Си Джей Скьюз
Дорогуша: Рассвет

In Bloom © C J Skuse 2018

Перевод с английского Иры Филипповой

Генеральный директор С. М. Макаренков

Шеф-редактор Анна Курилина

Заместитель главного редактора Дарья Горянина

Руководитель производственного отдела аудиокниг Марина Михаилова

Арт-директор Юлия Чернова

Ведущий редактор Надежда Волкова

Младший редактор Ангелина Курилина

Литературный редактор Елизавета Радчук

Корректоры Татьяна Мёдингер, Майяна Аркадова, Ирина Иванова

Идея проекта Анастасия Завозова, Ирина Рябцова

В тексте упоминаются социальные соти Facebook u Instagram – продукты компании Меtа Platforms Inc., которая была признана экстремистской организацией и запрещена в России.

Содержит нецензурную брань.

Содержит информацию o наркотических или психотропных веществах, употребление которых опасно для здоровья. Их незаконный оборот влечет уголовную ответственность.

© Филиппова И., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2026

© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026

* * *

Посвящается Мэтью Сниду. На таком большом расстоянии ты всегда был мне замечательным двоюродным братом.

Запах душистого горошка столь оскорбителен для мух, что они все до единой покидают помещение, в котором содержится больной, – при этом самому пациенту аромат горошка ничуть не вредит.

Совет из старого фермерского

альманаха 1899 года

Воскресенье, 24 июня

Беременность: 7 недель

ТУК ТУКТУК ТУК ТУК. ТУК. ТУК.

В общем, сижу я вся из себя такая голая на месте преступления, на нервах, на стреме и верхом на трупе. Он с ног до головы в моем ДНК, так что, даже если бы я сейчас перевалила его через балконную ограду и сбросила на ряд припаркованных внизу хетчбэков, меня бы неизбежно вычислили.

ТУК ТУКТУК ТУК ТУК. ТУК. ТУК.

– Господи, ну и громко же стучат эти полицейские. Ладно ладно ладно ладно думай чтоделатьчтоделатьчтоделать?

Тюрьма – это железное «нет». Я смотрела «Оранжевый – хит сезона». Я все это лесбиянство не вынесу. На вид изнуряюще.

ДА ОТКРОЙ ЖЕ ТЫ ЧЕРТ ТЕБЯ ПОБЕРИ!

– Ну ладно, похоже, ничего другого не остается, да?

Я накидываю халат и на цыпочках подхожу к двери спальни. Снова стучат, и я подскакиваю в воздух, наверное, на целый фут.

Мамочка, ты совсем, что ли? Речь ведь не о тебе одной, алё. Обо мне не хочешь подумать? Открой дверь и скажи, что сейчас их принять не можешь.

– Ага, представляю, в каком они будут восторге! «Сержант, простите, вы не сбегаете за парой пончиков, пока я тут быстренько избавлюсь от трупа, с которым спала, а потом – конечно-конечно, заходите в этих ваших резиновых перчатках и ройтесь тут в свое удовольствие»? Ничего не выйдет, ты, Плод-Недомерок.

ТУК ТУК.

Так, слушай, все, их стучание меня окончательно достало, просто иди и открой дверь. Что-нибудь придумаешь.

Признаюсь, я бы вконец растерялась, если бы не этот тоненький голосок, который звучит откуда-то из глубин моей матки и подсказывает, что надо делать. Я прокралась на цыпочках по холодному полу.

ТУК ТУК ТУК.

В голове заметались слова «дерьмо» и «по уши» – и ноль идей, как из этого всего выгребать.

– Черт черт черт черт черт черт черт черт ЧЕРТ!

Вообще, тупая была идея убивать его здесь. О чем я думала? Наверное, начинается «мамнезия». Лично я теперь все буду валить на нее.

Не вздумай это дерьмо на меня вешать!

Как я, интересно, планировала вытащить австралийского мужика-тинейджера ростом шесть футов из квартиры, проволочь по коридору, спустить на два этажа, потом через всю парковку и уж только потом затолкать в свою крошечную машинку так, чтобы этого не увидел кто-нибудь, кому больше всех надо и у кого нюх на мертвецов?

А надо было меня послушаться и разрезать его на куски!

Хорошо еще, что Эй Джей разлагается медленно: перед тем как уехать на холостяцкий девичник на выходные, я выпустила из него над ванной всю кровь. Это замедляет процесс. Однажды я через складское окно видела, как это делал папа – ну, не один, с товарищами в балаклавах.

Так что я не просто хорошенькая дурочка, ну? *подмигивающий смайлик*

Вот только, как ни крути, сердце бешено колотится, во рту пересохло, и дела обстоят так, как они обстоят. Спасения нет. Стук в дверь прокатывается эхом по квартире еще разок, я набираю побольше воздуха в легкие, подготавливаю лучшее свое лицо из серии «потрясение и печаль» и открываю дверь квартиры.

А это пришла миссис Уиттэкер.

Выдыхаю из легких весь воздух, который успела набрать. Обычно соседка-клептоманка, которая с каждой нашей встречей альцгеймерит все сильнее, бесит меня своими непрошеными визитами так, что я из трусов выскакиваю, но сегодня я готова расцеловать ее в усатые губы!

– Здравствуй, Ребекка, – говорит она.

Меня зовут Рианнон, но все вечно зовут меня кто во что горазд. Это началось еще в школе. Даже когда я прославилась, редкий новостник был в состоянии написать мое имя без ошибок. Да я все понимаю: люди тупые. Старуху Уиттэкершу я сегодня прощаю уже хотя бы за то, что на ней нет латексных перчаток и она не размахивает у меня перед носом ордером на обыск.

– Я тут собралась в город за покупками и подумала, может, тебе тоже что-нибудь нужно? Мужик-то твой сейчас в отъезде.

Подразумевается, что сама я, будучи бабой, ни на что не гожусь. Как мило. Она смотрит мне через плечо, глазки, как обычно, бегают по всей комнате: ей явно хочется войти и порыскать тут в поисках objets d'art[1], которые плохо лежат.

– О, вы так добры, миссис Уи, – говорю я и осторожно выглядываю в коридор. Не поднимаются ли уже копы по лестнице? Нет, ничего и никого.

У меня мелькает мысль поручить старушке купить бесшумную электропилу «Дайсон», но я понимаю, что это вызовет слишком много вопросов.

– Да вроде бы у меня все есть, спасибо.

– Когда твой парень возвращается? Он, кажется, во Франции?

– Нет, в Голландии. Поехал смотреть футбол. – Нет времени рассказывать ей во всех подробностях о том, как Крейга там сначала арестовали, а потом предъявили обвинение в трех убийствах, которые на самом деле совершила я, так что я ограничиваюсь коротким: – Отлично проводит время, видел деревянные сабо и все такое.

– Тебе, наверное, так одиноко без него в квартире. Уж я-то знаю – когда мой Джон умер…

Она три минуты нудит на тему того, как долго приходила в себя после смерти мужа, и я вставляю в нужных местах «М-м-м» и «О-ох», а голова тем временем работает как сумасшедшая. Когда она наконец уйдет? Когда явится полиция? Где мне его пилить?

И вот, пока я стою, на поверхности моего клокочущего котелка наконец надувается пузырек идеи.

Ведь миссис Уиттэкер уходит. Ее квартира будет пустовать не один час.

Если удастся перетащить тело Эй Джея вниз, в ее квартиру, моя квартира будет готова к приходу полиции. Если это моя спасательная шлюпка, то в ней, конечно, куча здоровенных пробоин, но дырявой шлюпке в зубы не смотрят, правильно? Так что я берусь за весла.

– Ну что ж, пойду я тогда ловить автобус, – говорит она.

– Ой, вы знаете, вообще-то мне все-таки кое-что нужно, если вы не возражаете, – говорю я. – Сейчас напишу список. Вы пока входите.

А ее хлебом не корми – дай порыться в моих штучках-дрючках.

Я паркую старушку в гостиной, а сама бросаюсь в кухню и нахожу под мойкой бутылку масла для жарки. Срываю пломбу и выливаю содержимое в отверстие раковины. Слышу через стену, как миссис Уиттэкер блуждает по комнате, приговаривая, как у нас тепло из-за того, что полы с подогревом. Толстые каблуки цокают в направлении проигрывателя для пластинок.

– Итак, – говорю я, возвращаясь в гостиную с пустой бутылкой, за которой по полу тянется масляный след.

Соседка копается в коллекции Крейгова винила, вытаскивает Listen Without Prejudice[2] и пытается сковырнуть наклейку магазина HMV, которая там с тех пор, как Крейг купил пластинку. Меня и бутылку она не видит.

– Мне, в общем-то, только масло. Закончилось.

– Рапсовое масло, – читает она, нахмурившись, возвращает Джорджа обратно на полку, берет у меня бутылку и щурится на этикетку. – Где такое продается?

– Там же, где все растительные масла. Если не найдете, ничего страшного…

– О, нет, обязательно найду. Люблю сложные задачки, – говорит она и улыбается во все зубы – я даже опасаюсь, как бы у нее изо рта не выскочил протез. – Я никогда на таком не жарила.

– Оно очень полезное, – говорю я, тайком поглядывая в текст на этикетке. – Насколько я знаю, из всех видов растительных масел в нем самое низкое количество насыщенных жирных кислот, а еще в нем нет искусственных консервантов, оно приготовлено с заботой о коровах и все такое.

– Звучит чудесно, – снова улыбается старушка, пока я провожаю ее к выходу из квартиры. – Может, и себе тоже возьму. Если на нем картошку жарить, привкуса странного нет?

Она проходит вперед и наконец попадает ногой прямо в мою масляную ловушку…

ШАРАХ

Уиттэкерша обрушивается на пол, как священник-извращенец, увидевший детсадовца, но, к моему превеликому огорчению, головой она не бьется. Я быстренько подключаюсь и поправляю дело вручную: хватаю ее за уши и как следует долблю черепом об пол, чтобы она потеряла ориентацию.

– О-ох! Ох! Ой-ой-ой! Что со мной случилось? Голова! О-о-ой, рука! Где я? – бормочет старушка и машет руками и ногами, как перевернутая черепаха.

– О боже мой, держитесь, все в порядке, – говорю я, набирая телефон службы спасения. – Вы, наверное, поскользнулись. Сейчас уложу вас в безопасное положение…

– Ох, как больно. А-а! Ой! А-а-а-ай!

– Все нормально, больно – это хорошо. Если болит, значит, скоро пройдет.

Уложив ее набок поудобнее (насколько это возможно) и включив фильм, который идет по телевизору, – «Бедовую Джейн», – я отправляюсь в спальню и заворачиваю своего тайного возлюбленного в простыню, на которой он лежит мертвее мертвого. Опускаю его на ковер – раздается глухой удар.

– Что там такое?

– Да я тут уронила кое-что, – говорю я затылку Уиттэкер, волоча у нее за спиной по полу гостиной тело Эй Джея.

Дорис Дэй отплясывает на барной стойке. Ну двинутая, реально.

Уиттэкер пытается на меня оглянуться.

