Элис Нокс
Двор Опалённых Сердец

Глава 1

Больничный коридор пах антисептиком, разбитыми надеждами и переваренным кофе из автомата – идеальный букет для моего текущего существования. Костыли впивались в подмышки, напоминая, что карма существует и она мстительная сучка с хорошей памятью. Гипс на левой ноге весил как чугунная гиря правосудия, которой меня приговорили таскать ближайшие шесть недель.

Спасибо, Винни. Надеюсь, те файлы стоили того, что твои дружки решили поиграть в бейсбол, используя мою ногу вместо мяча.

Я ковыляла по пустому коридору, считая плитки – двадцать три, двадцать четыре – и смаковала свою обиду, как хорошее вино. В голове всё ещё крутились строки кода, данные, которые я успела скопировать до того, как встреча пошла наперекосяк. Банковские счета. Имена. Суммы с таким количеством нулей, что захотелось бы присвистнуть, если бы рёбра не напоминали о "дружеской беседе".

Три часа ночи. Больница спала. Я – нет. Сон и я развелись где-то на втором курсе университета, когда я поняла, что взлом чужих серверов куда интереснее лекций по высшей математике.

Двадцать пять. Двадцать шесть.

Я свернула за угол, уже мысленно репетируя, как буду объяснять ночной медсестре свою прогулку как вдруг врезалась.

Не просто столкнулась – впечаталась всем телом, всей своей жалкой конструкцией из костылей, гипса и плохих жизненных решений в нечто твёрдое, горячее и, судя по тактильным ощущениям, совершенно голое.

Время сжалось. Растянулось. Завязалось в узел и решило поиздеваться надо мной.

Первое, что зарегистрировал мой мозг – кожа. Много кожи. Слишком много кожи. Загорелой, будто её владелец только что вернулся с какого-то элитного курорта, а не шатался по больничным коридорам в три часа ночи. Горячей – температура обжигала мои ладони, когда я инстинктивно выбросила руки вперёд.

Второе – мышцы. Твёрдые. Рельефные. Словно какой-то одержимый скульптор решил высечь из мрамора учебник анатомии и забыл добавить одежду. Пресс под моими пальцами можно было использовать для стирки белья – и это была не метафора.

Третье…

О нет.

Моя правая рука, отчаянно цепляясь за что угодно, лишь бы не упасть, обхватила нечто тёплое, бархатистое и определённо не предназначенное для хватания в качестве опоры.

Я схватила незнакомца за член.

Сжимала его в кулаке, как поручень в метро.

Время остановилось.

Мой мозг завис, как древний компьютер при попытке открыть слишком много вкладок порнхаба одновременно. Костыль с грохотом рухнул на пол – звук эхом прокатился по коридору, – но я едва его слышала сквозь рёв крови в ушах.

Мужчина подо мной – надо мной? – застыл. Полностью. Каждая мышца окаменела, превратилась в натянутую струну. Я почувствовала, как он втянул воздух сквозь зубы – резко, шокированно, с тихим шипением, – и этот звук, этот грёбаный звук отдался где-то внизу живота предательским теплом.

Нет. Нет-нет-нет. Не сейчас. Не здесь. Не с голым незнакомцем в больничном коридоре.

Несколько секунд – вечность – мы оба просто стояли. Я – с его членом в руке. Он – в полном охренении от происходящего.

Потом его взгляд медленно, мучительно медленно, скользнул вниз. К моей руке. К тому, что она держала. Задержался там на мгновение, будто он пытался осознать реальность происходящего.

Затем поднялся обратно к моему лицу.

Я встретилась с глазами цвета расплавленного золота.

Охренеть.

Нет, серьёзно. Охренеть вслух, письменно и с нотариальным заверением.

Передо мной стоял – едва стоял, мышцы подрагивали от напряжения – мужчина, который не должен был существовать за пределами обложек любовных романов и особо смелых фантазий. Высокий, под метр девяносто минимум. Широкие плечи, узкие бёдра, пресс, достойный рекламы спортивного питания. Резкие скулы, способные резать стекло. Точёная челюсть с лёгкой щетиной. Полные губы, сейчас приоткрытые в немом изумлении.

И эти глаза. Эти невозможные золотые глаза, в которых плескалось нечто среднее между шоком, яростью и совершенным непониманием происходящего.

Одна его бровь медленно поползла вверх.

Вопрос без слов: "Серьёзно? Вот так мы знакомимся?"

Поздравляю, Кейт. Ты только что познакомилась с незнакомцем в обратном порядке. Сначала интимные части, потом, может, имя узнаем. Мать твою, где мои приоритеты?

Я всё ещё не отпускала.

Пальцы словно прилипли, отказываясь слушаться команд мозга. И – и, чёрт, – я чувствовала, как под моей ладонью он начинает твердеть, наливаться жаром, и моё лицо вспыхнуло так, что можно было жарить яичницу.

Кейт, ОТПУСТИ. ОТПУСТИ ПРЯМО СЕЙЧАС.

Но какая-то безумная, саморазрушительная часть меня – та же самая, что заставляла взламывать защищённые серверы и связываться с мафией – решила, что раз уж попала в неловкую ситуацию, то надо выходить из неё стильно.

Я провела рукой вверх.

Потом вниз.

Медленно. Оценивающе.

Раз уж схватилась – так схватилась. Какого хрена мелочиться.

Его глаза распахнулись. Зрачки расширились, поглощая золото радужки. Дыхание сбилось – я видела, как резко вздрогнула его грудная клетка. Губы приоткрылись шире, обнажая ровные белые зубы, и из его горла вырвался звук – низкий, гортанный, нечто среднее между стоном и рычанием.

Мышцы под его кожей заходили ходуном.

А я подняла взгляд и встретилась с его золотыми глазами.

И медленно, с самой наглой ухмылкой, на какую была способна, произнесла:

– Впечатляюще. – Я разжала пальцы, отпуская его, и добавила с издевательской интонацией: – Девять из десяти. Снимаю балл за отсутствие предупреждения. Обычно мужчины хотя бы ужин предлагают, прежде чем дать мне подержаться.

Он моргнул.

Один раз.

Второй.

Словно пытался перезагрузить мозг и осознать, что только что произошло.

Я оттолкнулась от него, пытаясь восстановить равновесие на одной ноге, но гипс потянул вниз, гравитация злорадно потирала руки.

Он поймал меня.

