Татьяна Кручинина
Княжна Агата

Княжна Агата

По мотивам произведения Михаила Лермонтова « Княжна Мэри»

«Поступай так, чтобы максима твоей воли могла всегда быть одновременно принципом всеобщего законодательства».

(Иммануил Кант, «Критика практического разума»)

ПРОЛОГ. ТОТ, КТО ПОСМЕЕТ

Профессора Лебедева убили в самый тихий час ночи – когда даже алгоритмы «Фортуны» замедляли работу для планового обслуживания. Смерть была идеальной: без крови, без крика, без следов. Дефибриллятор с модифицированной полярностью вызвал остановку сердца, которую любой патологоанатом принял бы за естественную. «Фортуна», гордость «Балтийского Хаба», через семь секунд зафиксировала прекращение жизненных показателей в лаборатории 4B и классифицировала инцидент как «несчастный случай на рабочем месте». Протокол был отработан. Семье уже готовили письмо с соболезнованиями и предложением именной стипендии. Мир из стекла, стали и безупречного кода должен был остаться безупречным.

Но у этой смерти оказался свидетель. Не человек. Камера технического коридора, которую забыли обновить в прошлом квартале. Она записала ровно три секунды: дверь лаборатории, приоткрывающуюся изнутри, и детскую руку, сжимающую рукоять прибора.

Запись автоматически ушла в архив, где ей предстояло стереться через 72 часа по протоколу очистки временных данных. Но за шесть часов до удаления на неё наткнулся Михаил Монтлер – журналист-неудачник, выброшенный из всех медиа за неудобные вопросы. Теперь он подрабатывал репетитором по философии для богатых студентов Хаба. Он искал компромат на ректора – глупую, личную месть. Нашёл нечто гораздо большее.

Он попытался поделиться находкой. Его цифровая жизнь – аккаунты, банковский счёт, доступ в библиотеку – была аннулирована за девять минут. Его объявили параноиком, страдающим «синдромом упущенной выгоды». Ему оставили только страх и три гигабайта доказательств, которые теперь стали смертным приговором в его руках.

И тогда он совершил единственный разумный поступок в своей жизни – пошёл туда, куда его никогда не пустили бы. В «аналоговую» квартиру старого профессора Штайна, изгнанного из Хаба за проповедь «устаревших» идей Канта. И там, среди запаха старой бумаги и пыли, он встретил её.

Агату – идеальную студентку, живое воплощение успеха системы. Её ИИ-помощник «Гордий» только что внёс Михаила в чёрный список как «источник токсичной нестабильности».

Она смотрела на него не со страхом, а с холодным, почти научным интересом – как на редкий сбой в программе.

– Вы тот, кого стёрли, – констатировала она.

– А вы та, кто позволяет себя обманывать, – бросил он в ответ.

Он показал ей запись. Всего три секунды. Детская рука. Прибор. Дверь.

Лицо Агаты, всегда такое спокойное, будто вылепленное по шаблону «оптимальных эмоций», дрогнуло. В её глазах, привыкших видеть мир через фильтры рекомендованных алгоритмом маршрутов и мелодий, вспыхнуло нечто чужое, дикое, человеческое. Сомнение.

И в этот момент, под свинцовыми балтийскими небесами, в комнате, пахнущей печалью и старыми книгами, родился «Кантовский клуб» – несколько человек, которым не всё равно. Несколько человек, готовых задать самый опасный вопрос в мире безупречных ответов:

А что, если правда – не ошибка системы, а её главная жертва?

Их ждёт «Колыбель», где калечат души. Их ждёт «Фортуна», которая видит в них лишь вирус. Их ждёт выбор, где каждое решение отнимает кусок будущего. И любовь, которая родилась не в виртуальной реальности, а в живом океанариуме, среди тишины и немых взглядов рыб.

Погрузитесь в ледяные воды правды. Спасаясь от жары лжи.

СЕКВЕНЦИЯ 1: «ИДЕАЛЬНОЕ УБИЙСТВО В ИДЕАЛЬНОМ МИРЕ»

ЧАСТЬ 1: ДЕНЬ КАК КАРТИНА, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ТРЕСНУЛО СТЕКЛО

Первое, что чувствовала Агата Львова в момент пробуждения, – это не свет и не звук, а ощущение правильности. Тонкая, едва уловимая вибрация смарт-браслета вокруг запястья – не назойливая, а убедительная, как тихий стук в дверь преданного слуги. Ровно в 6:45. Ни секундой раньше, ни секундой позже. Время, выверенное не по звездам, а по её собственным биоритмам, проанализированным за тысячи ночей.

