Данил Заломов
Радио до дома

Предисловие

Эту книгу я написал для своего сына.

Не как учебник и не как «правильную историю», где взрослые всегда умнее, а у героя всё получается с первой попытки. Скорее – как напоминание: знания не живут в интернете. Интернет – это удобная дверь. Но если дверь закрылась, остаётся то, что у тебя в голове, в руках и в характере.

Мне хотелось, чтобы ты когда-нибудь прочитал эту историю и улыбнулся в тех местах, где герою страшно, и задумался в тех местах, где ему очень хочется сдаться – но он всё равно делает следующий шаг. Маленький шаг. Потом ещё один. А потом оказывается, что из маленьких шагов складывается дорога домой.

И ещё одно. В этой книге есть радио – потому что радио честное. Оно не обещает чудес. Оно требует терпения, провода, времени и тишины. И иногда – веры в то, что на другой стороне кто-то всё-таки слушает.

Глава 1. Последний автобус

– Ну правда, – сказал я, утыкаясь в поднос с макаронами. – Нам третий день рассказывают, как Попов изобрёл радио. А сейчас любой второклассник соберёт рацию на батарейках.

– Ты всё утрируешь, – буркнул Пашка, ковыряя сосиску. – Ты бы в девятнадцатом веке не то что радио, а костёр без спичек не развёл.

– Ха! А я бы там техноимперию построил. Просто дайте мне немного меди и покоя.

Ребята засмеялись. Я пожал плечами. Ну а что? Зачем учить такие простые вещи? Всё давно в интернете. Пять минут – и ты инженер. Главное, чтобы был Wi-Fi.

Уроки тянулись, как жвачка. Последним был «Основы радиоэлектроники», и снова – катушки, волны, антенны. Я сидел у окна, смотрел на облака. В голове вертелся дрон, собранный из деталей от будильника, и шлем дополненной реальности, который я когда-нибудь обязательно соберу. В своей комнате. После школы.

Когда прозвенел звонок, я вылетел из аудитории одним из первых. В одной руке – куртка, в другой – телефон. Папка с тетрадями болталась под мышкой. Я заскочил в автобус, занял место у окна и мгновенно уснул.

Проснулся резко. За окном всё было чужое. Ни домов, ни остановок, ни торгового центра, где я всегда выходил. Только холмы, трава и редкие деревья. Я вскочил.

– Ой, моя остановка! Эй, водитель!

Никакой реакции. Автобус ехал дальше. Я нажал кнопку – дверь открылась. Я спрыгнул вниз прямо на траву.

Обернулся – и замер.

Ни дороги. Ни остановки. Ни автобуса. Он просто исчез. Как будто и не было. Только поле. Жёлтая трава. Пыль. На горизонте – лес. Ни столбов, ни проводов, ни асфальта. Воздух тёплый, сухой. Пахло землёй. Ни машин, ни звуков города.

Я обошёл то место, где стоял. Никаких следов шин. Только мои следы на сухой почве.

Достал телефон. Сигнал – одна слабая полоска. И вдруг – щелчок. Экран дрогнул, и из динамика послышался голос. Хриплый, с помехами, будто из старого радио.

– Центр наблюдения. Зафиксировано пространственно-временное смещение. Неопознанный объект, если слышите – ответьте. Как слышно? Приём.

Я застыл.

– Я слышу! Я здесь! Это я! Алло! Вы меня слышите?! – закричал я в телефон. – Я потерялся! Здесь поле и лес! Никаких дорог! Где это?!

Голос снова раздался – спокойный, ровный, без удивления:

– Предположительное перемещение во временной интервал доисторического уровня. Координатная сетка не читается. Повтор: подтвердите текущее местоположение. Приём.

– Я не знаю, где я! Тут… тут вообще ничего нет! Я один!

– Связь нестабильна. Сообщите координаты. Повтор: рабочая частота 134,5 мегагерц. Мы попытаемся восстановить контакт. Оставайтесь на приёме.

Голос стал тише, прерывался. Помехи усилились. Ещё один щелчок – и экран погас. Телефон выключился. Полностью. Даже значка батареи не осталось.

Я остался один. Только поле. Рюкзак, пенал, тетради. Всё, что у меня было. Всё, что я знал – больше не работало.

Но кое-что я понял. Они пытались связаться со мной. Кто-то знал, что я здесь. Где бы ни был – я не совсем один.

И если сигнал прошёл – значит, я могу ответить. Но не с помощью телефона.

Если у меня будет радиопередатчик – я смогу выйти на частоту. Услышать их. Сказать, где я. Попросить помощи.

Мне нужно построить радиотелефон. Самому. С нуля.

Не чтобы изобрести что-то новое. А чтобы вернуться домой.

Глава 2. Уровень ноль

Если бы кто-то в тот момент предложил мне выбор – «вернуть телефон» или «вернуть дом», – я бы не задумался и выбрал дом.

Потому что телефон можно зарядить.

А вот если у тебя нет дома – зарядить уже нечего. И негде.

Я снова нажал кнопку включения. Долго. Потом ещё раз. Потом – как идиот – поднёс экран к лицу, будто от этого он станет стыдливее и оживёт.

Ноль.

Чёрный прямоугольник.

Кусок стекла, который секунду назад был всем моим миром: картой, фонариком, компасом, голосом родителей, музыкой, спасением. А сейчас – просто вещь. Как камень. Только дороже и бесполезнее.

– Ну привет, девятнадцатый век, – сказал я вслух и сам вздрогнул от своего голоса.

В поле, где нет ни дороги, ни автобуса, даже собственные слова звучат как чужие.

Я огляделся ещё раз – как будто с третьего раза появится остановка. Не появилась. Было тепло, сухо, и трава шуршала под ногами так, будто ей вообще всё равно, что я тут делаю.

Пашка из столовой всплыл в голове очень некстати:

«Ты бы в девятнадцатом веке не то что радио, а костёр без спичек не развёл».

– Да-да, – буркнул я. – Пашка, если я выживу, я тебе лично построю костёр. Из твоих шуток.

Я присел на рюкзак, как на островок здравого смысла, и попытался сделать то, что никогда не делал в жизни: составить план без интернета.

План был простой, но неприятный.

Уровень ноль: не умереть.

А дальше уже можно играть в «техноимперию».

Я открыл рюкзак.