– Детка, мне так больно…

– Ой-ой, ну-ка не шевелитесь, миссис Уи. Скорая уже выехала. С вами все будет в порядке, главное – лежите смирно. Кто знает, вдруг у вас перелом, м-м… примулы.

Не смогла вспомнить название кости. Чертова мамнезия.

Перестань все валить на меня. Ты сама эту кашу заварила!

Взмокшая, как свиная котлета, я вытаскиваю этот человечий фахитас за дверь, волочу его вниз, к квартире миссис Уиттэкер, и едва успеваю затолкать внутрь, как в коридоре раздается торопливое шлепанье ботинок. Поднимаю голову и вижу, как в мою сторону несется с распростертыми объятиями Джонатан Джеррамс.

– Рианнон! – вопит он и врезается в меня на полном ходу.

Вслед за ним подтягиваются старики, мистер и миссис Джеррамсы, и рассыпаются в извинениях.

Джонатан сам себя назначил моим «самым лучшим другом в мире» – из-за услуги, которую я ему оказала два с лишним года назад. Спасла ему жизнь. Ну, типа. У нас тут раньше рядом с домом болтался какой-то тип без определенного места жительства, обзывал жильцов, опрокидывал мусорные баки, воровал велосипеды. Чтобы нагонять на людей страх, он носил свинячью маску – я прозвала его за это Ноториус Хряк. Ну и, в общем, Джонатана этот Хряк доставал просто безбожно, потому что у Джонатана синдром Дауна и из него можно легко вытряхивать деньги. Однажды, когда Джонатан возвращался после кормления уток (одно из немногочисленных самостоятельных путешествий, которые ему позволяют родители), Хряк швырнул ему в голову яблочный огрызок – и случилось это у меня на глазах.

А у меня такое правило: защищать беззащитных. Так что, собственно, и выбора-то у меня никакого не было.

Сразу после полета огрызка я подошла к Хряку, содрала с его лица маску и заорала: «Если ты не исчезнешь, я явлюсь к тебе под покровом ночи и отрежу к чертовой матери твое настоящее лицо!» Ну там в глаз ему плюнула, все как полагается. И таращилась на него до тех пор, пока он не отвел взгляд, сел на свой велосипед и укатил прочь, хохоча, – как будто ему плевать. Но ясно ведь было, что ему совсем не плевать. Мы его с тех пор больше никогда рядом с нашим домом не видели.

Джонатан после этого случая без конца оставлял у меня под дверью подарки, присылал всякие открытки и цветы, но потом Крейг меня приревновал и попросил соседа с этим кончать. Теперь он просто крепко меня обнимает и выкрикивает через парковку признания в любви.

– А мы в зоопарк идем, да, в зоопарк! – говорит Джонатан и раскачивается в такт мелодии, которую слышит только он один, штанины его брюк трепещут на сквозняке.

– Здорово, – отзываюсь я, утирая пот с лица рукавом халата.

– Я люблю зверей, да, люблю!

– Ага, я тоже. Они классные, скажи?

Супруги Джеррамсы вдруг смеются безо всякого повода.

Джонатан тыкает в дверь Уиттэкерши своими неловкими пальцами.

– Что там?

– Я поливаю цветы миссис Уиттэкер. Она попала в больницу.

– О боже, – отзывается миссис Дж. – Что с ней случилось?

– Упала.

Джеррамсы легко принимают это на веру. Уиттэкерша – настоящий падун и еле держится на ногах, особенно на лестнице вечно опрокидывается. Большинству жильцов уже и прежде доводилось затаскивать ее дряблую задницу на второй этаж. Это у нас тут что-то вроде обряда инициации.

– А где твоя собака? – кричит Джонатан, стоя от меня в двух футах.

– Дзынь сейчас гостит у родителей Крейга, – говорю я ему.

– Нравится моя футболка?

Он расстегивает куртку и демонстрирует мне футболку с «Челюстями», под которой отчетливо выпирает живот, а чуть ниже горловины красуется пятно от болоньезе. Почему люди, которые заботятся об инвалидах, не могут одевать их в нормальные вещи? Вечно покупают дешевые ботинки на липучке и застиранные тряпки из секонда не по размеру. Акула на майке уставилась на меня, сверкая зубами. Зубного камня, в отличие от Джонатана, у акулы не было.

– Класс, – говорю я. – Носи на здоровье, Джей-Джей.

С меня по-прежнему градом катится пот, как будто я на хот-йоге для похудения, хотя на самом деле всего-то стою и разговариваю, а тем временем у меня в одной квартире разлагающийся труп, а в другой – пенсионерка с переломами, и с минуты на минуту сюда явится отряд полицейских-криминалистов. Я уже начинаю прощаться, когда вдруг понимаю, что халат у меня слегка распахнулся и сиськи выглядывают из укрытия в поисках жертвы. Старый Джеррамс от них глаз оторвать не может. Должна признаться, меня саму начинает пробирать не по-детски, когда я поднимаюсь обратно к себе, а он смотрит, задрав голову, мне под халат.

– Рейчел, что ты делаешь? – выкрикивает миссис Уиттэкер, и я от страха чуть не падаю замертво.

Я уже и забыла, что она всё лежит здесь с включенной «Бедовой Джейн». Дорис и еще какая-то размалеванная девка поют о том, что у женщин вечно дел невпроворот.

Вот тут ты прямо в точку, Дорис.

– Ходила посмотреть, не видно ли скорой, – говорю я, вытирая масляную лужу тряпкой с хлоркой. – Вы там полежите еще немножко, пока я переоденусь?

– Конечно, милая, не обращай на меня внимания, занимайся своими делами.

Я перестилаю постель, переворачиваю матрас, опрыскиваю спальню освежителем воздуха и открываю оба окна. Переодевшись, возвращаюсь в гостиную, сажусь рядом с миссис Уиттэкер и вместе с ней смотрю еще немного «Бедовой Джейн», пока не приезжает скорая.

– Цветы ваши я буду поливать, не беспокойтесь! – кричу я вслед Уиттэкер, пока ее заносят на носилках в лифт. – И Бетти позвоню. Обо всем позабочусь!

Проходит буквально несколько минут после отъезда скорой помощи, как подтягиваются полицейские. Я стою на балконе и жую батончик «Дайм». Трое в костюмах – чернокожая женщина с тугим пучком и двое мужчин: один высокий, светловолосый и очень прямой, а второй похож на маленького толстяка из «Бриолина» (который, кстати, опоздал с ролью старшеклассника примерно лет на сорок). Настает очередь мне надевать маску обманутой девушки, чей парень оказался серийным убийцей.

Не зря я смотрела на YouTube кучу документалок из серии «Крокодиловы слезы». Теперь их рекомендации разом всплыли в памяти, как всплывает курс по оказанию первой помощи, когда тебе вдруг срочно нужно помочь кому-то, у кого травма. Не то чтобы я когда-нибудь помогала людям с травмой. Или когда-нибудь буду помогать, если уж на то пошло.

Ключевые моменты, как перехитрить полицию, я запомнила. Вот они:

1. Сильные эмоции на лице – прямой путь за решетку.

2. Минимум жестов. Потираешь себя по лицу – значит, пытаешься успокоиться / врешь. Естественные проявления – это неподвижность / потрясенный вид.

3. Рукопожатие. Хорошо, если удастся его срежиссировать. На мою удачу, руки у меня дрожали как следует: работал адреналин после бешеной беготни с перепрятыванием трупа и нанесением увечий пенсионерке.

4. Заготовленный текст. Чем меньше, тем лучше. Каждый идиот, который убил жену и пошел в телевизор умолять о помощи, «чтобы поймать мерзавца», раз за разом совершает одну и ту же ошибку: речь всегда слишком отрепетирована. Ложь следует класть слоями между ломтиками правды: я была на холостяцком девичнике, Крейг действительно звонил мне туда из Амстердама и сообщил, что его арестовали, он действительно время от времени курил траву, чтобы расслабиться. А уж потом – ложь.

5. Сотрудничество. Надо без тени сомнения выполнять каждую их просьбу.

Расследование ведет инспектор Ннеди Жерико из отдела раскрытия особо тяжких преступлений в Бристоле вместе с сержантом Пузаном из «Бриолина». Блондин надевает перчатки и рыщет по квартире. Им пришлось дожидаться ордера на обыск – вот, видимо, почему они сюда так долго добирались. Слава тебе, мать твою.

– Делайте все, что нужно, – говорю я, вся такая по-прежнему не желающая верить в происходящее, пребывающая в невыразимом потрясении и вращающая кольцо на безымянном пальце.

Я сообщаю им, что беременна и у меня высокое давление – наполовину правда, которая нужна, чтобы они обращались со мной как с хрустальной вазой. Срабатывает на ура.

– Мы постараемся побыстрее, вам сейчас и без нас нелегко, – говорит Жерико.

– Просто поверить не могу, – в который раз произношу я. – Пожалуйста, скажите, что все это просто страшная ошибка.

Что я всегда умела делать прекрасно, так это плакать по требованию. Я с ранних лет уяснила, что, когда подключаешь к делу слезы, люди немедленно смягчаются. Конечно, рыдать в три ручья не надо, так – пару раз всхлипнуть в нужный момент, пока сама смеешься.

Разумеется, внутренне.

– Я знаю его четыре года, – подвываю я. – Я с ним живу. Сплю с ним в одной постели. У меня от него ребенок! Как он мог убить трех человек так, чтобы я об этом ничего не знала? Это же бред какой-то.

– Налить вам воды? – предлагает Жерико, подавая знак блондину на кухне. У нее на левой руке не хватает пары пальцев, вместо безымянного и мизинца – обрубки.

Интересно, обнаружат ли они брызги крови Эй Джея в швах между плиткой. Их можно разглядеть, только если специально искать. А это ведь не место преступления.

Пока.

– Сколько времени это займет? – спрашиваю я, и стакан дрожит в моей адреналиновой хватке.

Сержант Пузан из «Бриолина» говорит, что это займет «столько, сколько нужно». Какое счастье, что я плачу налоги, чтобы ему выдавали дешевые штаны – прикрыть задницу.

В итоге копы торчат у меня примерно два часа сорок минут. Задают самые разные вопросы – в том числе и те, на которые уже и так знают ответы, например, где Крейг находится сейчас и где находится его фургон, и даже вопросы на тему подробно задокументированной карательной деятельности моего отца. Крейг знал моего отца совсем недолго и даже не представлял, чем тот занимался в свободное время. К их группе Крейг отношения не имел.

– Вы же не можете это утверждать с уверенностью? – спрашивает Жерико.

– Наверное, не могу, – пожимаю я плечами, и больше они об этом не спрашивают.

Они говорят, что мне придется на некоторое время куда-нибудь переехать. Я сообщаю им, что меня готовы приютить родители Крейга – Джим и Элейн. Они забирают ноутбук Крейга, его траву, разложенную по пакетам для вещдоков, несколько ножей с кухни (конечно, не «Сабатье» – эти я предусмотрительно припрятала) и его запасной ящик с инструментами из кладовки при спальне.

