Дмитрий Коровников
Адмирал Империи – 60

Глава 1

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: центральная планета Новая Москва-3. Командный центр сил планетарной обороны.

Дата: 17 августа 2215 года.

Птолемей сидел в кресле и смотрел на голографическую карту системы, где красные точки вражеской эскадры неумолимо ползли к голубой сфере столичной планеты, и в этом медленном, неотвратимом движении было что-то гипнотическое, что-то завораживающее – так, наверное, кролик смотрит на приближающегося удава, не в силах ни отвести взгляд, ни сдвинуться с места. Три с половиной часа назад он отправил барона фон Щецина на миссию, которая должна была стать его козырем в грядущей партии, его тайным оружием и последним аргументом в споре, где ставкой была не просто власть – ставкой была жизнь…

Командный центр планетарной обороны жил своей размеренной жизнью – или, точнее, делал вид, что живёт размеренной жизнью, потому что на самом деле напряжение здесь висело в воздухе, словно предгрозовая духота. Десятки офицеров склонялись над терминалами, и их пальцы бегали по сенсорным панелям с той особой сосредоточенностью, которая выдаёт людей, изо всех сил старающихся не думать о надвигающейся катастрофе, сосредоточиться на мелочах, на рутине, на привычных действиях, потому что думать о том, что может случиться через несколько часов, было слишком страшно. Они обменивались приглушёнными репликами – короткими фразами профессионалов, и в этих репликах звучало то, что никто не решался произнести вслух: тревога.

Полковник Савельев регулярно докладывал о перемещениях вражеской эскадры, и его голос звучал бесстрастно, как и положено опытному штабисту, прошедшему не одну кампанию и научившемуся держать эмоции при себе, но Птолемей замечал – он всегда замечал такие вещи, это было частью его таланта, его проклятия – как иногда полковник украдкой бросает взгляд на карту, и в этих взглядах, быстрых и почти незаметных, читалось то, что не пробивалось в голосе: понимание того, насколько серьёзна ситуация.

Генерал Боков стоял у тактического стола, сложив руки за спиной в классической военной позе, которую он, вероятно, принял ещё в кадетском корпусе и с тех пор не менял – потому что она давала ощущение контроля, ощущение порядка посреди хаоса. Его пышные усы – предмет тайной гордости генерала, усы, которые он холил и лелеял, как другие люди холят породистых собак или коллекции редких монет – подрагивали при каждом слове, и это было единственным признаком того, что за маской невозмутимости скрывается живой человек с живыми нервами, человек, который тоже не знает, чем всё закончится.

Время от времени генерал отдавал распоряжения своим подчинённым, и голос его звучал ровно и уверенно, как и положено голосу командира, но Птолемей видел – опять же, он всегда видел – как напряжены плечи генерала под мундиром, как сжаты его челюсти, как поблёскивает испарина на лбу.

Но сам Птолемей не мог успокоиться, несмотря на полкилометра поверхности над головой. И не сама эскадра Хромцовой была этому причиной.

Он сидел в командирском кресле – массивном, обитом чёрной кожей, с высокой спинкой и широкими подлокотниками, усеянными кнопками управления, кресле, которое было спроектировано так, чтобы внушать уверенность и силу, чтобы тот, кто сидит в нём, чувствовал себя хозяином положения, вершителем судеб – и смотрел на личный тактический экран. Экран был разделён на несколько секторов: в одном медленно вращалась уменьшенная копия системной карты, в другом бежали бесконечные столбцы цифр – данные телеметрии с орбитальных станций, показатели готовности батарей, расчётные траектории движения.

В третьем секторе транслировались новостные ленты со столичной планеты, и именно этот третий сектор, этот небольшой прямоугольник мерцающего света, заставлял пальцы первого министра непроизвольно впиваться в подлокотники, заставлял скулы каменеть от напряжения, а глаза – сужаться в узкие щёлочки.

«…беспрецедентные сцены на улицах столицы!» – захлёбывалась молодая журналистка, стоявшая на фоне человеческого моря, которое колыхалось за её спиной, как живой организм, как единое существо, состоящее из тысяч тел и голосов. Её лицо раскраснелось от возбуждения, глаза блестели тем особым блеском, который появляется у репортёров, когда они чувствуют что стали свидетелями чего-то, что войдёт в учебники. Её волосы, наверняка тщательно уложенные утром перед выходом из дома, растрепались от ветра и толкотни, выбившиеся пряди липли к вспотевшему лбу, но она этого не замечала, слишком захваченная происходящим и слишком увлечённая своей ролью глашатая истории.

Камера парящего дрона демонстрировал людской поток, который толкал, давил, грозил в любой момент опрокинуть и затоптать отчаянную девушку.

– «Тысячи горожан вышли на улицы, чтобы приветствовать приближение флота императора! Посмотрите на эти лица, на эту радость, на этот неподдельный энтузиазм! Столица не видела ничего подобного со времён…»

Камера послушно повернулась, демонстрируя толпу во всей её пугающей массе. Люди всех возрастов – от седовласых стариков, которые помнили ещё времена восшествия на престол императора Константина, до подростков в форменных курточках столичных лицеев, для которых вся эта война была захватывающим приключением, а не трагедией – заполняли улицу от стены до стены, от витрин магазинов до фасадов жилых домов. Они размахивали флагами – не официальными правительственными штандартами, отпечатанными на фабриках по государственному заказу, а самодельными, с криво нарисованным императорским гербом.

Некоторые держали портреты – и Птолемей с отвращением, с физическим отвращением, от которого скрутило желудок, узнал детское лицо восьмилетнего мальчишки, которого эти идиоты, эти безмозглые бараны считали своим государем. Светловолосый ребёнок с серьёзными глазами, с чуть оттопыренными ушами и ямочками на щеках – ребёнок, которому место было в школе, за партой с учебниками, а не на троне величайшей Империи человечества.

Скандирование толпы пробивалось сквозь гул, сквозь шум ветра в микрофоне, сквозь все помехи – настойчивое, ритмичное, похожее на биение огромного сердца:

«Да здравствует император! Долой узурпатора! Да здравствует Иван! Смерть Граусу!»

Смерть.

Они желали ему смерти – открыто, на камеры, не стесняясь и не скрываясь, выкрикивая это слово с такой радостью, с таким упоением, словно оно было не проклятием, а благословением. Словно он, Птолемей Граус, был не главой государства, не человеком, который до этого годами тащил на себе эту неблагодарную ношу по управлению ста тридцатью звездными системами, а каким-то преступником, каким-то чудовищем, заслуживающим не просто отставки – а казни.