Двинулся молниеносно, несмотря на то, что секунду назад едва держался на ногах. Сильные руки обхватили мою талию – большие ладони легли на бёдра, пальцы впились в кожу даже сквозь тонкую ткань пижамы – и притянули к себе, удерживая с такой силой, что воздух вышибло из лёгких.

Снова оказалась прижата к его груди. Только теперь между нами не было вообще ничего – ни иллюзий, ни недопонимания. Он был горячим, твёрдым и возбуждённым. Я чувствовала это всем телом, каждым квадратным сантиметром кожи, и моё предательское тело откликнулось волной жара, которая прокатилась от затылка до пальцев ног.

Серьёзно? Вот сейчас? Предательница.

Он пах летом. Свежескошенной травой, нагретыми солнцем полевыми цветами, мёдом и чем-то пряным, дурманящим, что заставляло мой мозг делать очень глупые вещи. Например, хотеть придвинуться ближе и вдохнуть поглубже.

Он пахнет как чёртова реклама элитного парфюма. А я – больничным мылом и разочарованием. Идеальное сочетание.

Его руки всё ещё держали меня, пальцы обжигали кожу даже сквозь ткань. Мышцы под его загорелой кожей дрожали мелкой дрожью, как у загнанного зверя на грани истощения. Он дышал тяжело, грудь вздымалась и опускалась, прижимаясь к моей с каждым вдохом.

Я задрала голову – он был чертовски высоким – и приготовилась выдать что-то едкое, потому что язвительность была моей защитной реакцией на всё неловкое в жизни, а это определённо возглавляло чёртов список.

Но он заговорил первым.

Звук прокатился между нами – низкий, гортанный, мелодичный и совершенно, абсолютно непонятный. Слова текли как вода по камням, каждый слог был полон гласных, которые мой язык даже не мог воспроизвести. Это был не английский. Не французский. Не испанский, не немецкий, вообще ничто из того, что я слышала за свои двадцать пять лет.

Музыка. Это была скорее музыка, чем речь – тёмная, опасная, завораживающая. Воздух вокруг нас словно вибрировал в такт его словам, и волоски на моих руках встали дыбом.

И всё же…

Где-то глубоко внутри, в каком-то инстинктивном, первобытном уголке моего сознания, что-то откликнулось. Не слова. Не их значение. Скорее… намерение. Эмоция. Словно моё подсознание переводило не язык, а суть.

Где я? Что это за место?

Я моргнула, покачала головой. Это невозможно. Я просто додумываю.

– Ну извини, Красавчик, но я не говорю на… – Я махнула рукой, пытаясь подобрать слово. – …на Валирийском? Клингонском? Попробуй английский. Или хотя бы язык жестов. Хотя с жестами ты, похоже, и так неплох.

Его брови сошлись на переносице – резко, недовольно. Он снова заговорил – быстрее, резче, интонация стала требовательной, почти приказной. Пальцы на моей талии сжались, впились сильнее, и я поняла: он привык, что ему подчиняются.

И снова это странное эхо в голове, не слова, а смысл, проскальзывающий сквозь барьер непонимания:

Отвечай немедленно. Где я нахожусь?

– Слушай, приятель, – я упёрла ладони ему в грудь, пытаясь создать хоть немного личного пространства, и попыталась игнорировать странное ощущение, что я его понимаю. – Не знаю, откуда ты сбежал и какие вещества тебе кололи, но нам нужно разойтись прямо сейчас, пока…

Дверь в конце коридора хлопнула.

– …третий этаж! Проверьте все палаты!

Встревоженный крик охранника эхом прокатился по коридорам больницы.

– Код жёлтый! Повторяю, код жёлтый! Пациент сбежал из изолятора! Считается опасным!

Мужчина дёрнулся. Всё его тело напряглось, мышцы окаменели под моими ладонями. Его взгляд метнулся через моё плечо – к источнику звука, к голосам, – затем обратно ко мне. В золотых глазах вспыхнуло нечто дикое – чистая животная паника загнанного зверя, который знает, что если его поймают, ничем хорошим это не кончится.

Он не понимал, где находится. Не знал, что это за люди. Не знал вообще ничего.

И я только что стала свидетелем его побега.

Время сваливать из этой истории, Кейт. Крикнуть охране, сдать красавчика и вернуться к своей скучной жизни со сломанной ногой.

Я открыла рот, набирая воздух в лёгкие, готовясь заорать, но его рука метнулась к моему лицу, перекрывая любую возможность кричать. Вторая рука обхватила мою талию, прижала к себе так, что я не могла пошевелиться. И он рванул в сторону, распахивая ближайшую дверь – узкий чулан для уборочного инвентаря.

Он втащил нас внутрь.

Дверь захлопнулась с тихим щелчком.

Ну вот. Охрененно. Теперь я заложница голого психа в чулане.

Я начала бороться.

Яростно, отчаянно, используя локти, колени – всё, что могла. Попыталась укусить его ладонь, прикрывающую рот. Извернулась, пытаясь ударить гипсом по ноге – хоть какая-то польза от этой грёбаной штуки. Моё сердце колотилось как бешеное, адреналин взрывался в венах, и страх – настоящий, животный страх – впервые за эту ночь пробрался сквозь мой сарказм.

Но психопат был сильнее.

Намного сильнее.

Он развернул меня спиной к себе, прижал к стене – моя грудь уперлась в холодный кафель, его тело впечаталось в моё сзади, не оставляя ни миллиметра для манёвра. Рука всё ещё накрывала мой рот, другая легла на моё горло – не сжимая, не душа, просто удерживая. Предупреждая.

Он прижался губами к моему уху и заговорил – тихо, почти шёпотом, на своём невозможном языке. Слова скользили по моей коже, вибрировали в костях.

И снова, снова, это странное ощущение – будто где-то на краю сознания мой мозг расшифровывал не слова, а что-то более глубокое. Интонацию. Намерение.

Молчи. Или я заставлю тебя.

Угроза. И абсолютная уверенность в своём праве приказывать.

Что за херня творится с моей головой?

– Мммф! – Я попыталась вырваться снова, но его тело было как стена. Горячая, мускулистая, совершенно неподвижная стена.

Шаги снаружи приближались. Голоса охранников, треск рации.

– …проверить подсобки…

– …здесь был, я уверен…

Его дыхание участилось – горячее, рваное, скользило по моей шее. Пальцы на моём горле слегка сжались – не больно, но ощутимо, – и я поняла: он на грани. Загнанный зверь, который не знает, что делать, но готов на всё, лишь бы не вернуться туда, откуда сбежал.

