Ульяна Лобаева
Приют неприкаянных душ

Глава 1

Женя протянула Айгуль ярко-желтый листочек с липким слоем:

– Приклейте себе на лоб.

Верхняя губа Айгуль дрогнула, выражая брезгливость, но бумажку она взяла. Рядом копошился Руслан, ее семилетний сын, который монотонно колотил по толстому пушистому ковру пластиковой крышкой от банки. У Руслана был диагностирован аутизм в тяжелой степени – к своим годам мальчик не говорил, и все способы его взаимодействия с родителями сводились к оглушающим отрывистым воплям. Муж Айгуль ждал жену в коридоре и никогда на занятия с коррекционным педагогом не ходил, хотя Женя настаивала, что на терапии должны присутствовать и мать, и отец.

Айгуль беспокоила ее. Она все чаще начала пропускать встречи, на занятиях смотрела куда-то в сторону безучастным взглядом, сдвинув прекрасные соболиные брови. Она была очень красива: твердо очерченные чистые линии молодого лица; глубокие карие глаза, казавшиеся особенно темными из-за густых ресниц; сочные полные губы. Женя невольно задавалась вопросом, как Айгуль сошлась со своим мужем – пожилым невысоким мужиком с резкими глубокими морщинами около рта и злым недовольным взглядом.

Айгуль приклеила бумажку себе на лоб и взяла сына на руки, стремясь поймать его взгляд, направленный к яркому пятну. Это была часть терапии, таким образом они пытались наладить контакт между мальчиком и матерью и научить его не бояться объятий и прикосновений. Руслан сразу же начал дергаться и тянуться к своей крышке, которую выронил, и завыл на одной ноте привычным ослиным воплем. Айгуль дернулась, и Женя быстро сказала:

– Ничего страшного. Попробуйте привлечь его внимание к бумажке.

Но девушка не особо бережно ссадила сына обратно на ковер, где он тут же затих, вновь схватив пластиковую крышку.

– Я больше не могу. Я так не могу, – придушенным шепотом произнесла она. – Ему же все равно! Хоть с бумажкой, хоть без! Я от кошки своей любви получаю больше, чем от этого…

Она махнула рукой в сторону ребенку и истерично разрыдалась.

– Я больше не могууууу! – в голос закричала она. – Это же не ребенок, это…это…

В кабинет заглянул муж Айгуль, пуча перепуганные глаза.

– Послушайте… – начала Женя. – Вам тяжело, я понимаю…

– Ничерта ты не понимаешь, ни черта! Зачем все это? Зачем его чему-то учить, зачем вы это все устроили?! Они дебил, дебил, и новые мозги ему никто не сделает! Он никогда не будет разговаривать, не будет никого любить, даже если я его привяжу к себе веревками! Да тут человеческого нет ничего!

Муж Айгуль бросился к ней, обнял сзади за плечи и забормотал что-то успокаивающее, и Женя с удивлением увидела, как девушка прильнула к нему, сжала его руку – видимо, она и правда любила своего старого непривлекательного мужа.

***

Женя горбилась на крутящемся стуле и ежилась от холодного воздуха, проникающего в окно. В форточку курила полноватая женщина в строгом костюме и идеально уложенным каре – директор развивающего центра Людмила Сергеевна.

– Жень, ну ты чего? – спросила она, обернувшись через плечо. – Не видела, что у мамашки фляга засвистела? Ты спец по психологии все же, лучший коррекционный педагог, а не девочка из инсты с трехмесячными курсами.

– Видела, – сумрачно буркнула Женя. – Но Руслан показывал такие хорошие результаты на терапии АРВ. У него появился какой-никакой зрительный контакт и…

– О боже! – директриса захлопнула форточку и потерла переносицу над дорогими тонкими очками. – Ну и что? Появился, а что дальше-то? Мамашка-то права, и ты, и я знаем, что это мышиная возня в его случае. Дала б ты ей передохнуть, нервишки отправила подлечить, потом бы продолжили.

– Прогресс бы замедлился…

– Новые мозги у него не отрастут, – отрубила Людмила Сергеевна. – Ты, Жень, со своим перфекционизмом всех загонишь – и себя, и наших мамок с папашками. Ты сама-то сколько в отпуске не была?

– Я не хочу.

– А ты сходи через не хочу. Возьми пару-тройку недель, съезди вон… Не знаю, хоть в Кисловодск, водички минеральной попей, успокойся.

– Людмила Сергеевна…

– Я сказала.

Директриса поставила в разговоре точку тяжелым свинцовым взглядом, который Женя так хорошо знала. Спорить было бесполезно.

– Жизнь состоит не только из работы, дорогая моя, – голос ее смягчился. – И детей любят и с аутизмом, и без фокусировки взгляда, просто за то, что они есть. Айгуль я переведу к Самойловой, она упор больше на принятие диагноза делает, а не так, как ты со своим «я всех починю», пока у бабенки этой окончательно башню не сорвало.И, Жень… прими уже тот факт, что есть диагнозы, с которыми можно только научиться жить и смириться.

С работы Женя вышла, сжимая кулаки в карманах тонкого пальто. Людмила Сергеевна, Людочка, как называли ее за глаза сотрудники развивающего центра для детей с ментальными заболеваниями, была совершенно права. Женя давным-давно жила работой и главным интересом были дети. Ей давали самые сложные, самые тяжелые случаи, зная, что если уж она не справится, то больше никто не справится. Ее личная жизнь тоже давно потерпела крах – последний парень сбежал, не выдержав конкуренции с коррекционной педагогикой, на алтарь которой Женя положила все.

Женя пробовала новые методики, комбинировала подходы и упражнения, читала все, сколько-нибудь заметные статьи по ее специальности, будучи подписанной на все научные журналы и известные сайты. Но за всем этим она совершенно разучилась видеть живых людей. Главное – добиться результата, неважно каким путем.

Эти дети притягивали ее своей тайной – Женя часто думала о том, что сокрыто в этих головках, в глазах, текучий взгляд которых порой было невозможно поймать. Какие там скрываются миры, как туда пробиться?

Чем заняться в отпуске, она не представляла. Потеть на жарком пляже, подставив солнцу бледную веснушчатую кожу, категорически не хотелось, да и, правда сказать, она совершенно разучилась отдыхать и развлекаться.

Женя с самого детства рассматривала учебники и атласы по анатомии, листала справочники по душевным болезням – ее мать занималась психиатрией, отец же преподавал на кафедре госпитальной хирургии. Быстро выбрала после школы факультет, собираясь посвятить жизнь хирургии. И очень разочаровала отца, когда бросила мед на третьем курсе и перевелась в педагогический. Но к этому времени Женя уже была уверена, что коррекционная педагогика – ее призвание и самая яркая страсть в жизни.