– Некоторые люди мастерски скрывают свою истинную сущность, – говорит Жерико уже с порога. – Не вините себя. – Она кивает, удерживая мой взгляд.

Из этого их визита очевидно, что подозреваемый – Крейг. Я всего-навсего главный свидетель, беременная и перепуганная подружка парня, который при свете дня был простаком-строителем, а по ночам превращался в яростного суперхищника. Ну а теперь попался, гад.

Была проблема – нет проблемы!

Подозреваю, что теперь вам бы хотелось услышать подробности из области старой доброй мясорубки? Начать с того, что это было самое грязное и тошнотворное занятие из всего, что я когда-либо делала. Господи, как подумаю, насколько легче жилось убийцам в старинные времена. Всего-то хлопот было – подмешать кому-нибудь в табак мышьяка или столкнуть в Темзу. Людей вроде меня тогда редко ловили: внезапную смерть обычно списывали на сифилис. А теперь – сколько мороки со всей этой расчлененкой и оттиранием отпечатков пальцев!

Для начала пришлось составить список покупок во «Все для дома»:

● резиновые перчатки (1 коробка)

● полиэтилен или стретч-пленка (много)

● лопата (1)

● хлорка (2 бутылки или, может, 3)

● клейкая лента (3 рулона)

● хозяйственные губки (несколько)

● электропила и/или лучковая пила (по 1 каждой)

Вам интересно, откуда я знала, что нужно купить? Мой папа вершил самосуд над преступниками – а дети такие штуки быстро схватывают.

Немного подумав, резиновые перчатки, хлорку и губки я из списка «Все для дома» вычеркнула и решила заехать за ними в «Лидл», чтобы ни у кого не возникло подозрения, что я заскочила в хозяйственный супермаркет специально за набором для расчленения. А еще добавила в список для «Лидл» печенье «Пингвинс», чипсы «Кеттл», масло и лимонад из бузины. Ложь – между слоями правды.

Обидно, что электропила Крейга (офигенно дорогая, которую он купил на купоны магазина «Скрюфикс») осталась у него в фургоне, а фургон, пока я это пишу, конфискует полиция Амстердама, так что пилу пришлось покупать новую.

Парень, на которого я накинулась в ряду масляных красок (по имени Ранджит), оказался просто на редкость услужлив. Я самозабвенно исполняла роль Тупой Девицы и объясняла, что ищу подарок на день рождения мужу, которому «не терпится поскорее начать стелить в доме пол». У Ранджита нашлось как раз то, что надо, – электропила. Я выбрала модель Makita FG6500S с защитой от пыли и бесплатными очками по двум причинам:

1) она входит в дерево, как в брусок масла;

2) она самая тихая.

Наконец я купила все необходимое, отвезла это в квартиру миссис Уиттэкер и разложила у нее в ванной. На это ушло лет сто. И тут во мне шевельнулось сомнение. А что, если пилу кто-нибудь услышит? Что, если Джонатан и его семейка долго в зоопарке не продержатся? Что, если к Уиттэкерше заглянет подружка, а я тут как раз по локти в австралийской человечине?

На часах было почти четыре. Я решила, что надо срочно выяснить, что творится за пределами моей персональной скотобойни.

Я нарядилась настолько женственно, насколько позволял мой гардероб, причесалась так, чтобы было похоже на Дорис Дэй, и взяла с собой нашу запасную связку ключей. После чего стала ходить взад-вперед по коридору (ну прямо тетка с пробниками «Эйвон», прости господи!), стучать во все двери и спрашивать, не они ли обронили в лифте ключи. На этаже Уиттэкерши дома были только три семьи – геи с котами, пара в инвалидных креслах, а также Рон-Листодуй (большой любитель погудеть садовым пылесосом) и Ширли, которые смотрели телевизор и, судя по запаху, ели пикшу с картофельным пюре.

Ситуация не идеальная, но придется рискнуть. Пили, пила, и будь что будет!

Мамочка, ты справишься. Я в тебя верю!

Когда я только начала, у меня все время мелькало перед глазами его лицо. Глаза. Улыбка. И вспоминался тот момент, когда он признался мне в любви.

Приходилось снова и снова говорить себе: «Это просто свиная туша, и все. К тому же это была плохая свинья, очень плохая свинья», – а еще накинуть ему на лицо кухонное полотенце, чтобы не таращился. «Не люблю, когда меня шантажирует мертвая длинноногая австралийская свинья».

Но в голове все это время звучал тоненький голосок, который утверждал обратное.

Мамочка, ведь это же не свинья. Это мой папочка.

Меня рвало до тех пор, пока в желудке не осталась одна только едкая водичка. Не знаю, это меня из-за беременности тошнило или из-за того, что теперь тут все провоняло хлоркой, а может, из-за того, что где-то в глубине души я была в ужасе от себя самой.

Хуже всего обстояло дело с берцовой костью: чтобы как следует воткнуть нож, пришлось воспользоваться молотком. Пилу я старалась включать как можно реже – только когда требовалось отделить мясо от кости, – а дальше уже крушила кость молотком. В итоге у меня получилось шесть частей. Заворачивала я их дольше, чем разрезала.

Ну, знаете, занятие это – врагу не пожелаешь. К вечеру каждая часть была плотно завернута в стретч-пленку: голова, торс, руки, правое бедро, левое бедро и нижние половины ног. Все эти свертки я упаковала в две спортивные сумки и вместе с остальными своими вещами – одеждой и «Сильваниан Фэмилис» – отнесла вниз в машину. Больше меня в квартире ничего не интересовало.

А ведь избавляться мне пришлось не только от расчлененки. Еще у меня имелись:

● пластиковый коврик из ванной комнаты

● занавеска для душа

● комплект моего постельного белья

● все имущество Эй Джея, включая рюкзак, паспорт и телефон

Придется по возможности все это сжечь. Как-нибудь. Где-нибудь.

Я не позволяла себе разрыдаться, пока не села в машину и не проехала полпути по трассе в направлении побережья. Дождь хлестал в окна. Я почти мечтала о том, чтобы потерять управление и соскользнуть с дороги. В какой-то момент за слезами и мокрым лобовым стеклом видимость стала практически нулевая.

Когда я возникла на пороге дома Джима и Элейн в Монкс-Бэй, была почти полночь. Вся в слезах, насквозь промокшая и абсолютно без сил, я рухнула в кашемировые объятия Джима, предоставив ему обо мне позаботиться. Предоставив Элейн умыть меня, приготовить горячий шоколад, переодеть в теплую пижаму, уложить в гостевой комнате на третьем этаже и сказать, что все будет хорошо.

Предоставив дальше все разруливать другим.

Понедельник, 25 июня

7 недель и 1 день

1. Люди в рекламе стирального порошка, которые удивляются, когда порошок отстирывает их вещи (ну, типа, просто делает то, что должен).

2. Первый мужчина, от которого забеременела первая женщина. И первая женщина, которой пришло в голову, что это отличная идея.

3. Люди, покупающие искусственные цветы.

4. Люди, производящие искусственные цветы.

5. Туристы в сандалиях с открытыми пальцами: наступило лето, и ни с того ни с сего вокруг меня повсюду желтые корявые свиные ножки. Теперь я знаю, как почувствовали себя нацисты, когда открылся Ковчег Завета[3].

6. Джонни Депп.

На днях мне вроде бы показалось, что Убойные списки становится составлять все труднее, людей просто не хватает. И тут здравствуйте: пришел новый день, а вместе с ним – целый новый букет заноз на мою бедную многострадальную задницу.

Я дала Джиму телефонный номер «Газетт», чтобы он сам объяснил, чем я таким заболела, что не хожу на работу. Мне разрешили сидеть дома сколько понадобится. Спорим, они в восторге от происходящего? Да у нас в городе никогда еще не творилось ничего настолько восхитительного. Так и вижу, как Лайнус Сиксгилл сидит прямо сейчас и тешит свою гениальность подводкой к статье:

ВЫЖИТЬ В ПРАЙОРИ-ГАРДЕНЗ И ПОПАСТЬ В ЛАПЫ СЕКСУАЛЬНОГО МАНЬЯКА-УБИЙЦЫ! А ВЕДЬ ОНА ГОТОВИЛА НАМ КОФЕ!

Или:

СОТРУДНИЦА «ГАЗЕТТ» ЖИЛА С СЕКСУАЛЬНЫМ МАНЬЯКОМ-ГЕЕМ-УБИЙЦЕЙ!

НАМ ВСЕГДА КАЗАЛОСЬ, ЧТО КОФЕ У НЕЕ ВЫХОДИТ КАКОЙ-ТО СТРАННЫЙ!

Или даже так:

АССИСТЕНТ РЕДАКЦИИ «ГАЗЕТТ» ЖИЛА С ИЗВРАЩЕНЦЕМ: ИНТЕРЕСНО, ЕМУ ОНА ТОЖЕ КОФЕ НАЛИВАЛА?

Весь день тошнит. И пить хочется. И голова кружится, как будто я застряла в двери-вертушке и уже лет десять не могу из нее выбраться. Еще меня колотит. Элейн говорит: «Либо простыла, либо воспаление легких». Она без конца является с чаем и каждый час измеряет мне температуру.

С тех пор как я проснулась от дверного звонка в 9:58, то Джим, то Элейн входили ко мне в комнату без предупреждения уже двенадцать раз. Дзынь тоже прибегает, запрыгивает на кровать, бросается мне в лицо и облизывает его вдоль и поперек. Похоже, она снова меня любит, хоть Джим и взял всю заботу о ней на себя.

Господи, как же мне плохо. Возможно, я умираю. Хорошенькая была бы ирония судьбы, а? Что, если Элейн права и при воспалении легких именно так себя и чувствуешь? Как, мать вашу, ерундовина размером с горошину может доставлять такой дискомфорт?

Ты вчера перетрудилась. Тебе нужно отдохнуть. Мне для роста необходим покой.

Отгребись от меня! Эта козявка теперь разговаривает со мной просто без умолку. Прямо Мудрый Сверчок, только без песен.

Элейн приходила сменить тошнотное ведро и принести двухлитровую бутыль воды с ломтиком сухого тоста. Интересно, смогу ли я удержать в себе столько пищи. Аппетита нет совсем. И вообще никаких желаний не осталось. Ощущение такое, будто Плод-Фюрер захватил государство Утробию и погасил огонь, который там раньше пылал.

Буэ. Опять тошнит. Только закрою глаза – и сразу вижу собственные руки в крови от его филейной части.

Четверг, 28 июня

7 недель и 4 дня

1. Люди, которые делятся на Фейсбуке[4] постами типа «Сделайте перепост этого сообщения, если хотите поддержать пациентов с раком мозга» или «Опубликуйте это, если у вас лучший муж/жена/папа/хомяк на свете», кончайте уже со своими попытками объединить весь мир. Ничего у вас не получится – по крайней мере, пока в этом мире существую я.

2. Туристы, уткнувшиеся носами в пакеты с булками из «Греггс» и тянущиеся по тротуарам, как живая цепь.