Ну что ж, красавчик. Плохой выбор.

Моя правая рука медленно, миллиметр за миллиметром, скользнула вниз, к карману пижамных штанов. Пальцы нащупали знакомую форму – маленький электрошокер в форме брелока, который я носила с тех пор, как поняла, что взлом чужих секретов редко заканчивается комплиментами и часто – битой по ноге.

Лучшая покупка в моей жизни.

Мужчина опять что-то прошипел мне в ухо – коротко, зло, – его рука на моём горле дрогнула, словно он собирался сжать сильнее.

Я выхватила шокер, изогнулась как могла и ткнула его назад, в первое доступное место. Им оказались рёбра под его левой рукой

И нажала кнопку.

Пятьдесят тысяч вольт вежливости.

Электрический разряд с треском прошёл между нами. Его тело выгнулось дугой, мышцы сжались в конвульсии. Рука соскользнула с моего рта, и я рухнула вперёд, еле удержав равновесие на одной ноге.

Обернулась.

Он стоял, привалившись спиной к стеллажу, всё ещё дёргаясь от остаточных разрядов. Золотые глаза – широко распахнутые, полные шока и непонимания – смотрели на меня так, словно я только что предала его. Грудь вздымалась и опускалась, мышцы подрагивали, пальцы судорожно сжимались и разжимались.

– Извини, Псих, – я подняла шокер, демонстрируя его, и моя ухмылка была злой, торжествующей. – Но я не из тех девочек, которых можно затаскивать в чуланы без их согласия.

Он попытался сделать шаг вперёд – и рухнул.

Колени подогнулись, тело пошло вниз, увлекая за собой стеллаж с моющими средствами. Грохот был оглушительным. Бутылки с моющим средством посыпались градом, одна разбилась, заливая пол мыльной жидкостью.

Он осел на колени, опёрся ладонью о пол, пытаясь подняться. Мышцы дрожали, не слушались. Голова поникла, волосы упали на лицо.

А я стояла над ним, сжимая шокер до побелевших костяшек, и смотрела, как он борется с собственным телом.

Кто тут теперь загнанный зверь, а, красавчик?

Дверь за моей спиной распахнулась. Свет ударил по глазам, ослепив на мгновение.

– Он здесь! Мисс, отойдите немедленно!

Руки в перчатках схватили меня за плечи, оттащили в сторону. В чулан ворвались охранники окружив поверженного мужчину. Кто-то кричал команды, кто-то тащил смирительную рубашку, кто-то орал в рацию.

Его поднимали, выкручивали руки за спину. Он не сопротивлялся – не мог, мышцы всё ещё не слушались, – но когда его разворачивали к выходу, он обернулся.

Посмотрел на меня.

Золотые глаза встретились с моими – и в них не было злости. Не было угрозы.

Только изучение. Холодное, пристальное, как будто он запоминал каждую черту моего лица. Каждую деталь. Словно я была загадкой на иностранном языке, которую он собирался разгадать. При любых обстоятельствах.

Мороз пробежал по моему позвоночнику.

– Мисс? Мисс, вы ранены? – Кто-то тряс меня за плечо. Охранник, средних лет, с обеспокоенным лицом. – Он вас не тронул?

– Я… – Мой голос прозвучал хрипло. Я откашлялась, оторвала взгляд от золотых глаз, которые всё ещё смотрели на меня, даже когда его уводили в коридор. – Я в порядке. Всё нормально.

Всё нормально. Просто схватила голого незнакомца за член, почему-то начала его понимать на уровне подсознания, дала ему электрошокером и теперь чувствую, что моя жизнь только что свернула не туда.

– Вам повезло, – пробормотал охранник, провожая взглядом удаляющуюся процессию. Он покачал головой, явно всё ещё переваривая произошедшее. – Этот парень… Его нашли три месяца назад в лесах Северной Ирландии. Без одежды…

Я фыркнула.

– Да уж. Постоянство – признак мастерства. Хоть в чём-то он последователен.

Охранник не оценил моего юмора, продолжая серьёзным тоном:

– Всего изрезанного. Израненного. Как будто его пытали. Думали, не выживет – раны были… странные. Врачи говорили, что никогда такого не видели. Будто его жгли, резали чем-то необычным. – Он помолчал. – Три месяца в коме. Очнулся день назад. Был совершенно невменяемым – кричал, бился, говорил на каком-то языке. Еле успокоили, накачали седативными. Думали, пошёл на поправку, а сегодня…

– Решил сбежать, – закончила я за него, и шестерёнки в моей голове начали крутиться. Быстро. Методично.

Три месяца в коме. Без документов. Без прошлого. Без памяти, судя по всему.

– Ага. – Охранник потёр затылок. – Самое странное – у него нет отпечатков пальцев. Вообще. Ни в одной базе данных. Документов никаких. ДНК ни с кем не совпадает. Как будто он с неба свалился. Призрак.

Призрак.

Слово повисло в воздухе, и что-то щёлкнуло в моём мозгу.

Человек без прошлого. Без документов. Без следов в системе.

Табула раса.

Чистый лист.

Я медленно повернулась к охраннику, и моя улыбка стала совсем другой – расчётливой, хищной.

– А что с ним будет? – Я постаралась, чтобы мой голос звучал непринуждённо. – Я имею в виду… если у него нет документов, нет семьи… Куда его отправят после выписки?

Охранник пожал плечами.

– Понятия не имею. Обычно таких передают в социальную службу. Или депортируют, если докажут, что он нелегал. Но без отпечатков, без данных… – Он вздохнул. – Скорее всего, будет болтаться по системе годами. Приюты, психушки… Знаете, как это бывает.

– М-м-м, – я кивнула, уже не слушая.

Охранник ушёл, оставив меня наедине с мыслями, которые роились в голове, складываясь в странную, тревожную картину.

Я вернулась в свою палату и опустилась на кровать.

Три месяца в коме. Без прошлого. Без личности. Язык, которого не существует. Человек-загадка. Человек-аномалия.

И мой мозг, натренированный на поиск уязвимостей и возможностей, уже начал просчитывать варианты.

Потому что в моём мире всё имело цену.

Особенно – невозможное.

Я усмехнулась в темноту.

Извини, Красавчик. Но ты только что стал моим самым интересным проектом.

Глава 2

Взлом больничной системы занял четыре минуты. Слишком долго. Я отвлекалась.