Тетради. Учебник. Пенал. Вода… нет, воды не было. Сэндвич? Тоже нет. Вечно я рассчитывал на столовую и автомат с шоколадками.

Зато были мелочи: жвачка (две штуки), ключи, зарядка, наушники, ручки, скрепки, линейка, пластырь в кармане куртки и… пакетик с сухариками, который я забыл с прошлого похода на тренировку.

Это было смешно: когда у тебя нет дороги, древние сухарики внезапно становятся сокровищем.

Я съел один, запил слюной и тут же понял вторую важную вещь:

Уровень ноль-плюс: вода.

Горло было сухим, будто я всю жизнь ел песок. Значит, надо искать воду. И тень. И место, где не будет ночью холодно – потому что, если верить учебникам (которые, конечно, я не читал), ночью в поле бывает… сюрприз.

Я встал и выбрал направление просто потому, что надо было выбрать хоть что-то.

На горизонте темнел лес.

Лес означал тень, воду и дрова.

Лес также означал «всё, что может тебя съесть или напугать».

С учётом того, что меня уже «съел» автобус, я решил рискнуть.

Пока шёл, я пытался держать голову холодной.

Сигнал прошёл.

Это была ключевая мысль, за которую я держался, как за поручень в автобусе на повороте.

Кто-то говорил со мной.

У них была частота.

Значит, теоретически, можно ответить.

Но чтобы ответить, нужна энергия. Провода. Катушка. Контакт. Антенна. Всё это не возникает из воздуха. Даже если ты «пять минут – и инженер».

Я понял третью вещь, и она была самой мерзкой:

Интернет делал из меня самоуверенного туриста.

А теперь я – местный.

И мне придётся работать руками.

Через минут двадцать дорога всё-таки нашлась.

Не асфальт. Не грунтовка. Просто вытоптанная полоса, где трава была ниже. По ней явно ходили – и это было лучшей новостью за последние пару часов.

Я ускорился.

На тропе попадались следы – не шин. Копыт. И следы обуви, но не кроссовок. Шире, тяжелее. Я не специалист по следам, но мозг сам сделал вывод: тут живут люди.

Я уже хотел радоваться, но радость быстро сменилась другим чувством: а какие тут люди?

Ну то есть… я человек, конечно. Но я в кроссовках, с рюкзаком, с штукой в кармане, которая стоит как полдеревни (если деревня вообще есть), и с разговорным набором из школьного сленга.

Если меня здесь найдут – это будет или спасение, или очень короткая жизнь.

В лесу воздух стал влажнее. Запахло хвоей и землёй. Где-то далеко капала вода – я услышал это сначала ухом, а потом всем телом: организм сказал «вода!» таким тоном, что спорить было бесполезно.

Я пошёл на звук и через пару минут вышел к ручью.

Он был узкий, но чистый на вид. Вода бежала быстро, по камням, и от этого казалась живой.

Я встал на колени, зачерпнул ладонью и выпил.

Потом ещё.

И ещё.

Только после третьего раза до меня дошло: я пью воду из непонятного места в непонятном времени. Это либо очень глупо, либо очень смело.

– Ну, если я умру от древней бактерии, – сказал я, вытирая рот рукавом, – то хотя бы не от скуки на уроке.

Я отступил, сел на бревно и впервые за день позволил себе выдохнуть.

Тишина. Только вода и птицы.

И вдруг – звук, который не вписывался: далёкий металлический звон. Как будто… подкова об камень? Или железо о железо.

Я замер.

Звон повторился. И стало ясно: это не животное. Это человек с чем-то металлическим. И он идёт по тропе.

Сердце бахнуло.

Я быстро сунул телефон глубже в карман куртки – как будто это могло спрятать меня целиком – и поднялся на ноги.

Тропинка вывела меня к просвету, и там, между деревьев, показалась телега. Простая, деревянная, с большими колёсами. В телеге – мешки. Рядом – лошадь. А за лошадью – мужик.

И мужик смотрел на меня так, как смотрят на непонятную деталь в механизме: вроде лишняя, но трогать страшно.

– Ты чей будешь? – спросил он.

Говорил по-русски. Но как-то… иначе. Медленнее. Грубее. Как в старых фильмах.

Я открыл рот и понял, что у меня в голове есть всё: формулы, мемы, названия микросхем, но нет одной простой фразы, которая бы спасла меня.

– Я… – сказал я и тут же добавил первое, что пришло в голову: – потерялся.

Мужик прищурился.

– Потерялся… А чего в поле-то? А одёжа-то… городская, что ли?

Я посмотрел на свои кроссовки и понял: да, вот это – проблема.

– Я… из города, – сказал я осторожно. – Ехал… и не туда… ну… – я замялся, потому что слово «автобус» сейчас звучало как магия. – …и оказался тут.

Мужик молчал секунду.

Потом хмыкнул.

– Авось и окажешься обратно. Только не в поле ночуй. Волк нынче ходит.

Волк.

Слово было произнесено так спокойно, будто это не опасность, а погода.

Меня слегка передёрнуло.

– У вас… деревня рядом? – спросил я.

– Сосновка. – Он кивнул в сторону. – Пойдём. Разберёмся.

Пойдём.

И вот тут я понял четвёртую вещь:

Уровень ноль перешёл в уровень «люди».

А это всегда сложнее, чем лес.

Глава 3. Чужая речь

Деревня оказалась настоящей.

Не «исторический парк», не «музей под открытым небом», а живой организм: дым, собаки, дети, куры, запахи – такие, что городская жизнь кажется стерильной коробкой.

Сосновка лежала в низине, рядом с речкой. Дома – деревянные, низкие, крыши темные. Окна маленькие. Где-то на заборе сушились рубахи, где-то ругались две женщины так, будто каждая защищала честь государства.

Меня вели как редкую находку.

Не силой – но и не как гостя.

Мужик, который меня подобрал, звали себя Фёдором. Он не представился официально, просто сказал: «Фёдор я». И всё. Этого было достаточно, чтобы я понял – тут не любят лишних слов.

Люди на улице оборачивались. Кто-то крестился. Один пацан лет семи показал на мои кроссовки и шепнул другу:

– Глянь, сапоги без голенища!

Друг присвистнул.

– И шнурки, как у барина!

Мне стало жарко, хотя воздух был прохладнее, чем в поле.

– Не бойся, – сказал Фёдор, заметив, как я сжался. – Тут своих-то боятся меньше, чем чужих. А ты пока совсем чужой.