Она прошла через парковку, усеянную зеркальцами луж, села в машину и с досадой ударила по рулю. Случившееся отдавало в груди противным дребезжанием, и вовсе не потому, что ее бесцеремонно выперли в нежеланный отпуск. Просто она понимала, что Айгуль права. Женя не может кардинально что-то изменить в головах этих детей. Это для нее неговорящий десятилетка, который вдруг понял, как пользоваться унитазом – невероятное достижение. А на самом-то деле что? Для всего мира такой ребенок так и останется умственно отсталым и ничем более. Женя понимала, что это она носится со этим прогрессом, с обретенными навыками и умениями этих детей, но под безжалостным светом правды все это стоило так мало…

Она посидела, барабаня пальцами по рулю, подумала и позвонила брату. Тот который день лежал дома с сильной простудой и ответил сиплым недовольным голосом. Женя пропустила мимо ушей его недовольство:

– Ты обещал отдать оставшиеся от Петраковой вещи. Коробка, ты вроде говорил.

Анна Петракова много лет дружила с их матерью. Семьи и близкой родни у нее не было, свою небольшую квартиру и накопленные деньги она оставила Стасу, Жениному брату, взяв с него обещание не выбрасывать ее библиотеку. Петракова несколько лет преподавала на кафедре психиатрии, как и их мать, обрела звание профессора, выпустила несколько монографий и считалась не последней фигурой в науке. Библиотека профессорши уже перекочевала в Женину квартиру, но пару дней назад брат позвонил и сказал, что обнаружил еще какую-то коробку.

– У меня температура, – бубнил Стас. – Тоже хочешь заболеть? Там херня какая-то в этой коробке, хлам.

– А что именно?

– Фотоальбом со стремными мутными фотками из 90-х и пара кассет VHS. Давай выкину?

– Нет. Почти сто процентов какая-нибудь херота, но я все же заберу. И поесть тебе привезу, страдалец.

Стас опять что-то забубнил, но Женя уже нажала кнопку отбоя и завела машину. По дороге она заехала в супермаркет и набрала продуктов, уверенная, что Стас сидит с пустым холодильником, как истинный холостяк. Квартиру она открыла своим ключом, который брат однажды вручил ей на всякий случай. Женя заглянула в комнату – Стас спал на диване, завернувшись в плед, как в кокон. Работал телевизор, на полу валялась пачка парацетамола. Женя тихо прошла на кухню, посмотрела в холодильник, в котором обнаружилась засохшая головка чеснока, кусок ветчины и банка майонеза. Она выгрузила продукты из пакетов, надела фартук и поставила вариться куриную грудку. Женя закидывала в бульон порезанную картошку и зелень, когда в дверном проеме показался всклокоченный брат с отекшим лицом.

– Ну зачем ты, – проворчал он.

– А затем, чтоб ты поел нормально. Сейчас куриный супчик сварю, как болящему.

– Я же сказал, не приходи. От простуды никто еще не помирал.

– Вообще-то помирали. И мне вещи Петраковой нужны.

Стас раздраженно сморщился, взял принесенный ею банан, очистил и откусил сразу половину.

– Заразишься еще. И притащишь в этот свой детский центр.

– Не притащу. Меня сегодня в отпуск выгнали.

– О как!

– Ну вот. Делать все равно нечего, вот и буду разбирать ее архив.

– Съездила бы лучше куда-нибудь, вон хоть в Турцию, развеялась. Чокнешься скоро с этими своими…

Женя резко повернулась, глянула на него через плечо:

– Ну? С кем этими своими?

– Дебилами! – он швырнул кожуру банана на столешницу. – Именно так и называют людей, которые не могут к десяти годам посрать без памперса.

– Мне не нравится, что ты о них так говоришь, Стас, – тихо сказала она.

– А меня задолбало, что меня учат этой сраной толерантности с самого детства. Я не хочу никак иначе их называть!

Женя помешала ложкой варево, едва удержавшись от гневного слова.

– Суп готов. И… Стас, ты мог бы хоть раз сходить в интернат со мной. Пора взрослеть, мудреть, она все-таки наша сестра.

– У меня только одна сестра, и это ты. Давай не будем ругаться, Жень.

Она мельком взглянула на его красное злое лицо.

– Ладно. Где вещи Петраковой?

Брат принес из спальни большую коробку из-под скороварки:

– Но я предупреждал – там хлам, похоже. Фотки старые и пара кассет, тоже наверняка награждения или что-то вроде. Я тебе видеопроигрыватель добыл для кассет, у друга кстати завалялся.

– Ты ж мой умничка, – улыбнулась Женя.

Когда она надевала в прихожей пальто, Стас несколько виновато сказал:

– Спасибо. Что это, ну… зашла.

У него всегда был такой тон после вспышек гнева.

Женя улыбнулась, приподнялась на цыпочках и чмокнула его в заросшую колючую щеку, переступила с ноги на ногу:

– Может, все-таки сходишь со мной…

– Нет, – резко перебил он, и лицо мгновенно закаменело. – Я больше никогда в жизни не хочу слышать об этой… Об этом существе.

Женя закинула нетяжелую погромыхивающую коробку в багажник и поехала домой. Она не первый раз пыталась сподвигнуть брата навестить их сестру, которая находилась в психоневрологическом диспансере. Но, кажется, давно пора взглянуть правде в лицо – Стас ее ненавидит. Раньше Жене казалось, что в нем говорит детская обида и когда-нибудь он ее перерастет, но сегодня в их вечном споре была поставлена жирная точка – брат еще никогда не был так откровенен и резок в выражениях.

Женя загрузила коробку в багажник и поехала в интернат, куда наведывалась, как правило, пару раз в месяц. Интернат был частный, расположенный на окраине, в тупичке, засаженной яблонями и вишнями. По крови Инга не была им со Стасом сестрой, родители удочерили ее в десятилетнем возрасте. Девочку нашли в неотапливаемой бревенчатой избе на острове, где обосновались члены секты, чьи верования были самым причудливым образом смешаны с какими-то дикими представлениями о здоровом образе жизни и эзотерикой. Руководил общиной пожилой низкорослый мужик, помешанный на «возвращении к истокам». Возвращение к истокам у него происходило почему-то через голод, холод и боль. В общине не ели мяса, не пользовались электричеством и не обращались к врачам. Большинство детей сектантов были с каким-то отклонениями, из которых самым безобидным были кривые ноги у девочки с запущенным рахитом. Гуру секты создал учение из ядреной мешанины неоязычества, ответвлений буддизма и собственных бредней. Поначалу он был уверен, что лес даст им все для пропитания, и члены секты со временем превратятся в полубогов, которым в качестве пищи достаточно маковой росинки и пары подорожников. И смерть от голода трех человек в первую же зиму очень его удивила. Потом гуру восстановил свой авторитет, заявив, что уподобляться богам надо постепенно, а потому стоит разбить огород с картошкой и фасолью. На картошке и фасоли дети все равно были хилыми и бледными, но по крайней мере, помирали не так активно.