Сосредоточься, Кейт. Это просто ещё одна работа. Ещё одна цель. Ещё один человек, которого нужно взломать.

Медицинские записи загрузились на экран.

Пациент №447. Джон Доу. Мужчина, приблизительно 28-32 года.

Я пробежалась по тексту, впитывая информацию как губка. Обнаружен в начале декабря в лесах Северной Ирландии. Без одежды. Множественные резаные раны. Ожоги третьей степени неизвестного происхождения. Три месяца в коме. Без документов. Без отпечатков пальцев. ДНК не совпадает ни с одной базой данных.

Я остановилась. Перечитала последнюю строчку.

Без отпечатков.

Не "не найдены в базе". А просто нет. Как будто их стёрли. Или как будто он родился без них.

И ДНК…

Я кликнула на вкладку с генетическим анализом. Прокрутила вниз. Застыла.

"Результаты анализа ДНК: несоответствие стандартной структуре Homo sapiens. Обнаружены аномальные хромосомные маркеры. Рекомендуется повторное тестирование".

Холодок пробежал по спине.

Это невозможно.

Даже если он иностранец, даже если он из самого отдалённого племени на планете – у всех людей есть базовые совпадения в геноме. Мы все произошли из одного источника. Все связаны.

Но у него… ничего.

Словно он вообще не человек.

Я сглотнула, горло пересохло. Пальцы дрожали, когда я открывала видеоархив.

Первая запись: его доставка в больницу. Носилки. Белая простынь, пропитанная кровью. Врачи суетятся, выкрикивают команды. Золотые волосы – длинные, почти до бедер, спутанные, слипшиеся от крови и грязи. Лицо бледное, губы посиневшие.

Я увеличила изображение.

Даже полумёртвый, он был красив. Неправильно красив. Слишком идеальные пропорции. Слишком резкие черты. Словно кто-то лепил его из мрамора, а не из плоти.

Волосы действительно были значительно длиннее – сейчас они едва касались плеч, значит, кто-то обрезал их во время лечения. Практично. Гигиенично. Но почему-то от этой мысли стало не по себе – как будто у него отняли что-то важное, даже не спросив.

Вторая запись: реанимация. Он неподвижен. Подключён к аппаратам. Врачи качают головами, их голоса звучат приглушённо через динамики компьютера. Один из них, пожилой мужчина с сединой на висках, произносит что-то, указывая на монитор. Другой кивает, записывает что-то в карту. С такими ранами удивительно, что сердце ещё бьётся, читаю я по губам одного из них.

Третья запись – и я замерла.

Дата: позавчера.

Он просыпается.

Я включила звук, придвинулась к экрану так близко, что видела пиксели.

Сначала – тишина. Писк мониторов. Ровное, механическое дыхание аппарата ИВЛ. Затем его пальцы дрогнули. Веки затрепетали. Приоткрылись.

И он закричал.

Звук был диким. Первобытным. Полным такой ярости и отчаяния, что у меня перехватило дыхание. Он рванулся вверх, срывая трубки, датчики, капельницы. Медсёстры бросились к нему, пытаясь удержать, но он боролся – яростно, отчаянно, каждая мышца его тела напряглась до предела.

И он кричал. Слова лились из его губ непрерывным потоком – певучие, странные, прекрасные и совершенно непонятные.

– Аэлирэн эй'тала! Нисса ар джилиэн!

Я узнала интонацию. Власть. Приказ. Требование немедленного подчинения.

Но медсёстры просто переглядывались, растерянные и испуганные.

Он дёрнулся, оттолкнул одну из женщин – она отлетела на метр, врезалась в стену – и попытался встать. Ноги подогнулись. Он рухнул на колени, и я увеличила изображение, поймав крупный план его лица. Унижение. Ярость. Шок. Он смотрел на свои руки, на свои ноги, словно они предали его. Словно тело отказывалось слушаться команд, которым всегда подчинялось.

Он попытался подняться снова. Упал. И на его лице промелькнула эмоция, которую я не ожидала увидеть: страх.

Врач вбежал в палату, замахал руками, заговорил громко и медленно, каждое слово произнося так, словно обращался к ребёнку или к человеку с тяжёлой контузией. Сэр, вы в больнице, вы в безопасности, понимаете?

Мужчина медленно повернул голову. Посмотрел на врача. И даже через экран, даже через размытые пиксели камеры, я почувствовала это.

Взгляд хищника на добычу. Монарха на слуг. Существа, стоящего настолько выше остальных, что слова врача казались жалким писком насекомого. Воздух в палате словно сгустился. Врач отступил на шаг, инстинктивно, не понимая почему.

Мужчина произнёс что-то – одно короткое слово. Каждый слог звучал как удар молота. Тишина. Затем он снова попытался встать – и медсёстры навалились на него всей толпой, с трудом усадив обратно на кровать.

Он перестал сопротивляться. Застыл. И медленно, очень медленно, поднял руки перед собой.

Я наклонилась ближе к экрану, не отрываясь.

Он смотрел на свои ладони так, словно видел их впервые в жизни. Поворачивал их то одной, то другой стороной. Растопыривал пальцы. Сжимал в кулаки. Разжимал. Движения были странными – слишком плавными, слишком точными, как будто каждый жест имел значение. Как будто он привык, что его руки делают больше, чем просто двигаются.

Затем он коснулся своего лица – медленно, осторожно провёл пальцами по скулам, по линии челюсти, по губам. Застыл.

Лицо его исказилось. Недоумение. Медленное, нарастающее осознание чего-то неправильного.

Руки метнулись к ушам.

Он коснулся их кончиками пальцев. Провёл по краю. Снова. И снова. Словно искал что-то, чего там больше не было. Дыхание участилось. Пальцы задрожали. Он провёл ими по ушам ещё раз – отчаянно, почти агрессивно, – и его лицо исказилось от чистого, неподдельного ужаса.

Он прошептал одно слово – тихо, надломленно:

– Эйлиан…

Затем резко вскинул руки перед собой.

Пальцы сложились в странный жест – сложный, точный, явно имеющий значение. Движение было текучим, почти танцующим, словно он делал это тысячу раз. Он щёлкнул пальцами. Раз. Два. Замер, ожидая. Ничего не произошло.

Я смотрела, не моргая, записывая каждую секунду.

Он повторил жест. Быстрее. Отчаяннее. Пальцы танцевали в воздухе, складываясь в узоры, которые явно что-то значили. Губы шептали слова на том певучем языке – быстро, лихорадочно, как молитву. Как заклинание. Щелчок. Жест. Толчок ладонью вперёд, словно он пытался раздвинуть невидимую завесу.