Птолемей почувствовал, как жар гнева поднимается от груди к горлу, как кровь приливает к лицу, а пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Он заставил себя сделать глубокий вдох, наполняя лёгкие стерильным воздухом бункера, задержал его на три секунды – старый приём для контроля эмоций. Медленно выдохнул через сжатые зубы, чувствуя, как горячий воздух выходит из груди, унося с собой часть гнева, часть боли.

Не время для эмоций. Не место для слабости. Гнев – плохой советчик, особенно когда враг у ворот, когда каждое решение может оказаться последним.

Птолемей переключил канал, и картинка на экране сменилась, но легче от этого не стало.

«…полиция пытается оттеснить демонстрантов от правительственного квартала», – докладывал другой репортёр, мужчина средних лет в строгом костюме, с тем профессионально-озабоченным выражением лица, которое вырабатывается у журналистов после десятилетий работы в горячих точках, после сотен репортажей о катастрофах, войнах и революциях. Это было лицо человека, который научился говорить о трагедиях тоном прогноза погоды, потому что иначе сойдёшь с ума от всего, что приходится видеть и рассказывать.

Позади него разворачивалась картина, которая могла бы украсить любой учебник по истории гражданских беспорядков: синие вспышки силовых дубинок, прочерчивающие воздух светящимися дугами; белые облачка слезоточивого газа, расползающиеся над толпой, как призраки, как предвестники чего-то худшего; тёмные фигуры в полицейской броне, выстроившиеся в шеренгу, сдерживающие натиск человеческого моря.

– «Как вы можете видеть, ситуация накаляется с каждой минутой. Полицейские применяют спецсредства, но демонстранты не отступают – напротив, их становится всё больше, они прибывают со всех концов города, словно повинуясь какому-то неслышному зову. Есть сведения о столкновениях и пострадавших с обеих сторон. По неподтверждённым данным, несколько полицейских машин были перевёрнуты и подожжены в районе Комсомольского шоссе, и это только начало…»

Камера качнулась, показав горящий автомобиль – чёрный дым поднимался в утреннее небо, оранжевые языки пламени жадно лизали искорёженный металл, отбрасывая на лица окружающих людей зловещие багровые блики. Вокруг танцевали силуэты – не то демонстранты, празднующие маленькую победу, не то полицейские, пытающиеся оттеснить толпу от горящей машины, не то просто зеваки, которых всегда притягивает чужая беда, чужое горе, чужой огонь.

Да, нижние уровни Москва–сити уже было не унять…

Птолемей переключил снова, и на экране появилось лицо ведущей официального государственного канала – молодой женщины с безупречной причёской, ни один волосок которой не посмел выбиться из идеальной укладки, с безупречным макияжем, скрывавшим любые следы усталости или беспокойства, в безупречно сидящем костюме, словно сшитом специально для этого момента.

«…источники в правительстве сообщают, что первый министр Граус лично координирует оборону столичной планеты», – вещала она с тщательно отрепетированной уверенностью, с той особой интонацией, которая должна была внушать зрителям спокойствие и веру в то, что всё под контролем. – «Гражданам рекомендуется сохранять спокойствие и не поддаваться на провокации экстремистских элементов. Силы правопорядка полностью контролируют ситуацию. Орбитальная оборона находится в полной боевой готовности и способна отразить любую угрозу извне. Первый министр выступит с обращением к народу в ближайшее время…»

Выступит с обращением. Птолемей едва не рассмеялся тем смехом, который больше был похож на рыдание. Какое обращение? Что он скажет вот этим людям, которые желают ему смерти? Что он скажет толпам, которые танцуют на улицах в ожидании врага, как невеста в ожидании жениха?

И снова палец на сенсоре, новый канал, новая картинка – но везде одно и то же, везде радость и ненависть, радость от его грядущего падения и ненависть к нему, к тому, что он олицетворяет.

«…а вот эксклюзивные кадры с площади Кутузова!» – возбуждённый голос, почти срывающийся на визг, дрожащая картинка, снятая явно на личный коммуникатор кем-то из толпы. Качество изображения было отвратительным – зернистое, размытое, с постоянными рывками и скачками, словно камера билась в припадке, – но то, что показывали эти кадры, было достаточно чётким, чтобы Птолемей почувствовал, как желчь поднимается к горлу.

– «Толпа только что опрокинула статую первого министра Грауса! Ту самую, которую установили по распоряжению Сената всего три недели тому назад! Смотрите, смотрите, люди танцуют на ее обломках!»

Камера показала бронзовую голову Птолемея, отделённую от тела и валяющуюся на мостовой, как выброшенный мусор, как ненужный хлам. А какой-то парень в рваных джинсах и майке с непристойной надписью пинал её ногой, толпа же вокруг хохотала – тем заливистым, неудержимым хохотом, который бывает у людей, сбросивших тяжёлую ношу, освободившихся от чего-то, что давило на них долгие годы. Кто-то взобрался на опустевший постамент и размахивал императорским штандартом; кто-то поливал обломки статуи какой-то жидкостью – судя по цвету, пивом; кто-то выкрикивал лозунги, которые подхватывала толпа…

Птолемей выключил экран резким движением, словно хотел ударить его, разбить вдребезги, уничтожить вместе со всем, что он показывал.

Несколько секунд он сидел неподвижно, глядя в пустоту перед собой, и в этой пустоте не было ничего – ни мыслей, ни планов. Руки лежали на подлокотниках – неподвижные, напряжённые, словно высеченные из камня. В висках стучала кровь, отбивая ритм, похожий на похоронный марш.

Неблагодарные твари. Эта мысль пришла первой. Неблагодарные, тупые, слепые твари, стадо, которое бежит за любым, кто громче блеет, толпа, которая не способна думать, не способна помнить, не способна ценить то, что для неё делают.

Он дал им стабильность – во время хаоса гражданской войны, после всех этих бесконечных переворотов и контрпереворотов, когда власть переходила из рук в руки, как мячик в детской игре, и никто не знал, что будет завтра, кто будет править завтра, будет ли вообще это «завтра». Он удерживал Империю от окончательного распада – ценой бессонных ночей, ценой здоровья, которое таяло с каждым днем, ценой отсутствия простых человеческих радостей. И как они ему отплатили?