Спасибо, капитан.

Меня привели к дому, который выглядел чуть богаче остальных: дверь крепче, двор чище. На крыльце стоял мужик постарше – сухой, усатый, с глазами, как у человека, который умеет одним взглядом выключать желание спорить.

– Что за парень? – спросил он Фёдора.

– Нашёл у ручья. Говорит – потерялся. Из города.

Усатый посмотрел на меня так, будто я был задачей.

– Имя?

Я на секунду завис.

Имя-то у меня было. Но произнеси я его – и оно прозвучит нормально. Проблема не в имени. Проблема в том, что за ним начнутся вопросы.

Фамилия? Откуда? Чей сын? Где прописка? Тут всё держится на «чей».

Я сглотнул.

– Лёша, – сказал я. Первое, что пришло в голову.

На самом деле меня зовут иначе. Но это имя было короткое и простое. И, главное, оно уже звучало в моей голове так много раз в кино, что не ломало язык.

– Лёша, – повторил усатый. – И чей ты, Лёша?

Вот.

Я пожал плечами, изображая растерянность.

– Я… один. Я… – и тут я сделал ставку на универсальную магию: – в гимназии учился. Меня… к родственникам отправляли.

Фёдор поднял бровь. Усатый не улыбнулся, но что-то в его лице смягчилось – как будто слово «гимназия» было знаком «он не совсем бродяга».

– Вон оно как, – сказал он. – Ладно. Я староста. Тимофей Карпович.

Староста.

Это звучало официально. И очень опасно.

Тимофей Карпович указал на лавку у стены.

– Сядь. Поешь. А потом расскажешь толком, что за беда. Фёдор, лошадь поставь.

Меня посадили за стол, дали миску с кашей и кусок хлеба. Я ел так, будто это лучшая еда в мире. И она действительно была лучшей, потому что я был жив.

Пока я ел, староста задавал вопросы. Не быстро. Не давил. Просто складывал факты.

Откуда город? Какие родственники? Где письма? Почему один?

Я отвечал максимально «размыто»: город большой, родственники дальние, письма потерялись, ехал долго, попал не туда. Врал плохо, но старался.

И в какой-то момент я поймал себя на мысли: я не просто вру, я строю себе легенду. А это уже не уровень ноль. Это уровень «выживание среди людей».

После ужина меня отвели в маленькую комнату – скорее чулан, где стояла лавка и пахло сухими травами.

– Ночуй тут, – сказала женщина в платке, глядя на меня с любопытством. – Утром видно будет.

Я лёг, но заснуть не мог.

Снаружи лаяли собаки. Скрипели доски. Где-то далеко ухала сова.

А у меня в кармане лежал телефон. Мёртвый. Тяжёлый, как камень.

Я вытащил его и положил на лавку.

В темноте он казался не технологией, а амулетом. Чёрным зеркалом.

Я гладил пальцем стекло и думал о доме так, что в груди становилось тесно.

И в этот момент за стеной раздался разговор. Тихий, но я слышал.

– …слышал, в столице новый царь, – сказал мужской голос. – Молодой, говорят.

– А нам-то что, – ответил другой. – Нам бы рожь поднялась да налог не подняли.

Новый царь.

У меня в голове щёлкнуло.

Новый царь – это… Николай? Александр? Я судорожно вспоминал историю, которую терпеть не мог.

Если «новый царь» – значит, недавно сменился. Это конец XIX века. 1894 – смерть Александра III, Николай II.

Я сел на лавке и почувствовал, как на секунду кружится голова.

Если это правда…

То Попов – где-то рядом по времени.

Радио – вот-вот.

А я… тот самый идиот, который вчера говорил, что любой второклассник соберёт рацию.

– Ну что, Лёша, – прошептал я самому себе. – Твоя очередь быть «любым второклассником». Только без батареек. И без магазина.

Глава 4. Катушка из наушников

Утро началось с того, что меня разбудили звуки хозяйства.

Где-то хлопнула дверь. Кто-то вылил воду. Пробежала курица и устроила истерику. На улице кашлянул мужик так, будто пытался вытолкнуть из себя всю зиму сразу.

Я вышел во двор и сразу понял: электричества тут нет. Ни проводов, ни столбов, ни привычного «ж-ж-ж» трансформатора где-то вдали.

Солнце было низкое, воздух прохладный, и всё вокруг казалось… настоящим. Таким, каким оно бывает только в деревне, где у каждого запаха есть хозяин.

Староста уже стоял у ворот.

– Лёша, – сказал он, – ты сегодня у Фёдора побудешь. Поработаешь по мелочи. А там поглядим. Если ты и правда из учёных, польза будет. Если нет – тоже польза, руки-то есть.

Это было честно.

Польза. Руки.

Мне дали ведро, показали, где таскать воду, как не проливать. Я таскал. Старался не выглядеть как человек, который впервые видит колодец.

Потом помогал Фёдору во дворе – что-то поднести, что-то удержать. Он был не злой. Просто молчаливый.

И вот, когда мы остались на минуту вдвоём у сарая, я рискнул.

– Фёдор… а у вас тут… железо где берут? Медь… бывает?

Он посмотрел на меня удивлённо.

– Медь? Это тебе зачем? Самовар хочешь паять?

Я быстро придумал.

– Учёба, – сказал я. – Я… штуки разные делаю. В гимназии показывали.

Фёдор хмыкнул.

– В гимназии… Ну, к кузнецу сходи. Савва у нас. У него всякого добра хватает.

Кузнец.

Слово прозвучало как «магазин радиодеталей», только без витрины.

Я дождался, когда появится возможность, и пошёл к кузнице.

Кузница была в стороне, у края деревни. Там пахло дымом и горячим металлом. Слышались удары – глухие, тяжёлые, и от каждого удара у меня в голове как будто вспыхивала мысль: вот он, настоящий прогресс.

Кузнец Савва оказался огромным. Не «качок», а именно деревенский гигант: плечи, руки, борода, и глаза – умные.

– Чего надо? – спросил он, не прекращая работу.

– Медь, – сказал я и сразу пожалел. – То есть… если есть. Я бы… кусочек. Для опыта.

Савва остановился. Стук прекратился, и мне стало страшно вдвойне.

– Ты кто такой? – спросил он.

– Лёша, – сказал я. – Потерялся. Временно у Фёдора.