3. Люди, которые после какой-нибудь трагедии говорят: «Это не описать словами». Словами всегда все можно описать. Просто вам лень складывать слова в предложения.

Проснулась от лая Дзынь. Джим всегда сам открывает дверь, чтобы избавить нас с Элейн от лишнего труда, и сегодня до меня донеслось: «Национальная пресса». Не представляю, как они узнали, что я живу здесь, но, если осторожно выглянуть из окна в спальне Джима и Элейн, станет понятно, что расположились они тут основательно.

У меня мелькает мысль выступить по-тюдоровски: опрокинуть им на голову ведро мочи, – но, пожалуй, не следует с ними ссориться. А жаль, потому что мочи во мне в данный момент сколько угодно. И еще газов. И рвоты.

Джим сообщает, кто приходил, только если это доставка цветов, – а цветы нам доставляют часто. Всего набралось уже шестнадцать букетов. Джим просто приносит их в комнату, уже в вазе, говорит, от кого они: от друзей их семьи, от «Газетт», от одной из ЛОКНО (ЛОКНО – это мои старые «подружки», Люди-От-Которых-Не-Отвяжешься), от каких-то непонятных одноклассников, – и ставит их на тумбочку рядом с кроватью, чтобы я могла, в очередной раз проваливаясь в сон, на них посмотреть. Потом входит Элейн, измеряет мне температуру, ставит передо мной тарелку с нарезанным бананом и сухими крекерами и уносит цветы, потому что «растения высасывают из помещения весь кислород». Не знаю, куда они попадают после этого.

Сегодня ближе к вечеру я предприняла поход вниз по лестнице, чтобы добыть себе печеньку. Внизу на комоде увидела ворох визиток и мелких листков бумаги. Записки от журналистов, которых интересует «моя версия произошедшего». Моя жизнь с Крейгом Уилкинсом – самым жестоким серийным убийцей за всю историю Уэст-Кантри. Мы просто хотим услышать правду.

Знали бы они эту самую правду! Да это мое лицо должно быть на первых полосах! Мое имя – в заголовках! Все это сделала я, а не он! Мне хочется выйти на крыльцо и орать во весь голос: ЭТО СДЕЛАЛА Я. Я. Я. Я. МАТЬ ВАШУ, Я!

Но тут на меня накатывает очередное цунами тошноты, и из головы вышибает все прочие мысли, кроме одной-единственной: «В туалет, немедленно».

Не сегодня, мамочка. Ложись в кровать.

Меня рвет уже просто водой. Элейн говорит, что «наверняка все дело в бутылках». Она где-то прочитала, что, когда беременные пьют воду из пластиковых бутылок, у ребенка развиваются всякие патологические изменения.

– В Индии младенец родился с двумя головами, и говорят, это произошло именно из-за бутилированной воды!

Не хотелось бы, чтобы мне разорвало промежность, поэтому я, пожалуй, лучше перейду на воду из фильтра.

Среда, 4 июля

8 недель и 3 дня

1. Элейн: то, как она загружает посудомойку, – это просто ночной кошмар. Ну да, допустим, я убиваю людей, но я, по крайней мере, не ставлю в машину миски с остатками мюсли и не позволяю им там стоять по несколько дней и присыхать намертво. А средству для мытья посуды потом что – самоубиться?

2. Женщина на «Воксхолл Мерива», которая подрезала нас на трассе.

3. Водители грузовиков службы доставки – да они ведь смертельная угроза для нас всех!

Сегодня чувствую себя получше и решила отправиться в офис, пока меня не уволили. Джим говорит, они не могут этого сделать, потому что «ни в жизнь со мной не расплатятся». Элейн сказала, что я «еще и близко не готова», но я была несокрушима, и она приготовила мне с собой обед – суперполезный салат со свежими листьями латука «не из пакета, потому что в пакетированном заводятся листерии». Джим отвез меня на машине и даже вызвался поболтаться весь день по городу, чтобы после работы меня забрать. Я их не заслуживаю. А они не заслуживают меня.

Как выяснилось, Элейн оказалась права. Я и в самом деле была еще и близко не готова. И пробыла там совсем недолго. И совершила огромный, совершенно непредвиденный факап.

Джим высаживает меня у редакции «Газетт», и, пока я открываю дверь своим электронным ключом, на пороге возникают два папарацци. Они принимаются щелкать как сумасшедшие и наперебой спрашивать о Прайори-Гарденз и о Крейге. На ресепшен меня приветствует новая девушка. У нее акцент (то ли испанский, то ли она просто с севера), и выглядит она как жена президента: слишком сногсшибательна для того, чтобы стоять на ресепшен. Даю ей три месяца.

Направляюсь в главный офис. На первый взгляд все по-старому. Те же лица, те же стрижки. Та же тарелка с кексами на шкафу с папками. Те же звуки: бз-з-з, хлоп, вж-ж-ж – и аромат крепкого кофе и свежих газет.

Буэ, кофе. То, что раньше было моим героином, теперь вызывает отвращение. Плод-Фюрер не любит кофе.

Я пока не плод. До следующей недели я эмбрион. М-м-м, пончики.

Бессмысленный плевок по имени Лайнус висит на телефоне, откинувшись в кресле и ковыряя проплешину дорогущим «монбланом» с золотым пером. Помощники редакторов сурикатами выглядывают из-за мониторов, пялятся на меня. Билл Яйцетряс ест сэндвич размером с дом, появляется почтальон с опустевшей сумкой, фотограф Джонни получает от Пола список задач. Клавдия Галпер, тетя Эй Джея, тоже говорит по телефону, но все же удостаивает меня супербеглым взглядом.

Ты хочешь сказать, тетя моего папы? Тетечка Клавочка! Э-эй! Она его убила, тетечка Клавочка! Спасите-помогите!

В общем, все по-старому.

Но тут я шагаю к своему столу.

А на моем стуле сидит какой-то болванчик лет пяти от роду в короткой юбке и блузке, которая выглядит так, будто раньше была занавесками в доме престарелых. Все мои вещи исчезли – степлер с блестящими наклейками чихуахуа, пенал с «Сильванианами», гномик на мониторе, которого мне купил Эй Джей, кофейные круги рядом с подставкой для кружки «Королева-мать вашу», и даже сама подставка. Наклейку «Рианнон» с моего лотка для входящих документов неаккуратно отодрали и сверху налепили новенькую – с надписью «Кэти».

Все взгляды устремлены на меня, но никто ничего не говорит.

Ручка на двери кабинета Рона дергается, и он с важным видом вываливается наружу: рожа лоснится-сияет, на ногах туфли на кубинском каблуке, штаны натянуты в паху.

– Риа-а-аннон! Ну ка-ак ты?

Я не знаю, что ответить. Стою, как мешком ударенная.

– Это Кэти Драккер, наш новый ассистент редакции. Держала оборону, пока тебя не было.

Кэти встает с моего стула и улыбается. Я улавливаю запах ее дыхания прежде, чем она раскрывает рот. «Мармайт»[5]. Огромные желтые зубы. Я мысленно приматываю ее к стулу скотчем и выдергиваю здоровенные зубищи плоскогубцами такого размера, какого вы в жизни не видели.

– Здравствуйте, как вы? – спрашивает она.

– Нормально, – отвечаю я.

Она бросает взгляд на Рона, тот ловит аллегорический мячик и бежит с ним так быстро, как позволяют кубинские каблуки, которые производят специально для коротконогих засранцев вроде него.

– Ну, рассказывай, как у тебя дела?

– Нормально, – снова говорю я.

– Цветы от нас получила?

– Да.

– Бедняжка Рианнон, – говорит Кэти Драккер, Ути-Пути Сраккер.

– Не хочешь заскочить ко мне в кабинет поболтать? – спрашивает Рон.

Нет, я хочу заглянуть к тебе в кабинет и проверить, поместится ли в шредер за пятьсот фунтов больше пяти твоих пальцев одновременно.

Не покупайтесь на приветливый тон и дружеские словечки типа «заскочить» и «поболтать». «Заскочить» – это крестоносец в темном плаще, а «поболтать» – монстр из фильма «Чудный мальчик». Никто не собирался со мной мило и дружески беседовать, мне предстоял разговор в стиле «давай-ка-мы-открутим-тебе-голову-и-насрем-за-шиворот», который начнется с того, что «мы вынуждены вытурить тебя отсюда к чертовой бабушке», а закончится тем, что «хорошо бы ты напоследочек дала нам авторский комментарий по поводу Крейга» – ну такой, знаете, медовый пшик в бочке бурлящего говна.

Рон приглашает к себе Клавдию, потому что, когда ты начальник такой неопровержимой мощи, как пук, выпущенный в пакет, ты не в состоянии вести неприятные разговоры один на один. Клавдия подхватывает блокнот и несется к нам со своего места, попутно одарив меня сияющей улыбкой.

– Привет, душа моя, как ты?

– Я НОРМАЛЬНО, – говорю я громче и этим выманиваю еще парочку сурикатов-редакторов – их головы тоже возникают над мониторами.

И вот тут-то время проделывает такую фишку, как в «Матрице». В паленой «виттоновской» сумке, лежащей рядом с моим столом, брякает телефон Кэти – как когда-то в клипе у Бритни. Распахивается входная дверь, и в офис вплывает вонючая сука Лана Раунтри. Узкая серая юбка, ботинки на платформе, только светлыми волосами она сегодня взмахивает чуть менее выразительно, чем обычно. Женщина, которая спала с моим мужчиной и из-за которой вся эта история вообще началась. Человек-навигатор, указавший дорогу к омерзительной измене. Она не поднимает головы. У меня горло сжимается от боли.

Всё. Из-за. Нее.

Я не могу думать больше ни о чем, глядя, как она вытаскивает из принтера листы бумаги и плавно скользит в направлении отдела продаж, как будто ничего не случилось. Как будто ее жизнь ни капельки не изменилась. Меня она не замечает. Не видит, как я двигаюсь в ее сторону…

Боль в горле обжигает, и я подхожу к Лане все ближе, и ближе, и ближе…

Не.

Такая уж.

Я.

Лохушка[6].

Я протягиваю руку, цепляюсь в волосы цвета блонд и дергаю их назад. Обдав меня волной «Хербал Эссенс», Лана падает на пол. Я не слышу, что говорю. Не знаю, кто меня от нее оттаскивает. Бью ее по лицу. Еще и еще.

Упс, опять я за свое.

Прихожу в себя уже на заднем сиденье машины, Джим пристегивает меня ремнем безопасности, гудит мотор, и через приоткрытую перегородку между пассажирским и водительским сиденьями доносятся их с Роном голоса: «Гормоны. Просто нужно время. Мы подозревали, что она еще не готова». Щелкают фотоаппараты. Кто-то выкрикивает мое имя. «Посмотри на нас, Дорогуша».

А я сижу и сковыриваю с костяшек ее запекшуюся кровь.

Пятница, 6 июля

8 недель и 5 дней

1. Люди, которые танцуют чечетку, – и без них в мире слишком много ненужного шума.

2. Люди, которые пускают передачи в эфир до шести часов вечера.