Пляшут на обломках. Желают смерти. Радуются приходу врага, который, если победит, устроит такую резню, что нынешние беспорядки покажутся детским утренником. Но разве они думают об этом? Разве они способны думать хоть о чём-то, кроме сиюминутных эмоций и этой пьянящей радости разрушения?

Нет. Конечно, нет.

Птолемей заставил себя думать рационально, отодвигая эмоции в сторону, загоняя их в тот дальний угол сознания, где они не могли помешать. Это было трудно – гнев продолжал бушевать внутри, требуя выхода, но он научился, когда это было необходимо, превращать его в холодную, расчётливую решимость.

Не может быть, чтобы столько людей – действительно тысячи и десятки тысяч – искренне ненавидели его. Он ведь не делал ничего плохого, ничего такого, что заслуживало бы подобной ненависти. Он не устраивал массовых репрессий, не морил голодом, не сжигал города. Он был справедлив – строг, но справедлив. Наказывал виновных, награждал достойных. Следовал закону – своему закону, да, но всё-таки закону.

Откуда же эта ненависть? Откуда эти толпы и крики о смерти?

Спящие ячейки – вот ответ, который приносил хоть какое-то утешение. Агенты влияния его многочисленных врагов, – профессиональные провокаторы, которые ждали своего часа, вербовали недовольных и готовили этот спектакль для камер. Именно они вывели на улицы горстку крикунов – может быть, несколько сотен, может быть, тысячу – и создали иллюзию массового протеста.

Да, именно так. Большинство жителей столицы по-прежнему лояльны, по-прежнему благодарны за всё, что он для них сделал. Просто это большинство сидит по домам или находятся на работе, как и положено законопослушным гражданам в такое время, а на улицы вышли провокаторы и их жертвы – наивные дурачки из нижнего сектора, которых легко увлечь красивыми лозунгами, а также молодёжь, которая жаждет приключений и не понимает, чем эти приключения могут закончиться.

Эта мысль принесла некоторое облегчение – не полное, потому что где-то в глубине сознания первого министра продолжал шевелиться червячок сомнения, нашёптывая, что всё не так просто, но достаточное, чтобы дышать стало немного легче.

Однако другая мысль – еще более тревожная, тут же заняла её место, вползая в сознание Грауса, как змея в нору.

Если враг имеет спящие ячейки среди простых горожан, почему бы ему не иметь их среди тех, кто ближе? Кто имеет доступ к первому министру, каждый день видит его, встречает его в коридорах, знает его планы?

Птолемей машинально обвёл взглядом командный центр, и этот взгляд был взглядом человека, который разучился доверять, и который в каждом лице видит потенциального предателя. Офицеры за терминалами, операторы связи – монотонные голоса, передающие приказы и получающие доклады. Охранники у дверей – застывшие статуи в тяжёлых бронескафах, с оружием наизготовку. Генерал Боков со своим адъютантом – стоят у тактического стола, обсуждают что-то вполголоса.

Каждый из них прошёл проверку на лояльность – многоуровневую, тщательную, с детекторами лжи и анализом биометрических данных. Каждый из присутствующих имел безупречное личное дело, биографию и рекомендации от таких же безупречных начальников.

Эти ребята действительно верны.

Его взгляд остановился на массивных дверях командного центра – тех самых, через которые он вошёл несколько часов назад, когда мир ещё казался управляемым. За этими дверями – коридор с ещё не одним постом охраны. Многоуровневая система безопасности – сканеры сетчатки, которые невозможно обмануть, сканеры отпечатков пальцев, анализаторы ДНК. Детекторы металла, взрывчатки, способные уловить миллиграмм пластита.

Здесь он был в безопасности – насколько вообще может быть в безопасности человек, которого ненавидят. Здесь, а не в башне «Кремлёвская» – там, наверху, где любой уборщик теперь, после увиденного в новостях, мог оказаться убийцей, где каждое окно было потенциальной точкой для снайпера, а каждый коридор мог скрывать засаду.

Первый министр решил, что останется здесь. До конца кризиса он не покинет командный центр. Пусть наверху бушуют толпы, сносят его памятники и жгут машины. Пусть агенты врага безрезультатно рыщут в поисках возможности нанести удар. Пусть весь мир катится к чертям собачьим. Здесь они его не достанут…

– Господин первый министр?

Голос секретаря вырвал Птолемея из размышлений, вернул его из мира страхов и подозрений в реальность. Его личный секретарь по фамилии Кучерявенко всё это время стоял в отдалении, старательно изображая невидимость, как и положено, – стоял и ждал, когда начальник обратит на него внимание или отдаст какое-нибудь распоряжение.

– Что? – голос прозвучал резче, чем Птолемей намеревался, и секретарь вздрогнул – едва заметно, но первый министр это уловил.

– Вам приготовили помещение для отдыха, – произнёс Кучерявенко осторожно, словно обращался к хищнику, который может в любой момент наброситься. – Вы на ногах уже несколько часов. Возможно, стоит немного отдохнуть, привести себя в порядок?

Птолемей хотел было отмахнуться – какой тут отдых, когда враг приближается, когда столица бурлит и всё идёт к чертям? – но затем задумался, и мысль, которая пришла ему в голову, заставила его пересмотреть первоначальную реакцию. Действительно, сколько он уже не принимал душ и не менял одежду, которая уже пропиталась потом и запахом тревоги?

Он чувствовал себя измотанным – не столько физически, сколько эмоционально. Слишком много потрясений за слишком короткое время. А ещё Птолемей понял, что ему нужно побыть одному. Хотя ненадолго. Вдали от этих глаз, которые смотрят и оценивают. И от этих ушей, которые ловят каждое слово.

– Хорошо, – произнёс он, поднимаясь из кресла, он сидел неподвижно слишком долго. – Проводи меня. Генерал Боков!

Усатый генерал повернулся и вытянулся по стойке «смирно» – движение было отработанным, вбитым в тело за сорок лет армейской службы.

– Да, господин первый министр?

– Я буду в своих личных апартаментах. Если что-то изменится – немедленно докладывайте. – Птолемей помедлил. – И сообщите, когда вернётся барон фон Щецин.

– Слушаюсь, господин первый министр…

Глава 2

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: центральная планета Новая Москва-3. Командный центр сил планетарной обороны.

Дата: 17 августа 2215 года.

Птолемей кивнул и направился к боковой двери, ведущей в жилой сектор бункера. Кучерявенко семенил следом, прижимая к груди неизменный планшет – универсальный инструмент современного чиновника, без которого тот чувствовал себя голым и беззащитным.