Снова ничего.

Он повторял движения снова и снова, всё более резкими, отчаянными. Руки дрожали. Лицо искажалось от непонимания и страха. Что бы он ни пытался сделать – оно не работало. И это открытие разрушало его на глазах.

Одна из медсестёр выдохнула, отступая: "Господи, что он делает?"Другая пробормотала что-то про галлюцинации, про бред после комы.

Но я видела его лицо. Видела осознание. Понимание. Это не был бред. Это было открытие.

Мужчина резко опустил руки. Посмотрел на них – долго, неотрывно. Затем снова коснулся ушей. И на его лице отразилась такая боль, такая глубокая, невыносимая потеря, что у меня перехватило дыхание.

Он прошептал – так тихо, что я едва расслышала даже с усиленным звуком:

– Тэлиа… тэлиа эн…

Врач рявкнул команду, и медсестра приготовила шприц. Седативное. Укол. Препарат вливается в вену. Мужчина дёрнулся, попытался оттолкнуть руку медсестры, но тело уже не слушалось. Мышцы размягчились. Веки отяжелели.

И в последний момент, прежде чем сознание покинуло его, он повернул голову. Посмотрел прямо в камеру. Прямо на меня.

Я замерла. Сердце остановилось.

Он не может меня видеть. Это просто совпадение. Он просто смотрит в ту сторону.

Но золотые глаза смотрели так, словно он знал. Словно видел меня сквозь экран, сквозь время, сквозь расстояние. И в них читалась мольба. Последняя надежда тонущего. Помоги.

Затем его глаза закрылись. Видео закончилось.

Я сидела, не в силах пошевелиться, уставившись в чёрный экран. Дыхание было рваным. Сердце колотилось. На коже мурашки.

Что за херня творится?

Я закрыла файл. Открыла медицинскую карту снова. Прокрутила вниз к разделу с особыми отметками. Там было написано: шрамы необычной формы на спине. Характер ран не соответствует известным видам оружия. Приложены фотографии.

Я кликнула. Фото загрузилось. И я застыла.

Его спина была изрезана шрамами – но не хаотично. Они складывались в узор. Симметричный. Сложный. Как руны. Как древние письмена, вырезанные в плоть. Каждая линия была слишком ровной, слишком точной, чтобы быть случайной. Кто-то намеренно это сделал. Кто-то пытал его. Медленно. Методично. Вырезая символы на коже.

***

Боль пришла во время обхода.

Доктор Пател – невысокая женщина с усталыми глазами и слишком яркой помадой – проверяла мою ногу, когда мир начал… смещаться. Сначала это было едва заметно: лёгкое головокружение, словно я слишком быстро встала. Потом – давление за глазами, тупое и навязчивое, как предчувствие мигрени.

А затем – звук.

Не совсем звук, если быть точной. Скорее ощущение звука. Как будто кто-то скрёб ногтями по самому краю моего сознания, там, где заканчивается реальность и начинается что-то другое. Шорох. Шёпот. Царапанье по границе миров, которой не должно существовать.

– Мисс Морроу? – Голос доктора Пател долетал откуда-то издалека, приглушённый, словно я слушала её через толщу воды. – Вы меня слышите?

Я моргнула, фокусируясь на её лице. Она нахмурилась, посветила мне в глаза маленьким фонариком. Яркий луч пронзил зрачок, и боль вспыхнула острее – как будто кто-то воткнул раскалённую иглу прямо в мозг.

– Зрачки в норме, – пробормотала она, убирая фонарик. – Но вы бледны. Тошнота? Головокружение?

– Нет, – я солгала, сжимая простыню так сильно, что костяшки побелели. – Просто не выспалась.

Она посмотрела на меня так, словно не верила ни единому слову, но устала спорить с пациентами, которые упорно отрицают очевидное.

– Попробуйте поспать после завтрака. И если симптомы усилятся – сразу зовите медсестру.

Я кивнула, не слушая. Потому что звук усиливался.

Шшшш-шшш-шшш…

Словно что-то огромное ползло по ту сторону стены, невидимое, голодное, почти здесь.

Доктор Пател вышла, и я осталась одна в палате, сжимая телефон в руке так сильно, что пластик скрипнул. На экране – прямая трансляция с камеры третьего этажа. Коридор. Дверь палаты №347. Охранник – грузный мужчина с лысиной и газетой на коленях – сидел на стуле напротив, время от времени зевая и потирая глаза.

Он не двигался уже два с половиной часа.

Ну же. Сходи в туалет. Выпей кофе. Хоть что-нибудь, чёрт возьми.

Звук нарастал – теперь это был не просто шёпот, а голоса. Множество. Сливающиеся в единый гул, полный злобы, голода и чего-то ещё. Чего-то древнего и жестокого.

Я зажмурилась, сжала виски пальцами.

Это стресс. Недосып. Слишком много дерьма случилось за последние сутки.

Но глубоко внутри – в той части меня, что всегда знала, когда ситуация вот-вот выйдет из-под контроля, – что-то холодное и тяжёлое осело в желудке.

Это было не просто переутомление.

Что-то было не так.

***

Я дотянула до завтрака силой воли и двух таблеток ибупрофена.

Столовая была заполнена наполовину: несколько пациентов в халатах уныло ковыряли тосты, медсестра у раздачи разливала чай, телевизор в углу бубнил что-то про пробки на дорогах. Всё было обычным. Скучным. Безопасным.

Но звук не уходил.

Он пульсировал где-то на краю слуха, настойчивый и липкий, словно паутина, которую невозможно стряхнуть. Я пыталась его игнорировать, пыталась сосредоточиться на овсянке, которая превратилась в серую клейкую массу, но с каждой минутой гул становился громче. Ближе. Голоднее.

Тревога ползла по позвоночнику – медленная, вязкая, иррациональная.

Я швырнула ложку в тарелку, схватила телефон.

На экране охранник поднялся со стула. Потянулся. Сказал что-то в рацию.

И пошёл прочь по коридору.

Сердце ёкнуло.

Вот оно.

Я схватила костыли и поднялась так резко, что стул опрокинулся с грохотом. Несколько голов повернулись в мою сторону.

– Мисс Морроу? – Медсестра нахмурилась. – Вам нужна помощь?

– Нет. Всё нормально. Просто… туалет, – я выдавила из себя подобие улыбки и, не дожидаясь ответа, заковыляла к выходу.