3. Все дизайнерские телешоу про людей, которые берут симпатичное заброшенное здание и превращают его в бездушный трехэтажный фитнес-центр с бассейном, инкрустированным алмазами, садом на пульте управления и всем таким. Буэ.

Джим сейчас разговаривал с Роном по телефону: Лана не подает на меня в суд. Я слушала, притаившись на лестнице. Через минуту он поднимется и перескажет мне их разговор, такой уж он человек. А я уже услышала все, что мне нужно, такая уж я молодец.

Я на первой полосе!

ПОДРУЖКА МРАЧНОГО УБИЙЦЫ УСТРАИВАЕТ ДРАКУ В РЕДАКЦИИ

Джим пытается скрыть от меня этот факт, но мы сегодня ходили в город и застряли у газетного ларька – ждали Элейн, которая зашла туда за своим любимым «Только для женщин». А снаружи у них как раз стойка с газетами.

– Пойдем, – сказал Джим, подхватывая меня под руку и уводя в сторону моря.

Вообще-то интерес публики к моей персоне я переношу куда легче, чем они оба думают, но, конечно, вынуждена делать вид, что ужасно страдаю. Все началось еще на той неделе, когда я к ним только переселилась. Тогда тема у газетчиков была такая:

ДЕВОЧКА, ПЕРЕЖИВШАЯ ПРАЙОРИ-ГАРДЕНЗ, ВЫРОСЛА И СОШЛАСЬ С МАНЬЯКОМ

Элейн запретила в доме любую прессу: не желает ничего об этом слышать. Джим не может жить без новостей, поэтому, чтобы получить свою ежедневную дозу, вынужден покупать газету и прочитывать ее в кафе на набережной. Однажды я его за этим застукала. На полосе, которую он читал, значилось:

УПРЯЧУТ НАДОЛГО: ИЗВРАЩЕННАЯ ЖЕСТОКОСТЬ УИЛКИНСА ПОТРЯСЛА БРИТАНИЮ

А ниже стояла фотография, на которой Крейга выводят из автозака с серым одеялом на голове, скрывающим лицо.

Этот заголовок мне понравился больше, чем

ДЕВУШКА МРАЧНОГО УБИЙЦЫ В РАННЕМ ДЕТСТВЕ ПЕРЕНЕСЛА НАПАДЕНИЕ… а теперь САМА ЗАЛЕТЕЛА!

В одной из газет Крейга называют «Сексуальным Злодеем Года».

Фотографы дежурят у дома почти каждое утро и трещат затворами, как стая крокодилов, напяливших куртки «Норт Фэйс».

– Эй, Прайори-Гарденз!

– Эй, детка, скажи-ка чё-нть, улыбнись-ка!

– Эй, Рианнон, вы еще не видели Крейга Уилкинса?

– Рианнон, а где остальные тела? Он вам не сказал?

– Нравится ему за решеткой?

– Рианнон, а вы знали?

– Вы ему помогали?

– Ри-Ри, каково это – жить с чудовищем?

Этот подмигивающий журналист в толпе у нашего дома есть почти всегда, и сегодня утром я заметила, что на бейдже у него написано «Плимут Стар». У него черные волосы, волевой подбородок, а улыбка до того ослепительная, что у меня всякий раз намокают трусы. Если бы мы встретились в баре, он бы уже платил мне алименты.

Должен ведь хоть один засранец это делать.

– Как вы, Рианнон? – спросил он меня.

– Хочу просто жить дальше, спасибо, – сказала я, внося с порога в дом молоко и попутно сверкнув из-под приоткрывшегося халата непрошеной ногой – со мной такое бывает.

– Это правда, что вы с Крейгом были помолвлены? – слышу я, закрывая дверь на цепочку.

В хорошие дни, когда есть настроение, я надеваю темные очки, как у Виктории Бекхэм, заслоняюсь волосами, зачесанными на косой пробор, делаю хмурое лицо (это нетрудно: из-за того что меня все время рвет, я теперь почти круглосуточно похожа на привидение) и пробираюсь сквозь толпу, разбрасывая страждущим хлебные крошки типа «Спасибо, я в порядке» и «Я ничего не знала».

Я всего лишь даю им то, чего они ждут, – и видят они лишь то, что хотят увидеть. Ну и не забывают о том, что уже было установлено: что Крейг Уилкинс умышленно и хладнокровно убил трех человек, после чего мастурбировал над их телами. Что moi – Рианнон Льюис, знаменитая свидетельница ужасной резни в детском саду в Прайори-Гарденз, произошедшей много лет назад, – не более чем его наивная подружка. Помните, как ее тогда выносили из дома, завернутую в пропитанные кровью одеяльца с кроликом Питером? Это же надо, чтобы одному человеку второй раз в жизни настолько не повезло! Немыслимая трагедия.

Когда им не удается добиться от меня комментария, они суют в почтовый ящик записки. Визитки, обрывки бумаги, и на каждом листке – просьба с ними связаться. На некоторых я даже почерк толком не могу разобрать.

Одна из записок накарябана на обрывке тетрадного листа, прочитать ее почти невозможно, но там какой-то бред вроде «Другому не стоит хеллоу» и ниже – телефонный номер. Думаю, это мог написать местный сумасшедший: иногда по дороге к военному мемориалу, куда он ходит поговорить с павшими солдатами, он разбрасывает по почтовым ящикам обличительные тирады о правительстве и о том, как они пытаются всех нас убить при помощи водопроводной воды.

Больше всего в этой газетной шумихе меня бесит то, что им интересен один только Крейг. Как он это сделал? Как он мог изнасиловать эту несчастную женщину? Каково мне было жить с таким чудовищем? Как он чувствует себя в роли парня, которого вся страна ненавидит больше, чем кого бы то ни было еще?

Ну вообще-то это не так. Его не больше всех ненавидят. Ведь еще есть педофилы. К тому же, если верить Твиттеру, на свете живет человек, какое-то время поедавший на завтрак хлопья, которые посыпáл пеплом своей девушки, – вот это куда хуже.

Я теперь не знаю, кто я. Еще вчера я жила с парнем, у нас была квартира и мы ждали ребенка, а потом я зашла в телефонную будку, три раза повернулась вокруг своей оси, и теперь я Бедняжка, Залетевшая От Серийного Убийцы; у меня даже есть в комплекте аксессуары: кольцо из белого золота 750-й пробы на безымянном пальце, кроткая улыбка, застиранная пижама с пандами из «Праймарк», жирные волосы и слегка выпирающий живот.

Джим и Элейн каждое утро гуляют вдоль моря – такой у них всегда был ритуал. Теперь они берут с собой меня и Дзынь. Мы все вместе сидим на скамейке, у каждого в одной руке стаканчик с горячим напитком, в другой – булка: у них с глазурью, а у меня с семечками. Молча прихлебываем и жуем. Здесь все очень маленькое. Маленькое и безопасное. Из Темперли на другой стороне реки городок Монкс-Бэй кажется ведерком крошечных домиков, которое опрокинул на склон холма ребенок-великан. За этой россыпью не угадывается ни плана, ни проекта: просто беспорядочная мешанина улиц, настолько узких, что по ним невозможно проехать на «фиесте» так, чтобы не разбить бокового зеркала, канатная дорога, церковь, колоритные отельчики типа «ночлег и завтрак» и коттеджи с названиями вроде «Шлюпка» или «Бригантина».

Для меня убийства – единственное, что наполняет жизнь смыслом. Так что в настоящий момент я не живу, а попросту существую. Я как белый медведь, которого я видела однажды в бристольском зоопарке. Он все ходил взад и вперед, взад и вперед по своему бетону. И кормят тебя, и холят, и лелеют, а ты все равно медленно, но верно слетаешь с катушек.

– Ну же, милая, доедай булочку, – сказала Элейн. – Тебе нужно как следует питаться. Ведь ты и протеиновые витаминки сегодня не приняла.

Я откусила кусочек. Дзынь соскочила с моих коленок. Она раньше меня догадалась, что сейчас произойдет. Меня вырвало на волнорез. Одна из чаек поспешила съесть все это, пока горячее.

Понедельник, 9 июля

9 недель и 1 день

1. Хозяин бульдога-с-гигантскими-яйцами, который прошел мимо нас по берегу, посмеялся над бриллиантовым ошейником Дзынь и обозвал ее «педиком».

2. Стоматологи – только теперь-то я беременная, и для меня это БЕСПЛАТНО, так что подавись, Майк-Насилующий-Взглядом. Фарфоровых пломб на триста фунтов, пожалуйста, да побыстрее.

3. Издатель журнала «Сделай паузу».

В жизни с Джимом и Элейн есть и отрицательные моменты, один из которых – Джимовы аденоидные симфонии в ночной тиши. Еще один – маниакальное увлечение Элейн вытиранием пыли. А кое-что в них раздражает меня без видимой причины – например, то, что они обязательно оба выходят из машины, когда приезжают на заправку. Просто не понимаю.

Но лучшее, что есть в жизни с ними, – это сад. Мы с Джимом нашли друг друга: оба просто обожаем все зеленое и дикое. В квартире у меня были только цветы на подоконнике и один горшок с пряными травами (все это уже погибло), а здесь у них большие клумбы в деревянных ящиках, шпалерные яблони вдоль забора, японские клены, цветущий кизил, крупные белые розы, похожие на девчачьи блузки и с небесным ароматом, тюльпаны в форме мороженого и крошечные разбитые сердца. Я все, наверное, и не упомню: георгины, камелии, кроваво-красные рододендроны, декоративный лук, юкки, настурции, серебристая кошачья мята, ромашковые астры, темно-синий дельфиниум. Маленькая грядка с чабрецом, розмарином и мягкими листьями шалфея, которыми я снова и снова вожу себе по губам…

Вот черт, ведь Офелия в «Гамлете» делала то же самое, да? Перечисляла названия растений? А я же вам говорила, что схожу с ума.

Джим всегда найдет, чем заняться в саду: вечно что-нибудь срезает, подстригает или просто поглаживает листики, как будто впрыскивает себе лекарство. Он говорит, что не смог бы жить нигде, кроме Англии, потому что только здесь такой климат и такие цветы, хотя однажды он все-таки заикнулся, что любопытно было бы побывать в одном месте в Калифорнии, называется «равнина Карризо». Он прочел об этом в «Дейли Мейл».

– «Суперцветение», – с горящими глазами рассказывал он. – Вот бы взглянуть своими глазами! Пустыня вся раскрашивается полевыми цветами – фиолетовыми, розовыми, желтыми, – но только на один месяц или вроде того, а потом все опять исчезает. Это бывает, когда над пустыней проливается много дождей, и зрелище, говорят, просто невообразимое. О, Рианнон, какие цвета!

Я мало видела в жизни людей, которые относились бы с любовью даже к сорнякам, – и вот Джим как раз один из таких. На заднем дворе с его позволения растет и цветет буквально все подряд – чтобы было много бабочек, а сарай за домом снизу доверху зарос плющом. Джим говорит, другие садоводы ненавидят плющ, потому что он, по их мнению, глушит рост других растений, а вот Джим утверждает, что плющ – это восхитительно, ведь «от него столько пользы для экосистемы, птиц и насекомых».