Савва посмотрел на меня так, будто выбирал: выгнать или проверить.

– Опыт… – протянул он. – А опыт какой?

И тут я понял: сейчас решается, стану ли я для них «учёным чудиком» или «подозрительным шпионом».

Я выбрал правду, но не всю.

– Я… хочу сделать штуку, – сказал я. – Чтобы издалека слышать. Ну… вроде телеграфа, только без провода.

На словах «без провода» Савва тихо усмехнулся.

– Без провода, значит. Ага. Ты это… не в сказке ли учился?

Я почти улыбнулся.

– Почти, – честно сказал я. – Но я попробую.

Савва помолчал, потом кивнул в угол, где лежал ящик с разным железным хламом.

– Вон там копайся. Найдёшь что полезное – забирай. Медь… – он мотнул бородой на полку, – вот обрезки. Только много не возьму, самоварщик я, что ли.

Я кивнул так часто, будто боялся, что он передумает.

Вернувшись в сарай Фёдора, я наконец сделал то, что откладывал со вчера:

разобрал свой «мёртвый» телефон.

Не полностью – у меня не было нормальной отвёртки. Но я нашёл щель, поддел ногтем, потом скрепкой, потом ещё чем-то – и в конце концов крышка поддалась.

Я смотрел на внутренности телефона, как на сокровищницу.

Там были провода. Там были тонкие дорожки. Там был маленький динамик с магнитом.

Даже если телефон «умер», он всё равно оставался набором материалов, которые в этой деревне стоили бы как… как чудо.

Я вынул наушники и аккуратно расплёл провод.

Тонкие жилки меди блестели в луче солнца, и меня вдруг накрыло странным чувством: это не «проводок из коробки». Это мой единственный шанс. Каждая ниточка – как золотая.

Я взял гвоздь, который валялся у Фёдора, намотал на него тонкую медь – аккуратно, слой к слою. Получилась грубая катушка.

Рядом положил магнит от динамика. Пытался понять: как заставить мембрану двигаться от тока. Как услышать хотя бы щелчок.

Это было смешно и страшно. В школе катушки были чистые, ровные, как на картинке. Тут – гвоздь, провод и мои дрожащие руки.

Я сделал примитивный «наушник» из фанерки и кусочка ткани – так, как подсказывала логика и отчаяние.

Потом взял обрезок меди от Саввы и начал делать из него контакт – тонкий, пружинящий. Не знаю, насколько это выглядело умно, но выглядело очень старательно.

У меня не было батарейки.

То есть была – внутри телефона. Но я не решался её трогать: всё внутри неё казалось слишком опасным. А опасности у меня и так было достаточно.

Поэтому я начал с простого: приём.

Если где-то рядом есть искры – гроза, кузница, телеграф (если он тут вообще есть) – мой кривой детектор должен хотя бы дернуться.

Я протянул «антенну»: тонкую медную жилку под потолком сарая, закрепил её на гвоздь, второй конец – на землю (точнее, на влажный угол у стены, где земля была темнее).

Сел. Прижал самодельный «наушник» к уху.

Тишина.

Минуту. Две.

Я уже начал думать, что я просто сижу в сарае и слушаю собственное унижение, как вдруг снаружи далеко прогремел гром.

И в ту же секунду в «наушнике» что-то… щёлкнуло.

Слабо. Едва. Но щёлкнуло.

У меня внутри всё подпрыгнуло.

– Есть… – прошептал я. – Есть!

Я снова ждал. И снова гром. И снова – слабый треск.

Это было не радио. Это был шум мира. Но мир, оказывается, можно было слушать проводом.

Значит, можно слушать и людей.

Значит, можно слушать их.

Я уже собирался радоваться, как внезапно в треске на долю секунды мне показалось… слово.

Не звук. Не щелчок. А будто слог, прожеванный помехами.

«…при…»

Я замер.

Сердце стукнуло так, что я испугался: оно заглушит всё.

Ещё один треск.

«…ём…»

Я снял «наушник», посмотрел на него, как на живое существо.

– Вы… – прошептал я. – Вы правда там?

Ответа не было. Только гроза далеко за лесом.

Но мне хватило этого на весь день.

Потому что теперь цель перестала быть абстрактной.

Она стала слышимой.

И это была самая опасная вещь на свете: надежда.

Глава 5. Земля и медь

После того «приёма», который мне послышался в треске, я стал смотреть на сарай Фёдора как на лабораторию. Не в смысле белых халатов и чистых столов – наоборот. В смысле: тут можно работать, и никто не ходит каждые две минуты с вопросом «а это зачем».

Хотя первый же вопрос прилетел утром.

Марья – жена Фёдора, низкая, крепкая, с руками, которые могли бы запросто согнуть гвоздь взглядом, – вошла в сарай, увидела натянутую под потолком медную жилку, банку с чем-то мутным и мой «наушник» на фанерке.

Она остановилась.

Перекрестилась.

И сказала ровно то, чего я ожидал и чего боялся:

– Ты, Лёша… ты это… не вздумай грозу звать.

– Я наоборот, – быстро сказал я. – Я её… слушаю.

Марья прищурилась так, будто «слушать грозу» – это ещё подозрительнее, чем «звать грозу».

– Слушает он… – буркнула она и, не уходя, добавила: – Фёдор сказал, ты у нас на хлебе. Так что к обеду воду принеси. И дров.

Я кивнул так послушно, будто всегда мечтал быть ответственным за воду и дрова в девятнадцатом веке.

Когда она ушла, я снова остался один со своей главной проблемой: у меня есть идея, но почти нет материалов.

Наушники – это хорошо. Магнит – отлично. Пара жилок меди – сокровище. Но радиоприёмник не соберёшь на «примерно» и «как-нибудь».

Мне нужно было:

Нормальная проволока.

Нормальная катушка.

Детектор – штука, которая превращает радиошум в понятный сигнал.

Источник тока – хотя бы слабый, чтобы проверять и строить дальше.

С первым пунктом я уже знал, куда идти: к Савве.

В кузнице было жарко и громко, как будто тут круглосуточно происходит драка железа с молотом, и железо иногда выигрывает.

Савва увидел меня, хмыкнул и не спросил «зачем». Только кивнул на ящик с хламом:

– Копайся, гимназист. Только под ноги не суйся.

Я копался аккуратно, как археолог на раскопках собственной надежды.