Помещение, отведённое для первого министра, оказалось небольшим, но функциональным – насколько вообще может быть функциональным помещение в военном бункере, спроектированном для выживания, а не для комфорта. Спальня с широкой кроватью, обтянутой серым армейским бельём – практичным, прочным, начисто лишённым индивидуальности, бельём, которое одинаково хорошо подходило для генерала и для рядового, для первого министра и для последнего техника. Санузел с душевой кабиной из матовой нержавеющей стали, сверкающей холодным светом ламп. Небольшой рабочий кабинет с терминалом связи и письменным столом из синтетического дерева, которое выглядело почти как настоящее, но не пахло деревом и не скрипело под пальцами.

Стены были выкрашены в бледно-зелёный цвет – психологи утверждали, что этот оттенок снижает тревожность и способствует концентрации, хотя Птолемей сомневался, что какой-либо цвет способен помочь в его нынешней ситуации. Освещение – мягкое, рассеянное, имитирующее естественный свет, хотя до естественного света отсюда было полкилометра скальной породы. На экране напротив кровати транслировалась панорама города на рассвете: солнце поднималось над горизонтом, заливая крыши небоскрёбов золотистым светом, и это было красиво – и абсолютно бесполезно, потому что Птолемей знал, что творится там, под этим красивым небом.

Первым делом он прошёл в санузел и включил воду. Горячие струи ударили по плечам, и он почувствовал, как напряжение, сковывавшее тело последние часы, начинает понемногу отступать. Пар заполнил кабину, окутывая его влажным теплом, создавая иллюзию уединения, защищённости, покоя.

Птолемей стоял под душем, закрыв глаза, и позволял воде смывать всё то, что накопилось за эти бесконечные часы. В голове было странно пусто – словно все мысли временно отступили, давая передышку измученному разуму, словно горячая вода вымывала их вместе с потом и грязью.

Где-то там, наверху, толпы скандировали лозунги о его смерти, а полиция разгоняла демонстрантов слезоточивым газом и силовыми дубинками, горели машины и бились витрины, и неблагодарные люди праздновали то, что казалось им освобождением…

Птолемей выключил воду и вышел из кабины. Вытерся грубым армейским полотенцем, которое царапало кожу, но при этом давало странное ощущение реальности. Посмотрел на своё отражение в зеркале.

Покрасневшие глаза с сеткой лопнувших капилляров. Морщины, которых, казалось, стало больше за последние часы – или он просто раньше не обращал на них внимания? Седина на висках, которая расползалась всё дальше с каждым месяцем, с каждым кризисом.

Он отвернулся от зеркала – смотреть на это отражение было неприятно – и прошёл в кабинет.

Кучерявенко ждал у двери, застыв в позе почтительного ожидания, которую, вероятно, отрабатывал перед зеркалом.

– Организуй связь с «Агамемноном», – приказал Птолемей, садясь за стол и чувствуя, как тело благодарно расслабляется в удобном кресле. – И принеси вина. Деметрийского, если найдётся. И что-нибудь поесть.

– Слушаюсь, господин первый министр.

Секретарь выскользнул за дверь – бесшумно, как тень, – и Птолемей остался один. Несколько минут он просто сидел, глядя на пустой экран терминала и наслаждаясь тишиной. Тишина была роскошью, которую он редко мог себе позволить – всегда кто-то говорил, докладывал, просил, требовал.

Затем экран ожил, мигнул, и на нём появилось лицо капитана первого ранга Вержбицкого – командира линкора «Агамемнон».

– Господин первый министр. Докладываю: «Агамемнон» приведён в полную боевую готовность. Все системы функционируют штатно. Главный калибр прошёл проверку, торпедные аппараты заряжены, щиты настроены на максимальную мощность. Экипаж полностью укомплектован, все на борту.

– Топливо? – перебил Птолемей, переходя сразу к главному.

– Баки заполнены. – Вержбицкий на мгновение скосил глаза куда-то в сторону, сверяясь с данными на невидимом экране. – Достаточно для манёвров в пределах системы и участия в возможном сражении.

– Статус готовности к отлёту?

– Корабль готов в любой момент. Двигатели прогреты, реакторы на штатной мощности. По вашему приказу можем начать движение в течение трех минут.

– Хорошо. – Птолемей позволил себе лёгкую улыбку – не искреннюю, но достаточно убедительную. – Превосходная работа, капитан. Оставайтесь на связи. Я свяжусь с вами позже с конкретными инструкциями.

– Слушаюсь.

Экран погас, и Птолемей откинулся на спинку кресла, закрыв глаза.

«Агамемнон» готов. Линкор – его личный флагман, один из мощнейших кораблей имперского флота – был страховкой, последней линией отступления, если всё пойдёт совсем плохо. Не то чтобы он планировал бежать – нет, конечно нет, первый министр Российской Империи не бежит от врага, это было бы немыслимо, непростительно, политическое самоубийство. Но иметь возможность отступить в случае крайней необходимости – это совсем другое дело. Это не трусость, это предусмотрительность и мудрость опытного политика, который знает, что мёртвые герои не выигрывают войн.

Дверь открылась, и вошёл Кучерявенко с подносом. Бутылка тёмного стекла с потёртой этикеткой – деметрийское вино, судя по характерному оттенку стекла. Бокал из толстого стекла, не хрусталь, конечно, откуда хрусталю взяться в военном бункере. Небольшой графин с водой. На тарелке – нарезанный сыр, копчёное мясо и свежий хлеб.

– Деметрийское, господин первый министр, – произнёс секретарь, ставя поднос на стол. – К сожалению, не лучший год – двести седьмой, – но это всё, что нашлось в запасах офицерской столовой.

– Сойдёт.

Птолемей взял бутылку, повертел в руках, разглядывая этикетку. Впрочем, сейчас ему было всё равно. Сейчас ему нужно было просто выпить, снять напряжение, почувствовать себя хоть немного человеком.

Он налил вина – густого, тёмно-рубинового, с ароматом спелых ягод и чего-то древесного, дубовых бочек, в которых оно выдерживалось, – и добавил воды из графина. Разбавленное, как он любил. Чистое деметрийское было слишком крепким, слишком терпким, слишком настойчивым; вода смягчала вкус и делала его более цивилизованным.