Коридор встретил меня тишиной и слишком ярким светом люминесцентных ламп. Звук стих – но не ушёл. Он притаился где-то за углом сознания, выжидая, словно хищник, готовящийся к прыжку.

Я двинулась к лестнице, опираясь на костыли, каждый шаг отдавался тупой болью в сломанной ноге. Адреналин помогал – заглушал дискомфорт, затуманивал страх, превращал меня в то, чем я была лучше всего: в человека, идущего туда, куда не стоит идти, ради вещей, которых не стоит хотеть.

Классическая Кейт. Всегда выбирает самый идиотский путь.

Третий этаж был пуст. Коридор тянулся передо мной – длинный, стерильный, пахнущий антисептиком и чем-то ещё. Чем-то металлическим и острым, как кровь.

Я остановилась перед дверью палаты №347.

Сердце колотилось так сильно, что в ушах звенело. Ладони вспотели на рукоятках костылей. Здравый смысл – та его жалкая часть, что ещё оставалась – орал, чтобы я развернулась и ушла. Прямо сейчас.

Но я не ушла.

Потому что когда я закрывала глаза, я видела его. Золотые глаза, полные потерянности и боли. Руки, державшие меня так, словно я была единственной точкой опоры в рушащемся мире.

Идиотка, – снова напомнил внутренний голос.

Я толкнула дверь.

***

Он сидел на кровати.

Спиной к стене, одна нога согнута в колене, другая свободно свисала. Правая рука была прикована наручником к спинке. Цепь длинная, давала свободу движения.

И он был голым.

Снова.

Снова, чёрт возьми.

Простыня небрежно прикрывала бёдра, но всё остальное – грудь, живот, руки – было открыто. Бронзовая кожа, чёткие линии мышц, шрамы на рёбрах и плечах. На левом предплечье я заметила родинку – маленькую, тёмную, чуть выше запястья. Почему-то эта деталь – такая человеческая, такая обычная – сделала его более реальным.

Я застыла в дверном проёме, уставившись.

Он медленно поднял голову.

И золотые глаза впились в меня с такой интенсивностью, что воздух загустел.

В тусклом свете они светились. Не метафорически – буквально. Слабое мерцание, как у кошки. Золото с вкраплениями янтаря, расходящееся от зрачков тонкими лучами. Неестественно яркое.

Я видела много взглядов в своей жизни. Голодных. Злых. Отчаянных.

Но этот был как удар. Как разряд электричества. Хищный и острый, полный холодной оценки и чего-то тёмного, что заставляло первобытную часть мозга шептать: беги.

Но я не из тех, кто бегает.

Его губы изогнулись в медленной, ленивой усмешке.

– Ты вернулась, – его голос был низким, хрипловатым, с акцентом, который делал каждое слово похожим на музыку. – Как предсказуемо.

Я моргнула.

Сердце пропустило удар.

– Что? Ты говоришь по-английски?

Усмешка стала шире. Он откинулся назад, прислонившись к стене, и движение было таким расслабленным, таким уверенным, что я на секунду забыла, что он прикован. Его пальцы легли на колено – небрежно, грациозно, слишком плавно.

– Говорю, – он произнёс это слово медленно, раскатисто, с отвращением, словно оно оставляло неприятное послевкусие. – На этом примитивном наречии. Этом жалком подобии языка. – Он провёл языком по нижней губе, и жест был настолько непристойным, что я почувствовала, как краснеют уши. – Изъясняться на нём – всё равно что мычать, как скот на бойне. Грубо. Неуклюже. Как если бы ты пыталась петь с камнями во рту. – Он пожал плечами, мышцы перекатились под кожей. – Но когда оказываешься в аду, приходится говорить на языке демонов.

Я захлопнула рот, который предательски приоткрылся.

– Ничего себе. А ты, оказывается, мудак.

Его улыбка не дрогнула. Напротив – стала ещё шире, обнажая слишком белые, слишком ровные зубы.

– Как и ты, судя по всему, – он наклонил голову набок, и движение было настолько грациозным, настолько нечеловеческим, что мурашки побежали по коже. – Иначе не пришла бы сюда. Не стала бы рисковать, пробираясь в палату заключённого. Не смотрела бы на меня так, словно оцениваешь, сколько я стою на рынке.

Точка для него.

Я оттолкнулась от двери, заковыляла ближе на костылях – медленно, держа его взгляд. Остановилась у края кровати, скрестила руки.

– Ладно, солнышко, – я выдержала паузу, наслаждаясь тем, как его бровь приподнялась. – Давай начистоту.

– Солнышко? – Он повторил слово медленно, пробуя на вкус, и в золотых глазах плясали искорки. – Это обращение? Или оскорбление?

– На твой выбор, – я пожала плечами. – Хотя, учитывая, что ты снова голый, я бы сказала – это наблюдение. – Я окинула его взглядом – демонстративно, цинично, от головы до простыни на бёдрах. – Это, типа, твой стиль жизни? Саботаж больничного дресс-кода? Или у тебя аллергия на ткань?

Что-то тёмное мелькнуло в его глазах. Раздражение. Но усмешка осталась.

– Ваша одежда отвратительна, – он произнёс это так, словно речь шла о пытке. – Ткань грубая, колючая, как мешковина. Швы впиваются в кожу. Запах… – Он поморщился. – Мёртвый. Неестественный. Как будто её пропитали какими-то ядовитыми снадобьями. – Он потянул цепь, указав на скомканную больничную рубашку в углу. – Я пытался терпеть. Но предпочёл наготу этому убожеству.

Я фыркнула.

– Убожеству. Ясно. Ну извини, ваше величество, что наша цивилизация не соответствует твоим высоким стандартам.

– Должна извиниться, – согласился он серьёзно, и я не сразу поняла, что он издевается. – Ваш мир – это оскорбление чувств. Воздух отравлен. Еда безвкусна. Свет мёртвый. Даже звёзды… – Его лицо потемнело. – Даже звёзды не те.

Что-то в его голосе – тоска, глубокая и древняя – заставило меня замолчать.

Я сглотнула.

– Слушай, я не пришла сюда обсуждать наш дресс-код, – я выпрямилась, встречая его взгляд. – Давай по делу. Ты странный. Твоя ДНК не совпадает ни с одной базой. У тебя нет отпечатков пальцев. Ты говоришь на языке, которого не существует. – Я сделала паузу. – И я хочу знать: кто заплатит больше всего за информацию о тебе? Военные? Частные лаборатории? Или есть кто-то ещё, кто готов выложить миллионы, чтобы найти тебя?