Нашёл обрезки меди – толстые, не проволока. Нашёл какие-то старые гвозди, куски железа, пружину. Нашёл удивительную вещь: тонкую латунную пластинку, похожую на остаток от чего-то красивого. Может, от шкатулки, может, от самовара.

– Савва, – сказал я, стараясь звучать невинно, – а проволоки медной у тебя нет? Ну… тонкой.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на просьбу «дай мне немного золота, я для опыта».

– Проволока – вещь не деревенская, – сказал он. – Это тебе не гвоздь. Проволоку покупают.

– Куплю, – сказал я слишком быстро и тут же поправился: – То есть… отработаю.

Савва прищурился.

– А чем отрабатывать будешь?

И тут у меня сработал городской мозг: если у тебя нет денег – предлагай услугу.

– Я могу… – я огляделся. – Я могу тебе помочь. Чистить, сортировать, что скажешь. Или… – я подумал и добавил: – могу сделать штуку, которая грозу заранее покажет.

Савва замер на секунду.

– Грозу? – переспросил он.

– Да. Не «вот-вот ударит», а… раньше. По шуму. По… – я понял, что сейчас уйду в слова, и решил проще: – По признакам. И можно будет сено вовремя убрать.

Кузнец хмыкнул.

– Сено… – протянул он, и по его голосу было понятно, что сено для деревни важнее любого царя. – Ладно. Проволоки у меня нет. Но есть у старого дьячка провод – от колокола, кажется. Спроси у него. А мне… – он кивнул на гору ржавого железа, – вот это перебери. Гвозди отдельно, подковы отдельно, лом отдельно.

Я кивнул.

Работа была тупая и грязная. Но в ней было что-то странно успокаивающее. В городе я бы включил музыку и пожаловался, что мне «не подходит вайб». Здесь вайб был простой: делай – и будет.

Пока я перебирал железо, я попросил у Саввы напильник.

– Для чего? – спросил он.

– Для… порошка, – сказал я.

Савва ухмыльнулся:

– Порошок ему… Ты точно из города.

Я не стал объяснять, что мне нужны металлические опилки. Для когерера. Для «штуки, которая чувствует радиоволну».

Я просто начал стачивать кусок железа. Опилки падали на тряпку, блестели.

Потом – самое сложное: мне нужен был стеклянный тонкий сосуд, в идеале трубка. Но где в деревне взять трубку?

И тут мне помогла Марья сама того не желая.

Когда я вечером принёс воду и дрова, она сказала:

– Завтра к фельдшеру сходи. У тебя губы все потрескались. Он мазь даст.

Фельдшер.

Это слово прозвучало для меня как «магазин с коробочками».

Я пошёл на следующий день.

Фельдшер жил на краю деревни, дом у него был чуть аккуратнее, внутри пахло травами и чем-то резким – спиртом. Он был худой, с усами и глазами человека, который видел слишком много глупых травм от слишком глупых решений.

Он посмотрел на мои губы, дал баночку.

– Мажь. И воды больше пей. А ты кто такой?

– Лёша. Потерялся, – сказал я уже автоматически.

Фельдшер хмыкнул:

– Все тут теряются, а потом находятся. Ты чего хотел, кроме губ?

Вот оно.

Я глубоко вдохнул и сказал осторожно:

– У вас… стеклянных трубочек нет? Маленьких. От лекарств. Или… пузырёк узкий.

Фельдшер посмотрел так, будто я попросил у него кусок Луны.

– Трубочек? – переспросил он. – Ты что, курить собрался?

– Нет, – быстро сказал я. – Мне для опыта. Я… учился. В гимназии. Физика.

Слово «физика» почему-то сработало.

Фельдшер полез в шкаф и достал пару узких стеклянных трубочек – скорее всего, от каких-то настоек или приборов.

– Держи, – сказал он. – Только не порежься. И не вздумай в ухо вставлять.

– Не буду, – честно сказал я. – Спасибо.

С трубочками, опилками и куском меди я вернулся в сарай и почувствовал себя человеком, который нашёл три редких компонента для крафта.

Оставалось питание.

Без питания когерер – просто трубка с мусором.

Я сел на лавку и начал думать, что есть в деревне.

Медь – есть.

Железо – есть.

Цинк… цинк был неочевиден.

Но потом я увидел во дворе старое оцинкованное ведро, которое стояло у забора и уже давно не было ведром, а было «штукой, которая когда-нибудь пригодится».

У меня внутри всё подпрыгнуло.

Цинк.

Я аккуратно срезал тонкую полоску с самого края – там, где уже и так была ржавчина, чтобы не сделать дыру и не вызвать вопросы.

Электролит?

У Марьи был уксус. Соль – тоже.

Я налил в глиняную кружку немного воды, добавил соли, капнул уксуса. Взял медную пластинку и цинковую полоску, опустил их в раствор так, чтобы они не касались друг друга.

И замер.

Ничего не происходило.

Я уже начал ругаться мысленно, но потом увидел: на цинке появились мелкие пузырьки.

– Ну здравствуй, батарейка, – прошептал я.

Я сделал то, что сделал бы любой подросток в любой эпохе, если ему дадут ток.

Я коснулся языком меди и цинка.

Меня дёрнуло.

Не как от розетки – конечно. Но ощутимо. Как будто кто-то сказал: «Эй, не наглей».

– Работает, – сказал я, облизывая губы. – Отлично. Потрясающе. Спасибо. Больше так делать не буду.

Я собрал несколько таких элементов подряд – «столбик», как в книжках. Не красиво, но честно.

Дальше была механика.

Когерер в упрощённом виде – это трубка, внутри металлические опилки между двумя контактами. В норме опилки плохо проводят, но под действием радиоволны «схватываются» – начинают проводить лучше. Потом их надо «рассыпать» обратно – постучать, встряхнуть.

Я насыпал опилки в трубочку, вставил контакты из тонкой меди с двух сторон, закрепил тряпкой и смолой (смолу я собрал с сосны – липкая, пахучая, как натуральный герметик).

Потом сделал примитивную схему: батарея – когерер – самодельная катушка – «щёлкалка».

«Щёлкалка» была моим позором и моим триумфом одновременно: куском железа, который притягивался к магниту и ударял по трубочке, когда через неё шёл ток.

Я сидел, смотрел на это чудовище и понимал: если бы Пашка увидел, он бы умер от смеха.