Он обожает все растения: плохие и хорошие, красивые и уродливые. Даже вонючие, колючие и такие, которые ловят мух.

– Плющ еще и на редкость упорное создание, – говорит он. – Что бы ты ни делал, он вырастает заново и карабкается вверх – не остановить. Существует поверье, будто в дом, заросший плющом, не могут проникнуть ведьмы.

Тогда тебе этого плюща надо гораздо больше, Джим.

После обеда ходила к зубному. В журнале «Сделай паузу» была статья про Крейга – целый разворот о его нездоровом увлечении гейскими чатами и садомазо-масками. Ни слова правды, но кого это когда-нибудь беспокоило? Меня хорошенько тряхнуло, когда я увидела его, улыбающегося, на кипрском пляже. Сразу после того, как была сделана эта фотография, мы занялись сексом – тогда как раз солнце садилось. Меня Крейг отрезал – сделал из этой фотки аватарку на Фейсбуке, а вообще-то это было наше совместное селфи.

Джим говорит, нам не следует общаться с прессой, какие бы деньги они за это ни сулили. «Газетт» рассчитывала на эксклюзив – ну, раз уж я у них так давно работаю и все такое, – но Джим сказал «нет». Никаких интервью, никаких репортажей – ничего.

– Рианнон, ты этого не перенесешь. Я запрещаю. Нельзя подвергать себя стрессу на таком раннем сроке беременности. Подумай о ребенке.

А я, конечно же, думаю о ребенке, но не могу не думать и о том, как много упускаю. Ведь все могли бы сейчас говорить обо мне! Могли бы запустить историю под названием «Чудо Прайори-Гарденз: продолжение». Я могла бы опять выступать в «Ни свет ни заря», есть круассаны и сидеть в эфире между бездомной кошкой, написавшей бестселлер, и парнем, которого прославило видео про куриные наггетсы. А вместо этого сижу здесь. И ничего не делаю. Выступаю в качестве лучшей актрисы второго плана – никто никогда не помнит, кто получил эту награду.

Правда, хотя бы одну полезную вещь я сегодня сделала: разместила пост от имени Эй Джея на его странице в Фейсбуке. Редкий случай, когда от Фейсбука есть польза: если стянуть у незнакомых людей их отпускные фотографии, можно создать иллюзию, будто кое-кто совершенно не умер и не лежит в виде нескольких плотно завернутых в пленку кусков в багажнике твоей машины. Под постом уже появилось несколько комментариев, один из них – от Клавдии:

Рада, что ты так здорово проводишь время. Ты был прав: судя по этим фотографиям, Болгария прекрасна. Кстати, мог бы и звонить тетушке хоть изредка! Обнимаю, К. XX

Надо поскорее придумать, где бы его похоронить.

Заходил Джим: сказал, что в квартире полицейские уже осмотрели все, что нужно, и теперь я могу поехать и забрать оставшиеся вещи. Говорит, что отвезет меня. «Попозже», сказала я. Сначала – поспать.

Пятница, 13 июля

9 недель и 5 дней

Элейн увидела в библиотеке рекламную листовку клуба «Рожаем вместе» – еженедельных мероприятий, на которых «молодые мамочки, мамы со стажем и будущие мамы собираются потрещать и почаевничать в разных мама-френдли местах». Элейн считает, что мне следует к ним присоединиться.

Когда я вижу слова «потрещать» и «почаевничать», мне хочется оторвать себе веки.

Я осознавала, что ввязываюсь в невозможную бабскую чушь, но все-таки пошла «потрещать» и «почаевничать», потому что, как утверждает Элейн, «все время сидеть дома и никого не видеть вредно для здоровья». Она меня чуть ли не силой выставила за дверь.

Я встретилась с группой потенциальных рожениц в лилово-белом чайном доме у набережной под названием «У Виолет»: идеальное место в Монкс-Бэе, если вы а) любите пирожные, б) мама и в) у вас на каждой конечности висит по несколько орущих детишек.

При взгляде на кафе можно подумать, будто это серия «Мини-Маппетов», посвященная битве на Сомме[7].

Шум стоял стеной. Дети вопили. Пищали. В воздухе носились снаряды-кексы, гранаты-сэндвичи, самодельные бомбочки-пирожки. Младенцы вопили на руках у взрослых или колотили йогуртными ложками по высоким стульчикам. Один ребенок ползающего возраста бросился на ковер и колотил руками и ногами так, будто у него агония. Мне сразу захотелось уйти.

«Рожаем вместе» расположились в относительно тихом уголке в задней части зала. Предводительница банды явно Пинелопа – или «Пин», как она попросила ее называть, – гречанка сорока восьми лет, вынашивающая уже пятого. У нее докторская степень, она водит джип и замужем за парнем по имени Клай, который работает в сфере финансов. Утверждает, что однажды переспала с принцем Эндрю, но говорит, что «это было так давно, что он вряд ли вспомнит». Вероятно, эту последнюю деталь она добавила на случай, если кто-нибудь решит ему позвонить и удостовериться.

Еще в клубе имеется Обен («Небо» задом наперед): двадцать девять лет, черная, лесби. Она живет с женой, детьми и отцом детей Кельвином. Если бы я родилась в семье с тремя родителями, возможно, хоть один из них был бы до сих пор жив. У Обен на подходе близнецы, и она собирается назвать их Блейкли и Сталлоне – видимо, потому что они ее заранее бесят. Она курит – «чтобы они не прибавляли в весе» – и всех называет «солнце мое». Я спросила у нее о родах.

– Говорят, в своего младенца влюбляешься в первую же секунду, как только посмотришь ему в глаза, – так вот, ничего подобного: ты в этот момент думаешь только о том, какое счастье, что это, господи боже, наконец закончилось, и мечтаешь, чтобы кто-нибудь принес тебе «сабвей». Серьезно, солнце мое. Когда родилась Джедис, я двое суток не ела. Она меня разорвала от уха до задницы! У меня теперь между ног настоящая улыбка Джокера.

Скарлетт – самая юная участница клуба, ей всего девятнадцать. Гонору в ней столько, как будто она жена футбольной звезды, а еще у нее малоразвитый череп, но, думаю, это еще не значит, что она плохой человек. Она каждые двадцать минут делает селфи и считает, что Вторая мировая война началась со столкновения с айсбергом. Предположительная дата родов у нее тогда же, когда и у меня, – с точностью до недели. Я сказала:

– О, я уже визуализирую: лежим мы, как в том ужасном фильме с Хью Грантом, в родовой палате, из нас вылезают младенцы, и врач-иностранец носится туда-сюда между нашими разинутыми влагалищами, как носорог под кислотой!

Ноль реакции.

Отсылки Скарлетт не поняла[8] – да и что такое «визуализировать», она тоже не знала. Но уточнила: «Хай Грант – это тот, который в „Король говорит“?»

А еще есть самая душная – Хелен. Рыжие волосы, молочно-белая кожа вся в веснушках, похожих на корм для рыб, и огромная жирная задница. Она немного косит, а прыщи у нее на подбородке напоминают кружочки чоризо, но, ясное дело, упомянуть то или другое – моветон.

– Хелен Резерфорд, – зло прогнусавила она. – Рада знакомству.

– Взаимно, – ответила я еще злее.

К разговору она присоединялась, только чтобы поправить какие-нибудь статистические данные или похвастаться тем, как легко прошла ее предыдущая беременность, как она «кормила Майлза грудью до школы» и в какой она отличной форме, потому что «не переставала заниматься спортом». Она считает, что мать, которая не кормит ребенка грудью и не рожает «естественным путем», – исчадие ада. Я ее уже ненавижу, если что.

За соседним столом на высоком стульчике завопил младенец, и все они оглянулись на него с одинаковым выражением на лице – что-то типа: «Ух ты, мой хороший!» Я была в ужасе. Такие места явно не годятся для людей с хронической непереносимостью шума.

Только одна участница клуба «Рожаем вместе» не оказалась такой непроходимой тупицей, нахалкой или душнилой, как все остальные, и зовут ее Марни Прендергаст: двадцать восемь лет, глаза цвета каштана и мягкий акцент страны Бронте[9]. Рожать ей в сентябре, но живот у нее совсем небольшой, и она до сих пор влезает в свою нормальную одежду. Родители у нее тоже умерли: мама – когда рожала ее брата (кажется, тромб, но нам как раз принесли пирожные), а у папы было «что-то с печенью». Брат живет за границей, и они не разговаривают.

– Сироты, объединяйтесь! – просияла она, чокаясь своим кофе с моей водой. – Будем с тобой как Энни и та девочка, которой она поет по ночам, да?

– Молли? – подсказала я.

– Точно! – рассмеялась она[10].

Она сегодня смеялась над многими моими отсылочками. Над ними никто никогда не смеется. Марни мне сразу понравилась.

И то, как она была одета, понравилось: в футболку Frankie Says Relax, черную куртку и бриджи. Еще на ней были черно-белые вансы – я носила точно такие же, пока Крейг не испачкал их краской. Разговор коснулся «Сильваниан Фэмилис» – в детстве она их обожала. У нее даже до сих пор есть семья Кролика и набор «Уютный Стартовый Домик», правда, «где-то на чердаке». Ладно, я в состоянии ей это простить. И да, несмотря на то что она постоянно заглядывает в телефон и на лацкане куртки у нее значок Take That, я почти уверена, что у меня появилась подруга.

Я спросила у нее, где купить классную одежду для беременных – не такую, как у Хелен, которая выглядит так, будто ее выбросило из самолета и она приземлилась в ларьке, торгующем ситцем.

– Если хочешь пойти за тряпками, то ты как раз по адресу, – сказала она. – Я обожаю шопиться!

– А я ненавижу, – призналась я. – Но, конечно, можно сходить в торговый центр или куда скажешь.

– Назначаю тебе свидание! Давай обменяемся телефонами, и я тебе наберу на выходных.

Это была единственная приятная беседа в клубе «Рожаем вместе», все остальные разговоры здесь касались позднего токсикоза, огрубения сосков и того, как часто беременные писаются. Мне приходилось напрягаться, чтобы что-нибудь расслышать сквозь вопли детей, и, хотя я смеялась одновременно со всеми и выражала энтузиазм по поводу того, чтобы пойти вместе с ними на предродовые курсы, на самом деле я ничего этого не понимала и не чувствовала. Я все думала: «Неужели теперь это моя жизнь? И это – всё?» Единственное, что как-то примиряло меня с происходящим, это то, что никто не упоминал историю с Крейгом.

До тех пор, пока кто-то не упомянул историю с Крейгом.

– Так что там с вашим судом, Рианнон? – спросила Пин, жуя датскую слойку с абрикосом.

Все, кроме Марни, тут же посмотрели на меня.

– Э… Пока ничего. В ноябре состоится заседание, на котором он должен либо признать себя виновным, либо не признать, и после этого, думаю, суд назначат на какую-нибудь дату уже в следующем году.