Его глаза сузились. Золото потемнело, как расплавленный металл.

– Корысть, – он произнёс это слово медленно, смакуя каждый слог, и в его голосе прозвучало что-то похожее на… одобрение? – Значит, не доброта сердца привела тебя сюда. Не жалость. Не героические порывы. – Он откинулся назад, и его губы изогнулись. – Какое облегчение. Я начал беспокоиться, что ты окажешься очередной скучной героиней, желающей спасти бедного потерянного принца.

– Доброта не оплачивает счета, – я пожала плечами, игнорируя то, как его взгляд скользнул по моей шее, задержался на пульсирующей вене. – А у меня их предостаточно. Так что да, корысть. Ты – аномалия. Загадка. А загадки можно продать дорого, если знать, кому предложить.

Он рассмеялся – низко, хрипло, и звук отозвался где-то глубоко в животе, заставил что-то тёплое и неуместное шевельнуться там.

Прекрати. Сосредоточься.

– Ты хочешь продать меня? – В его голосе звучало неприкрытое веселье. – Как смело. Как по-настоящему… – Он замолчал, подбирая слово, и его язык снова скользнул по губе. – …беспринципно. Мне нравится.

– Информацию о тебе, – уточнила я, стараясь не смотреть на его рот. – Есть разница.

– Ничтожная, – он потянул цепь, проверяя, и мышцы на его руках напряглись под бронзовой кожей. Но мне нравится твоя честность. Редкая черта среди твоего вида.

– Среди людей, ты хотел сказать?

– Среди смертных, – поправил он, и в его голосе прозвучало что-то холодное и древнее. Что-то, от чего волоски на затылке встали дыбом. – Жалких существ с короткими жизнями и ещё более короткой памятью. Мотыльков, живущих один день и считающих это вечностью.

Я присвистнула, игнорируя холодок.

– Ого. Ты действительно высокомерный засранец. Это у всех вас там – откуда ты родом – или тебе просто повезло?

Его губы дрогнули. Почти улыбка. Его взгляд стал теплее – на градус, может, два.

– У всех, – он наклонился вперёд, насколько позволяла цепь, и золотые глаза впились в мои. Расстояние сократилось. Я почувствовала запах – что-то лесное, земляное, хвойное с примесью чего-то тёплого и пряного. – Но я был королём. Так что у меня больше оснований, чем у других.

– Был, – я подчеркнула слово, подавшись вперёд, встречая его вызов. Наши лица оказались в опасной близости. Я видела золотые искорки в его зрачках, тонкую сеть более тёмных линий, расходящихся от радужки. – Прошедшее время. Сейчас ты прикован к стене в больнице для смертных, говоришь на примитивном языке и пахнешь антисептиком. Не слишком королевски, если честно.

Что-то тёмное мелькнуло в его глазах. Опасное. Зрачки расширились, золото потемнело почти до оранжевого.

Мышца дёрнулась на его челюсти.

Пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели.

Когда он заговорил, голос был тише. Мягче. Но от этого только более угрожающим:

– Осторожнее, маленькая дерзость, – каждое слово прозвучало как предупреждение, обёрнутое в шёлк. – Даже прикованный, даже лишённый силы, я всё ещё опаснее, чем всё, с чем ты когда-либо сталкивалась. Помни об этом.

Я не отступила. Не моргнула. Просто держала его взгляд, пока воздух между нами густел, наполняясь чем-то электрическим и опасным.

– Опаснее людей Винни Кроу? – Я выгнула бровь, откидываясь назад, демонстративно расслабляясь. – Потому что они довольно убедительно дали мне понять, что я должна им кучу денег. Сломали мне ногу для наглядности. Избили для пущего эффекта. И я всё ещё здесь. Всё ещё дышу. Так что прости, ваше величество, но твои угрозы не впечатляют.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала чувствовать себя неуютно. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на синяках под глазами, спустился к моей сломанной ноге.

Что-то изменилось в его выражении. Потемнело. Стало более сосредоточенным.

– Короче, хочешь помощи – плати, —выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Наличными. Вперёд. Или хотя бы гарантиями. Потому что твои обещания мне не интересны, солнышко.

Его глаза сузились. На секунду – на одну долю секунды – в них мелькнуло что-то опасное.

Потом он рассмеялся.

– Солнышко, – он повторил медленно, словно пробуя слово на вкус. – Ты уже второй раз называешь меня так. – Усмешка стала шире, более самодовольной. – И знаешь что? Ты попала в самую точку, маленькая дерзость. Прямо в самую суть. – Он откинулся назад, и в золотых глазах плясали искры веселья. – Я был Королём Лета. Владыкой Солнца. Повелителем огня и света. Так что да. Солнышко подходит идеально.

Я уставилась на него.

– Король Лета. Ты издеваешься.

– Нет, – его голос стал холодным. – Я абсолютно серьёзен. Я был фейри. Бессмертным. Древним. Правителем королевства, которое существовало тысячи лет, пока твой вид ещё жил в пещерах.

– Фейри, – повторила я медленно, пробуя слово на вкус. Оно звучало нелепо. Как сказка. Как бред. – Ты… фейри. Как в… сказках? С крыльями и феями?

Его лицо исказилось от отвращения.

– Феи – это жалкие насекомые с крылышками из твоих детских книжек, – прорычал он. – Я – фейри. Бессмертный. Древний. Созданный из магии и силы земли.

Я уставилась на него, а потом рассмеялась.

Не потому что было смешно. А потому что альтернатива – поверить – была настолько безумной, настолько невозможной, что смех был единственной защитой.

– Ты не можешь говорить серьёзно.

Его глаза сузились.

– Я абсолютно серьёзен.

– Фейри, – я повторила, всё ещё хихикая, хотя звук был истеричным. – Фейри. Господи. Я думала, ты просто ненормальный. Или из секты. Или под наркотой. Но ты действительно веришь в это дерьмо.

– Я не верю, – его голос стал холодным, резким, как удар. – Я знаю. Потому что я им был. До того, как меня швырнули в этот гребаный мир. До того, как моё тело изменилось. – Его рука метнулась к голове, пальцы провели по ушам – по округлым, человеческим ушам. – Мои уши были острыми. Мои глаза видели в темноте. Моя кожа переливалась под солнечным светом. Моя сила… – Голос надломился. – Моя сила могла сровнять горы.