Но Пашка был в другой эпохе. А я – здесь.

Я подключил провода.

И на секунду воцарилась тишина.

Потом моя «щёлкалка» дернулась.

Ещё раз.

И когерер щёлкнул так, будто кто-то постучал по стеклу ногтем.

Я вцепился в лавку.

– Есть… – сказал я вслух. – Есть!

Это был первый момент, когда я почувствовал: я не просто выживаю. Я строю.

Пока что – криво, грязно, из мусора. Но строю.

Я посмотрел на потолок, где висела моя «антенна», и у меня внутри поднялось странное чувство.

Вчера я был человеком, который смеялся над Поповым.

Сегодня я был человеком, который понял, почему Попов – герой.

Потому что он делал всё это не в чистом кабинете.

Он делал это там, где каждую деталь надо добыть.

И где любое новое устройство может стоить тебе свободы.

Я спрятал батарею и когерер под солому, когда услышал шаги.

Фёдор вошёл, посмотрел на меня и на потолок.

– Ты там опять свои нитки натянул? – спросил он.

– Это… для грозы, – сказал я.

Фёдор хмыкнул.

– Ладно. Только чтоб дом не спалил.

Он ушёл, а я остался сидеть и думать о другом:

Если я научился делать батарейку и «слушать» грозу – значит, следующий шаг очевиден.

Морзе.

Потому что даже если я когда-нибудь смогу «дотянуться» до их частоты – голосом это будет почти невозможно.

А точки и тире – можно выжать даже из мусора.

Я достал тетрадь и на чистой странице начал писать таблицу.

Смешно: наконец-то школьная тема пригодилась.

Только теперь это было не «для оценки».

Это было «для дома».

Глава 6. Гроза

Гроза пришла вечером.

Я понял это ещё до того, как потемнело.

Птицы замолчали – как будто кто-то выключил звук. Воздух стал плотнее. И даже собаки в деревне лаяли как-то неуверенно.

Марья, выходя на крыльцо, сказала:

– Давит.

Я чуть не улыбнулся: «давит» – это был их прогноз погоды.

А у меня был свой.

Я в сарае вытащил когерер, батарею и катушку, быстро проверил контакты и понял одну неприятную вещь:

Моя «антенна» под потолком – это смешно.

Если я хочу услышать что-то серьёзное, мне нужна высота.

Высота в Сосновке была одна – высокая сосна у края поля, которая торчала над всем, как мачта.

Я взял верёвку, привязал к ней конец тонкой медной жилки, на другой конец верёвки – камень. И пошёл.

Сосна стояла на границе леса. Вокруг – трава, комары и ощущение, что сейчас меня ударит молнией за самоуверенность.

Я бросил камень с верёвкой на ветку раз пять, прежде чем попал. На шестой – попал, но верёвка зацепилась. На седьмой – ветка заскрипела так, что мне показалось: дерево ругается.

– Держись, родная, – прошептал я. – Я не хочу умереть от сосны.

Наконец я поднял медную жилку повыше и натянул её, как мог.

Другой конец – в сарай.

Заземление я сделал простое: закопал кусок железа во влажную землю возле ручья и протянул провод.

Когда я вернулся, уже гремело далеко.

Я сел на пол, прижал самодельный наушник к уху и включил схему.

Сначала – ничего.

Потом мой когерер щёлкнул.

Потом ещё.

И ещё.

И стало ясно: он срабатывает не на гром. Он срабатывает раньше.

Я выглянул из сарая и увидел, как по деревне бегают люди, суетятся: кто-то загоняет кур, кто-то снимает бельё, кто-то ругается так, будто это поможет облакам передумать.

Фёдор выскочил из дома, посмотрел на небо.

– Надо бы сено… – сказал он.

Я вдруг понял: у меня есть шанс стать полезным не как «подозрительный городский», а как человек, который предупреждает.

Я выскочил:

– Фёдор! Гроза будет скоро. Очень скоро.

Он посмотрел на меня с сомнением.

– И без тебя вижу, – буркнул он.

– Нет. Я… – я показал на сарай. – Я слышу. Уже идёт. Минут десять.

Фёдор хотел что-то сказать, но в этот момент где-то далеко громыхнуло так, что спорить стало бессмысленно.

– Ладно, – сказал он. – Давай, пошевелились.

Мы с ним и ещё двое мужиков стаскивали сено под навес, укрывали, привязывали. Всё было на скорости, без лишних слов.

И ровно через десять минут ветер ударил в деревню, как будто кто-то распахнул огромную дверь.

Пыль поднялась стеной.

Сверкнуло.

И ударило.

Я стоял под навесом, мокрый, запыхавшийся, и чувствовал, как у меня внутри одновременно две вещи:

страх

и восторг.

Потому что в сарае, на моей соломе, сейчас работала схема, которая ловила невидимое.

Я побежал обратно, когда дождь чуть ослаб. Залетел в сарай, сел на пол и прижал наушник к уху.

То, что я услышал, было похоже на дождь по жестянке, только внутри головы.

Щелчки. Треск. Срабатывания.

Когерер включался так часто, что «щёлкалка» еле успевала бить по трубочке.

Я схватил карандаш и начал записывать.

Не слова – ритм.

Точка. Тире. Пауза.

Я вообще не был уверен, что это сигнал, а не хаос.

Но мозг – штука странная: он любит искать смысл.

И вот среди хаоса мне попалось то, что было слишком ровным, чтобы быть случайностью.

Длинно.

Потом чуть короче.

Потом снова длинно.

Я записал:

– · – – – —

– – – · ·

– · · · – —

– · · · · —

– · · · · ·

Я откинулся назад, смотрел на эти каракули и пытался вспомнить цифры.

Один… это точка и четыре тире.

Три… это три точки и два тире.

Четыре… четыре точки и тире.

Пять… пять точек.

А то, что я записал вначале, было похоже на «1». Потом… «3». Потом… «4». Потом… «5».

1345.

Я почувствовал, как кожа на руках покрылась мурашками.

134,5.

Они снова пытались.

Не голосом – ритмом.

Я прислушался сильнее. Дождь бил по крыше, но внутри треска повторялось:

1345… пауза… 1345…

А потом – ещё один рисунок. Короче. Упорнее.

… – …

Я узнал его, даже если бы был без памяти.

SOS.

Я сидел на полу сарая, держал фанерку с наушником у уха и понимал: это не гроза.

То есть гроза – да. Но внутри грозы кто-то кричал.

И я не мог ответить.

Потому что у меня был только приём.

Я сжал карандаш так сильно, что он треснул.

– Я здесь, – прошептал я в пустоту. – Я слышу вас. Я… я слышу.

И словно в ответ – треск, щелчок, и снова 1345.

Потом всё захлебнулось шумом, и схема стала срабатывать вхолостую.

Я сидел ещё долго. Пока не стихло. Пока гроза не ушла в лес. Пока воздух снова не стал нормальным.

Когда я вышел из сарая, во дворе стоял Тимофей Карпович.

Староста.

Он смотрел на сосну, на натянутую проволоку и на меня так, будто у него в голове две версии:

я полезный;

я опасный.

– Это что? – спросил он, не повышая голос.

Я понял: сейчас решается, останусь ли я тут жить и строить дальше – или меня либо выгонят, либо… начнут «разбираться».

Я вдохнул и сказал правду, но снова не всю.

– Грозоотметчик, – сказал я. – Он заранее показывает грозу. Я потому и сказал Фёдору, что успеете сено убрать.

Староста молчал.

Потом медленно кивнул.

– Сено спасли, – сказал он. – Это дело.

Он подошёл ближе и вдруг спросил неожиданное:

– А в городе… такие есть?

Я пожал плечами.

– В городе… по-другому. Там провода. Там телеграф.

Слово «телеграф» его зацепило.

Тимофей Карпович посмотрел на меня внимательнее.

– Телеграф, говоришь… – повторил он. – А ты в этом… понимаешь?

Я почувствовал, как внутри меня шевельнулось то самое, ради чего я вообще держался:

провода. станция. батареи. инструменты. люди, которые умеют.

– Понимаю, – сказал я осторожно. – Могу разобраться.

Староста постоял, будто взвешивал.

Потом сказал:

– Завтра поедешь со мной в уезд. Там на почте телеграф есть. Покажешь… что ты за «гимназист». Если правда дело умеешь – польза будет. Если врёшь – тоже выясним.

Он произнёс это спокойно, как факт.

А у меня внутри одновременно:

радость – потому что уезд = техника;

страх – потому что уезд = власть.

Тимофей Карпович развернулся и пошёл, не оглядываясь.

А я остался стоять под мокрой сосной, смотрел на проволоку, уходящую в небо, и думал:

Если они смогли пробиться ко мне через грозу…

то я пробьюсь к ним через всё остальное.

Даже если ради этого придётся идти туда, где задают вопросы, на которые нельзя ответить честно.

Глава 7. Проволока

Утром Тимофей Карпович разбудил меня так, будто я не ночевал в чулане, а лежал в казарме.

– Вставай. Поедем.

Я открыл глаза и первое, что увидел – полоску света в щели между досок. Второе – свою тетрадь с каракулями «1345» и «SOS». Третье – мысль: если я сейчас опозорюсь на телеграфе, мне не дадут ни проволоки, ни шанса.

Я быстро натянул куртку, сунул в карман телефон (как талисман, только бесполезный), а в другой – карандаш и тетрадь. Всё.

Фёдор запрягал лошадь. Деревня ещё не проснулась полностью, но жизнь уже шла: дым из труб, хлопки дверей, короткие голоса. Марья сунула мне в руку кусок хлеба и сказала:

– Ешь по дороге. Уезд – не близко.

Я кивнул и вдруг поймал себя на том, что хочу сказать «спасибо» как-то нормально. Не «спс», не «ой, да ладно». А по-настоящему.

– Спасибо, – сказал я.

Марья посмотрела на меня так, будто я выронил что-то ценное на землю и она не знает, поднимать ли.

– Иди уже, – буркнула она, но голос был мягче.

Мы ехали долго. Сначала – по знакомой тропе, потом – по дороге пошире. Лес сменился полями. Поля – перелесками. Иногда встречались люди: телега навстречу, всадник, две женщины с корзинами. Все смотрели на меня. В городе на тебя смотрят, если у тебя что-то странное. Здесь на тебя смотрели, потому что ты просто не местный.

Тимофей Карпович молчал большую часть дороги. Иногда спрашивал:

– Гимназия где?

– В городе.

– В каком?

– В большом.

Он хмыкал.

Я отвечал осторожно, потому что каждый лишний факт мог стать тем самым камешком, который сдвинет лавину вопросов.

Уездный город появился не как в кино – «ах, вот он, город!». Он появился постепенно: сначала столбы, потом заборы, потом дома чаще. Потом – мост. Река. Люди. Запахи. И шум.

Шум в городе был другой. Не «всё рядом», как в деревне, а «всё одновременно». Колёса по камням, крики продавцов, лай собак, удары молотка где-то на дворе.

Я смотрел и пытался не зевать ротом: это реально конец XIX века. И я здесь – без паспорта, без денег и с батарейкой из уксуса.

Почта стояла почти в центре. Здание не огромное, но солидное. С вывеской. С дверью, которую не выбьешь плечом.

Мы вошли.

Внутри пахло чернилами, влажной бумагой и чем-то металлическим. И ещё – дисциплиной. Тут люди не сидели на лавках без дела. Тут что-то происходило.

За стойкой сидел писарь. Он поднял голову, увидел старосту и сразу стал уважительнее.

– Тимофей Карпович. Какими судьбами?

– Дело, – коротко сказал староста. – К телеграфисту.

Писарь молча указал в боковую дверь. Мы прошли.

И я увидел телеграф.

Я видел его в учебниках. На картинках. На фотографиях. Но живьём он был… как живое существо.

Стол. На столе – деревянная коробка с латунными деталями. Рычажок-ключ. Катушки. Проводки. Рядом – батареи в стеклянных банках, провода уходят в стену. На стене – схема, мелом. И в углу – человек.

Телеграфист был не старый, лет тридцати пяти. Лицо умное, немного уставшее. Руки тонкие, но уверенные.

Он поднял глаза и не спросил «кто это», как все. Он сразу спросил по делу:

– Что случилось?

Тимофей Карпович кивнул на меня.

– Вот. Парень. Говорит, понимает в телеграфе. Грозу заранее определил. Сено спасли.

Телеграфист посмотрел на меня с интересом.

– Определил? Чем?

Я сглотнул. Вот оно.

– Приспособлением, – сказал я. – Слушает… электричество в воздухе.