Первый глоток согрел горло и грудь приятным теплом, которое растеклось по телу, как масло по воде. Второй глоток принёс расслабление – напряжение, сковывавшее плечи и шею последние часы, начало понемногу отступать, словно лёд, тающий под весенним солнцем. Третий глоток позволил дышать свободнее, думать яснее, чувствовать себя почти в безопасности.

– Кучерявенко, – обратился Птолемей к секретарю, который замер у двери в ожидании дальнейших распоряжений, – как давно вы на государственной службе?

Молодой чиновник – аккуратно причёсанные тёмные волосы, внимательные глаза за стёклами модных очков, безупречный костюм, который даже после стольких часов бодрствования выглядел так, словно его только что отгладили, – опешил от неожиданного вопроса. Птолемей редко интересовался личными делами подчинённых. Точнее – никогда не интересовался. Они были для него инструментами, функциями, ролями, но не людьми.

– Три года, господин первый министр. – Голос Кучерявенко звучал осторожно, словно он ступал по минному полю. – Сначала в канцелярии министерства финансов, младшим референтом. Затем перевёлся в аппарат правительства…

– Три года, – перебил Птолемей, не дослушав послужной список, который его не интересовал. – И за это время ты видел, как работает государственная машина изнутри. Видел, сколько усилий требуется, чтобы поддерживать порядок. Сколько решений нужно принимать каждый день. Сколько проблем – решать. Сколько людей – направлять, контролировать, заставлять делать то, что нужно.

– Да, господин первый министр.

– И что ты об этом думаешь?

Кучерявенко растерялся – растерянность отразилась на его лице так ясно, словно он забыл, как её скрывать. Его глаза забегали – влево, вправо, к потолку, к полу, куда угодно, только не на лицо первого министра.

– Я… – он прочистил горло, пытаясь выиграть время. – Это большая честь – служить Империи, господин первый министр. Быть частью механизма, который…

– Я не спрашиваю о чести, – перебил его, Птолемей, делая ещё один глоток вина. – Я спрашиваю, что ты думаешь. Лично ты. О людях. О тех, ради кого мы работаем. Ради кого я работаю.

Кучерявенко стоял неподвижно, и было видно, как лихорадочно работает его мозг, пытаясь найти правильный ответ, который угодит начальнику и при этом не создаст проблем. Это была игра, которую чиновники учились играть с первого дня службы: угадай, чего хочет босс, и дай ему это. Скажи то, что он хочет услышать. Не имей собственного мнения – или, по крайней мере, никогда его не показывай.

Птолемей посмотрел на него с мрачным весельем. Типичный чиновник – осторожный, расчётливый, всегда думающий о последствиях, о карьере, о том, как бы не оступиться. Таких миллионы, таких везде, в каждом министерстве, в каждом ведомстве, в каждом кабинете от столицы до самых дальних провинций. И все они, все до единого, в глубине души презирают того, кому служат. Готовы предать при первой возможности. Готовы переметнуться к победителю, едва запахнет жареным.

– Ладно, не отвечай. – Он махнул рукой, разрешая молчание. – Я сам скажу тебе, что думаю.

Птолемей поднялся из кресла и подошёл к экрану на стене, где транслировалась панорама утреннего города.

Он обернулся к секретарю, и тот невольно отступил на шаг, увидев выражение лица первого министра.

– Люди, – произнёс Птолемей, и в его голосе прозвучала горечь, накопившаяся за годы – за десятилетия – службы, борьбы, разочарований. – Неблагодарные существа. Я посвятил им жизнь, сынок. Всю свою жизнь. Всё, что я делал – делал ради них. Ради их безопасности. Ради их благополучия. Ради их будущего, которое они сами не способны построить.

Голос первого министра зазвенел, наполняясь эмоциями, которые обычно Птолемей держал под контролем.

– И как они мне отплатили? Ты видел новости? Видел, как они радуются приходу врага? Как желают мне смерти – мне, человеку, который не щадил себя, чтобы им было хорошо жить?

– Господин первый министр, – голос Кучерявенко звучал осторожно, почти робко, —Большинство людей по-прежнему…

– Неважно, – произнёс Птолемей, заставляя себя успокоиться. Вернулся к столу, сел, налил ещё вина. – Это неважно. Люди всегда были такими и всегда будут. Толпа идёт за тем, кто громче кричит и больше обещает. Толпа не способна оценить тяжёлый труд, не способна понять сложные решения, не способна быть благодарной.

Он посмотрел на секретаря долгим, тяжёлым взглядом.

– Знаешь, Кучерявенко, я ведь не хотел власти. Не в том смысле, в каком её хотят честолюбцы и карьеристы. Я не мечтал о троне, не грезил о славе, не жаждал поклонения. Я хотел порядка. Стабильности. Хотел, чтобы Российская Империя жила так, как должна жить – без войн, без хаоса, которые разрывают страну на части.

Секретарь молчал, понимая, что от него не требуется ответа. Первый министр говорил не с ним – говорил сам с собой, словно пытался убедить в чём-то собственную совесть, оправдаться перед невидимым судьёй.

– А что я получил взамен? – Птолемей сделал ещё глоток. Вино действовало, и мысли становились легче, острые углы сглаживались. – Те самые войну и хаос. Предательство на каждом шагу. Люди, которым я доверял, – предавали меня. Люди, которым я помогал, – плевали мне в спину. И теперь – вот это. Толпы на улицах… И я здесь, под землёй, как крыса в норе.

Он допил бокал и поставил его на стол.

– Возможно, я был неправ. Возможно, люди не заслуживают того, чтобы о них заботились…

Терминал связи на столе замигал входящим вызовом. Птолемей взглянул на идентификатор: генерал Боков, командный центр.

– Да?

– Господин первый министр. – Голос генерала звучал по-военному чётко, но Птолемей уловил в нём нотку облегчения, которая приносит хорошие новости. – Докладываю: необходимое количество интария найдено. Суда-генераторы заправлены и выведены на орбиту с обратной стороны планеты. Они вне зоны видимости радаров приближающейся эскадры противника.

– Отлично, генерал. – Граус постарался, чтобы голос звучал спокойно, без тени той радости, которую он сейчас испытывал. – Превосходная работа. Как удалось найти топливо?

– Реквизировали запасы нескольких частных транспортных компаний. Также использовали резервы орбитальных станций. – Боков помедлил. – Это создаст определённые проблемы для гражданского сектора, но в нынешних обстоятельствах…

– Проблемы подождут. Сейчас важнее другое.

– Да, господин первый министр.