Я перестала смеяться.

Потому что в его голосе была боль. Настоящая, глубокая, всепоглощающая.

И в его глазах – отчаяние.

Я сглотнула, горло пересохло.

– Допустим – допустим – я тебе верю, – я подалась вперёд, держа его взгляд. – Какие гарантии, что ты не кинешь меня, как только освободишься?

Его губы изогнулись в подобии улыбки.

– Никаких.

Я моргнула.

– Что?

– Никаких гарантий, – повторил он спокойно. – Кроме одной. – Он поднял руку, показал запястье. На коже виднелись тонкие линии – шрамы, складывающиеся в узор. Как корона, окружённая языками пламени. – Я предлагаю тебе договор. Скреплённый кровью и магией. Нерушимый. Абсолютный.

Мурашки побежали по коже.

– Договор.

– Да, – его голос стал тише, более соблазнительным. – Ты становишься моим проводником. Помогаешь мне ориентироваться в этом мире. Находишь портал. Приводишь меня к границе между мирами. И взамен – когда я пересеку её, когда вернусь домой и восстановлю силу, – я дам тебе всё, что пожелаешь.

Я фыркнула.

– Когда пересечёшь. Когда вернёшься. Когда восстановишь силу. – Я медленно выгнула бровь. – Много условий для гарантии. Звучит как «когда рак на горе свистнет». Или как «чек в конверте, честное слово».

Его губы дрогнули – то ли от раздражения, то ли от сдерживаемой усмешки.

– Ты не веришь мне.

– Конечно, не верю, – я скрестила руки. – Ты буквально только что сказал, что у меня нет никаких гарантий. А теперь предлагаешь сделку, которая зависит от кучи «если» и «когда». – Я наклонила голову. – Так что давай конкретнее, Солнышко. Что я получу здесь и сейчас? Кроме риска и головной боли?

– Не доверяешь мне? – В его голосе звучала усмешка. – Умно. Не стоит. Но у тебя нет выбора, маленькая дерзость. Потому что я – единственный шанс, который у тебя есть.

– Откуда ты знаешь, что мне нужен шанс?

Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на синяках под глазами.

– Потому что ты здесь. Потому что ты рискуешь. – Он наклонил голову, и золотые глаза впились в мои. – Потому что вчера ты врезалась в меня в коридоре, когда я планировал сбежать. И вместо того, чтобы кричать, вместо того, чтобы звать на помощь, ты смотрела на меня так, словно оценивала. Словно думала – как я могу это использовать?

Я застыла.

Чёрт.

Его усмешка стала шире. Более хищной. Глаза заблестели золотом – ярким, насмешливым.

– Или, – он наклонил голову, и в его голосе прозвучало что-то тёмное, издевательское, – ты оценивала что-то другое?

Секунду я просто смотрела на него.

А потом расхохоталась.

Громко. Резко. От всей души.

– Серьёзно? – Я откинулась на спинку кровати, всё ещё давясь смехом. – Ты сейчас пытаешься меня смутить? Загнать в угол воспоминанием о том злополучном моменте в коридоре?

Его усмешка чуть дрогнула.

– Солнышко, – я вытерла слезинку, которая выступила от смеха, – мне двадцать пять. Я выросла в интернате. – Я скользнула взглядом вниз, потом обратно к его лицу, и моя улыбка была чистым ядом. – Видела я всякого. Твой? Семь из десяти. Может, восемь, если прищуриться и войти в положение. Вчера я, конечно, преувеличила – хотела быть вежливой. Но теперь вижу: вежливость ты принял за слабость.

Тишина.

Гробовая.

Его глаза сузились – золото потемнело, стало расплавленным.

– Семь, – повторил он медленно, и в голосе зазвучало нечто опасное.

– Щедро, – кивнула я, пожимая плечами. – Учитывая освещение и панику. Если честно? Это максимум средний менеджер среднего звена. Король? – Я фыркнула. – Переоцениваешь себя, приятель.

Его челюсть сжалась. Мышцы на руках напряглись.

– Ты… – начал он низким, рычащим голосом.

– Лгу? – перебила я невинно. – Может быть. А может, и нет. Но видела бы ты своё лицо сейчас. – Я наклонилась вперёд, уперев подбородок в ладонь. – Задело эго, а? Что смертная девчонка не упала в обморок от вида твоего величественного… – я сделала неопределённый жест рукой, – …королевского скипетра?

Тишина затянулась.

Он смотрел на меня – долго, пристально, – и я видела, как за золотом радужки крутятся мысли, пересчитываются варианты.

А потом его губы медленно изогнулись в улыбке.

Другой.

Заинтересованной.

– Ты не такая, как другие смертные, – произнёс он наконец, и в голосе звучало нечто похожее на удивление.

– Спасибо за новость, – я закатила глаза и поднялась с кровати, хватаясь за костыли. – А теперь слушай внимательно, Солнышко. Я решила с тобой не связываться. – Я встретила его взгляд – холодно, расчётливо. – Всё-таки продать инфу о тебе будет проще и быстрее, чем слушать весь этот бред про магию, договоры и королевства.

Его лицо вытянулось.

Усмешка исчезла.

– Что? – выдавил он, и золотые глаза потемнели, стали почти чёрными.

– Ты слышал, – я пожала плечами, разворачиваясь к двери. – Удачи с твоими врагами, Король Лета. Надеюсь, они заплатят больше, чем ты мог бы.

– Стой, – его голос был низким, опасным. – Ты не посмеешь…

Я обернулась через плечо, и моя улыбка была ядовитой.

– Посмотрим.

Я сделала шаг к двери.

И в этот момент звук вернулся.

Громче. Ближе.

Царапанье. Скрежет. Шёпот.

Он резко повернул голову к двери. Тело напряглось. Мышцы натянулись как струны.

– Гребаные гримы, – прошипел он. – Они здесь.

– Кто…?

БАХ!

Дверь содрогнулась.

Я вскрикнула, отшатнулась.

Он рывком дёрнул цепь, металл впился в кожу запястья.

– Освободи меня, – его голос был ледяным. Командным. – Сейчас. Или твоё перепуганное личико будет последним, что я увижу перед смертью. И честно? Я предпочту что-нибудь более приятное на прощание.

Ещё один удар.

Дерево треснуло.

И дверь распахнулась.

Глава 3

Я видела много странного дерьма в своей жизни.

Мафиози, которые коллекционировали фарфоровых единорогов. Хакера, который работа

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.