Телеграфист усмехнулся.

– Слушает. Хорошо сказано. Имя?

– Лёша.

– А фамилия?

Я чуть не поперхнулся воздухом.

Тимофей Карпович кашлянул, будто напоминая: не болтай.

– Фамилия… – протянул я, а мозг в панике перебирал варианты. – …неважно. Я… я потерял документы.

Телеграфист посмотрел на старосту. Староста – на телеграфиста. У них был взрослый разговор глазами, в котором меня уже оценили как объект.

– Ладно, – сказал телеграфист наконец. – Я Сергей Петрович. Садись, Лёша. Покажи, что понимаешь.

Я сел на край стула, будто он мог меня укусить.

Сергей Петрович наклонился к аппарату, щёлкнул ключом. Раздалось сухое «тик-тик». И из другого устройства – ответное «тик».

– Слышишь? Это городская линия. Сейчас – приём. – Он посмотрел на меня. – Что это?

– Морзе, – сказал я быстро.

Он поднял бровь.

– И читаешь?

Вот тут я понял, насколько я «читал» Морзе: на бумаге – да, в голове – да. А на слух – только «SOS» и «спасибо».

Я решился на честную часть правды.

– Учился. Но… на слух ещё плохо.

Сергей Петрович кивнул, будто это было нормальным.

– Хорошо. Честно. Тогда начнём с простого.

Он снял крышку с одного блока, показал внутренности.

– Вот катушка. Вот контакт. Вот ключ. Вот батарея. – Он кивнул на банки. – Понимаешь, как идёт ток?

– Да, – сказал я и тут же добавил: – Только… у вас батареи мокрые.

Сергей Петрович улыбнулся краешком губ.

– А какие ещё?

– В моём… в городе… – я споткнулся. – В учебниках… бывают сухие. Но это не важно.

– Не важно, – согласился он, но по взгляду я понял: он заметил оговорку.

Он открыл один из ящиков, где лежали инструменты. Взял отвёртку.

– Видишь? Ключ подзаедает. Прижим плохой. Что бы ты сделал?

Я наклонился. Контактная площадка была потемневшая.

– Почистить, – сказал я. – И настроить зазор, чтобы искрение было меньше.

– Чем чистить?

Я посмотрел на его стол. Чернила, бумага, мел. И да, напильник.

– Напильником мелким. Или наждаком… – я вовремя остановился на слове, которого тут могло не быть. – …шкуркой.

Сергей Петрович протянул мне маленький надфиль.

– Давай.

Я взял надфиль и аккуратно зачистил контакт. Потом чуть подогнул пластину, чтобы пружина прижимала ровно. Всё делал медленно, потому что понимал: если сейчас сломаю – я не просто сломаю прибор. Я сломаю себе жизнь в этом городе.

Сергей Петрович наблюдал молча.

Я вернул ключ на место.

Он щёлкнул.

«Тик».

Ещё.

«Тик».

Ровно. Без дрожи.

– Неплохо, – сказал он.

Тимофей Карпович стоял у стены и выглядел так, будто ему хочется сказать «я же говорил», но он не будет.

Сергей Петрович посмотрел на меня уже иначе.

– Откуда ты знаешь про искрение?

Я пожал плечами. Сказать «из интернета» было бы… легендарно, но недолго.

– Физика, – сказал я. – Контакты горят. Сопротивление. Потери.

Сергей Петрович кивнул.

– Ладно. Тогда ещё вопрос. – Он вынул из ящика катушку провода и показал её. – Что это? И зачем?

Я смотрел на медь, как на золото. Проволока была ровная, настоящая, заводская.

– Провод, – сказал я, стараясь не звучать слишком голодно. – Катушки. Индуктивность. Чтобы… создавать и ловить изменения тока.

– Индуктивность, – повторил он. – Слово знаешь.

– И понимаю, – сказал я тихо.

Сергей Петрович вдруг хмыкнул.

– Тогда слушай. Я не знаю, кто ты. И Тимофей Карпович, думаю, тоже не знает. Но если ты умеешь руками и головой – мне помощник нужен. Иногда ночью дежурить, иногда бумагу разбирать, иногда контакты чистить. Согласен?

Согласен?

Это звучало как «доступ к батареям и проволоке».

– Согласен, – сказал я слишком быстро.

Сергей Петрович усмехнулся:

– Вижу.

Тимофей Карпович подошёл ближе.

– А жить где?

– Пока у меня, – сказал Сергей Петрович. – Кладовка есть. Пусть спит. Но если натворит – я первым скажу.

Староста посмотрел на меня.

– Натворишь – обратно в Сосновку пойдёшь. Или дальше. Понял?

– Понял.

И вот так, за один день, я из «странного парня в кроссовках» превратился в «странного парня при телеграфе». Что, если честно, было почти то же самое, только опаснее.

Потому что возле телеграфа всегда появляется тот, кто задаёт неудобные вопросы.

И он появился.

Когда я вечером выносил ведро с грязной водой из-за батарей, на пороге стоял мужчина в форме. Не солдат, не крестьянин. Полицейский.

Усы, взгляд, который цепляется.

– Это кто? – спросил он у писаря.

Писарь нервно улыбнулся:

– Помощник. Тимофей Карпович привёз. Сергей Петрович взял.

Полицейский посмотрел на меня.

– Имя?

– Лёша.

– Фамилия?

Я почувствовал, как по спине пошёл холод.

И в этот момент из комнаты вышел Сергей Петрович.

– А что случилось, господин пристав? – спросил он спокойно.

Пристав прищурился.

– Случилось то, что в городе появляются чужие. А телеграф – место государственное. Тут шуток не любят.

Сергей Петрович кивнул.

– Понимаю. Документов у мальца нет. Потерял. Староста за него поручился. Если хотите – завтра Тимофея Карповича позовём.

Пристав посмотрел на меня ещё раз.

– Завтра, – сказал он. – И ты, мальчик… не думай тут свои фокусы устраивать.

Я кивнул.

Когда он ушёл, Сергей Петрович тихо сказал, не глядя:

– Тебя кто-то будет проверять. Не болтай лишнего.

– Я и так… – начал я.

– Вот и молодец, – перебил он. – И ещё. – Он подошёл ближе и понизил голос. – Я не дурак. Вижу: ты либо очень умный, либо очень опасный. Мне хочется верить в первое. Не заставляй меня думать во втором направлении.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.