– Передайте приказ «Агамемнону»: немедленно следовать к судам-генераторам и занять позицию рядом с ними. – Птолемей помедлил, обдумывая следующие слова. – И ещё. Четыре лёгких крейсера из эскадры охранения – пусть тоже присоединятся к «Агамемнону».

Пауза на том конце связи. Боков соображал – быстро, как и подобает опытному военному.

– Четыре крейсера, господин первый министр? – Голос генерала звучал нейтрально – слишком нейтрально. – Из шести имеющихся в эскадре охранения?

– Именно так. Два эсминца останутся для патрулирования орбиты. Крейсера – к «Агамемнону».

– Слушаюсь. – Очередная пауза, и когда Боков заговорил снова, в его голосе звучала осторожность. – Но если мы переведём крейсера к судам-генераторам, оборона орбиты существенно ослабнет. Два эсминца – это…

– Батареи – наша главная защита, вы сами это говорили, – перебил его, Птолемей. – Крейсера всё равно не смогут противостоять линкорам противника в открытом бою. Пусть лучше будут там, где от них будет больше пользы.

«Где они смогут защитить меня при отступлении», – добавил он мысленно, но вслух, конечно, не произнёс.

– Понял вас, господин первый министр. Выполняю.

– И ещё одно, генерал. Распорядитесь, чтобы с «Агамемнона» выслали десантный модуль к столице. Шаттл должен находиться в режиме ожидания в определённых координатах и по первому приказу прибыть к башне «Кремлёвская» для возможной эвакуации.

Птолемей почти видел, как генерал на том конце связи переваривает услышанное, как складывает два и два, как понимает, что всё это значит.

– Понял, – наконец произнёс Боков. Голос его был ровным, но Птолемей уловил в нём что-то новое – что-то холодное, что-то похожее на разочарование. – Распоряжусь.

– Координаты я передам позже. Выполняйте.

– Слушаюсь.

Связь прервалась. Птолемей несколько секунд смотрел на погасший экран, затем налил себе ещё вина.

Он знал, о чём сейчас думает генерал Боков. Знал, какие выводы тот делает. Первый министр готовится бежать. Забирает лучшие корабли для собственного спасения, оставляя столицу беззащитной. Предаёт тех, кого клялся защищать.

Но это было неважно…

…Генерал Генри Боков смотрел на голографическую карту, не видя её. Перед его глазами была другая картина – того, что делал первый министр.

Десантный модуль к башне «Кремлёвская». Шаттл в режиме ожидания. Линкор и четыре крейсера у судов-генераторов, готовых в любой момент открыть портал в подпространство.

Картина складывалась отчётливая и неприглядная.

Птолемей Граус готовился бежать. Один. Без тех сенаторов и министров, о которых так трогательно заботился на словах часом ранее. Без тех офицеров и их семей, которым обещал защиту. Он соберёт вокруг себя горстку самых верных – или самых полезных – и исчезнет, оставив столицу на растерзание врагу, оставив их всех расплачиваться за его решения.

Усы генерала дрогнули – единственное внешнее проявление эмоций, которое он себе позволил. Но что он мог сделать? Отказаться выполнять приказ? Арестовать первого министра посреди вражеского вторжения? Устроить собственный переворот, когда враг стоит у ворот?

Нет. Он был солдатом. Хорошим солдатом, преданным, исполнительным солдатом. А солдаты выполняют приказы – даже глупые и подлые, даже предательские. Особенно предательские. Потому что если каждый солдат начнёт решать, какие приказы выполнять, а какие – нет, армия и космофлот превратятся в вооружённую толпу. И тогда – конец всему…

– Господин генерал?

Голос адъютанта – молодого подполковника с острым взглядом и безупречной выправкой – вырвал его из мрачных размышлений.

– Да?

– Приказы переданы. «Агамемнон» и крейсера начали перемещение к точке рандеву с судами-генераторами. Десантный модуль подготавливается к вылету.

– Хорошо.

– Также… – адъютант замялся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. – Командиры крейсеров запрашивают подтверждение приказа. Они… удивлены, скажем так.

«Удивлены» – это было мягко сказано. Боков знал этих командиров – толковые офицеры, преданные долгу, готовые отдать жизнь за защиту столицы. И вот теперь их отзывают с позиций, уводят от планеты, которую они поклялись защищать, – и ради чего? Ради того, чтобы первый министр мог сбежать в случае чего.

– Подтвердите, – произнёс Боков ровным голосом. – Приказ исходит от первого министра.

– Слушаюсь.

Адъютант отошёл, и Боков снова остался наедине со своими мыслями.

На тактической карте точки вражеских кораблей продолжали своё неумолимое движение. Ещё пара часов – и они будут на орбите…

Прошло ещё около часа.

Птолемей вернулся в командный центр – умытый, посвежевший после душа, с лёгким румянцем на щеках от выпитого вина. Его лицо выражало спокойную уверенность, почти благодушие, словно не было никакого вражеского флота и никаких толп на улицах.

Подтверждения о выполнении приказов уже поступили. «Агамемнон» и четыре крейсера успешно достигли точки рандеву с судами-генераторами. Десантный модуль занял позицию в указанных координатах, готовый в любой момент прибыть к центру Москва-сити для его эвакуации.

Всё шло по плану. Всё было готово к отступлению – если понадобится.

Птолемей опустился в командирское кресло и обвёл взглядом зал. Офицеры продолжали работать. Савельев что-то негромко говорил в микрофон, координируя действия орбитальных станций. Боков стоял у тактической карты с непроницаемым лицом.

– Генерал, – позвал первый министр, – докладывайте.

– Эскадра противника продолжает движение к планете, господин первый министр. – Боков подошёл ближе, и его голос звучал ровно, без намёка на те эмоции, которые, возможно, бушевали внутри. – Расчётное время выхода на орбиту – час сорок.

– Час сорок, – повторил Птолемей задумчиво. – Немного. А что фон Щецин? Вернулся?

– Нет, господин первый министр, – ответил полковник Савельев, который подошёл к ним от своей консоли. – Связи с директором ИСБ по-прежнему нет.

Птолемей нахмурился. Три с половиной часа прошло с тех пор, как он отправил барона на миссию. Три с половиной часа – на задание, которое должно было занять от силы час.

– Странно, – произнёс он медленно. – Очень странно. Борис Карлович не из тех, кто опаздывает.

– Возможно, задержка связана с ситуацией на поверхности, – предположил Савельев. – Беспорядки, перекрытые дороги, усиленные патрули…

– Какие патрули? – Птолемей повернулся к полковнику, и в его голосе прозвучало раздражение.

– Ваши патрули, господин первый министр. – Савельев говорил осторожно, словно опасаясь вызвать гнев начальника. – Два часа назад вы приказали ввести военное положение и выставить на улицы усиленные наряды. Полиция и армейские подразделения проверяют документы, разгоняют демонстрантов, блокируют маршруты.

– Неужели патрули могут остановить целого директора ИСБ? – Птолемей повернулся к Бокову.

Генерал расправил плечи, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение – возможность продемонстрировать собственную значимость и показать, что его люди работают как следует.

– Господин первый министр, патрули, пользуясь мандатом военного положения, задержат и обезвредят любого, – произнёс он с ноткой гордости в голосе. – Неважно, какую должность он занимает. Таков порядок, и мои ребята следуют ему неукоснительно.

Птолемей уставился на генерала. Затем он взорвался.

– Вы что, идиот?! – голос первого министра сорвался на крик, и этот крик разнёсся по командному центру, заставив офицеров за терминалами вздрогнуть и обернуться. – Во-первых, его роботы уничтожат ваш дурацкий патруль за считанные секунды – вы видели, на что они способны! Во-вторых, если с теми, кого сопровождает барон, что-либо при этом случится, вы лишитесь не только погон, но и головы!

Боков побледнел, и его усы дрогнули – на этот раз не от сдержанных эмоций, а от страха.

– Господин…, я не думал…

– В том-то и проблема – что вы не думаете! – Птолемей вскочил с кресла, и его лицо исказилось от ярости. – Немедленно свяжитесь со своими людьми! Узнайте, не задерживали ли они машину директора ИСБ! Не было ли столкновений с его охраной!

Генерал бросился к ближайшему терминалу. Птолемей стоял посреди командного центра, тяжело дыша, и чувствовал, как хмель, принёсший было расслабление, теперь только усиливает тревогу, обостряет эмоции.

Фон Щецин. Где этот проклятый барон?

Директор ИСБ не был человеком, которого можно остановить толпой или перекрытой дорогой. Его роботы – те самые четыре машины смерти, которые несколько часов назад за секунды разделались с элитными гвардейцами «Преображенского» полка – могли пройти сквозь любое препятствие, сквозь стену, если понадобится. Его полномочия были безграничны. Его эффективность – вообще легендарна.

И всё же. Что могло пойти не так?

– Господин первый министр, – голос Бокова звучал осторожно, почти извиняющимся, – я связался со всеми командирами патрулей в столице. Ни один из них не докладывал о задержании или столкновении с директором ИСБ или его сопровождением.

– А аэрокар барона?

– Его никто не видел. – Боков помедлил, словно не решаясь произнести следующие слова. – Ни на одном из контрольных пунктов, ни на одном из маршрутов, по которым он мог следовать. Словно машина… исчезла.

Птолемей остановился. Уставился на генерала немигающим взглядом.

– Исчезла, – повторил он медленно, пробуя это слово на вкус. – Машина директора Имперской Службы Безопасности. Исчезла.

– Я отдал приказ о беспрепятственном пропуске, – поспешно добавил Боков. – Все посты извещены. Если барон появится…

– Если, – Птолемей горько усмехнулся.

Он снова двинулся вдоль тактического стола, обходя голографическую карту. Красные точки вражеских кораблей были уже совсем близко к сфере планеты.

У него оставался примерно час, чтобы получить свой козырь. Час, чтобы…

– Господин первый министр, – Боков осторожно прочистил горло, – позвольте спросить… с какой миссией был послан директор фон Щецин? Возможно, если мы будем знать больше, мы сможем помочь в поисках.

Птолемей остановился и посмотрел на генерала долгим, оценивающим взглядом. Несколько секунд он молчал, словно решая, стоит ли делиться этой информацией.

– Он должен привезти сюда неких троих людей, – произнёс он наконец. – Людей, которые станут нашим козырем в переговорах. Вернее – в ультиматуме командующей вражеской эскадрой вице-адмиралу Хромцовой.

– Кого именно, если не секрет?

– Это вас не касается, генерал. – Голос Птолемея был холодным, отрезающим дальнейшие расспросы. – Достаточно знать, что эти люди находятся непосредственно в столице. Барон должен был забрать их и вернуться. Час, максимум полтора. Но, прошло больше трёх.

Боков благоразумно не стал продолжать расспросы, но вопрос повис в воздухе командного центра, и каждый из присутствующих офицеров наверняка задавал его себе.

Кто эти трое? Почему они так важны, что задержка заставляет Птолемея Грауса терять самообладание?

Минуты тянулись, как часы. Птолемей мерил шагами пространство перед тактическим столом – туда-сюда, туда-сюда, словно зверь в клетке, словно человек, запертый в ловушке собственных страхов и планов.

– Господин первый министр!

Голос дежурного оператора связи прорезал тишину командного центра, заставив всех повернуться к нему.

– Что?!

– Входящий запрос на видеосвязь. – Лейтенант сглотнул, и его кадык дёрнулся. – С капитанского мостика линкора «Паллада».

Птолемей почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Как ноги стали ватными, как руки – чужими и непослушными.

«Паллада».

Флагман вице-адмирала Агриппины Ивановны Хромцовой.

Она хочет говорить, говорить с ним. Сейчас. .

– Господин первый министр? – голос лейтенанта дрожал. – Принимаем вызов?

Птолемей Граус стоял неподвижно посреди командного центра, глядя на мигающий индикатор входящего вызова. Красный свет пульсировал в полумраке зала – ритмично, настойчиво, словно сердцебиение хищника, почуявшего добычу.

Мысли метались в голове первого министра, как испуганные птицы, – хаотично, бессвязно, бесполезно. Принять вызов – значит вести переговоры с Хромцовой без рычага давления. Без ничего, кроме пустых слов и бессильных угроз. Отклонить вызов – значит показать слабость и страх.

– Господин первый министр?

Птолемей сглотнул. Горло пересохло, и во рту стоял кислый привкус вина и страха.

– Подождите, – выдавил он. – Минуту. Дайте мне минуту…

Глава 3

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: центральная планета Новая Москва-3. Командный центр сил планетарной обороны.

Дата: 17 августа 2215 года.

Индикатор входящего вызова продолжал мигать, и каждая его вспышка отзывалась где-то глубоко внутри Птолемея Грауса неприятным холодком – тем особым ощущением, которое возникает, когда понимаешь, что загнан в угол, но ещё не готов это признать.

Прошла минута. Потом ещё одна.

Птолемей сейчас стоял посреди командного центра, и его взгляд был устремлён куда-то сквозь мигающий экран, сквозь стены бункера, сквозь полкилометра скальной породы – в ту точку пространства, где сейчас находился барон фон Щецин с его драгоценным грузом. Или не находился. Или находился совсем не там, где должен был.

– Господин первый министр? – голос лейтенанта-связиста звучал всё более неуверенно. – Вызов по-прежнему ожидает ответа.

– Я слышу, – отрезал Птолемей.

Прошло пять минут.

Красный индикатор пульсировал с механическим упорством, и в этой пульсации было что-то почти оскорбительное – словно вице-адмирал Хромцова, находясь за тысячи километров, всё равно умудрялась давить на него одним лишь фактом своего ожидания. Она не отключалась, не прекращала вызов и не теряла терпения – просто ждала, и в этом ожидании чувствовалась уверенность хищника, который знает, что добыче некуда деться.

Птолемей отошёл от тактической карты и снова опустился в командирское кресло. Его пальцы легли на подлокотники, первый министр заставил себя дышать ровно и размеренно.

Еще минута.

В командном центре офицеры продолжали смотреть в свои экраны, но Птолемей кожей чувствовал, как их внимание сместилось, как боковым зрением все они следят за ним, как обмениваются взглядами, которые не успевает перехватить.

Полковник Савельев что-то шепнул своему соседу – едва слышно, одними губами, – и тот коротко кивнул. Генерал Боков стоял у тактического стола с каменным лицом, но его усы подрагивали чаще обычного.

Кучерявенко появился словно из ниоткуда – бесшумно, как и положено хорошему секретарю, – и остановился в полушаге от кресла первого министра. Какое-то время он молчал, словно подбирая слова, и это молчание само по себе было красноречивее любых фраз.

– Господин первый министр, – произнёс он наконец, и голос его звучал так тихо, что Птолемей едва расслышал, – присутствующие начинают… недоумевать.

– Недоумевать? – Птолемей не повернул головы.

– Они не понимают, почему мы не отвечаем на вызов. – Кучерявенко чуть наклонился, понижая голос ещё больше. – Некоторые… некоторые видят в этом проявление неуверенности.

Неуверенность – это слабость и страх. Ведь так?

Первый министр медленно обвёл взглядом командный центр, и теперь он видел то, чего не хотел замечать раньше: как быстро отводят глаза офицеры, когда его взгляд скользит по ним; как напряжены их плечи; как они перешёптываются, прикрывая рты ладонями. Они уже судили его – эти люди, которые должны были выполнять его приказы без вопросов и сомнений, – судили и выносили приговор.

Еще минута.

Эта упрямица Хромцова по-прежнему ждала и не отключалась. И с каждой секундой её молчаливое ожидание превращалось в пощёчину, которую видели все.

Птолемей понял, что больше тянуть не может. Он мог игнорировать Агриппину Хромцову ещё хоть час или мог вообще не отвечать на её вызов – но каждая минута промедления разрушала его авторитет эффективнее любых слов. Офицеры командного центра уже видели его слабость, уже запомнили её, уже, наверное, мысленно оценивали или примеряли на себя будущее без первого министра Грауса.

– Хорошо, – произнёс он, и собственный голос показался ему чужим – слишком ровным и слишком спокойным для того, что творилось внутри. – Я отвечу.

Но прежде чем подняться с кресла, Птолемей сделал ещё одно – последнее – приготовление. Его рука скользнула во внутренний карман кителя, пальцы нащупали гладкую поверхность небольшого контейнера. Незаметным движением – так, чтобы никто не увидел – он извлёк маленькую белую таблетку и отправил её в рот. «Антитокс» подействует через минуту-полторы: уберёт остатки алкогольной дымки, вернёт ясность мыслям, обострит реакции. Вино, которое он пил в своих апартаментах, было ошибкой – но ошибкой поправимой.

Птолемей поднялся с кресла и расправил плечи. На его лице уже застывала маска – та самая, которую он носил на официальных приёмах и дипломатических переговорах, маска любезного безразличия, за которой невозможно было угадать истинные чувства.

– Ответьте же на вызов, – приказал он лейтенанту-связисту. – Выведите изображение на мой личный экран.

Лейтенант потянулся к консоли, но в этот момент вмешался кто-то другой – полковник Савельев, который шагнул к пульту с той поспешностью, которая обычно выдаёт желание выслужиться.

– Позвольте, господин первый министр, я настрою связь на главный экран. – Его пальцы уже летали над сенсорами. – Так будет удобнее для переговоров такого уровня.

Прежде чем Птолемей успел возразить, огромный тактический экран в центре зала мигнул и заполнился изображением.

Главный экран. Не личный терминал, спрятанный от чужих глаз, где разговор остался бы относительно приватным, – а главный, на который сейчас смотрели все офицеры командного центра.

Птолемей Граус почувствовал, как внутри него вспыхивает ярость – короткая, обжигающая, – но тут же подавил её. Устраивать сцену сейчас, при всех, было бы ещё хуже, чем молча проглотить эту маленькую подлость. Этот Савельев либо действовал по глупости, либо – что вероятнее – сознательно подставлял первого министра, давая всему командному центру возможность наблюдать за разговором.

Неважно. Потом он с этим полковником обязательно разберётся.

Сейчас же с экрана на него смотрела Агриппина Ивановна Хромцова.

Ей было чуть более пятьдесяти лет, большая часть которых прошла на капитанских мостиках и в штабных рубках. Когда-то она была красива – той особой красотой военных женщин, в которой твёрдость характера сочетается с правильными чертами лица, – и следы этой красоты всё ещё проглядывали в изгибе скул, в разрезе глаз, в посадке головы. Но годы службы наложили свой отпечаток: глубокие морщины у глаз и рта, волосы, которые из чёрных превратились в стальные с широкими прядями седины, шрам…

Глаза у неё были серого цвета – холодные и внимательные, как у хищной птицы. Глаза человека, который привык оценивать противника с первого взгляда и редко ошибался в своих оценках.

Очень странно, но она была одета в белый парадный мундир вице-адмирала – тот самый, с золотым шитьём и орденскими планками, который полагался для официальных переговоров или торжеств. За её спиной угадывался капитанский мостик линкора «Паллада»: приглушённое освещение, мерцание мониторов, силуэты офицеров за пультами.