Один из подростков, не выдержав, сбежал, добрался до ближайшего городка, где его и приняли полиция и служба опеки. На остров выдвинулась целая комиссия, которая обнаружила Ингу на диване, в гнезде из полусгнивших тряпок и фекалий. В свои 9 лет она не говорила и не понимала обращенную к ней речь, не умела ходить, ползая на четвереньках, и совала в рот абсолютно все, от газетной бумаги до содержимого помойного ведра. В больнице, где ей вылечили целых ворох болячек, Инга провела целый год, и никакого улучшения ее психологического состояния не было. Женина мать, психиатр, доктор медицинских наук, одержимая своей профессией, удочерила Ингу не столько из сострадания, сколько из профессионального интереса. Она пылала энтузиазмом и была уверена, что сможет обучить девочку речи и сделать почти нормальной. Публикации по детям – маугли в тогдашней психиатрии уже существовали, но все же не особо масштабные и глубокие.

Сейчас Женя уже понимала, какую фатальную ошибку совершила мать, но та, уверенная в своем профессионализме, долго не могла признать неправоту. Инге выделили свою комнату, переселив Стаса в Женину комнату, и если Женя восприняла это со свойственной ей сдержанностью, то эмоциональный и взрывной брат навязанного подкидыша просто возненавидел.

Начались занятия. Мать перелопатила кучу литературы, сделала концентрированную выжимку из научного субстрата и начала создавать свою методику, экспериментируя с Ингой. Женя не могла не признать, что добилась она многого: девочка научилась ходить на своих двоих, хоть и странной утиной походкой, наклоняясь вперед; стала есть каши и супы, хотя размоченный хлеб оставался ее любимым блюдом; уже не орала ослиным воплем при виде отца и брата.

Но по большому счету это и был весь прогресс. Говорить она не только не научилась, но практически не реагировала на обращенную речь, воспринимая ее просто как источник шума. Мать, возлагавшая на эксперимент большие надежды, стала хмурой, раздражительной. Она планировала написать большую научную работу, а тут дело нескольких лет жизни на глазах превращалось в пшик. Скоро она оставила занятия с Ингой, которая приобрела в их семье статус диковинного зверька. И если отец и брат девочку откровенно недолюбливали, то Женя испытывала к ней жалость и болезненный интерес – ей было невероятно любопытно, что в ее голове? Как и о чем она думает, когда в течение нескольких часов раскачивается на кровати? Что означают почти звериные звуки, которые сестра издавала, словно осел или птица? Наверное, тогда и зародился интерес Жени к людям со сломанным разумом. Она хотела проникнуть в этот мрак, разгадать его и починить сломавшееся сознание. И до сегодняшнего дня ей казалось, что у нее хоть в какой-то степени это получается. Неудача с Айгуль выбила почву из-под ног – она будто в одно мгновение поняла, насколько ничтожны ее потуги. Чем она занимается? На что положила всю жизнь? Чтобы чужой ей некий Ванечка смог посмотреть в глаза матери и не шарахаться, когда она гладит его по голове?

В таких думках Женя доехала до интерната и встала на шлагбауме, который нерасторопный охранник поднял с задержкой. Она кивнула консьержке на входе, расписалась в журнале и отправилась на второй этаж. Интернат, перестроенный из старого советского детсада, был довольно уютным, лишенным унылого казенного духа.

Инга жила в отдельной комнате, за которую платили они с братом. Стас не хотел слышать ничего о навязанной ему сестре, но был не против отдать родственный долг деньгами. Когда Женя вошла, сестра сидела за привинченным к полу столом и вырезала фотографию какой-то бабки из газет. Это было ее любимое занятие, и рядом со столом стоял большой короб, до половины заполненный вырезанными газетными картинками. Она не обернулась и не посмотрела на Женю, но та давно привыкла к такой встрече. Инге было уже 27 лет, хотя выглядела она младше – невысокая, стриженная под мальчика, с худеньким лицом и острым носиком, сестра выглядела совсем девочкой.

– Привет, сестренка, – Женя присела около нее, попыталась поймать взгляд.

Инга на мгновение посмотрела на нее и продолжила щелкать ножницами с тупыми кончиками, качая головой, будто сувенирная черепаха на шарнирах. Женя рассказала ей про случай с Айгуль, про то, как ее выгнали в отпуск и что она совершенно не знает, что делать дальше.

– Знаешь, я чувствую себя бесполезной, – сказала она, положив руку на запястье Инги.

Рука Инги с ножницами на пару секунд замерла и затем вновь продолжила свое занятие. Женя прекрасно знала, что ее излияния совершенно безразличны сестре, но после таких странных сеансов психотерапии она чувствовала себя лучше.

В комнату вошла пожилая нянечка, улыбнулась ей, как старой знакомой, поставила на специальную подставку тарелку с супом.

– Сиди, сиди, дочка, – мягко сказала она, видя, что Женя поднимается и берет сумочку. – Я еще за вторыми компотом схожу.

– Да нет, я уж пойду, – вздохнула Женя. – Как она тут вообще?

– Да как…– пожала плечами санитарка. – Как всегда. Ты молодец, не забываешь, проведываешь. А то многие как сдадут кого сюда, так и не появляются годами.

Щеки Жени вспыхнули румянцем – ей стало стыдно, будто пожилая нянечка могла прочесть ее мысли и узнать, что ходит она сюда не из-за особой любви к сестре, а из профессионального интереса. Женя наскоро распрощалась, вышла и быстро пошла по коридору, цокая каблуками дорогих сапожек.

***

Дома она стерла косметику с лица, посмотрела в зеркало, уныло подумав о том, что со своими светло-рыжими бровями и ресницами похожа на моль, замоталась в толстый просторный халат и налила горячего кофе. Взгляд ее упал на коробку, которую она притащила из машины в квартиру. Наследие Петраковой. Но если несколько дней назад она с удовольствием думала о том, как будет разбирать ее книги с научными трудами, то сейчас это вогнало ее в еще большую тоску. Ну и зачем это? Что она, совершит революцию в сфере коррекционной педагогики, что ли? Женя отставила кружку с кофе, взяла канцелярский нож и разрезала скотч сверху. Внутри оказалась потертая vhs-кассета, альбом для фотографий и толстая ученическая тетрадь. Женя открыла альбом – на первом фото была запечатлена сама Петракова, большая, высоченная, монументальная, одетая в красное платье, и рядом с ней ничем не примечательная женщина с дурацкой прической крупными буклями. Невзрачное лицо, некрасивая одежда старомодными драпировками, которые ей были совсем не к лицу. Женя вынула фотографию из пластикового кармана и посмотрела на оборотную сторону, где расплывалась надпись: «Петракова А.Н., Зельдович А.М. 1995 год». Женя усмехнулась – в этом была вся профессорша. Другая женщина написала бы что-то вроде «Лидочка и Анечка», но только не Петракова. Остальные фото в альбоме были такие же – сделанные где-то в стенах институтов и университетов, в медицинских учреждениях, где профессорша фотографировалась, очевидно, с какими-то официальными лицами. Учениками, коллегами, соратниками на научном поприще. Ни одного фото в обычной, домашней обстановке.