Обен старательно поедала веганское брауни, зубы у нее были все в коричневых комьях.

– И что, он планирует признать себя виновным?

Я повертела кольцо с бриллиантом на безымянном пальце.

– Нет, планирует отрицать вину.

– А на самом деле он виноват? Он действительно убил всех этих людей?

Я пожала плечами.

– Я не знаю. Мне трудно все это переварить.

Марни откашлялась:

– Рианнон, наверное, не очень приятно об этом говорить…

– Да, Рианнон, ты нам скажи, если тебе неприятно об этом говорить, – сказала Пин на полной громкости. (В прошлом она служила в армии, и ей до сих пор ничего не стоит перекричать взрыв нескольких противопехотных мин.)

При этих ее словах из-за соседних столиков на нас обернулось несколько пар глаз.

– Нет, ну не могла же ты совсем ничего не знать!

Бьющийся в истерике ребенок на ковре пошел на второй круг, взбешенный тем, что ему вытерли лицо.

Я кротко улыбнулась – улыбкой категории «я-просто-самая-обыкновенная-беременная» – и сказала:

– Я правда совсем ничего не знала.

Остальные дружно закивали, как будто их прикрепили к полочке под задним стеклом автомобиля.

– Я видела тебя в «Ни свет ни заря» несколько месяцев назад, – сказала Скарлетт.

– А, когда выбирали «Женщину нашего века»? Да, было весело.

(Не было.)

– Ага, мне понравился твой топ. Кажется, что-то персиковое с оборочками?

– «Мисс Селфридж», – отчиталась я.

– Круто, – сказала она, доставая телефон и принимаясь гуглить топ.

– А почему ты не разговариваешь с прессой? – спросила Хелен. – Как по мне, зря упускаешь такую возможность.

Марни вздохнула.

– Хелен, ради бога…

– Да все нормально, – сказала я. – Просто мне кажется, что это было бы неправильно. Как будто я его предаю.

– А почему бы тебе его и не предать? – настаивала Хелен, перемалывая в своих шелушащихся щеках банановый хлеб. – Он бросил тебя на произвол судьбы, беременную. Тебе сейчас любые деньги лишними не будут, это ясно. – И, глядя на мое кольцо с бриллиантом, она добавила: – Эта штучка небось тоже немало стоила.

– Я справлюсь, – сказала я. – Мы с сестрой Серен унаследовали дом родителей…

– Ну в конце концов, он ведь убийца! Тебе не кажется, что жертвы этих чудовищных преступлений заслуживают получить ответы на свои вопросы?

– Какие жертвы? – фыркнула Обен. – Тот тип, утонувший в канале, сам напрашивался, насколько мы можем судить. А мужик из парка был, – она понизила голос и следующие слова произнесла шепотом, – насильником, а женщина в каменоломне…

– Да, что – женщина в каменоломне? – вскинулась Хелен, вся из себя пассивно-агрессивная, с вытаращенными глазами. – Мать в каменоломне, которую несколько недель держали взаперти и мучили, а потом изнасиловали и сбросили в карьер? У нее было трое детей, Обен. Трое!

Обен умолкла. Скарлетт посмотрела на Пин. Хелен посмотрела на Скарлетт, презрительно задрав нос. У меня от изжоги заболело горло, и задницу свело судорогой. Пин подозвала официанта и попросила счет. Марни похлопала меня по предплечью и проговорила одними губами: «Они ужасные». Думаю, она сделала это от чистого сердца.

Я повернулась к Хелен.

– Дело еще не направлено в суд, – сказала я.

– И ты будешь выступать на его стороне, да, Рианнон?

Они посмотрели на меня. Официантки посмотрели на меня. Маленький скандалист на ковре посмотрел на меня. Бывшая Я сказала бы что-нибудь безобидное и предсказуемое, но сегодня мне вдруг стало все равно. Я уже предвидела, как «Рожаем вместе» превращается в ЛОКНО – тяжелый труд, чтоб вы знали. В параллельной вселенной все могло бы сложиться по-другому. Мы бы устраивали вечеринки, до глубокой ночи пили вместе просекко и сблизились бы за разговорами на неудобные темы вроде пушистых наручников и фистинга. Возможно, мы бы устраивали совместные барбекю, наши дети играли бы друг с другом, а мы бы на школьном дворе обменивались идеями костюмов для рождественского вертепа. Но в этой вселенной? Ни единого шанса.

– Да, Хелен, я буду выступать на стороне своего парня – режущего ножом, насилующего женщин и обожающего пытки мудака-убийцы. А теперь дайте мне, кто-нибудь, пончик, пока я на хрен не вырубилась.

Понедельник, 16 июля

10 недель и 1 день

1. Телепередачи про миллиардеров, которые тратят миллионы на абажуры и всякие украшения и ВСЕ РАВНО находят, из-за чего поговниться.

2. Телепередачи про аферистов, которые живут на пособие, покупают сигареты, татуировки и «Хайнекен», но им «нечем кормить детей». Ой, ну обрыдаться, конечно.

3. Люди, которые говорят «по ходу» вместо «похоже».

Когда я вышла на крыльцо, чтобы прогнать из птичьей кормушки чаек, на пороге оказался тот тип из «Плимут Стар». И с ним кудрявый рыжий фотограф.

– Здравствуйте, Рианнон. Как вы?

– Спасибо, хорошо.

– Не получится сказать пару слов для «Стар»?

– Да, я для вас именно два слова и приготовила.

– Ну прошу вас, бросьте нам хоть корочку хлеба, я на этой работе уже два месяца, и за все это время самое интересное, что я написал, – это новость под названием «Местные дети подожгли ферби».

– Мне это хорошо знакомо. Я раньше работала в районной газете. Причем не на классной должности крутого репортера, заметьте, а просто ассистентом редакции.

– А, ну, значит, вы меня понимаете. Пожалуйста! Мне нужно что-нибудь раздобыть, иначе меня погонят драной метлой. Ведь это грандиозная история, и вы – ее главная героиня.

– Что правда, то правда, – со вздохом произнесла я и скрестила руки на груди.

– Пожалуйста! Хоть что-нибудь, чтобы я не шел в редакцию с пустыми руками. А для вас это возможность высказаться и за себя постоять. Ведь некоторые желтые газеты пишут, что вы все это время знали, чем занимается Уилкинс.

– Я ничего не знала, – сказала я. Я заметила, что он включил диктофон. И его фотограф уже щелкал. Я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. – Объясните мне, почему я должна открыть вам душу. Предъявите мне одну стоящую причину.

Он тут же дал заднюю.

– Не могу.

– Почему?

– Это моя работа, – ответил он. – Я просто этим занимаюсь. Стоящей причины у меня для вас нет.

– Да ладно вам, ну расскажите какую-нибудь слезливую историю. Почему вы достойны того, чтобы я пропустила вас в следующий тур? Может, у вас отец умирает от рака? Брата отправили в Афганистан? Бабушка в доме престарелых настолько выжила из ума, что перестала вас узнавать? Убедите меня в том, что я должна отдать свою историю именно вам, а не «Миррор» или «Экспресс». Они предлагали мне гораздо больше, чем пустые обещания.

Он отступил на шаг, нахмурился.

– Мне нечего вам рассказать. Я просто больше не могу.

Я уставилась на него не мигая и смотрела до тех пор, пока они на пару с фотографом не исчезли за калиткой и из моего поля зрения.

Новый факап: наорала на Элейн. Ну, то есть похуже, чем просто наорала. Вскочила на самого гигантского коня, пришпорила его и проскакала на нем прямо сквозь Элейн. Я зашла в гостиную и застала ее там за протиранием пыли в загородном отеле Сильванианов и перестановкой вещей у них в номерах.

– НЕ ТРОГАЙТЕ ТАМ НИЧЕГО, МАТЬ ВАШУ! КТО ВАМ РАЗРЕШИЛ ИХ ТРОГАТЬ?

Я не хотела это говорить, оно как-то само вырвалось. Да, я понимаю, что Джим и Элейн ко мне очень добры, заботятся обо мне и все такое-да-да-да, но – ГОСПОДИБОЖЕ – почему люди не могут просто оставить мои вещи в покое? Разве я о многом прошу? Стойку ресепшен она передвинула в гостиную. Застелила постель в спальне у семьи котов, хотя было ОЧЕВИДНО, что горничная как раз собирается это сделать. И к тому же вытащила все, что было в холодильнике, и свалила на пол в кухне.

Нервы = на пределе.

– Рианнон, милая, я просто тут все рассматривала…

Я узнала в выражении ее лица свою мать: «Рианнон, да что вообще произошло? Это ведь просто игрушки. Ты уже слишком взрослая, чтобы в них играть».

– Вы не просто «рассматривали», вы все руками трогали! Это что, так необходимо?!

Я смотрела на ее тупое лицо и чувствовала, как пальцы у меня удлиняются, а вдыхать становится все тяжелее. Комната была как в тумане, и на этом фоне четко вырисовывались лишь телефонный шнур и вялая шея Элейн. Вот я наматываю провод, потом еще и еще, тяну, затягиваю, и ее лицо багровеет.

– Прости, пожалуйста, – пролепетала Элейн. – Я очень виновата.

И она бросилась прочь из комнаты.

Я отнесла отель наверх и сунула к себе в шкаф, от греха подальше. Я понимала, что внизу он стоит уж слишком на виду, просто тут у меня в комнате выставлять его напоказ вообще негде. Всяких штук для Сильванианов у меня больше, чем одежды.

Когда я снова вынырнула, в доме было тихо и на столике в прихожей лежала записка: Элейн на ремесленной ярмарке в приходском зале с группой христианских женщин, а Джим пошел с собакой к морю. Я двинулась туда же и нашла его на одном из больших валунов; он сидел и смотрел, как Дзынь нюхает ямки среди камней, заполненные водой. О скандале вокруг Сильванианов он заговорил не сразу, начал с другого.

– Ты еще не занималась этой, как там ее, «эй, биби»?

– «Эйрбиэнби», – поправила я его. – Да, все сделала.

– Готово объявление?

– Ага, потом покажу вам. Даже уже было несколько запросов. Думаю, для августа очень даже неплохо.

– Ух ты, здорово, спасибо.

– Без проблем. Мне приятно хоть чем-то вас отблагодарить.

Он улыбнулся, глядя в море.

– Я в этих интернет-затеях ни черта не смыслю. Хорошо бы дом уже начал приносить какие-то деньги, чтобы у банка не было к нам вопросов.

Ага, если Джим и способен наврать с три короба, то вот они – эти короба. С тех пор как я поселилась в доме у Джима, одним из главных моих открытий стало то, что денег у него просто хоть ЖОПОЙ ЖУЙ. Недвижимости – целое неслабое портфолио. Это еще одно его хобби: скупать всякую дрянь и превращать ее в элитное жилье, за которым все будут охотиться. Я рылась в его банковских выписках. В данный момент у него в работе три проекта: квартира на Крессуэлл-террас, где в пол вплавился какой-то нарк, дом с пятью спальнями на Темперли под названием «Отдых рыцаря», где сумасшедший прошлый владелец хранил несколько сотен лотков из-под мороженого, наполненных его собственным дерьмом, и загородный домик под названием «Дом с колодцем» на Клифф-роуд, в котором только-только закончился ремонт. Долгие годы в домике собирались местные подростки – потрахаться и побить бутылки. Джим попросил меня выставить его «в онлайн» – теперь, когда он наконец готов для сдачи в аренду отпускникам.

