался светом.

Нет – не взорвался. Не светом. Что-то другое. Что-то, чему не было названия.

Лин видела… что? Экран? Нет, экран исчез. Станция исчезла. Всё исчезло – и появилось одновременно.

Силуэт.

Огромный. Гуманоидный. И в то же время – неправильный. Геометрия, которая не подчинялась привычным законам. Углы, которые не складывались в сумму. Линии, которые шли одновременно в двух направлениях.

Она смотрела.

Она не могла отвести взгляд.

Силуэт смотрел в ответ.

0.7 секунды.

Вечность.

Потом – темнота.

Когда Лин пришла в себя, она лежала в невесомости, упёршись плечом в переборку. Голова болела. В ушах звенело.

– Доктор Чжоу! – голос Оконкво, далёкий, как из-под воды. – Вы слышите меня?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.