В последний карман альбома были засунуты две полароидные фотографии с той же невзрачной женщиной, одетой все так же безвкусно в блузку с большими подплечниками и многослойной драпировкой около горла. Волосы ее были налачены и взбиты около лба, и это делало ее непримечательное лицо еще более некрасивым. Обратная сторона фото содержала надпись: «Амалия Зельдович, 1997 год.» На первой фотографии невзрачная Амалия широко улыбалась, стоя около толстостенной белоснежной ванны с какими-то датчиками и табло на пузатом боку; на второй – сидела за столиком в кафе рядом с щекастым краснорожим мужиком лет пятидесяти, соприкасаясь с ним плечом.

Женя покрутила фото, засунула обратно в карман. Вынула кассету, осмотрела, не нашла никаких надписей. Женя подключила проигрыватель, загрузила кассету в приемник и нажала плей. В кадре появилось лицо женщины, которую Женя сразу узнала – это была та самая, с короткими черными волосами, которая стояла на фото в обнимку с Петраковой. Внизу экрана светилась дата – 5 сентября 1997 года. Она произнесла в камеру:

– Объект номер пять, Васнецова Лика. Возраст 10 лет, диагноз – трисомия по хромосоме 21, синдром Дауна. Диагноз подтвержден клинически путем анализа крови на кариотип.

Женщина отошла от объектива, и стало видно, что она находится в комнате с девочкой, сидящей на детском низком стульчике. Характерное лицо для такого диагноза – раскосые глаза, уплощенное лицо, плоский размазанный нос. Из открытого рта выглядывал толстый язык, слюни текли по ее подбородку; она издала мычащий звук, глядя куда-то вбок. Прямо перед девочкой на столе лежали разноцветные карточки.

– Сопутствующие заболевания – порок сердца, глубокая умственная отсталость, идиотия. Речь отсутствует полностью, ребенок также не понимает обращенную речь, не контролирует мочеиспускание и дефекацию. Проведем небольшой тест. Лика, покажи зеленый цвет. Зеленый.

Зельдович привлекла внимание девочки, пошуршав разноцветными бумажками, но та не сделала ни малейшей попытки притронуться к ним. Она снова замычала, от уголка рта вылилась новая порция слюней. Послышался шум, и в кадр вошла невысокая черноволосая женщина с гладким пучком. Она вытерла девочке рот и снова скрылась. Лика замахала руками, задев разноцветные карточки, несколько из них упали на пол, но она не обратила внимания.

Зельдович удовлетворенно кивнула, будто говоря: «ну, вы все видели».

Изображение перемигнуло и снова показало ту же комнату с девочкой, прилежно сидящей на стуле. Рядом с ней стояла Зельдович, которая произнесла в камеру:

– Объект номер пять, Васнецова Лика. Диагноз – трисомия по хромосоме 21, синдром Дауна. Диагноз подтвержден клинически путем анализа крови на кариотип, анализ проведен 5 ноября 1995 года, диагноз не изменился. Проверка когнитивных способностей. Лика, дай мне пожалуйста зеленую карточку.

Девочка уверенно взяла нужную карточку и протянула Зельдович.

– Какое сегодня число? – спросила она у Лики.

– Двадцать пятое ноября 1995 года, – звонким голоском ответила девочка.

– Как тебя зовут?

– Лика.

– А твою маму?

– Аня.

Затем последовала еще серия тестов, и Зельдович требовала у девочки произвести вычисления на сложение, умножение и деление; вынула новые карточки, на которых попросила убрать лишний предмет; предложила рассказать стихи и подобрать рифму к названным ею словам; и наконец спросила у Лики ее любимый мультфильм.

– «Русалочка», – заулыбалась девочка.

– С объектом номер пять проведена работа по методике 38-15. Всего проведено шесть занятий с 7 сентября по 3 ноября.

Кадр снова сменился, на этот раз на экране был мальчик лет двенадцати в инвалидном кресле. Возраст его сложно было определить – тщедушное тельце венчала маленькая, сужающаяся кверху головка, похожая на репку.

– Микроцефалия, – прошептала Женя в унисон с Зельдович, которая зачитывала на камеру диагнозы мальчишки.

Тот издавал короткие отрывистые гудящие звуки, глядя в пространство:

– Уууу… ууу… ууу…

С объектом номер двенадцать, как Амалия назвала мальчика, никаких проверок интеллекта она производить не стала, вместо этого продемонстрировала рентгенографические снимки головы и коротко прокомментировала результаты энцефалограммы. Жене было очевидно, что перед ней совершенно безнадежный случай.

Но кадр сменился и показал того же мальчика с такой же непропорционально маленькой головой, который на этот раз вполне свободно стоял на своих двоих и с интересом смотрел на Амалию, сидевшую рядом в кресле. Она задала ему несколько простых вопросов – как зовут его и его маму, кто его любимый герой из мультфильмов, какая погода на улице. Мальчик ответил на все без запинки, и Зельдович приступила к тесту на зрительную реакцию Бентона. Она показывала мальчику карточки с простыми рисунками – звезда, бабочка, елка – а он повторял их фломастером в блокноте. Женя, которая прильнула к экрану, невольно отшатнулась, когда мальчик пошутил, рисуя кривоватую бабочку.

Женя просмотрела всю кассету, на которой были записаны эпизоды с семерыми детьми в возрасте от 5 до 15 лет, имевшими серьезные диагнозы с глубочайшей умственной отсталостью. Никто из них не разговаривал, а у многих присутствовали явные внешние признаки генетических отклонений. Женя перематывала назад, вглядывалась в лица детей, смотрела по несколько раз одни и те же отрезки видео. Наконец, она нажала на паузу и бросила пульт на стол.

– Этого не может быть. Этого не может быть никогда!

Что это за методика 38-15? Петракова никогда не рассказывала ни о ней, ни об Амалии Зельдович. Женя взяла телефон, набрала в поисковике номер методики, но интернет не слышал о такой ничего – всплывали какие-то номер приказов, параграфов, названия строительных плит… Ах, как жаль, что старая профессорша скончалась и уже ничего не сможет рассказать! Женя даже тихо застонала от бессилия сквозь сжатые зубы. Вот же оно, именно то, что она искала! Зельдович сказала – «проведены занятия»… Значит, это не операция, не какое-то глобальное медицинское вмешательство, это просто занятия, упражнения!