Беда Джима в том, что он мне доверяет. А я, будучи тем, кто я есть, это доверие не оправдываю. Я действительно выставила дом на «Эйрбиэнби», но, как только покажу его Джиму, объявление тут же удалю. Я решила, что мне Дом с колодцем нужен самой – он будет моим убежищем. Местом, куда можно поехать, когда захочется поесть и спрятаться от увлекательных фактов Элейн о том, что горячие ванны могут вызвать выкидыш, а у матерей с лишним весом чаще рождаются дети с аутизмом.

– Элейн говорит, вы повздорили из-за твоего игрушечного домика.

Я села рядом с Джимом на камень пониже.

– Из-за загородного делюкс-отеля, да.

– Ты слегка переборщила, правда?

– Нет.

– Рианнон, она ведь там просто наводила порядок.

– Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ТАМ НАВОДИЛИ ПОРЯДОК.

– Ну хорошо, хорошо. Господи, гормоны сегодня, я смотрю, разыгрались не на шутку, – сказал он и рассмеялся. Реально – рассмеялся.

Я посмотрела на него с яростью.

– Вы не понимаете.

– Чего не понимаю?

– После Прайори-Гарденз меня отправили в детский реабилитационный центр в Глостере. Это был кошмар. Там воняло цветной капустой и говном. Мне было очень одиноко. Однажды мои папа и сестра выступали по телевизору в утреннем шоу, чтобы рассказать о том, как идут дела и как я поживаю. Серен среди прочего упомянула, что мне нравятся «Сильваниан Фэмилис». И мне их стали присылать – много-много. Мне прислали все виды магазинчиков и всех животных. Серен привозила их мне, чтобы я могла поиграть. Игрушки, которые нам давали в реабилитационном центре, были погрызенные или грязные, а эти – новенькие и мои собственные. С помощью Сильванианов я заново научилась говорить. Заново научилась держать вещи в руках, крепко хватать. Никому не понять, как они мне тогда помогли…

– Можешь не продолжать…

– …и никому не дозволялось к ним прикасаться, кроме Серен, и она знала, что ей можно играть с ними только вместе со мной. Я гладила себя по верхней губе ушками кролика и сосала его одежду. Не знаю зачем, просто нравилось. Мама вечно ворчала – говорила, что игрушки из-за этого воняют. Говорила, что это какой-то детский сад. Даже в двенадцать лет я все еще в них играла. А однажды пришла домой после школы и увидела, что они все исчезли.

– Как исчезли?

– Мама от них избавилась. Почта, супермаркет, загородный отель… Все персонажи, все их вещички – всё подчистую пропало. Она сдала их в благотворительный магазин. Как я вопила! Швырялась в нее вещами. Бутылками. Пультами. Туфлями. Но она захлопнула дверь у меня перед носом и не желала об этом говорить.

Джим выдохнул, и в эту секунду к нему подбежала Дзынь и стала проситься на ручки. Собаки всегда просекают фишку.

– Как грустно, Рианнон.

– Серен ухитрилась нескольких спасти, прежде чем мать их увезла, – Хрю Гранта, нескольких кроликов, пару книжечек и набор с ванной. Однажды ночью, пока мама спала, мы потихоньку выбрались из дома и закопали их в саду. Нас никто не видел – только Человек на Луне.

– Рианнон, можешь не объяснять…

– И тогда я начала копить. Как только у меня появлялись деньги, я выкупала на них своих Сильванианов. Предмет за предметом. Я откладывала все карманные деньги, разносила газеты, мыла машины, стригла газоны. Это единственное, что мне нравится во взрослой жизни. Я могу продолжить вести сражения, в которых проиграла в детстве.

– Я тебя понимаю, – сказал он, поглаживая шелковистую голову-яблоко Дзынь. – Крейг рассказывал нам о твоей мозговой травме и о том, что ты любишь, чтобы все было так, как ты привыкла. Я поговорю с Элейн, не волнуйся.

– Я скучаю по Серен, – сказала я, не сразу осознав, что произнесла это вслух. Джим как будто бы ждал, что я продолжу, но я больше ничего не сказала.

– Конечно, скучаешь. Она ведь твоя старшая сестра.

– Она – половина всего, что есть во мне, – сказала я. – Она многому меня научила. Многому хорошему. Заплетать французские косички, завязывать шнурки и заворачивать подарки так, чтобы все уголки были спрятаны. Чего она только не умеет! Она прекрасная мать.

– Наверное, когда ты была маленькой, она о тебе заботилась?

– Иногда, – сказала я, и в памяти вспыхнула ночь, когда погиб Пит Макмэхон. Его тело поверх тела Серен. Ее пьяное бормотание. Нож, вошедший ему в ребра так легко, как входит ложечка во фруктовое желе. – А иногда я сама заботилась о ней.

Повисла тишина. Не говоря больше ни слова, мы оба поднялись и продолжили прогулку. Дзынь семенила между нами. Я пыталась попасть ногой в следы, оставленные другими людьми. Смешно, что мы не можем ходить по следам других, правда? Ничего не получается. Вечно приходится либо делать слишком большие шаги, либо стопу располагать каким-то неестественным образом – сам бы ты так ноги никогда не поставил.

Мы шли минут десять, и тут Джим вдруг остановился и достал из заднего кармана лист бумаги.

– Сегодня пришло.

По штемпелю я поняла, что это такое. Письмо от Крейга. Я ждала его с тех пор, как Элейн перехватила предыдущее и сожгла на конфорке.

Джим утер губы.

– Невозможно постоянно его игнорировать. Это уже четвертое.

Я пробежалась по строчкам глазами. Почерк у него стал получше. Раньше я видела только его каракули на строительных счетах-фактурах или торопливо накарябанные списки покупок. А там у них в изоляторе временного содержания явно есть какие-то курсы каллиграфии.

– Не вижу смысла его навещать. Только плодить еще больше лжи.

Джим покачал головой.

– Я понимаю, что улики говорят сами за себя, но ведь все равно остаются вопросы. Например, улики не объясняют, как он мог выбросить тело женщины на дно каменоломни, если в ту ночь его там и близко не было. Его изображение зафиксировано камерами видеонаблюдения в Уэмбли – и в том, что это он, нет никаких сомнений.

– А остальные? – спросила я. – Человек в парке? А его сперма, которой покрыто тело этой женщины? А… отрезанный член у него в грузовике?

Я не стала шутить про то, что его машина теперь называется «членовоз». Было не самое подходящее время для этой шутки. Для нее время никогда не будет подходящим, но все равно она классная.

– Он продолжает утверждать, что его подставили, – сказал Джим. – Что это та штучка, Лана, с которой он встречался. Рианнон, ведь он мне в первую очередь сын, несмотря ни на что. Я не могу поставить на нем крест.

– Он и Элейн тоже сын. А она крест на нем поставила.

– Она еще опомнится. Мы не можем просто бросить его одного гнить в тюрьме, к тому же ведь сохраняется надежда на то, что виноват кто-то другой.

Дзынь стала тыкаться носом ему в локтевой сгиб. Джим повернулся ко мне, в глазах стояли слезы.

– Я был первым, кто держал его на руках. Раньше, чем врачи. Раньше, чем Элейн. Я не оставлю его, когда ему так нужна моя поддержка.

Джим привез из квартиры коробки нашего хлама: одежду Крейга, винил, влагопоглотитель, старые футбольные программки. Опилки, прилипшие к его джинсам. Я плакала над коробками. Нашла бутылочку его одеколона – «Валентино Интенс». Сама же подставила человека, а теперь из-за этого рыдаю. Все чертова беременность, сто пудов!

– Я поеду с вами, – сказала я. – Навещу его. Не прямо сейчас, но поеду.

Джим приобнял меня, посмотрел вдаль блестящими глазами. Мы смотрели, как Дзынь гоняется за джек-расселом и они нарезают круги, поднимая в воздухе меховой вихрь. Мы смеялись над ними. Это правда было смешно. Но смех у обоих звучал не очень-то искренне.

Пятница, 20 июля

10 недель и 5 дней

1. Чайки. Этот город – куски засохшего хлеба в виде разных построек, которые плавают в супе из чаячьего дерьма.

2. Человек на инвалидном электроскутере, который поцыкал из-за того, что я занимаю слишком много места в ряду с поздравительными открытками в центре «Садовник».

3. Сандра Хаггинс.

Один из побочных эффектов беременности – реалистичные сны. Я часто просыпаюсь в холодном поту и с бешено колотящимся сердцем, потому что полночи орала на мать или смотрела, как на мою сестру Серен нападают птицы, волки или непонятные мужики в плащах с капюшоном; эти сны как будто кто-то включил у меня в голове на репите. А вот прошлой ночью показали что-то новенькое – предсказательницу с холостяцкого уик-энда. Во сне прокрутили все почти точь-в-точь, как это было на самом деле.

Показали, как я вхожу в ярмарочную палатку у моря. Там – рыжеволосая женщина со складками курильщицы у рта и жутко нарисованными бровями. Хрустальный шар на подставке – птичьих ножках. Разложены карты Таро – Повешенный, Суд, Отшельник, Туз Мечей и сам Дьявол.

– Вы не очень хорошо уживаетесь с другими, – сказала она. – Вам нужно, чтобы у вас никого не было.

Она пристально всматривается в шар, нарисованные брови сдвигаются, морщинятся по центру. Она отдергивает руку от шара. Дыхание учащается.

«Ведь я же не буду одна, правда? – спрашиваю я. – У меня же будет ребенок?»

«Нет», – говорит она, сгребая карты.

«Ребенок умрет?» – спрашиваю я.

«Я видела ребенка, он был весь в крови».

Я бью ей в лицо хрустальным шаром, она опускается на корточки за столом, съеживается, прикрывает руками голову. Она уже без сознания, а я все продолжаю бить. Меня не остановить. Не может быть, чтобы я когда-нибудь убила ребенка. Я на это неспособна. Где-то глубоко внутри меня все-таки есть что-то хорошее.

– Слишком глубоко, – говорит она. И это последние ее слова.

Сегодня утром, дождавшись, когда воздух в большой ванной комнате очистится от утреннего пердежа Джима, я побаловала себя ванной с пеной и мытьем головы двумя шампунями и дорогущим кондиционером для беременных, который купила Элейн. Вот только волосы у меня ВСЕ РАВНО жирные. Что такое происходит с телом беременных, из-за чего волосы вечно жирные? И почему мое собственное тело отдает плоду все сияние и блеск?

А еще сухие руки и ноги – ну блин! Я нагружаюсь водой, как «Титаник», но все конечности сухие, как трусы монашки. Этот младенец высасывает из меня всю влагу и перенаправляет ее мне в кожу головы. