# Блокер

Сергей Остапенко

Знакомьтесь: Лаки Шеор, юная колонистка с планеты Фавор.

Вместе с дедом и обездвиженной сестрой она живет на богатой вилле, ни в чём не нуждаясь.

Планета похожа на рай: мягкий климат, чудесные ландшафты, нет никаких угроз, а леса Фавора наполняют удивительные создания. Колония процветает, а её обитатели беззаботны, ведь с покинутой Землёй их уже ничего не связывает.

Но однажды, во время экзамена по вождению аэромобиля, автопилот сходит с ума, связь пропадает, геолокация перестаёт работать, и Лаки спасает лишь чудо. Похоже, кто-то решил уничтожить цифровое благополучие колонии.

Перед героиней непростой выбор: ждать, пока с проблемой разберутся власти, или попробовать решить её самой, ведь для её сестры выход в сеть - это единственная возможность полноценно существовать. Как вы думаете, что выберет Лаки?

## Пролог

Меня зовут Лаконда Шеор, ударение на втором слоге. Хотя все зовут меня коротко: Лаки.

История, которую я расскажу, началась в давно минувшие времена, и совсем в другом месте. Теперь, когда осталось только упокоиться в саркофаге, у меня, наконец, появилось время привести воспоминания в порядок. Мне некуда торопиться, и незачем врать, так что я попробую восстановить всё так, как было.

Я начну с того утра, когда я провалила тест по вождению…

## Глава 1. Экзамен


Инструктор безбожно опаздывал.

Дата теста совпала с днём моего совершеннолетия, но вместо того чтобы готовиться к торжеству я уже битый час маялась на парковочной площадке. Чёрт меня дёрнул явиться так рано. Дело не в моей гиперответственности; просто мой дед, едва не пинками, выгнал меня из дому.

– Лаки, немедленно собирайся! – как и многие мои знакомые, дед зовёт меня сокращённой формой имени, и я не против. – Когда он прибудет, ты должна уже быть на месте!

Как будто это может повлиять на результаты тестирования!

Деда зовут Хрионис Шеор. Он человек старой закалки, и у него пунктик на неукоснительном соблюдении всех этих ритуалов уважения и норм приличия. У меня нет никого роднее, чем он, так что приходится его слушать.

Нет, если что, теорию я знала на зубок. Сложно забыть эти простые инструкции, да если и забудешь, не страшно – стоит подмигнуть, и нейрооптическая система живо транслирует на сетчатку глаза панель с доступом в сеть. Нужно только сформировать нужный запрос, и вуаля – все нужные данные в твоём распоряжении. Интерфейс проще некуда: пока мысленно подбираешь нужные слова, они сами возникают перед глазами, а ставить закладки и вносить поправки можно хоть голосом, хоть меняя фокус взгляда.

А вот с практикой дело обстоит куда драматичнее. По регламенту, чтобы сдать на права, нужно отработать восемь полуторачасовых занятий на симуляторе, но кто в здравом уме следует этим регламентам! Я попробовала пару раз – вроде получается, так чего зря время тратить. Мне представилось само собой разумеющимся, что в реальности управлять машиной будет так же просто, как и в имитационном тренажёре. В крайнем случае, быстро открою гайд, и шаг за шагом буду ему следовать. Ну а что, инструктор мне в голову не залезет, и не сможет доказать, что я подсматриваю. Ему что, больше всех нужно? Тест – простая формальность, его все сдают с первого раза. Так что и я справлюсь.

Наверняка у вас уже возникли вопросы. Например, сколько мне лет, и почему моим воспитанием занимается дед, а не родители. Ответить на них непросто. Но пока инструктор куда-то запропастился, и у нас есть немного времени, почему бы и не ввести вас в курс дела.

С первым вопросом всё сложно. Сегодня мне исполнилось восемь земных лет, восемьдесят пять полётных, и три фаворских. Ясное дело, я не древняя старуха, потому что полётные годы просто не в счёт. Пока ковчег преодолевал расстояние до Фавора, я, как и большинство «второй смены», дремала в стазисном саркофаге, пробудившись только перед торможением, чтобы чекнуть состояние организма. У нас с моей сестрой Горевией обнаружили серьёзные отклонения от нормы, и медики миссии не придумали ничего лучше, чем снова нас усыпить. После высадки нас разбудили не сразу. Пока разбирались, как нас излечить от последствий межзвёздного перелёта, прошло почти шесть фаворских лет, а фаворский год, к сведению, длится почти тысячу земных дней. За это время колонисты неплохо тут всё обустроили, так что когда нас, наконец, пробудили, жизнь поселения на Фаворе уже наладилась и расцвела.

Мне терапия помогла, я быстро оправилась и прошла реабилитацию к местным условиям. Горевии повезло меньше. Пока я наслаждалась потрясающим видом – а вид здесь, правда, потрясающий: скалы полукольцом охватывают океанскую лагуну, зеленые склоны полого спускаются вниз, словно ступени античного амфитеатра – так вот, пока я ждала инструктора, сестра находилась дома, под присмотром деда. Она нема и обездвижена, и вся её жизнь сосредоточена в сети, из которой она выходит только на время сна. О ней я расскажу позже.

Так вот, если вернуться к сложной арифметике моего возраста, то в пересчёте на земной возраст мне стукнуло шестнадцать. Согласно своду правил, действовавших на межзвёздном ковчеге, сегодня я стала совершеннолетней, и могла претендовать на получение водительских прав. Без них на Фаворе сложно. В силу небольших размеров колонии, пассажирских маршрутов между главным поселением и субурбиями не организовано, разве что под заказ, на большую компанию. Так что все передвижения от объекта к объекту поселенцы осуществляют самостоятельно.

По воздуху, естественно. Потому что дорог, в обычном смысле, на Фаворе просто нет.

Если быть точной, несколько бетонных лент всё же разрезают, как шрамы, поверхность планеты. Они ведут от рудников, где добывают сырьё, к местам переработки и производства. Там ползают только неуклюжие, полностью автономные большегрузы; людям там делать нечего: бездушные механические чудища размажут и не заметят. Фавориты – согласна, для самоназвания звучит несколько претенциозно, но так уж устоялось в разговорной речи – по своим делам передвигаются горними путями, стараясь без нужды не попирать ногами и шинами поверхность новой родины. Так что каждый совершеннолетний фаворит стремится, как можно быстрее, получить навыки самостоятельного вождения передвижных воздушных средств.

Получить, чтобы потом, возможно, не воспользоваться этими навыками никогда. Это просто страховка, на случай, если система нейропилотирования вдруг откажет. Формальность, но без неё никуда. Для поколения колонистов, рождённых после высадки, права, в каком-то смысле, заменяют аттестат об образовании. Потому что никакой системы образования, в исконном смысле этого понятия, больше не существует. Зачем между человеком и знаниями нужна прокладка в виде школы или колледжа? Все знания мира и так часть нашего сознания, замысловато закодированная в цифры, связанная в кубиты и вознесённая в серверы на аэростатах – облачные хранилища, в прямом смысле этого слова. Теперь вместо начальной школы – вводные занятия, где закладывают базу и дают азы самообучения. А вместо многоступенчатой профессиональной подготовки – курс по профориентированию. Его функции в том, чтобы помочь тебе выбрать подходящее занятие, и на первых порах консультировать по углубленному изучению профильной специализации. Эдакое наставничество, пока ты делаешь первые шаги. Потом всё зависит от тебя. Ты можешь стать ходячей энциклопедией, если хватит терпения, или ограничиться минимумом и применить себя там, где этого хватит. Главное овладеть обязательной для выбранной профессии базой, чтобы в шестнадцать правительство Фавора пристроило тебя в одну из сфер планетарного хозяйства и обеспечило полный пансион.

На Земле, перед отлётом на Фавор, я успела пару лет проходить в классическую школу, и теперь понимаю, что её главное предназначение было не в том, чтобы чему-то меня научить, а в том, чтобы сделать безопасной и удобной для статусных взрослых.

Но это давно позади, где-то в прошлом, в восьмидесяти пяти полётных и трех фаворских годах. Здесь всё по-другому, и мне это по душе.

Пожалуй, про свою семью я расскажу позже, чтобы вы не устали. Тем более, моя нейрооптика засекла блестящую мушку, летящую вдоль склона. Где-то в вышине над колонией, в аэростатах, обеспечивающих коммуникацию, проснулись обслуживающие мой персональный интерфейс алгоритмы. Они обработали изображение и приблизили объект так близко, словно в моём зрачке встроен бинокль.

Так и есть, больше некому – это мой инструктор. Явился – не запылился. Хоть бы предупредил, что задерживается. Невежа. Нет ему прощения! Хотя, если он высокий подтянутый шатен с интересным носом, то я пощажу его. Может быть.

Подобрать слова, живописующие инструктору всё, что я думаю о его опоздании, я не успела. Все мстительные мысли моментально выветрились из головы. Блестящая мушка вдруг клюнула носом и стала заваливаться вбок, рискуя разбиться о скалы. Судорожно вдохнув, я попыталась максимально приблизить изображение падающего аэрокара, но кувыркающийся корпус никак не получалось поймать в фокус. Я ждала неминуемой катастрофы, но в нескольких метрах от каменного гребня, похожего на хрящи в хвосте стегозавра, машина вдруг выровнялась, набрала высоту, и пару раз вильнув стабилизатором, устремилась в мою сторону.

Обошлось.

В считанные секунды мушка выросла в размерах и превратилась в сплюснутую каплю. Аппарат облетел меня по дуге в триста градусов и зашёл со стороны светила, так что, наблюдая за ним, я едва не ослепла. Словно насладившись произведённым эффектом, инструктор, наконец, повесил аэрокар почти над моей головой и стал вертикально снижаться. Я не собиралась двигаться с места, и он, нехотя, всё же сдал в сторону, чтобы не задеть меня. Горячие струи, вырвавшиеся из отверстий внизу корпуса, ударили мне в ноздри пылью и разогретой смазкой. Двигатели остановились; гул винтов, скрытых под обшивкой, стих.

Дверца отъехала вверх. Инструктор улыбнулся и приветливо помахал мне рукой. Всё, как я заказывала – шатен, нос с горбинкой, лет тридцать с небольшим, правда, на первый взгляд, щупловат. Наверняка тоже из второй смены, так что номинально мы ровесники, просто я проспала на шестнадцать земных лет дольше.

Да, я выгляжу младше, но только внешне. Я уверена, что частичка моего сознания продолжала бодрствовать даже в самом глубоком стазисе; я помню это ощущение существования без событий, поэтому мой мозг иногда работает так, будто он побывал в вечности, а потом вернулся обратно в обычный мир.

В общем, никому из второй смены я не позволяю попрекать меня моей юностью. Вздумай инструктор пошутить на эту тему – ему тоже достанется, хоть он и смазливый красавчик.

Впрочем, если в его отношении у меня и были в тот момент какие-то романтические мысли, то после едва не случившейся катастрофы они оказались вытеснены куда-то на задворки сознания. Всё, что меня занимало в тот момент – не выдать, как я напугана.

Инструктор вальяжно спрыгнул на землю. Надеюсь, вас не коробит, когда я говорю «на землю»? Да, на самом деле Земля находится в шестнадцати световых годах от Фавора и его звезды класса G2, которая тоже, заметьте, источает вовсе не солнечный свет, а люминарный, потому что саму звезду, неожиданно открытую за плотным облаком космической пыли, назвали Люминаром. Но привычка – есть привычка, и из обихода не вытравить ни «землю», ни «солнце», хотя ни того, ни другого в нашей жизни больше нет. Зато есть Апориптон[1], это не спутник, а очень близкая к Фавору планета земного типа. Говорят, по прилёту в систему Люминара именно на Апориптон и собирались сначала высаживаться, но потом отвергли этот вариант и выбрали Фавор – вот соседняя планета и удостоилась своего странного названия. Крупную белую жемчужину Апориптона – она намного крупнее, чем любая звезда – видно на небосклоне большую часть года.

– Свет Фавору! – поздоровался инструктор. – Лаконда Шеор? Можете присаживаться на водительское место. Сегодня на тестировании я буду вас страховать. Уверен, вы продемонстрируете блестящие навыки ручного управления, на случай аварийной ситуации. Меня зовут Эрль. Эрль Жард. Вообще, я не инструктор, я работаю в спасательной службе. На тестирование меня приглашают, когда все инструкторы заняты.

Виделись ли мы раньше? Не уверена. Вряд ли. Вам может показаться странным, что жители колонии, которая, по сути, представляет собой не самый большой городок, могут друг друга не знать в лицо. На самом деле ничего странного. Фавориты предпочитают жить уединённо, заниматься своими делами и поменьше коммуницировать друг с другом вживую. Долгое вынужденное существование на ковчеге в условиях скученности и закрытого пространства нанесло психике первой и второй смены травму, и она ещё не скоро будет изжита, если вообще будет. Ну а те, кто родился уже здесь, просто переняли наши повадки.

– Мир Фавору, – небрежно бросила я, выждав. – Приятно познакомиться, Эрль. Но я, пожалуй, перенесу тест на другой день. В эту душегубку вы не сможете меня затащить даже силой. Она наверно неисправная или бракованная. Как вы вообще можете так спокойно говорить, как будто… как будто ничего не случилось! Вы хоть в порядке?

– А что со мной не так? – казалось, искренне удивился Эрль Жард.

– Вы только что чуть не погибли!

– С чего вы взяли? Ах, вы наверно решили, что кар вышел из строя… Я не подумал, как вы воспримете мой манёвр. Просто на склоне, над верхушками деревьев, я увидел парящего вегета, и рванул к нему, чтобы снять поближе.

Серьёзно? Сфотографировать вегета? Да я чуть от разрыва сердца не померла, а он, оказывается, устроил фотоохоту! Спору нет, встретить вегета – событие вдохновляющее. Впервые столкнувшись с этими созданиями, колонисты были очарованы. Вегеты казались им почти разумными, едва не волшебными. Я слышала, что возник настоящий тайный культ вегетов, с ритуалами поклонения и попытками вступить с ними в контакт. Но вся эта любовь до сих пор безответна. Дело в том, что вегеты, несмотря на их феноменальную способность наводить психоактивные переживания – всего лишь продвинутые растения.

Да, уместным будет сразу сказать, что на Фаворе местная жизнь представлена только разнообразным растительным миром и простейшими. Здесь нет ни рыб, ни зверей, ни насекомых, ни хищников, ни травоядных. Звуки здешнего леса – это щебет деревьев и трав, да вздохи цветов, над которыми величественно парят вегеты. Встреча с ними впечатляет. Их можно сравнить с задумчивыми зелёными птицами феникс из древних мифов. Адепты их культа уверены, что вегеты разумны. А специалисты пренебрежительно утверждают, что этот вид – что-то вроде местного перекати-поля.

– Ну и как?

– Что – как?

– Успели снять вегета?

– Не успел, – вздохнул Эрль Жард. – Он упорхнул под своды зелёного лабиринта. Простите меня, Лаконда. Я не должен был пугать вас. Теперь вы, возможно, долго будете бояться аварий…

Ну как можно говорить таким обезоруживающим баритоном! Я оттаяла.

– Ладно, – сказала я, устраиваясь на водительском кресле. – Давайте приступим, а то у меня сегодня день рождения, и я хочу освободиться пораньше.

Показать ему, что я действительно боюсь? Ха, как бы не так! Плохо ты, Эрль Жард, думаешь про Лаки Шеор. Трусить – это точно не про меня.

– С днём рождения! – расцвёл он. – Может тогда и правда в другой…

– Я готова.

Он похлопал в ладоши и одобрительно отозвался о моей решимости.

– Знаете, а ведь не все после этого представления соглашаются, – сказал он, пряча усмешку. – Некоторые просят ещё месяц на самостоятельную подготовку. Вы смелая.

Представления? Так никакого вегета не было, это просто фокусы, чтобы продемонстрировать мне важность владения навыками ручного управления? Нет, вот так со мной поступать точно не нужно. Я готова простить многое, но не глупую клоунаду.

– Трогайте, – сказала я, словно он был кучером кареты.

– Нет-нет, я сегодня на скамейке запасных, – возразил он. – Вы на водительском – вам и управлять нашей, как вы изволили выразиться, душегубкой.

Ну, я и «взлетела». Попыталась. Ноги почувствовали мелкую вибрацию, двигатели недовольно замычали, но машина не тронулась с места. Ну конечно, после пережитого все тренировки выветрились из головы.

– Не волнуйтесь, – снисходительно сказал Эрль. Он наблюдал за моими потугами, подперев голову ладонью и фривольно откинувшись на сидении. – Я рядом.

Я хотела было лезть в сеть за мануалом, но горячая волна недовольства собой остановила меня. Серьёзно? Вот так сразу сдаться? Да что сложного управлять этой колымагой, это ж плёвое дело!

– Вы левша? – неожиданно уточнил Эрль. Я кивнула.

– Вот оно что.

С этими словами он надавил на джойстик, утопил его в паз под панелью управления и передвинул влево. Щелчок – и тот зафиксировался в новом положении. Ещё щелчок – и панель с кнопками пропала с левой стороны джойстика и выпятилась с правой.

– Левше так гораздо удобнее, – сказал он.

Так вот, почему у меня не получалось!

В реальности, водить настоящий аэрокар не сложнее, чем имитатор в детском аттракционе. Ты тянешь рычаг вертикального управления на себя – и машина набирает высоту, толкаешь от себя – она снижается. Скорость регулируешь кнопками на этом же рычаге. Глубина нажатия регулирует подачу мощности на двигатели. Первая кнопка, под указательным пальцем – для старта. Зажимаешь её, тянешь рычаг и отрываешься от земли, Потом давишь на вторую, под средним пальцем, она для разгона. Третья кнопка под указательным и мизинцем – это когда набрала высоту, и на радаре никаких ограничений – то есть можно выжимать из тачки всё, на что она способна. Штурвалом плавно подруливаешь направление.

Сбрасывать скорость нужно, расслабив все пальцы, кроме указательного – чтобы мощность не упала до нуля – и аккуратно работая большим пальцем. Кнопка под ним активирует реверсную тягу, для торможения. Не рекомендуется делать это на большой высоте – можно потерять управление и разбиться. Полностью тормозишь только почти над местом посадки. Для посадки зажимаешь указательный и большой пальцы, аккуратно отводя рычаг управления от себя. По умолчанию, колёса заведены в специальную нишу под корпусом, но если промазала с точкой приземления, можно их выпустить и немного проехать до нужного места.

Вот и вся наука. Проще некуда, правда же? Особенно если всё это выполняет вместо тебя – и куда качественнее выполняет! – нейропилот.

Когда все эти детали всплыли в памяти, я успокоилась и повторила процедуру старта. Машина, почему-то, упорно отказывалась взлетать.

– С ручника снимите, – зевнул Эрль Жард. На его лице не было ни раздражения, ни разочарования – я догадалась, что он не видит ничего нового, все новички ведут себя одинаково, и ему скучно их за это попрекать.

Точно! Проклятье, как я могла забыть первый шаг!

Сгорая от стыда, я, наконец, стронула кар с места. Мы стали подниматься – неровно, толчками, с небольшим креном в стороны. Выверять точность и амплитуду движений на настоящих элементах управления оказалось куда сложнее, чем на их цифровых имитациях.

Краем глаза я заметила, как инструктор несколько нервно положил руку на боковой поручень. Не боись, парень, дай мне пять минут приноровиться, и я покажу тебе высший пилотаж от Лаки Шеор!

Когда под нами было метров пятьдесят, Эрль Жард встрепенулся и стал раздавать указания:

– Вы хотите на орбиту попасть? Мы набрали достаточно вертикали, дайте теперь горизонтальное движение. Держите курс по центру лагуны.

Я поднажала. Волнения почти не было. Сердце билось чуть учащённо, но ровно и сильно. На небе ни облачка, Люминар жарит нещадно. Я зафиксировала штурвал, перехватила джойстик правой рукой и вручную приоткрыла окно. Ветер, словно пятернёй, схватил мои пряди и растрепал в разные стороны.

– Благой Сеятель! – вырвалось у меня. Насколько же управлять полётом круче, чем безучастно торчать в сети, пока алгоритмы делают всё за тебя! Небо не для того, чтобы в нём скучать.

Океан простёрся перед нами, расползаясь кляксами лазоревых, бирюзовых и аквамариновых пятен. Я вобрала его свежий запах полной грудью и почувствовала, что счастлива. Мне захотелось поделиться этим ощущением, и я бросила взгляд на Эрля. Он наблюдал за моим лицом и улыбался.

– Всё-таки ваше поколение, третья смена, отличаетесь от нас, – сказал он. – Вы беззаботнее, что ли. Принимаете, что этот мир ваш, как само собой разумеющееся. А для нас Земля и ковчег – это всё ещё большая часть жизни. Сложно перестать чувствовать себя здесь чужаками.

– А почему вы решили, что я из третьей смены? – хмыкнула я.

– Разве я ошибся?

В его баритоне повеяло сквозняком неловкости.

– Я из второй смены. Хорошо помню Землю. Мне было почти восемь, когда наша партия стартовала к ковчегу. Я застала стыковку, начало разгона, процедуру первого погружения в стазис.

Нужно, наверное, пояснить, что мы имеем в виду. Первая смена – это часть экипажа, которая бодрствовала до тех пор, пока ковчег разгонялся. К ней, например, относятся мои бабушка, дед и покойные родители. Мы уснули сразу, а они погрузились в стазис только после того, как ковчег завершил все гравитационные манёвры, покинул Солнечную систему и набрал скорость в три десятых от световой. Они провели полную проверку и обслуживание всего грузового и пассажирского «состава», получившего мелкие механические повреждения, и только потом, когда убедились, что полёт проходит штатно, уснули в гибернации.

Фаза разгона длилась шесть лет. Через сорок лет после погружения в стазис, мой отец, инженер-системотехник, был в числе тех, кого нейропилот ковчега пробудил для устранения серьёзных неполадок в стазисном хранилище. Им потребовалось несколько месяцев, чтобы всё починить. Обстоятельства, связанные с этим инцидентом, до сих пор засекречены. Это тёмная история, от деда я знаю только то, что в какой-то момент бригаде чуть ли не вручную приходилось менять стазисные компоненты в контуре жизнеобеспечения и обновлять фильтры. А обслужить почти шестьсот саркофагов, даже работая по шестнадцать часов в смену, очень непросто. Но и разбудить для работы больше людей тоже было нельзя – запас автономности рассчитывался очень скупо. На ковчег старались загрузить как можно больше полезной нагрузки, в основном сборные производственные модули, оборудование, компоненты для энергосистем, которые понадобятся колонистам в новом мире. Так что лишних пищевых брикетов просто не захватили. Миссия была на грани провала. Если бы не удалось починить стазисный контур, до Фавора, возможно, могли бы добраться только несколько истощённых глубоких стариков, которые не сумели бы ни организовать высадку, ни дать жизнь третьей смене – эмбриональному резерву, который расконсервировали и вырастили уже после основания колонии. Сейчас им от четырнадцати до шестнадцати с небольшим, в пересчёте на земной возраст. Фавор – планета молодых. В третьей смене почти шесть тысяч человек, и хотя меня с ними легко спутать, я к этой толпе не принадлежу. Мы, земляне и землянки, на Фаворе в меньшинстве.

Официально считается, что часть второй смены погибла из-за разгерметизации одиннадцатого и двенадцатого корпусов ковчега. Неофициально… Я думаю, их просто отключили, чтобы иметь возможность полноценно помочь остальным. Отцу пришлось с этим жить. Возможно, его нет с нами именно из-за того, что эти воспоминания разрушили его душу.

Итак, повторюсь, вторая смена – это я, Горевия, Эрль и другие участники миссии, которых доставили на ковчег ещё детьми и подростками. Расчёт был на то, что жизненные ресурсы молодого организма помогут справиться с негативным воздействием космического перелёта. Расчёт оправдался. В большинстве случаев…

– Не припомню, чтобы встречался с вами.

– Не мудрено. После начала торможения, я была в числе тех, кого оставили в гибернации.

– Вас наказали?

– Ха, разве что космос. Он действительно обошелся с нами жестоко. Со мной и старшей сестрой Горевией. У нас обнаружилась патология, из-за которой в полёте наша нервная система стала атрофироваться.

– Сочувствую. Я слышал, что большинство повторно гибернированных погибли.

– Это так. Но я выжила. Меня поставили на ноги. А вот у сестры процесс оказался необратим. Она прикована к постели и лишена телесных ощущений. Хорошо хоть получилось подключить её мозг напрямую к сети, так что она не слишком страдает. Днями напролёт режется в игры или смотрит что-нибудь.

– Кошмар. Не повезло.

Мама входила в группу дежурных – пробуждённых из первой смены, которые инспектировали состояние второй смены перед побудкой. Среди нашей партии у многих были такие же патологии, как у Горевии. Их подвергли пассивной эвтаназии. Не знаю, как ей удалось спасти таких задохликов, как мы с сестрой. На что пришлось пойти. Эх, жаль, что теперь у неё не спросишь…

– Да. Никто не виноват. Текущий уровень медицины не может с этим справиться. Операционный интеллект смоделировал нужную формулу лекарств, но пока не получается их синтезировать.

Эрль помрачнел, и я решила перевести тему, повернулась к нему и сгенерировала улыбку:

– А вы, значит, спасатель? Много кого спасли?

Он открыл, было, рот для ответа, но сказать ничего не успел. Его лицо исказила гримаса удивления, он схватился за штурвал и рванул его в сторону. Машину крутануло вокруг оси, она накренилась почти под девяносто градусов, и меня, несмотря на ремни безопасности, прижало к Эрлю.

– Ты чего творишь? – выдавила я, справившись с бунтующим желудком, и отстранилась от инструктора. После второго приступа паники, пережитого за столь короткий отрезок времени, мне стало совершенно ясно, что пора переходить на «ты».

Он смотрел через плечо, продолжая манипулировать джойстиком. Положение кара выровнялось.

– Благой Сеятель уберёг, – пробормотал он. – Ты везучая. Не понимаю, что с навигацией…

Ох, не люблю я таких признаний от людей, которые отвечают за мою безопасность.

– В смысле?

– В том смысле, что кто-то в нас только что чуть не врезался! А датчик предотвращения столкновений был нем, как мёртвый вегет!

– Оу. Почему?

– Без понятия! Весь воздушный парк оснащён датчиками фаворотрекинга, которые обмениваются данными через навигационный центр. Если два транспортных средства в воздухе опасно сближаются, алгоритмы нейропилотов разводят их в стороны, немного меняя маршрут. А если полёт в ручном режиме, должен орать предупреждающий сигнал. А его не было.

– Хвала Сеятелю…

– Хвала мне, что я заметил встречный кар и успел вовремя среагировать. Ты спрашивала, скольких я спас… Вот, как минимум тебя. И того остолопа, который в нас метил!

– Спасибо, Эрль!

– Это тебе подарок на день рождения.

Он помолчал минуту, лихорадочно размышляя, а затем скомандовал:

– Дело нечисто. Не хочу рисковать, прекращаем тест.

– Почему?

– Положим, у нас вышла из строя система оповещения. Но что стало с машиной, которая в нас чуть не врезалась? Думаешь, совпадение?

– Не уверена.

– Вот именно. Синхронные сбои двух нейропилотов – это что-то невероятное.

– Ну да.

– То есть ситуация, которая только что случилась, случиться не могла. Но ты сама свидетель, мы только что чуть не столкнулись. И это очень странно.

– У тебя есть идеи, почему это произошло?

– Даже не знаю. В навигационный центр попал метеорит? На Люминаре произошла мегавспышка, которая сожгла аппаратуру связи? Честно, не хочется даже думать о таком. За всё время существования колонии такой сбой происходит впервые. Разворачивайся.

Я не знала, что на это сказать, поэтому просто послушалась и стала выполнять манёвр разворота. Получилось неидеально, но сносно.

– Садиться на той же площадке?

Эрль призадумался на минуту.

– Нет. Нужно выяснить, почему барахлит навигационная система и датчик столкновений. Отключай ручное управление, у меня по умолчанию выставлен маршрут в гараж. Сделаю диагностику. Ты где живёшь, в центре?

– Нет, в Немом ущелье, это за восточной промзоной.

– Ого, далековато. Ладно, в честь дня рождения подброшу тебя. Открывай панель управления, вводи новый пункт назначения.

Мимическим жестом я вызвала контактную консоль. Как только виртуальная рука визуализировалась, я потянулась ею к панели управления аэрокаром, и через миг из неё навстречу протянулась такая же открытая ладонь. После «прикосновения» я вошла в интерфейс аэрокара, быстро отыскала на рельефной карте колонии свой адрес и выбрала его. Нейропилот, как мне показалось, почти с облегчением принял бразды правления. Толчки и крен прекратились, машина плавно и ровно устремилась на восток. Благой Сеятель, как же я пока отвратительно вожу…

– Когда пересдача? – спросила я, стараясь не выдать досаду.

– Да будет тебе зачёт. Что ж я, чудовище какое-то, в день рождения делать такую подлянку.

– Серьёзно? Здорово! Спасибо!

Мне захотелось поблагодарить Эрля Жарда, как-то менее формально, но я сдержалась. Самообладание и ещё раз самообладание. Не стоит раздавать проявления симпатии без веского повода; мужчины неадекватно их воспринимают. Впрочем, если он проявит инициативу… Сейчас об этом думать преждевременно.

– Не стоит благодарности. Ты очень неплохо справилась, для первого раза. Но сама, пожалуй, потренируйся ещё. Лучше над лагуной.

– Честное колонистское! Обещаю.

Установилась неловкая пауза. Я физически ощутила, как Эрль Жард набирается решимости, чтобы предложить встречу, но этого так и не случилось. Вместо этого он с тревогой в голосе спросил:

– А какой адрес ты вбила?

– Немое ущелье, вилла семьи Шеоров.

– Уверена?

– Да, а что?

– Разве ты не видишь? Мы летим не в ущелье, а за хребет Подкову.

– Ой, правда. Но я точно ввела этот адрес…

Со вздохом Эрль активировал свою контактную консоль, попытался подключиться к панели управления и чертыхнулся.

– Какого… – начал он, но не успел договорить, потому что машина стала терять высоту.

Я закатила глаза. Нет, ну хватит уже этих дешёвых фокусов. Этим моего расположения не добиться. Достаточно быть приличным и хоть немного приятным человеком, не обязательно каждый раз устраивать спектакль, чтобы пощекотать мои нервы.

Однако он и не думал прекращать.

– Лаконда, веди вручную! Нейропилот сошёл с ума!

Ой, да ладно.

Не добившись моей реакции, Эрль Жард потянулся рукой к джойстику, но нас резко стало закручивать влево, и его отбросило на дверь кабины.

– Это не шутка! – прокричал он, борясь с центробежной силой.

Его лицо исказил такой неподдельный страх, что я решила ему подыграть, быстро активировала контактную консоль и как вилкой вонзилась её образом в панель управления.

Ничего не произошло. В домике пусто. Нейропилот куда-то отлучился по делам. Дело рук Эрля? Но как он это устроил?

Аэрокар стремительно вращался; ещё миг и сорвётся в штопор. Чёрт с тобой, Эрль Жард. У тебя нет шансов, и никогда больше не будет, клянусь.

Я потянула джойстик на себя, стараясь выполнить манёвр максимально плавно. Штурвалом стала выправлять положение по горизонтальной оси, стараясь остановить бесконтрольное вращение. Слишком резко! Мы вышли из пике, но теперь нос тачки подбросило вверх. От страха я не отпускала рукоять, и траектория кара стала стремительно замыкаться в бублик.

– Хватит изображать Нестерова! – просипел Эрль. – Ты из этой мёртвой петли не вырулишь! Уходи в горизонталь.

Я послушалась и снова постаралась штурвалом вернуть машине стабильный курс. Удалось лишь отчасти: вместо кувырка «бубликом» мы сделали петлю под углом сорок пять градусов к земле, и продолжали набирать высоту.

– Выравнивай! Держи одинаковую высоту! – донеслось до меня вместе с волной неприятного кислого запаха. Бросив беглый взгляд на Эрля, я увидела, что его стошнило прямо на куртку. Мне почему-то стало смешно, и я не смогла сдержаться. Так-то, шутник, сам пострадал от своей глупой инсценировки.

– Осторожно, зацепишь!

И верно: теперь мы неслись параллельно уровню океана, но на нас стремительно надвигался один из пиков хребта Подковы. К счастью, я почти успокоилась и уверенно вернулась к набору высоты. Мне не хотелось снова выполнять фигуры высшего пилотажа, поэтому я старалась не задирать нос слишком резко. Казалось, расстояния для плавного подъёма должно хватить, но скорость оказалась слишком высокой, и я поняла, что набрать нужную высоту не успеваю.

Сейчас мы врежемся в зелёный океан крон, как небесный ледокол.

Едва не выломав крепление, я выжала из джойстика всё возможное, но этого оказалось мало. Хруст, скрежет, стон металла – верхушки деревьев пропороли днище и размочалили силовые установки и винты. От удара нас швырнуло куда-то вверх и в сторону.

– Катапультируйся! – рявкнул Эрль и треснул ногой по педали, спрятанной под креслом. Верх кабины молниеносно раскрылся, сиденье с Эрлем Жардом отстрелило и унесло.

Я успела понять, что аэрокар, вращающийся вокруг своей оси, падает, и что шутка, если это была она, зашла слишком далеко. Совершенно не было похоже, что мой горе-инструктор контролирует ситуацию.

Мне ничего не оставалось, как повторять за ним. Я топнула ногой, но ничего не произошло. Видимо не попала на педаль, или нажала не слишком сильно и пломба не сломалась.

– Давай же! – вскрикнула я, словно во сне наблюдая, как машина проваливается между вековых стволов.

Из живота как будто разом откачали весь воздух. Я судорожно вдохнула, схватилась за край сиденья и поняла, что катапультирование произошло. Парашютный лифт выбросило из гибнущей машины. В спинке сидения был спрятан механизм, раскрывающий штангу с крошечным, с голову, движком и похожим на гигантскую ромашку несущим винтом. Периодически вздрагивая, устройство спускалось вдоль южного склона хребта Подковы. Запас хода у лифта небольшой, только чтобы плавно доставить эвакуированного пассажира вниз. С чем лифт успешно и справился.

Сиденье мягко шлёпнулось на поляну. Сонные кусты шарахнулись в разные стороны, чтобы их не задело, травы недовольно зашелестели. Взволнованные деревья стали ритмично покачиваться. По стволу того зелёного великана, которому парашютный лифт снёс клочок кроны, побежали вялые судороги.

– Простите… – услышала я свой шёпот. – Я не нарочно.

Не знаю, были ли приняты во внимание мои извинения. Нервные жалобы леса постепенно стихли, и воцарилась обычная для здешних джунглей тишина.

Никогда раньше я не забиралась в эту сторону так далеко. Мы с дедом летали в производственный сектор и в аграрную зону, уносились вдоль берега далеко на запад, где наросты псевдокоралловых рифов ветвятся, поднимаясь из подводных впадин, и тугими косами ведут в Дымную котловину. С подругами мы отдыхали на Беззаботных островах, ближайшему к центральному поселению архипелагу, с белоснежными песками пляжей и дружелюбными тенистыми рощами папоротникообразных побегов. Однажды дед со своими старыми корабельными дружками, как он называет партнёров по своему нелегальному хобби, даже взял меня с собой и мы бродили с ними по неспокойным полям живой лавы, которая постоянно изливается из благоухающего, словно сандал, траппового разлома за самыми отдалёнными восточными рудниками. Верхний слой разлива быстро остывает, но остается мягким и упругим, «словно ты ступаешь по болотным кочкам», как выразился дед. Можно спиной лечь в эту согревающую пористую массу, принимающую форму тела, и безмятежно расслабиться, наблюдая за игрой разноцветных паров, вьющихся из сердцевины разлома. А можно бродить по остывшим пластам и собирать диковинные самоцветы, рождённые в подземном природном тигле.

Во всех местах, которые я перечислила, безопасно. Но не за хребтом. Нет, деревья могут побурчать, поволноваться, но они безобидны – ведь это всего лишь растения. Здесь нет ни хищников, ни других животных, глупо бояться разбойников или непогоды, которая может причинить маломальские неприятности. Нет, фавориты не суются без нужды за хребет совсем по иной причине. Потому что в долине прямо за ним находится то, что причиняет нам боль и горечь.

Там лежит ковчег, рухнувший с орбиты почти сразу после окончания высадки. Последний технологический рывок человечества, без которого мы никогда не достигли бы Фавора. Последняя надежда Земли, которая теперь отравляет нашу новую родину своими останками.

– Эрль! – прокричала я, сложив ладони у рта. Потом повернулась в другую сторону и крикнула ещё громче.

Никто не откликнулся. Кто знает, сколько метров, а может и километров между той точкой, где он катапультировался, и той, где оказалась я. А может, он неудачно приземлился и ему нужна помощь?

На ходу сочиняя речь, которую я толкну деду, объясняя, во что вляпалась, я подмигнула, запрашивая выход в сеть. Но внутренний экран был мёртв. Я отбила запрос и попыталась подключиться снова, но на панели визуализации, открывавшейся перед моим внутренним взором, были только разводы цифровых помех, напоминающих стекающие по стеклу капли разноцветного конденсата.

Кажется, я вне зоны покрытия сети. Вызвать никого не получится. Я здесь одна. И чтобы не получить опасную дозу, мне нужно торопиться в обратный путь, через хребет, в лагуну-амфитеатр, на берегу которой расположено центральное поселение. Нужно развернуться и подниматься вверх по склону, пока не вернусь в зону доступа ближайшего аэростата связи. Когда сеть оживёт, вызову деда… Нет, лучше спасателей. Деда лучше зря не дёргать.

Пора.

Я бросила прощальный взгляд через плечо: раз уж меня занесло в такую даль, напоследок хоть увижу своими глазами останки ковчега. Я знала, что там. Пассажирские корпуса, лежащие на склоне хребта, как перекрученная вязанка сарделек. Стопка нагромождённых друг на друга циклопических «блинов», как будто кто-то небрежно сбросил там отягощение с колоссальной штанги. Блины – это грузовые корпуса, которые пострадали больше, чем отсеки перевозившие колонистов. В них ещё на орбите случился пожар, который не смогли погасить автоматические системы пожаротушения.

Что его вызвало? Официально – техническая случайность. По распространённой теории заговора – сознательная диверсия. Какая теперь разница…

Если бросить взгляд ещё дальше, то где-то на пределе видимости, во многих часах пути от места последнего упокоения ковчега, можно разглядеть его остывшее сердце. Едва различимые в зелёной дымке, лежат на дне долины космический буксир, силовая установка и покорёженный, похожий на многокамерные соты, порожний резервуар с остатками рабочего тела.

Я много раз изучала снимки ковчега, сделанные с воздуха, и ожидала увидеть знакомые очертания в ржаво-коричневых и грязно-серых тонах. Однако взгляду открылась только холмистая, полностью заросшая возвышенность, напоминающая очертания размытого приливом песочного замка. Лес стыдливо спрятал следы катастрофы живой ширмой.

Краем глаза я уловила поблизости какое-то движение и обернулась, в надежде, что это Эрль Жард. Увы, это было нечто невесомое, зелёное, незаметное на фоне общей палитры леса.

Ко мне пожаловал матёрый вегет. Он приземлился в нескольких шагах, а цепь его изумрудно-прозрачных мембран, которые служат для них органами чувств, изучала меня так пристально, словно хотела заглянуть в самую глубину моего существа.

От его присутствия мне почему-то стало по-настоящему, сверхъестественно жутко.

## Глава 2. Поцелуй вегета


У вас могло сложиться впечатление, что я девица бойкая, и даже дерзкая. В какой-то степени это правда, ведь когда пытаешься создать о себе некое впечатление, ему же невольно начинаешь и соответствовать. Но сказать честно, это напускное. Вообще, я человек чувствительный и впечатлительный. Я часто плачу, когда Горевия мучительно мычит, от того что не в силах выразить свои мысли речью. Для меня это самый страшный звук в мире, и когда я его слышу, я тут же мчусь к ней, чтобы утешить или просто побыть рядом. А когда вспоминаю, что родителей больше нет, я не плачу, просто очень часто и глубоко дышу, чтобы угасить обиду на жестокость этого мира и несправедливость судьбы. Для того ли я, оцепенев, как мумия, пролежала в стазисном саркофаге восемьсот шестнадцать тысяч земных часов, чтобы очнуться и узнать, что родители пропали без вести, в аккурат перед тем, как меня вернули в сознание!

При мне эту тему лучше не затрагивать. Потому что в глубине души я страстно жалею, что моя семья попала в число «счастливчиков», отобранных из нескольких миллионов претендентов для участия в миссии. Знай я, чем всё для нас обернётся, на прощальном ужине я бы подсыпала в чай снотворное и всей семье сломала во сне руки, чтобы нас отбраковали.

От нашей родни на Фаворе остались только рожки да ножки: я, моя сестра-калека, и дед, занимающийся тёмными делишками. Моя бабушка Хлоида, его жена, тоже жива, но после того как не стало родителей, они разошлись, и мы с ней общаемся только по формальным поводам. Она взяла девичью фамилию Харчи, ударение на первом слоге. Она довольно важная шишка в ЦИРКОЛе – это Центр исполнения решений Колонии – и они с дедом стоят на разных политических платформах. Идеологические разногласия были у них не всегда. Просто она винит его в том, что случилось с моими родителями, а он, кажется, это же самое не может простить ей.

Я не знаю, что стало с мамой и папой. Заключение поисковой миссии гласит, что аэромобус, на котором находилась моя мать, потерял управление и затонул, когда она сопровождала транспортировку очередной партии эмбрионального резерва в центр созревания на мысе Восторга. Почему на борту была мама, понятно: она руководила демографическими мероприятиями колонии. Но почему на борту находился отец, до сих пор непонятно. Никаких останков техники и тел так и не нашли, хотя лагуна мелкая, рельеф дна пологий и без сюрпризов: куда им было деться? Статус пропавших без вести с них до сих пор не снят. Формально они могут быть живы. В реальности, спустя три фаворских года на такой исход не осталось никаких шансов.

На ковчеге, перед стазисными процедурами, мы проводили вместе очень мало времени, так что из полёта почти ничего не запомнилось. В моей памяти остались только земные воспоминания. Наши постоянные игры и путешествия, их восторженные лица и задорные реплики. У обоих родителей энергия била ключом, они по любому поводу ржали и спорили. В этой атмосфере мы с Горевией были счастливы. На Земле мы об этом не знали; всё нам казалось не так, и мы постоянно капризничали, но на самом деле, нам просто не с чем было сравнивать.

С мамой было проще; она всё сводила к шутке, и любая гнетущая проблема волшебным образом теряла свой вес. Отец – напротив, всякий раз предельно серьёзнел, и казалось, что решить любую проблему дочерей – буквально, вытащить занозу из пальца – для него вопрос жизни и смерти. Эта серьёзность меня немного смущала. Поэтому, когда их не стало, я всё-таки больше откровенничаю с мамой. Закрываю глаза и про себя ей жалуюсь, делюсь новостями, прошу совета.

Когда появился вегет, я поступила, как обычно в момент уязвимости: закрыла глаза и стала горячо шептать воображаемой матери всё, что приходило в голову. Про то, что меня напугала эта странная птица, вернее, не птица, а особый летающий куст, у которого есть подобие головы в виде влажного бархатного бутона с шевелящимися лепестками. Про то, что инструктор меня бросил, и теперь я боюсь, что не успею до темноты добраться домой, и мне придётся ночевать в лесу, на самой вершине хребта. Про то, что мне её не хватает, и папы тоже, и что они поступили ещё хуже, чем незадачливый Эрль Жард, бросив меня в этом новом чужом мире, где мы должны были быть все вместе.

Закрытые веки были для меня чем-то вроде убежища, врат в мой личный мир, преграждающих путь всему, что причиняло мне страх или дискомфорт. Как будто искусственная тьма могла защитить от чего либо, кроме приступа паники!

В мой сбивчивый монолог ворвался некий новый звук – шелест, шуршание, скольжение – всё в одном букете. Я знала, что вегеты безобидны и мне ничего не угрожает, и всё же от этого незнакомого звука моя паника усилилась. Я чуть приподняла ресницы, оставив крохотную щель для света. Вегет парил передо мной, невесомый, почти эфемерный, едва колебля воздух взмахами псевдокрыльев.

Что ему нужно?

Вместо того чтобы сделать шаг назад, отпрыгнуть, отстраниться, я осталась в оцепенении. Мне было интересно, чем это закончится. Ведь насколько мне было известно, вегеты избегают контактов с людьми, и уж тем более мне не было известно о случаях, когда эти растения сами выступали инициаторами встреч.

В просвет ресниц я заметила источник звука: вегет выпустил из бутона, из места повыше его чувствительных мембран, какие-то отростки, похожие на длинные колоски ковыля. Это ещё что за тычинки…

Вегет словно хотел ощупать мою голову сюрреалистичными подвижными пальцами, но не решался. Ах ты хлорофилловая птичка, вершина местной эволюции, чего же ты хочешь? Ты ждёшь, чтобы я позволила тебе прикоснуться?

Как бы странно это ни звучало, я мысленно кивнула ему – что делаешь, делай скорее, как говорится в одной древней книге. Гибкие колоски потянулись ко мне, ощупали волосы, потом я ощутила прохладное прикосновение к коже, словно кто-то приложил мне ко лбу ментоловую повязку. Я рефлекторно отшатнулась и ощупала место прикосновения: никаких следов. Вегет уже убрал колоски и отлетел на почтительное расстояние. Ну ладно, будем считать это аналогом рукопожатия. Теперь ты доволен, летающий куст?

Мембраны вегета шевелились, фильтруя воздух, пучки зелёных образований, заменяющих крылья, плавно колебались, поддерживая его в воздухе. Ничего не изменилось внешне, ведь так?

Нет, изменилось, и ещё как – только внутри меня. Как будто образовалось новое пространство, невидимая и неописуемая нить, протянувшаяся между мной и этим существом.

Какой странный опыт.

От нахлынувших эмоций я снова зашептала что-то неразборчивое, обращаясь к маме и… её образ вспыхнул перед моим мысленным взором ярко, выпукло и живо, как будто бы она стоит рядом, открой глаза и увидишь воочию.

Я так и сделала – и, конечно же, никого кроме вегета рядом не было. Образ существовал только в моей голове, просто гораздо ярче, чем любое воспоминание. И как только я снова подумала о матери, как он запылал с новой силой, так что мне даже захотелось зажмуриться.

Миг – и снова я воспринимала только реальность: лес, вегета, своё учащённое дыхание. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться: вновь открывшееся измерение для моего воображения как-то связано с вегетом, с таинственными манипуляциями, которые он со мной проделал. Оставалось проверить гипотезу, и я, не откладывая, стала тестировать разные образы из памяти – отца, деда, события земной жизни. Метод работал безотказно – стоило мне что-то представить, как невидимый усилитель услужливо выкручивал его образ на максимум, подгружая нужные детали вслед за движением моих мыслей.

Сомнений не было: причиной или источником перемен был вегет. Сам он, кстати, и не думал улетать, словно наблюдая за моими экспериментами. Складывалось ощущение, что ему что-то от меня нужно. И я пошла дальше: прямо сформулировала в голове этот вопрос, стараясь мысленно сосредоточиться на нём.

Вегет будто только этого и ждал. Он ответил мне серией образов, но теперь это были не мои конструкты памяти, а… его.

О, это были странные картинки, для дешифровки которых мозгу поначалу пришлось задействовать все ресурсы. Я даже села на мшистое бревно, чтобы не упасть от головокружения. Вегет через цепь мыслеформ вёл меня куда-то, показывая направление, детали местности, а главное, цель маршрута. Сначала я воспринимала каждый «кадр» по отдельности, как набор фотоснимков, но постепенно сознание адаптировалось и смогло воспринимать их все целостно.

Он добился своего. Я поняла, что он просит о помощи. То, что он хотел показать, напугало, нет, скорее удивило меня.

Его сородич был в беде. В неволе. Вегет показал мне что-то вроде вольера с фасадом из воздухопроницаемого стекла, прозрачной крышей и затемнённым углом. Там был резервуар с водой, на полу рассыпан субстрат из смеси лесной фаворской почвы и минералов. Внутри вольера парил другой вегет, более бледного окраса, с поникшим лиственным оперением. Он вяло перемещался вдоль фасада, отталкиваясь крыльями, словно ища проход наружу.

Потом вегет показал мне ещё одну поразительную деталь. В зелёной бахроме, которую колонисты именуют хвостом, были какие-то уплотнения, пучки ярких волокон. Будь он земным млекопитающим, я бы определила их как детёнышей. В отношении этих удивительных растений Фавора такие термины, как семена или плоды подходят гораздо меньше.

В общем, вегет взаперти был – как бы корректно выразиться – на сносях.

– Я поняла, – прошептала я, обращаясь к созданию, вступившему со мной в контакт. – Поняла, о чём ты просишь. Но это очень далеко, я не смогу туда добраться пешком, без защитных приспособлений. Это опасная зона. Мне нужно сначала вернуться домой и подготовиться. Но ты же всё равно не понимаешь слов…

Я попыталась образами передать вегету суть моих затруднений, и когда он понял, что я хочу ему донести, на меня упали мрак, осень, холод и безнадёжность. Он каким-то образом добыл из моей памяти самые неприятные мыслеформы, чтобы передать с их помощью свои страдания.

– Да иди ты, дурак! – обиделась я, и показала ему картинку, на которой я лежу бездыханная в чаще, высохшая как мумия, изъеденная радиацией.

Он долго соображал, но, кажется, понял мой посыл: если я погибну, я не смогу ему помочь. Тогда он вернул мне этот же образ, но без следов радиационного поражения, мол, обманываешь.

– Да нет же, там правда опасно!

Чтобы подтвердить свои слова, я машинально вызвала в сознании панель визуализации – и со вздохом свернула её: сеть-то недоступна! Данные об уровне радиации ему не продемонстрируешь. Впрочем, кое-что полезное в моём распоряжении всё-таки осталось: имплантированные в тело датчики нормометрии наверняка уже зафиксировали какие-то отклонения. Я вытащила на панель показания сразу всех. Ну-ка, ну-ка… Температура тридцать шесть и восемь, давление сто семнадцать на семьдесят пять, уровень кислорода, уровень глюкозы, данные о клеточных повреждениях… Всё в норме. Видимо, мне повезло и на этом участке склона из-за особенностей рельефа фонит не так сильно.

Вегет уловил моё замешательство и последовательно повторил мне сеанс кино, в котором я топаю к месту заключения его зелёного собрата. Ишь, хитрюга. Ничего-то от тебя не скроешь. Вообще-то я не собиралась тебя обманывать. Я сама удивлена показателями. Значит здесь уже не так опасно. Природа очистилась. Мне-то откуда было знать. Но ты, цветочек аленький, должен войти в моё положение. Сам-то о своих чадах переживаешь? Вот и обо мне тоже есть, кому переживать. Дед, конечно, спасибо геронтологии, в самом расцвете сил, но это не повод заставлять его волноваться. Мало ли, что он учудит. Если я к обеду я не вернусь, он поднимет на уши всю колонию. Ославимся на весь Фавор. Ну уж нет, избави благой Сеятель, прости зелёный, но мне нужно домой. Ради тебя я даже не буду ждать спасателей. Как только поймаю сеть, сразу выясню, кто это забрался так далеко от колонии – геологи, туристы, не важно, кто – позвоню им и попрошу выпустить твою самку… жену… партнёршу… Не знаю, в каких вы отношениях, но попрошу её освободить. Идёт?

Растение соображало. Я резонно полагала, что мои слова для него ничего не могли значить по определению. По моей гипотезе вегет мог оперировать только слепками памяти, полученными на основе реального опыта восприятия, а не вербальными символами. Но я ошибалась, он оказался куда более способным, чем я предполагала. Вегет соотнёс мысленный образ деда, возникший у меня в мозге, с эмоцией, которую я одновременно испытала, и с произнесёнными про себя словами. Соотнёс и…

«Переживать» – послышалось мне, и вслед за этим возникло лицо деда.

«Переживать» – и на этот раз ментальный слепок самого вегета.

– Благой Сеятель, заронивший семена единой жизни, как на Земле, так и на Фаворе, даруй нам вечное процветание и развитие! – прошептала я формулу научной веры, которую создали колонисты, когда поняли, что жизнь на обеих планетах происходит из одного источника. – Да ты же разумен, зелёный!

Вместо ментального ответа вегет расправил «крылья», словно орёл с древнего герба, а лепестки венчающего его «голову» бутона зашевелились.

Теперь у меня не осталось выбора. Помочь разумному собрату, даже если он растение – долг любого существа, и он превыше любых неудобств социального характера.

Оцените иронию: человечество по-разному представляло себе контакт с инопланетной разумной расой: боялось его, вожделело, ждало от контакта каких-то невиданных технологий и навыков. Лаконде Шеор посчастливилось первой вступить в контакт с разумным инопланетянином, и им оказался летающий куст.

Мне бы крепко задуматься о том, куда он просит меня отправиться, и почему я ничегошеньки не знаю о людях, которые держат в плену зазнобу этого вегета. Но меня так переполняла эпичность моего открытия, что я совершенно позабыла об осторожности. Откопав в корнях какого-то дерева острый камень, я нацарапала на обивке катапультационного сиденья следующий текст для спасателей:

«Я цела, со мной всё в порядке. У меня образовалось неотложное дело, поэтому я вынуждена отложить возвращение домой. Дедушка Хрионис, не переживай пожалуйста, и успокой Горевию. День рождения отметим позже. Твоя Лаконда Шеор».

С чувством выполненного долга я выпрямилась, выбросила камень и отряхнула ладони. Конечно, будет скандал, но, по крайней мере, дед будет в курсе, что я жива.

– Где же ты, зелёный?

Вегет исчез. Мне стало не по себе: уж не померещилось ли мне всё это от ушиба во время посадки? И что делать, кричать «ау»? Глупо. Наверное, я зря старалась с надписью: и вегет, и телепатический контакт мне померещились. От этой мысли мне стало так скучно, что захотелось зевнуть, что я с наслаждением и сделала – всё ж, не выспалась сегодня толком.

Упс.

На последней, самой сладкой нотке зевка чья-то солёная ладонь зажала мне рот; в коленный сгиб кто-то пнул сзади. Ноги мои подогнулись, и я рухнула на колени, а две пары рук стали замысловато орудовать липкой лентой. Я даже испугаться толком не успела, как мои ладони жёстко зафиксировали на затылке, обернув импровизированный хомут снизу подбородка. Рот не стали заклеивать – кого тут позовёшь на помощь?

Нелепо растопырив локти в стороны, я ждала, что будет дальше. Хотелось, конечно, сигануть в кусты и сбежать, но я понимала, что сама не смогу освободиться, а если споткнусь, то вывихну или сломаю руки, а может и шею.

Если это чей-то розыгрыш, то это перебор, ребята. Я в долгу не останусь. Вы будете молить о пощаде, обещаю. Во-первых, стоять на коленях унизительно, во-вторых, когда меня скрутили, мне было больно. В третьих… да очнись, Лаконда, какой к чёрту розыгрыш. Всё происходит всерьёз.

– Тебя послали шпионить? – спросил из-за спины мужской голос. Судя по тембру, его перестройка из подростка в юношу ещё не вполне закончилась. Всё ясно. Третья смена. Эти игры в скаутов им дорого обойдутся.

– Немедленно развяжи меня, тварь, – сдавленно прошипела я. От движения челюстью усиливалось ощущение удушья. Я хотела повернуться, чтобы рассмотреть безмозглых юнцов, которые потеряли берега, но получила чувствительный подзатыльник, вернувший меня в исходное положение.

– Ты пожалеешь, вошь бледная.

– Что такое вошь? – спросил второй голос, более взрослый.

– Не знаю. Наверно, какое-то земное словечко. Что будем делать с ней?

– Я не хочу брать на себя ответственность. Давай отведём её к Старшим. Пусть сами решают.

– Может она этого и добивается, узнать, где они.

Старшие? Благой Сеятель, это ещё кто?

– Возможно, – протянул первый. – Как тебя зовут?

А то вы сами не знаете!

– Моё имя – фурия гнева, – сымпровизировала я. – Вы даже не представляете себе масштабы моей мести, которая на вас обрушится.

– Цветасто говорит, – сказал второй. – Может, кляп?

– Не надо кляп, я буду молчать.

– Ладно. Ты пойдёшь с нами.

– Я занята. У меня день рождения.

Парни расхохотались.

– Моли Сеятеля, чтобы он не оказался последним, – сказал кто-то из них. – Давай, дуй вниз по склону. И не высовывайся из-под деревьев, иначе будет больно.

Откуда-то сзади высунулась палка с прикрученным на острие острым каменным осколком. Убедительно.

– Куда мы идём? – поинтересовалась я, трогаясь с места. Они шли сзади, не позволяя мне оборачиваться.

– Не задавай лишних вопросов, – попросил «старший». – Зачем было вообще сюда соваться? Что ты тут забыла? Не сиделось в городе?

Я раскрыла было рот, но он оборвал меня:

– Молчи, мне не интересно. Старшим расскажешь.

– Я не знаю, кто это. И не понимаю, чем вы тут занимаетесь. Так что вряд ли я буду откровенничать с вашими дружками.

– Не понимаешь? – неожиданно зло сказал первый парень с ломающимся голосом. – Так я тебе объясню!

– Не смей! – приказал второй. – Если она узнает, Старшие вряд ли оставят её в живых.

Я заткнулась, второй тоже заткнулся, некоторое время мы шли в тишине. Потом я подумала: да к чёрту, всё зашло слишком далеко, я больше не намерена терпеть всё это. Не станут же они вправду тыкать меня копьём, что за дикость, насилия между колонистами с самой высадки не было. Те пара случаев психоза, когда в несчастных вдруг просыпался иррациональный страх, и они начинали бредить возвращением на Землю, биться в истерике и даже причиняли вред окружающим, не в счёт. Я собиралась обернуться и сообщить о своём бескомпромиссном решении, но в этот момент в мозге снова вспыхнул ролик от вегета, в котором он настаивал на том, чтобы я спасла его пассию. Следом в голове всплыло и слово «переживать», только употреблённое уже в ином контексте: вегет беспокоился обо мне. Можно повернуть ситуацию и по-другому: он беспокоился, что если мне причинят вред, то я не смогу ему помочь.

Главное не в этом, а в том, что самого вегета не было видно. То есть он связался со мной дистанционно. Меня так захватила эта мысль, что я позабыла про своё намерение, и даже про то, что нахожусь в довольно стеснённом положении. Как он это делает? Что даёт ему такую возможность? Это их эволюционная способность или они этому научились в процессе развития? Если это продвинутая биотехнология, это открывает такие перспективы, что дух захватывает.

Мне стало интересно, смогу ли я повторить его трюк. Я представила силуэт знакомого вегета, узор на лиственном оперении, дрожащие фасетки мембран и… увидела мир его глазами. Вегет не бросил меня, он следовал за нами на почтительном расстоянии и наблюдал за моими пленителями, оставаясь невидим. Его восприятие отличалось от человеческого, и сейчас он не пытался адаптировать свои мыслеформы под меня. Поток сигналов шёл «сырым», необработанным, зато я поняла, как он воспринимает мир.

Главные органы чувств вегета специализируются на улавливании запахов и колебаний. Парней, которые меня вели, он воспринимал как два объёмных контура, распространяющих во все стороны и то и другое. Воспринимать их вибрации было проще, поскольку средоточия пульсирующей крови и других физиологических колебаний тел выглядели более локально, как будто силуэты в тепловизоре. А вот представление их на языке запахов было более сложно интерпретировать, так как контуры оказывались нечёткими, смазанными, «длящимися», и терялись на фоне ароматических шумов, источниками которых являлся лес, почва, какие-то далеко расположенные объекты. Впрочем, для того чтобы воспринимать парней как источники запаха, вегет был мне не нужен: их острый пот и так бил в ноздри, и судя по его составу, они меня побаивались.

Я так увлеклась, что не с первого раза расслышала команду. Кто-то из парней схватил меня за плечо, удерживая. Я переключилась на свои органы чувств, и у меня захватило дух: скалистая гряда, по которой мы двигались последние несколько часов, кончилась. Мы стояли на краю выходящего из почвы под косым углом цветного каменного пласта, и под нами простирался глубокий провал. Ещё шаг и я рухнула бы вниз.

– Слышишь это? – спросил тот, у кого голос был погрубее.

– Да. Наверно это за ней.

Теперь звук аэрокаров услышала и я, один нарастал сзади, второй заходил справа. Если это поисковики, они уже наверняка в зоне сигнала метки, имплантированной мне в мочку уха. Ещё немного, и они засекут тепловое излучение моих «спутников». Ну вот и конец вашей первобытной «зарнице», или в какую вы там ролёвку играете.

– Если мы не избавимся от неё, она всё расскажет.

– Расскажет.

Мне показалось, что я уже качусь по склону, разбивая голову и ломая рёбра о выступы. Мне остро захотелось в туалет.

– Вы чего, ребят? Совсем заигрались?

– Жаль её, она выглядит здоровой.

– Жаль. Но можем ли мы так рисковать?

Пауза длилась дольше, чем моя выдержка. Мне стало казаться, что они уже примеряются острым наконечником копья к моему горлу, или приноравливаются, как бы половчее меня столкнуть, чтобы я гарантированно не выжила.

– В тебе как будто нет лукавства, – голос зашептал мне прямо в ухо. – Поклянись о трёх вещах: молчать о том, что встретила нас и о том, что услышала, а главное – никогда больше не появляйся с нашей стороны хребта. Поклянись – и мы отпустим тебя, положившись на твоё слово.

Я молчала гораздо дольше, чем требовалось в ситуации, в которой моя жизнь висит на волоске.

– Я не могу поклясться насчёт третьего. Я должна помочь вегету. Он попросил меня освободить его… подругу.

Ну вот и всё. Дура я дура. Ну кто меня за язык тянул, кому нужна моя честность? Сейчас меня кончат тут на склоне, и останусь я навеки молодой и красивой.

– Ты умеешь разговаривать с вегетами?

– Сегодня научилась. Он сам со мной заговорил.

Интересно, если они решат, что я сумасшедшая, они меня отпустят или наоборот? Винты спасателей гудят всё ближе, остаток жизни всё короче. Холодный гладкий скол каменного наконечника скользит у шеи. Прощай же жизнь моя, ты не сбылась…

Первое выверенное движение вспороло клейкую ленту и освободило мои руки, второе ловко отодрало скотч от кожи.

– Передай вегету, что мы не причиним его возлюбленной вред. Старшие просто хотят изучить, как происходит процесс почкования детёнышей. Мы отпустим её, как только она родит. Иди, и больше сюда ни ногой.

Я обернулась не сразу – мне показалось, что если я не дам им времени ускользнуть, они передумают. И всё же, краем глаза я успела разглядеть парней. Загорелые, длинноволосые, в подобии накидок из растительных волокон. И с ними определённо не всё в порядке. Первый – хромец, как будто одна нога короче; у второго непропорционально большая голова.

Что это было? Кто они? Что тут происходит? Они знают, что вегеты разумны? Почему они хотели меня убить?

Как же туго ты соображаешь, Лаконда!

Они. Не. Из. Колонии.

Среди жителей поселения нет ни одного юноши с такими физическими особенностями. Ты никогда их не встречала. Это чужаки, и к тому же варвары. Они не разыгрывали тебя. С самого начала они собирались, как минимум, лишить тебя свободы, а потом всерьёз раздумывали, стоит ли оставлять тебя в живых.

Тебе сказочно повезло, самоуверенная дурёха, неосмотрительно обзывавшая их вшами – благо, они не знали, что это. Из-за этой аварии ты наткнулась на тайну, нет, сразу на две тайны. Одна связана с разумными компанейскими растениями, а вторая… Я призадумалась: даже от попыток корректно сформулировать этот вызов, по спине побежал неприятный холодок.

Либо на Фаворе существует вторая колония, возможно, созданная ещё до прилёта ковчега, возможно, одичавшая, либо я очень слабо информирована о том, что происходило на планете, пока я ждала пробуждения. Обе загадки ужасно будоражат воображение и требуют к себе внимания. Я займусь ими попозже. Если выживу после встречи с дедом.

Спасательный аэрокар завис надо мной и покачал бортами, показывая, что меня заметили. Я в ответ помахала рукой. Аппарат сорвался с места и стал кружить, выискивая место для посадки. Ну вот, приключение подошло к концу. Но у меня, кажется, осталось небольшое моральное обязательство, которое я обещала исполнить. Что ж. Они могли меня убить – и дело с концом, но поступили гуманно. Конечно, я не собираюсь их слушаться, но и выдавать тоже не стану.

Я, как следует, поплевала на запястья и стала оттирать с кожи тёмные катышки, оставшиеся после скотча. О том, что меня взяли в плен благородные дикари, я никому не собиралась рассказывать – по крайней мере, пока.

Эрль Жард куковал в первой машине. Вид у него был помятый, на переносице – красная полоса, наверное, сломал нос. Он вяло махнул мне рукой и отвёл взгляд. Правильно сделал.

Дед Хрионис был в кабине второго аэромобиля. Когда я взобралась внутрь, он вздохнул с облегчением.

– Наконец-то!

– С днём рождения меня, как говорится. Как видишь, я в порядке.

– Вижу. Лаки, ты что, ударилась при катапультировании?

– Нет, а что?

– Почему же тебя понесло в другую сторону от дома? Почему ты вообще не осталась на месте?

– Э… Я хотела найти более открытую местность, чтобы меня было удобнее обнаружить.

– В тебе метка, Лаки. Зачем было совершать лишние движения?

Деда на мякине не проведёшь.

– Ну, может после аварии я ненадолго утратила психическую стабильность.

Дед наклонился ко мне поближе и прошептал одними губами, так что в шуме двигателей я едва разобрала его слова:

– А ты не задумалась, что они могли найти, расширив первоначальную область поисков?

О, вот тут он прав. Об этом я совершенно не подумала. Я могла его круто подвести. К счастью, пронесло – иначе он так просто не сидел бы сейчас рядом со мной.

Думаю, пора признаться. У деда на Фаворе нелегальный бизнес и он до жути боится, что его раскроют. Если коротко, на ковчеге он отвечал за сохранность генетического фонда. Колонисты везли в систему Люминара не только оборудование и эмбриональный резерв. Также вместе с миссией отправилось в дальний космос хранилище семян, спор, зародышей и просто генетических образцов многих тысяч видов земных организмов. Отправляясь в новый мир, колонисты не представляли, что им может понадобиться. Возможно, нас ожидали бы унылые тысячелетия терраформирования, когда пришлось бы выращивать пищу в закрытых теплицах. Возможно, пришлось бы противостоять агрессивной местной флоре и фауне, и осталось бы рассчитывать только на выращивание тех видов, которые мы захватили с собой. Но нам несказанно повезло, нас ждал зелёный парадиз, к тому же, как выяснили палеогенетики, зародившийся из того же образца жизни, что и на Земле. Увы, здесь не было местных животных, и ни один из видов растений не был адаптирован к их появлению. Здешние семена и плоды были совершенно автономны и не заточены под распространение через пищевой тракт животных; цветы пахли не для привлечения насекомых, разносящих пыльцу, а для того чтобы создать подходящий для завязи химический коктейль. Вздумай колонисты запустить в этот мир экзогенные виды, привезённые с собой, это означало бы полное переформирование местной биосферы, а возможно, и её гибель.

В общем, после жарких споров решили земные образцы уничтожить, а для еды культивировать исключительно местные растительные культуры, благо, с их разнообразием, пищевой ценностью и безопасностью для здоровья всё было в полном порядке.

Понятно, да? Так вот, дед устроил в лесу тщательно замаскированный животноводческий комплекс. По его словам, продукция с этой «дачи» перепадала только семье и нескольким «старым корабельным друзьям», которым он беззаветно доверял. А там, кто знает, конечно.

Комплекс работал полностью автономно и абсолютно скрытно, а мы, в отличие от большинства колонистов могли периодически вкушать курятину или лосося. «Мы хищники!» – горячо восклицал дед, когда брал меня проинспектировать работу автоматического комплекса и водил по территории «фермы».

В общем, если бы поисковая группа наткнулась на его нелегальный аквакурятник, я не берусь прогнозировать последствия.

– Прости.

– «Прости»… Думаешь, этого достаточно? Нет, на этот раз тебе придётся отвечать по полной строгости.

– И какие вериги ты намерен на меня повесить на этот раз? – игриво спросила я.

Однако дед был настроен предельно серьёзно.

– Сегодня ты стала полноценной гражданкой колонии, внучка, – торжественно начал он.

– Это после падения в лесу? – ещё раз попыталась я.

– Не паясничай, Лаки. Ты взрослая, и тебе пора задуматься о заключении демографического договора. Есть кто достойный на примете? Может этот инструктор, мм? Он, кажется, очень искренне о тебе беспокоился.

Я едва не сползла под сиденье.

– Однажды он уже чуть не угробил меня. Ты хочешь дать ему второй шанс? Избавь меня от своих шуток, дедуля.

– Я серьёзно. Посмотри на эту консервированную икру, которую мы тащили с Земли через шестнадцать световых лет! Она же насквозь протухла! В них нет ни воли к жизни, ни интереса к своему делу, никаких ценностей, ответственности…

Это он про третью смену, молодёжь, рождённую на Фаворе из эмбрионального резерва.

– Надежда только на твоё поколение, дорогая, – закончил он свою очередную проповедь. – Если кто и спасёт колонию от участи вымершей когда-то Европы, так это ты и тебе подобные. Твои родители гордились бы тобой, если бы ты не стала откладывать это решение в долгий ящик…

Сколько же можно слушать одно и то же? Аэромобиль как раз перемахнул через высшую точку хребта и стал снижаться. Лучи Люминара отражались в водах лагуны, как в зеркале, над городом деловито сновали разноцветные кары колонистов, Апориптон стыдливо выглядывал из-за пучка перистых облаков над горизонтом. Жизнь только начинается и обещает столько впечатлений и открытий, а он снова заладил про ответственность и долг.

Как спрятаться от его нудных наставлений? Очень просто: нырнуть в сеть, поболтать с друзьями или углубиться в изучение чего-нибудь интересного. Я привычно вызвала панель доступа и мысленно ткнулась в окно интерфейса, но войти не смогла. Некуда было входить – Единая коммуникационная сеть колонии как будто исчезла. Я попробовала ещё пару раз – тщётно.

– Дед Хрионис, – перебила я его вдохновенный монолог, – а что, доступ в сеть так и не починили? Вроде уже полдня прошло.

– Боюсь, нет, – осёкся он. – И что с того? Далась вам эта сеть, жить без неё разучились!

– А причину хоть выяснили?

Ответил не дед, а хмурый спасатель, сидевший впереди. Только тут до меня дошло, что управляет полётом он, а не нейропилот:

– Говорят, какой-то хакер обрушил всю архитектуру ЕКС.

– Хакер? Это что-то из кино прошлого века?

– Ага, типа того. С утра не могут разобраться и починить.

– Ну и дела. И кто он, этот хакер? Его нашли?

– Если бы! Никто не знает, где его искать. Говорят, он взял себе ник Блокер.

– На Земле за такое его бы сразу прикончили на месте, – вставил дед. – Кстати, Лаки. Не расстраивайся, но праздничный ужин придётся устроить попозже. Сегодня я допоздна буду на заседании ЦИРКОЛа. Из-за этого инцидента всех подняли на уши.

## Глава 3. Непоправимое


Ад – это безделье, помноженное на скуку, и разделённое с человеком, который мучается.

Безделье вынужденное, потому что свободное время, не занятое поддержанием физической формы, я привыкла проводить в сети. Находить там интересные темы, запрашивать подробную информацию и читать, пользуясь усилителем запоминания, пока нормометр не начнёт недвусмысленно намекать, что мозгу пора отдохнуть.

А страдающий человек – это моя сестра Горевия. Как я уже говорила, она нема и обездвижена. Космический перелёт не все перенесли без последствий. У некоторых, как у нас с сестрой, за восемьдесят пять лет пребывания в стазисе накопились серьёзные проблемы на клеточном уровне. Процент повреждённых и погибших клеток в нервных волокнах был критическим и нас снова усыпили. Стали проводить терапию. Мои ткани отреагировали на процедуры эффективно, и к моменту пробуждения на Фаворе я снова была как огурчик.

У Горевии лечение пошло не по плану. Часть клеток восстановилась, но некоторые ткани, например, периферические нервы, продолжали деградировать. Её тело вполне здорово – кости, внутренние органы, даже мышцы, тренировка которых стимулируется слабыми электротоками. Но её нервные волокна разрушены, и процесс регенерации нервной системы из стволовых клеток идёт очень медленно: они просто не желают выполнять свои функции. Я слышала, был скандал, мама обвиняла кого-то в том, что мою сестру неправильно вывели из гибернации и именно поэтому её организм так патологически отреагировал на терапию. Я не знаю, были ли эти претензии оправданы: когда меня вывели из стазиса, родители уже пропали без вести. По-крайней мере, никто ответственности не понёс. А Горевия теперь пребывает в состоянии тотальной сенсорной депривации: она не владеет своим телом и чувствует только некоторые участки, например, кожу лица, работу кишечника и сердца. Она не может говорить, так как её язык не отправляет нужные сигналы мозгу, хотя глотательный рефлекс у неё работает. В общем, большую часть времени она подвешена в специальном гамаке, обеспечивающем отсутствие пролежней и массаж. Дни напролёт она проводит в сети: смотрит старые фильмы и клипы, учит мёртвые языки, пишет какую-то исследовательскую работу об античном искусстве. А с нами, с помощью обычной панели визуализации, управлять которой у неё получается микромимикой лица, она общается через сеть.

Правильнее сказать – общалась.

Потому что доступ в сеть не наладился и после обеда. И к вечеру тоже. Горевия долго держалась, но к исходу двенадцатого часа начинающихся утром двадцативосьмичасовых фаворских суток, я услышала этот звук. Тончайшую си минор, которую Горевия умудряется извлекать нёбом или носоглоткой. Это означает, что она больше не может отвлекаться от мыслей о своём состоянии и находится на грани срыва. Я не уверена, что сама она понимает, что её слышат окружающие. Не уверена и в том, что звук реален. Может, на самом деле, его создаёт моё воображение. Но почему в таком случае всякий раз, когда я отзываюсь на этот воображаемый звук и безошибочно несусь к ней, оказывается, что её глаза полны слёз? Выходит, я ловлю её состояние каким-то иным, сверхчувственным способом?

Обычно через несколько минут болтовни о всякой чепухе мне удаётся её успокоить, и она засыпает, или возвращается к своим занятиям. Но сейчас она не слышала меня, и не могла ничего ответить. Не могла пожаловаться на то, что её обеспокоило, не могла задать вопрос. Только чувствовала моё присутствие и тепло ладоней. Да, я, конечно, пересказала ей все новости, вспомнила все приёмчики, которые приводят её в чувство, но всё это уходило в пустоту, не достигая её слуха. Влажная плёнка на её глазах не исчезла. Я поняла, что её терзает страх, что этот дисконнект теперь навсегда, и что мы больше никогда не сможем общаться по-человечески.

Ну уж нет! Я не позволю моей сестрёнке страдать в одиночной камере её тела. Я сумею пробиться к ней и ободрить, как раньше.

Кажется, пора рассказать, какую специализацию я выбрала после базового обучения. Я решила, что меня интересует связь и коммуникационные системы. Понятное дело, что они прекрасно функционируют и без меня. Алгоритмы нейроподов сами просчитывают нужное количество элементов в станциях, и их мощность и ёмкость, сами проверяют их состояние, находят и исправляют ошибки. И уж конечно, если понадобится заменить какой-то уставший модуль на аэростате связи, менять его отправится дрон, а не человек, и не факт что для решения проблемы внимание оператора вообще понадобится. Тем не менее, если люди хотят контролировать свои технологии и устройства, им нужно разбираться в том, как всё устроено, и как работает, на случай… Ну я то не могу представить нужный случай, но на ковчеге каждый член экипажа был высококлассным специалистом в своей области и отвечал за работу своего направления. После высадки эта схема не изменилась: люди по-прежнему приглядывают за автоматами, которые занимаются обслуживанием колонии и обеспечивают потребности жителей. Вот и мне в этой сфере найдётся применение, со временем.

Но в тот момент профессиональные перспективы меня мало волновали. Почему же в мире, по определению предназначенном для гедонизма, именно моей сестре судьба устроила такое испытание? Я впервые не знала, как помочь Горевии, и поэтому растерялась. А когда я растеряна, я подспудно начинаю злиться. Злость моя копилась и копилась, пока не нашла выход.

– Проклятый Блокер! – завопила я на весь дом. – Я тебя найду, и ты заплатишь за её слёзы, тварь!

Но криком ситуацию не исправить. Нужно было что-то предпринять, и я начала действовать. Наговорив Горевии обнадёживающих слов, я дождалась, пока она уснёт, бережно поцеловала сестру в лоб, и вышла на веранду подумать.

На нашей вилле, как её на древнеримский манер любит называть дед, очень живописно. Она расположена в Немом ущелье – так назвали небольшую низменность, спрятанную между одним из пологих отрогов Подковы и холмистой возвышенностью, ведущей к лагуне. По вечерам между высоким правым склоном Подковы и грядой холмов слева величественно тонет в океане Люминар. Когда он скрывается за горизонтом, неподвижный Апориптон в его закатных лучах предстаёт в багряных одеждах, которые планета быстро сбрасывает после наступления темноты, снова превращаясь в перламутровую жемчужину.

Почему ущелье Немое? Потому что со всех сторон платформу, на которой мы вырастили наше жилище, окружает безмолвный лес. Поясню. На Фаворе деревья, как и все растения вообще, довольно шумные. Есть много видов, которые обладают какими-то сигнальными системами, обмениваются позывками, жалуются собратьям на боль и дискомфорт. Другие развили подвижность и могут мигрировать, так что когда они извлекают из почвы корни и начинают миграцию, в округе стоит скрежет и шуршание. Но в окрестностях нашей виллы всегда царит тишина. Вру: иногда кое-какие звуки всё же нарушают безмолвие. Днём из моря выползают погреться бурые кустистые водоросли. И когда им надоедает нежиться, они целыми стайками плюхаются с валунов в воду, издавая характерные хлюпающие всплески. Но большую часть суток ущелье оправдывает своё название.

Я вышла на террасу с полным кофейником, вызвала уличное кресло и мини-столик, которые выскочили из-под настила, как грибы, устроилась с видом на закат и, потягивая ароматный напиток, стала думать. Итак, что мы имеем? День рождения выдался богатым на события: новое знакомство, катастрофа, плен, неожиданное освобождение и спасение. Если это не игра воображения – то плюс в копилочку ещё и встреча с разумным растением. И ладно бы просто разумным: оно ещё и обладает способностью вступать в контакт способом, до боли напоминающим телепатию. Его способности и их природа – это особый разговор, и я обязательно займусь этой темой, когда разгребу дела. Но всё это, и даже чудесный дар вегета, меркнет по сравнению с тем, что человеческая колония на Фаворе уже половину суток существует без привычных коммуникаций. И, судя по тому, что в сеть я до сих пор не могу войти, решить проблему пока не получается.

И как я в таком случае собралась найти Блокера? С собаками выслеживать? Так на Фаворе нет собак. Блокером может оказаться кто угодно – не написано ж на колонистах, что они ни при чём. Если даже ЦИРКОЛ не в курсе, кто скрывается под этим ником, то как мне подступиться к этой задаче? Не по улицам же ходить с расспросами.

Настроение испортилось. Одиночество чувствовалось острее, чем обычно. Всё-таки люди – социальные существа. Даже временная потеря общения с себе подобными причиняет нам дискомфорт. Ладно, раз власти мышей не ловят, придётся брать дело в свои руки и как-то налаживать связь.

Кофе подействовал, и мне пришлось покинуть веранду. Что ж, уборная как раз по пути к мастерской. Я была уверена, что найду там всё необходимое. А чего будет недоставать – сделаю сама.

Дед оборудовал под мастерскую целый подземный ярус. Я отворила дверь и включила освещение. В мастерской царил очень мужской порядок: то есть хаос, в котором любую вещь можно быстро найти на своём месте, если знаешь, где искать. Формотворы для разных задач шеренгой стояли у стен; стеллажи с разной полезной рухлядью и инструментами были расставлены там и тут, несколько верстаков разной чистоты и захламлённости стояли впритык друг к другу в центре.

Усилитель запоминания – крайне полезная фича, позволяет в процессе усвоения быстро обрабатывать информацию и создавать в памяти что-то вроде ярлыков с главными тезисами по любой теме, которую ты хочешь освоить. Даже если ты сто лет не пользовалась этими знаниями, просто сделай умственное усилие, потяни за нужный ярлык, и он раскроет весь заархивированный в памяти пакет информации, связанный с этим ярлыком. В общем, я, как следует, порылась в памяти, составила примерный план работы и быстро нашла в россыпи разной микроэлектронной требухи нужные мне детали. Мне понадобилось несколько транзисторов и конденсаторов, резисторы, динамики, диоды и провода. Сердечников для катушки индуктивности в наличии не было, и пришлось их вырастить в формотворе, как и антенны. Собрать модуляторы и колебательные контуры было не проблемой, установить готовую конструкцию на платы и припаять в нескольких местах – тоже. А вот с корпусами, в которые всё это эргономично умещалось бы, пришлось повозиться чуть дольше, потому что подходящих шаблонов в памяти формотвора не было и пришлось считать параметры вручную.

В общем, через пару часов я собрала несколько раций для работы в обычном радиорежиме. Каждый из трёх экземпляров мог использоваться одновременно на приём и передачу. Правда, рабочих частот было всего три, но об этом я не переживала: вряд ли кому-то придёт в голову использовать тот же самый УКВ-диапазон.

– Приём, это Лаки Шеор! Есть кто-нибудь в эфире? – сказала я в микрофон, воображая себя какой-нибудь повстанкой в латиноамериканской сельве, сражавшейся за свободу в далёком двадцатом веке. Ответом мне был, конечно, белый шум.

Оставалось только раздать устройства тем, с кем я хотела бы вновь быть на связи – например, Филле и Сормусу из третьей смены, с которыми я немного приятельствовала, в основном в онлайне. Для этого оставалось навестить их лично. Увы, спасибо козлине Блокеру, сервис вызова аэрокаров был недоступен. Придётся ждать, когда вернётся дед, а потом ещё объяснять ему, куда и зачем я собралась, на ночь глядя. Может, прогуляться пешком? Заманчиво, но не практично, мы живём реально на отшибе, и чтобы добраться до центра, где обитают все нормальные люди, мне придётся топать по берегу всю ночь. Да и бросать Горевию одну не охота.

Дед не обманул: он реально задерживался, как никогда раньше, и я не могла себе даже представить, что они там до сих пор обсуждают.

Скука стала невыносимой. Хотелось чего-нибудь почитать, но ни одной печатной книги в доме не было: с Земли их, ради экономии объёма, не брали, а открыть тут типографию, за ненадобностью, никому в голову не пришло. Увы, электронная библиотека теперь была недоступна, и я с большим уважением припомнила полулегендарные свидетельства о том, что когда-то люди хранили всю нужную информацию на личных устройствах, а то и вовсе в аналоговом виде. Всё-таки предки были предусмотрительными людьми, которые понимали, что цифровая информация слишком ненадёжна.

В попытках себя развлечь, я заперлась в тайном кухонном боксе, скрытом для посторонних глаз, и приготовила на ужин жаркое из настоящей курятины. Вытяжка работала на износ, так что я даже не сразу услышала посторонний шум. Кого там принесло в такое время?

Оказалось, это просто прибыл дрон, притащивший к нам во двор оптоволоконный кабель. Когда я выскочила наружу, он отматывал запасные метры, чтобы мы могли дотянуть кабель в любую точку дома. В комплекте, который он принёс, был фотоприёмник и странное устройство, в котором я с трудом опознала телефонный аппарат.

– Это что за динозавр? – спросила я, даже не надеясь, что меня услышит оператор. Однако ответил, неожиданно, человеческий голос:

– На складе ничего более подходящего не нашлось. Понимаю, фавориты не привыкли к таким неудобствам, но придётся потерпеть. Вызов сервисов будет доступен с помощью списка телефонных номеров. А утром запустят информационную вещательную систему, так что будете в курсе новостей. Это временно, пока ситуацию не урегулируют.

– Временно? Благой Сеятель, вы хотите сказать, что до завтра ничего не починят?

– Увы, обнадёжить нечем. С оборудованием на аэростатах всё плохо.

– С оборудованием? Это шутка? Сегодня ж говорили, что это просто кибератака какого-то психа-одиночки!

– Ну да. Только не просто атака. Он применил какой-то новый приём. Что-то вроде субстантивного кода. То есть его вредоносная программа не цифровая, а… Честно сказать, я не специалист в этом. Думаю, завтра ЦИРКОЛ даст официальные разъяснения.

– Бред какой-то. Я, конечно, понимаю, что вирус может разогнать процессоры так, что они перегреются и выйдут из строя. Или учудить что-то в этом роде. Но «субстантивный код» – это что-то из разряда «в гостях у сказки».

– Доброй вам ночи.

– Взаимно.

Я вернулась в дом, и почувствовала, как благоухает жаркое. Хорошо, что прислали дрон, а не живого монтажника. Всё-таки однажды мы с дедом спалимся и он получит за нелегальную ферму по полной программе. Не представляю себе наказание, которое нам светит, но остаться без жаркого и котлет ещё более бесчеловечно.

Деда всё не было, я с аппетитом перекусила и ушла к себе. Мне захотелось изменить что-то в своей внешности. После того, как лихо я сегодня пилотировала кар, контактировала с вегетом и мужественно держалась, попав в плен к странным юным дикарям, мне показалось, что пора подобрать более вызывающий образ.

Я забросила в формотвор пожелания, но он отказался печатать готовые образцы, так как без сети не смог достать их из базы. Да что ж за невезуха! Что ж за день сегодня, а! Набравшись терпения, я вручную ввела свой размер и прочие характеристики одежды. Через несколько минут из поддона формотвора вылез облегающий, довольно тёплый рашгард на молнии, и плотные леггинсы; всё в защитной расцветке, в стиле милитари. Подумав немного, я вернула рашгард на доработку и нарастила ему стойку, чтобы закрывала шею. Потом включила домашний хайрмастер и стала подбирать стиль. Остановилась на чёрном цвете волос и причёске в стиле «медуза горгона», с локонами-барашками, развевающимися как протуберанцы. Как там я представилась этим юнцам с копьями? Фурия гнева! Что ж, подходящий образ.

Когда дед вернулся, я оделась и заканчивала прихорашиваться – добавила бледности худым скулам и подбородку, поправила контуры губ и бровей, сделала ресницы более пушистыми. По-моему, неотразима.

– Вижу, ты решила внять моим наставлениям, – довольно хмыкнул он. – Мне нравится, хоть под венец. Но нынешние самцы характером пожиже, боюсь, твой воинственный образ может их напугать.

– Дедуля Хрионис, ты опять за своё! – рассмеялась я. – Нет, я готовлюсь не к заключению демографического договора. Просто в гости.

– Не к твоему ли инструктору? – затянул дед. – Он показался мне…

– Отвянь. Он не в моём вкусе.

Хм, можно было бы дать Эрдю Жарду шанс реабилитироваться, но это чрезвычайно вдохновит деда, а я не хочу кормить его пустыми надеждами.

– Нет, хочу навестить Филлу и Сормуса. Мы познакомились на курсе по профориентированию, помнишь? Я тебе о них рассказывала.

– Зря, – буркнул дед. – Ты пойми, Лаки, колония очень уязвима. Что такое семь тысяч человек для такого мира, как Фавор? Капля в море. Для полноценного освоения потребуются сотни лет. А половина этого планктона, который вылупился на Фаворе, бесплодна, это уж доказанный медицинский факт. Мы вымрем, если ничего не предпримем.

– Ну хватит, а? Дедуля, ты что, пьёшь?

Что бы это ни было, он технично спрятал это за спину, а потом показал пустые руки.

– Только рот пополоскал, – заявил он.

Теперь козыри перешли ко мне.

– А помнишь ли ты, что такое бутылочное горлышко? – спросила я, осознанно намекая ему на провинность. Он молчал, и я продолжила:

– В истории человечества был момент, когда вся популяция нашего вида не превышала и сотню индивидов. Этот период образно назвали генетическим бутылочным горлышком. И ничего, человечество прошло его, выжило, освоило планету и вот, достигло иного мира. Так что не переживай, не вымрем. И вообще, скоро с Земли прилетит вторая партия. Надеюсь, они учтут ошибки первой миссии, и здоровье колонистов будет более стабильно.

– Ты же сама знаешь, что не прилетят, – надтреснувшим голосом ответил дед. – Ковчег был последним рывком человечества к звёздам. Последней отчаянной попыткой вырваться из колыбели. Концентрация всех ресурсов, труд целого поколения. Они не смогут, им просто нечем повторить этот подвиг.

# Примечания

1

Апориптон (греч.) – отвергнутый.