Женя села сжала виски ладонями. Методика 38-15 походила на сказку. Не бывает методик, способных изменить работу мозга при органических поражениях. Женя встала, смерила комнату широкими шагами туда и обратно.

– Да нет же. Невозможно. Невозможно!

Она взяла пульт от видеомагнитофона и промотала кассету до момента с мальчиком-микроцефалом. Невозможно, но это невозможное было сейчас перед ее глазами.

Глава 2

Следующий час Женя потратила на поиск информации об Амалии Зельдович. Оказалось, некрасивая дама была довольно плодотворной ученой, и до 1996 года строчила статьи и монографии, посвященные особенностям функционирования мозга и психологии слепоглухонемых детей. Женя листала страницы за страницей, прыгала с сайта на сайт. Куча работ, но о ни слова методике 38-15, ни слова о колоссальном прорыве в коррекции глубокой умственной отсталости.

Женя вынула из альбома все фотографии, посмотрела оборотные стороны, надеясь найти какую-то информацию о Зельдович, ничего не обнаружила и позвонила Стасу.

– Слушай, кто близко общался с Петраковой? Какие-то близкие подруги, хотя бы дальняя родня?

– Не было у нее никаких подруг, а родни тем более. Общалась она только с коллегами по университету.

– С кем именно?

– Больше всего с преподавательницей Дарьей Петровной, та до самой смерти ее ходила проведывала.

– Отлично! Дай мне ее контакты! – азартно вскричала Женя.

– А что? Зачем тебе? Она уж старая, как бивень мамонта, еле ползает.

Дарья Петровна оказалась глуховата, и Жене весь разговор пришлось кричать.

– Кто? Амалия Зельдович? – голос у дамы был старческий, дребезжащий, но с четкими назидательными нотками, свойственным преподавателям со стажем. – Да, я ее очень хорошо помню. С Анечкой Петраковой они не дружили, они писали совместную работу по тифлосурдопедагогике, ну, то бишь о работе со слепоглухонемыми детьми. Когда статья была написана, их отношения прервались, Амалия из университета уволилась. Что, кстати, очень жаль, человек она была не самый хороший, но отличный ученый.

– А потом? Куда потом делась Зельдович?

– Насколько я знаю, она уехала в небольшой городишко, где устроилась заведующей психоневрологическим интернатом для детей. Поле для наблюдений, конечно, хорошее, но…

– Но..?

– Но после этого она не написала ни одной статьи, ни одной монографии. Вообще пропала с радаров научного сообщества, что было очень странно. Раньше она была крайне плодотворной.

– А куда, в какой город она уехала?

– Хмм… Дай Бог памяти… – старушка задумалась.– Кажется, в Заринск. Да, точно Заринск. Там еще монастырь большой.

Женя поблагодарила Дарья Петровну и положила трубку. Заринск… Ехать полдня. Можно было, конечно, просто позвонить в интернат, сайт которого она нашла в сети, но ей не терпелось увидеть его собственными глазами. Если на пленке запечатлены реальные результаты работы Зельдович, то, возможно, ей посчастливиться увидеть и ее саму, и ее «подопытных»! Женя очень надеялась, что они существовали.

Она начала собирать небольшую спортивную сумочку на случай, если придется заночевать в городишке. Обильно полила цветы, отыскала термос на одну кружку, взяла диктофон. Вытащила дорогой дорожный костюм из трикотажа, который ни разу не надевала – пусть думают, что из большого города приехала состоятельная эксцентричная дама. Женя отпаривала свой драгоценный костюм, висящей на кромке двери, когда зазвонил телефон, и на дисплее высветилось «Матвей».

С Матвеем они встречались некоторое время, и он начал поговаривать о том, чтобы съехаться. Но Женя переводила серьезный разговор на какую-то ерунду, и каждый раз, когда он поднимал вопрос об их будущем, отшучивалась. Он довольно долго терпел. Терпел, когда она приглашала его в гости, но весь вечер и часть ночи сидела над очередной статьей; терпел, когда Женя в ресторане читала учебник по психиатрии и рассеянно отвечала ему; терпел, когда она забывала про их встречи, назначив прием очередного ребенка вне графика. Чаша терпения переполнилась, когда он не дождался ее в аэропорту, откуда они должны были улететь к морю и солнцу, и Женя потом оправдывалась, что не заметила, как подошло время, увлеченная новым сложным пациентом. Она даже не сразу поняла, что их отношения закончены, потому что не было серьезного разговора, не было скандалов и объяснений. Просто увидела его с другой девушкой, и хотя в сердце и кольнуло, но одновременно с этим она испытала что-то вроде облегчения. Матвей звонил Жене время от времени, порывался то привезти ей кабачки с маминой дачи, то разобраться со сбоящим ноутбуком, и она каждый раз неловко отнекивалась. Отношения, любовь – это не для нее, давным-давно поняла Женя. С ней что-то не так.

Она скорчила унылую рожицу, но нажала на кнопку приема. Матвей, запинаясь, предложил ей поездку на дачу:

– Я знаю, ты не очень любишь. Но тебя там никто не припашет, посидишь, воздухом подышишь. А мы там это… шашлыки сделаем. Или ты опять вся в работе?

Жене пришлось признаться, что ее выгнали в отпуск, и Матвей обрадовался:

– Так тем более! А то знаю я тебя – засядешь дома, книгами обложишься…

– И покроюсь плесенью, да, – вздохнула Женя. – Только с дачей ничего не получится, я уезжаю.

– Куда? – напряженным тоном спросил Матвей.

Женя коротко рассказала про кассеты и Амалию Зельдович, и он вздохнул:

– Понятно, и в отпуске опять работа. Кстати, в Заринске есть что посмотреть, старинный город. И монастырский комплекс там красивый… Слушай, давай я с тобой поеду? Ты ведь водишь не очень.

Это была правда – на дальние расстояния Женя водила плохо, плелась черепашьим шагом и шарахалась от каждой фуры.

– Сделаем тебе отпуск, Жень. А то так и зачахнешь над своими книжками!

– Ладно, уболтал, – улыбнулась она.

***

Матвей был прав – Заринск оказался очаровательно-провинциальным, сонным, тихим городишком с дореволюционной застройкой. Местная администрация, очевидно, старательно поддерживала ретро дух, и на центральных улочках все магазины были сплошь в вывесках со старинными ятями. Матвей остановил свой внедорожник около кафе с летней верандой, и они заказали обильный завтрак – оба были голодны, ибо утром перехватили только по чашке кофе.

Апрель распогодился – жарко пригревало солнце, березы покрылись прозрачной зеленой дымкой. В кафе сидели дорого одетые женщины и холеные мужчины – Заринск привлекал небедных туристов, решивших вкусить духа русской глубинки. Здешние гостиницы, расположенные в старинных купеческих домах, стоили баснословных денег.

– Ну, классно же, скажи, – Матвей отложил барную карту.

– Угу, – промычала Женя.

– В Заринском монастыре живет старец офигенно святой, к нему со всей России паломники ехали. А потом сошел с ума на религиозной почве, мерещились ему везде бесы что ли. Надо туда непременно сходить.

– Да ну. Паломничества по святыням мне только не хватало, – фыркнула Женя. – Такая фигня.

– А эти записи на кассетах – не фигня? Я к медицине отношения не имею, конечно, но даже я понимаю, что это невозможно. Синдром Дауна не лечат нигде в мире, а какая-то провинциальная тетка из интерната смогла?

– Не знаю, – пожала плечами Женя. – Дарья Петровна сказала, что Зельдович была одержима наукой. Не думаю, что она занялась бы какой-то нелепой фальсификацией. Зачем ей это нужно?

– Ради денег, например. И ты не забывай, это девяностые. Задрипанный интернат на задворках страны с больными детьми; эта твоя Амалия наверняка была бедна, как церковная мышь, а родители безнадежных детей последнюю рубаху бы отдали ради их здоровья. Вот она и смонтировала этот ролик как потрясающий пиар ход.

Женя нахмурилась:

– Вполне возможно. Тогда я буду выглядеть полной дурой, Матвей.

– Нет, – он протянул руку к ее лицу и стер кофейную пенку с верхней губы. – Не полная дура, а прелесть, какая дурочка.

– Ты же знаешь, на меня вся эта романтика не действует. – Женя отвела его ладонь.

– Знаю, – вздохнул он. – Ладно, поехали в этот твой интернат.

На выходе у них произошла короткая перепалка, потому что она настаивала, что заплатит за себя сама.

***

Интернат располагался на окраине, в таких дебрях, что за ним начинался реденький лесок. Большое старинное здание с колоннами, когда-то, очевидно, бывшее помещичьей усадьбой, забор из крашеной сетки-рабицы, лебеди и клумбы из старых покрышек. Вахтерша на входе не особенно вслушалась в рассказ Жени и, махнув рукой, рассказала, как найти кабинет заведующей.

Женя приуныла, когда увидела на табличке имя – Зельдович на ее посту, оказывается, сменили. Заведующая, полная невысокая женщина с круглыми толстыми щеками, приняла их довольно любезно, когда узнала, что они никакие не журналисты и не имеют отношения к проверяющим организациям. Хотя поначалу зачем-то пыталась убедить Матвея, что в интернате отличное питание, решив, что он в их паре главный.

– У нас все нормы соблюдаются. Белки-жиры, как положено, мясо регулярно.

– Очень хорошо, отлично. У вас так чисто тут, опрятно, – на всякий случай подлизалась Женя. – Так вот насчет Зельдович…

– Я ее не застала, но была наслышана. Амалия очень много сделала для интерната, – заведующая откинулась в заскрипевшем кожаном кресле. – Это ведь 90-е, тогда многие социальные заведения страшно бедствовали. А она как-то смогла найти спонсоров, меценатов… Это и сейчас трудно – люди готовы жертвовать обычным детдомам, а нашим подопечным, которые еще и выглядят специфично, не очень. А тогда это был целый подвиг. Не представляю, как она провернула это все. Перестроила душевые, сделала специальные ванны с подъемниками для неходячих, отдельный пристрой возвела с бассейном с подогревом, накупила кучу развивающих материалов, библиотеку обновила… Мы и сейчас всем этим пользуемся.

Женя принялась вдохновенно врать:

– Мой научный руководитель, Анна Сергеевна Петракова, рассказывала, что Зельдович была невероятно талантливым специалистом в области коррекционной педагогики. Она написала несколько трудов с описанием методики, которая просто творила чудеса. Якобы дети с глубочайшей умственной отсталостью начинали говорить и производить сложные математические действия… И это все было здесь,в стенах вашего интерната.

Заведующая рассмеялась:

– Ой, простите… Это такие глупости! Вы бы видели наших подопечных! Ну какие сложные математические действия, большинство из них не способны в туалет без посторонней помощи сходить! Амалия, конечно, была прекрасным управленцем и специалистом своего дела, но методику отращивания новых мозгов она еще не придумала!

– И вы никогда не слышали о новой методике Зельдович?

– Нет, никогда.

– А… – Женя потерла переносицу. – Как ее найти? Она вообще жива?

– О, нет. А вы не знаете? – заведующая посмотрела на них глазами-кнопками, в которых заплясали лукавые огоньки, обещавшие сплетню. – Она пропала. Просто исчезла в один день. Ее искали с милицией, весь интернат перешерстили. Каких только версий не понастроили – и что муж ее убил, и что доигралась она со своими благотворителями из этих новых русских, и что детей в аренду сдавала извращенцам всяким…

– А вы к какой версии склоняетесь? – подал голос Матвей.

– Я не верю ни в одну. Муж у нее тюфяк был, ей ноги мыл и воду пил, обожал ее безмерно. А благотворители… чего ей делить-то с ними было? Какой профит с больных детей? Да и насчет неадекватов с наклонностями… Кто на наш контингент польститься-то, господи. Я думаю, надоело ей просто все. Заринск этот паршивый, запах говна и манной каши… Некоторые так делают. Просто закрывают за собой дверь.

«Ну конечно», – мысленно съязвила Женя. Вслух же сказала:

– После нее остались какие-то… Вещи, документы?

– Что-то забрали люди из милиции, когда она пропала. И часть вещей взял муж.

– А здесь, в самом интернате что-то осталось после нее? Какие-то методологические, дидактические материалы?

Заведующая пожала пухлыми плечами:

– Весь отдел методической литературы обновлялся еще в конце нулевых. Думаю, если что и было, мы просто выкинули.

– Вы позволите взглянуть?

Заведующая подумала несколько секунд и с явной неохотой кивнула. Она проводила их в небольшой кабинет на втором этаже, расположенный недалеко от своего собственного. Кабинет был хорошо отделан – светло серые стены, широкие молдинги по потолку, отреставрированный старинный паркет. На стене красовался портрет Амалии Зельдович, в не лишенных изящества деревянных шкафах стояли шеренги книг. Женя пробежалась глазами по корешкам – ничего особенного, справочники, монографии по психиатрии, учебники; отдельно были сложены брошюрки с приказами и инструкциями. Женя полистала одну, положила обратно на полку.

– У Амалии не было своего личного архива..? Может быть…

Но заведующая тут же покачала головой и коротко ответила:

– Нет.

Она скрестила руки на груди, и Жене стало ясно, что ничего более от нее не добиться.

Они с Матвеем вышли на улицу и оба синхронно глубоко вдохнули – в интернате, несмотря на всю вылизанность и чистоту, царил тот казенный затхлый запах, присущий всем богадельням. Из леска наносило густым одуряющим запахом молодой листвы, небо совершенно очистилось от облаков, сияя чистой синевой. К входу в здание шла пожилая плотная женщина с совершенно белыми волосами, с которых косынка сползла на шею. Она остановилась и беззастенчиво уставилась на Матвея.

– Нездешние?

– А вы как догадались? – улыбнулся он.

– Лощеные больно, – бабка пошарила кармане своего синего рабочего халата. – Из города? К Ирке ходили?

– Ирка это…

– Заведка. Дура дурой, простигосподи. До Амалии ей как до неба.

– Амалии Зельдович? – насторожилась Женя. – Вы знали ее?

– А то как же, я тут сколько нянечкой тружусь. При ней порядок был, во какая баба была, кремень! – старушка потрясла кулаком перед своим лицом. – Умная, жесткая. И детей как след лечили, а не как щас – валяется овощем в памперсах, да и ладно!

– Лечили? Успешно? – Женя сделала стойку.

– А то ж. Кому-то и диагноз сняли и отправили в обычный детдом.

Женя с Матвеем переглянулись.

– Вы знали ее мужа? Он в Заринске живет? – спросил Матвей.

– Да кто ж его не знает, местного дурачка! После того, как Амалька пропала, совсем свихнулся. Носится все со своим памятником… Хочет ей памятник в городе поставить!

Матвей выспросил у словоохотливой нянечки, где живет муж Зельдович, и они отправились к машине, стоящей за забором сбоку от фасада здания. Он уже взялся за ручку двери, когда Женя посмотрела поверх его головы и произнесла:

– Там кладбище, кажется.

Матвей обернулся:

– Пошли посмотрим!

Прямо за интернатом, метрах в десяти, были натыканы куцые бедные могилки. С другой стороны к ним подступал жидкий весенний лесок. Женя насчитала всего пятнадцать могил. Памятники вызывали жгучую жалость и тоску – некоторые были кустарно сделаны из подручных материалов. Один памятник неизвестный умелец сварил из кривоватых металлических емкостей, очевидно, какого-то промышленного назначения, второй сколотили из ящиков и сверху прикрепили крест из проволоки. Только на двух могилках Женя увидела фотографии, обе ужасного качества – выцветшие, с размытыми очертаниями. На одном она увидела ребенка с крупной деформированной головой, смятой, словно горшок у плохого гончара. Маленькие косые глазки, редкие волосенки на крупном черепе. На пирамидке памятника трепыхалась от теплого ветра выгоревшая до серого цвета гвоздика из ткани.

– «Наденька Солнцева», – прочитала она на табличке. – «Прости нас, ангел».

– Бабушка табличку прикрутила, – послышался голос сзади, и Женя едва не подпрыгнула.

Около них стояла давешняя нянечка.

– Родители ее алкаши были. Да и вся семья там такая. Она слепая и глухая родилась, как потом выяснилось. Мать от нее в роддоме сразу отказалась, даже диагноза не дождалась. Сюда вот попала, совсем отсталая была. Амалия ею много занималась, учила разговаривать.

– Разговаривать? – удивился Матвей. – А как же..?

– Есть методики и для таких детей, – кивнула Женя. – У нее получилось?

– Получииилось, – с нажимом протянула старушка. – Амалька умная была, к ней таких деток везли со всей России. Разговаривают они, правда, жутковато, как из живота звук идет. Но вы б видели, как родители радовались, когда слышали первое слово своего глухонемого ребенка! Они ж как чудо это считали. Надю Солнцеву она сама взяла, из другого города привезла. Она ласковая такая была, ко всем липла. И то понятно – она ведь только через руки этот мир и понимала. Амалька с ней долго возилась, слепоглухонемые ведь, если не заниматься ими, все отсталые. Вот вытащила ее, даже книжки читать научила, которые со шрифтом брайля. Только у девчонки диагнозов куча была, все равно померла она. Скоропостижно. А потом бабушка ее приехала, разыскала ведь! Очень плакала, каялась перед внучкой. Побоялась сразу забрать ее из роддома, испугалась, что не справится. Дочка-то ее с зятем непутевые, их бы досмотреть. Это она фото сделала, у нас с утренника фото сохранилось, она увеличила и вот прикрутила. Я за могилками-то присматриваю, траву дергаю.

Старушка подперла щеку кулаком и грустно уставилась на могилку, а они распрощались со словоохотливой нянькой и поехали к мужу Амалии.

***

Нестор Зельдович жил в желтой линялой трехэтажке, во дворе которой громоздились дощатые разваливающиеся сараи. В подъезде пахло сухим деревом и тем особенным запахом, который бывает в домах, где живет много пожилых людей. Нестор оказался высоким худым стариком с бритой головой и сизым подбородком. Он очень обрадовался, когда Женя объяснила, что они пришли поговорить о его почившей жене.

– Ах ты ж, господи, радость-то какая! Я знал, знал, что вклад Малечки в науку оценят! Наконец-то оценят!

В квартире его царил страшенный бардак – прямо на полу стояла тарелка с засохшей едой, валялись какие-то бумаги, кучей была свалена одежда, на которой спала маленькая лысая собачонка.

– Сохранились ли какие-то работы Амалии? Монографии, методички.?

– Да, да! Я ходил в Заринский ПНИ, где Малечка работала, писал в министерство образования, это ведь ценнейшие наработки! Но меня никто не слушает, представьте!

Нестор всплеснул руками.

– Вы можете… – горло Жени мгновенно пересохло, и она сглотнула. – Можете нам показать?

– Конечно, конечно! – Зельдович суетливо вскочил с кресла, открыл ящик старого советского серванта, откуда мгновенно посыпался всякий хлам.

– Вот, – он протянул ей две небольшие брошюрки машинной печати, прошитые вручную.

На обложке одной из брошюрок чернели крупные цифры «38-15» и ниже был напечатан мелко текст.

Женя жадно открыла в середине, наугад, пробежалась глазами, и брови ее поползли вверх.

«п 1-8. Запись на аудиокассете с зацикленной фразой «Бумажки. Под кроватью грязные бумажки». Включать минимум на 10 часов, лучше больше, на сон пациента – не более 5 часов»

п.1-9. Не кормить. Только вода.

п. 1-1. Не кормить. Без воды.

п. 8-3. Цветовая коррекция. Реквизит – дохлые мыши, давность трупа не менее пяти дней. Подойдут кроты и крысы. Повязки прикрепляются на глаза пациента, не менее двух дней. Попытки снять повязку пресекать.»

– Господи… – пробормотала Женя.

Не удивительно, что методику, которую рассылал муж Амалии в министерство образования и в интернаты, восприняли бредом сумасшедшего. Может, дама тронулась умом в процессе своих изысканий? Но ведь она видела запись на кассете. Женя посмотрела на обложку: «Методика коррекции когнитивных способностей у пациентов с глубокой умственной отсталостью. 38-15».

– Вы можете дать нам эти брошюры? – подняла она глаза на Зельдовича.

Тот в испуге заломил руки:

– Нет, что вы! Нет! Они в единственном экземпляре!

– А сфотографировать разрешите?

Нестор с сомнением посмотрел на Женю:

– Зачем вам?

– Я – коррекционный педагог. У меня есть связи в университетах и ПНИ. Возможно, я смогу поспособствовать распространению методики Амалии Марковны.

– О, это было бы великолепно, великолепно! Конечно, фотографируйте.

Они с Матвеем сели за стол и принялись фотографировать каждую страничку, благо, книжицы были тонкие. Вторая брошюрка содержала описание устаревшей методики, по которой работали с глухими и слепыми детьми, но Женя отфоткала и ее. Переворачивая очередной лист, она едва не упустила скользкий рекламный буклет, изображающий толстостенную ванну-джакузи с замысловатой пластиковой крышкой у изголовья и английской надписью на белом глянце. Нынешняя заведующая интернатом, очевидно, была права – Амалия озаботилась хорошим оснащением для детей. Когда закончили, Матвей пожал руку Нестору:

– Спасибо.

И протянул ему две сложенные пополам купюры. Старик смущенно опустил глаза, суетливо поправил штаны, но деньги взял.

– Я сейчас номер дам! – спохватился он. – Вы мне позвоните, позвоните, как решится с методикой Малечки!

Он нацарапал бледным карандашом на клочке бумаги короткий телефонный номер, и Женя только сейчас увидела на журнальном столике старый телефонный аппарат с трубкой и витым шнуром.

– Знаете, жена ведь многим помогла, многим больным деткам. Это такое чудо, видеть, как у твоего безнадежно больного ребенка вдруг просыпается разум. Я ведь это сам наблюдал.

– А вы знаете, кому именно помогла Амалия? – спросила Женя. – Имена, адреса?

– Конечно! – почти возмущенно откликнулся старик.

– И… расскажете?

– Разумеется!

Он взял новый клочок бумаги и нацарапал адрес:

– Вот. Это те, которых я помню, Леночка Малышева. Остальные были в бумагах Амалии, но их забрали, когда жену искали. И не отдали! Я ходил потом, требовал! Не отдали!

***

На бумажке было всего одно имя, и Женя почувствовала, что надежды ее тают.

– Кажется, что у Амалии просто поехала крыша, – произнесла она, открывая дверь внедорожника. – Вообразила себя великим новатором, заказала фейковый ролик.

– Скорее всего. Эти дохлые мыши на глазах… Надеюсь, это просто ее горячечные фантазии и она не издевалась над детьми.

Заринск был небольшим городишком, и ехать пришлось всего около пяти минут. Нужная им квартира располагалась в трехэтажном желтом домишке, коими был застроен весь город. Во дворе крутился мальчишка на металлической облезлой карусельке, на протянутых веревках сушилось постельное белье. Они поднялись на второй этаж, и на звонок открыл молодой мужчина в заляпанной спереди майке. На руках он держал годовалую девочку. Мужчина вопросительно уставился на них, а девочка загулила, улыбнулась.

– Мы хотели бы увидеть Елену Малышеву, понимаете, у меня к ней…

Но мужчина не дослушал и крикнул вглубь квартиры:

– Лен, это к тебе!

Выглянула невысокая светловолосая девушка с лицом, типичным для людей с синдромом Дауна. Она приветливо улыбнулась:

– Да? Я Елена.

Девушка, услышав имя Амалии Зельдович, пригласила их в квартиру и провела в крошечную комнатку без окон, все пространство которой занимали кровать и стул с кучей одежды.

– Вы извините, что так. Но дети поговорить не дадут.

Как бы в подтверждение ее слов в комнатку заглянул мальчик лет пяти и лукаво и любопытно уставился на гостей.

– Толечка, иди, зайка, к папе, – Елена плотно прикрыла дверь.

Женя, тщательно подбирая слова, сказала, что ищет информацию о методике Амалии Зельдович, которая, по ее сведениям, была крайне эффективна для людей с глубокими ментальными расстройствами. Она не стала говорить «умственная отсталость», чтобы не разозлить и не оттолкнуть Елену.

– Вы же были участницей экспериментальной методики?

– Да, – охотно кивнула она. – Я плохо помню, если честно. Но мама рассказывала, что она меня привела к Амалии, когда мне было 10 лет.

– Как выглядели ваши с ней занятия?

– Я не помню, – пожала плечами Елена. – Я себя помню только с десятилетнего возраста. Мама рассказывала, что я до 10 лет не говорила и вообще… Слабо понимала окружающую действительность. Первые мои воспоминания– как Амалия давала мне цветовые тесты. На столе были разноцветные карточки, и она просила выбрать то один, то другой цвет.

– Извините, а у вас какой диагноз? – задала осторожный вопрос Женя.

– Видно же! – рассмеялась Елена и помахала ладонью возле лица. – У меня синдром Дауна.

– Мозаичная форма?

– Нет. Самая что ни на есть обычная. Если бы не Амалия, я бы так и прожила отсталой всю жизнь. А так и школу закончила, хорошо, кстати, училась, и замуж вышла. Дети вот… Умственную отсталость потом убрали из диагноза, но сам диагноз никуда не делся. Я сдавала анализ, перед тем как беременеть.

– А ваши дети? – сунулся Матвей.

– Все нормально, мы делали амниоцетоз с каждым малышом. Диагноза ни у кого нет, как и носительства.

– А кем вы работаете? – спросила ошарашенная Женя.

– В соцзащите, инспектором. С головой у меня все нормально, если вы об этом, – Елена снова легко рассмеялась.

– Хоть что-нибудь вы помните из занятий с Зельдович?

– У меня в памяти сохранились только два занятия. Видимо, они и были последними. Амалия в основном давала мне задания – я учила стихи и рисовала картинки по памяти. Я тогда еще увидела других ее пациентов – один был вообще овощ, уж простите за такое определение. Его в лежачей коляске родители привезли, он просто смотрел на потолок и ни на что не реагировал.

– А вы не общались с Зельдович после лечения?

– Нет, никогда. Мама отсылала ей какое-то время отчеты – мы дома выполняли некоторые занятия на проверку интеллекта, и результаты она докладывала ей. Но потом это все прекратилось, когда я пошла в школу. Нормальную общеобразовательную школу. Я знаю, что она пропала, маму тягали в милицию тогда… Я не очень удивлена, что это произошло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.