«Оптимальное время для пробуждения с учетом вашей фазы REM, уровня мелатонина и запланированной вечерней интеллектуальной нагрузки», – пропел мягкий, бархатный баритон «Гордия». Голос не звучал из колонок – он рождался в самой воздушной среде комнаты, обволакивая, но не нарушая тишины. «Погода за окном: +8°C, легкий бриз с залива. Рекомендую легкий джемпер из шерсти мериноса. Кофе с нотами карамели и темного шоколада будет готов через сорок семь секунд. Доброе утро, Агата».

Комната послушно оживала, исполняя бесшумный, отрепетированный до совершенства танец. Панорамное окно-экран, занимавшее всю стену, плавно изменило прозрачность с матовой на полупрозрачную, впуская внутрь не просто свет, а целое полотно балтийского утра. Серо-стальные воды залива, прочерченные белыми нитями паромов, низкие облака, цепляющиеся за шпили строящегося на противоположном берегу кампуса МГУ – гигантского кристалла будущего, растущего из тростниковых болот Тростянки. Это зрелище, которое «Гордий» определял как «визуальный стимул, способствующий фокусу и умеренному амбициозному тонусу», Агата любила по своей, не прописанной в алгоритмах причине. Оно напоминало ей о масштабе.

С легким шипением и ароматной волной пара проснулась кофемашина – интеллектуальная алхимичка, смешивающая не просто сорта, а биохимические коктейли. Сегодняшняя формула включала легкую карамельную ноту для мягкого подъема дофамина после несколько тревожных снов (отмеченных системой, но не расшифрованных). У кровати, издавая едва слышное гудение сервоприводов, замер робопес «Барс». Его оптические сенсоры, холодные синие точки, приветливо мигнули. Его форма – нечто среднее между гепардом и греческой статуей – была образцом биомимикрии. Силиконовая шерсть на ощупь напоминала настоящую, но была лишена главного – тепла, запаха, случайной грязи. Идеальная чистота. Агата провела рукой по его голове, и «Барс» наклонил её, имитируя ласку. Протокол.

Она потянулась, и зеркало-экран на противоположной стене тут же ожило, не показывая её отражения. Вместо него поплыли цифры и изящные графики: СОН: 94% (глубокий цикл превысил средний на 12%). ГОТОВНОСТЬ К ПРОДУКТИВНОСТИ: 88%. НЕЙРОПЛАСТИЧНОСТЬ: В ПИКЕ. Идеально. И маленькая, едва заметная зеленая стрелочка вверх: +2% к вчерашнему общему индексу эффективности. Уголки её губ, лишённых утренней отечности благодаря косметическому режиму климат-контроля, дрогнули. Это была не просто улыбка – это была физическая манифестация успеха, одобренная и ожидаемая системой. Чувство глубокого, почти эстетического удовлетворения от синхронизации с миром.

За окном, в геометрических садах «Балтийского Хаба», уже двигались другие фигуры. Студенты в капсулах индивидуального транспорта, похожих на капли ртути, скользили по монорельсам; пешеходы шли по маршрутам, подсвеченным на тротуарах персональными траекториями. Ни столкновений, ни задержек, ни случайных встреч. Каждый – идеальный мазок на бесконечной, безупречной картине, которую писала «Фортуна». Система работала. Жизнь была лучшим из возможных алгоритмов. Агата сделала первый глоток кофе – температура, вкус, терпкость были безупречны. Она чувствовала не волнение, а спокойную, железную уверенность. «Гордий» обозначал это состояние в её психологическом профиле как «оптимальный предстартовый аффект». Сегодняшний день, как и все предыдущие, будет прекрасен своей предопределенностью.

Тем временем, в стерильном сердце «Голограда», Лена не чувствовала усталости. Её тело, подпитанное персональным коктейлем ноотропов и электролитов, было идеальным инструментом. Она стояла в белоснежном зале, больше похожем на храм, чем на класс. Перед ней в пространстве парила светящаяся, полупрозрачная проекция – «Кадавр» №43. Не труп, а идеализированная карта человеческого тела. Каждый сосуд сиял рубиновым, каждый нерв – сапфировым, каждый мускул – янтарным светом. В ушах Лены звучал ровный гул системы жизнеобеспечения и тихий голос наставника.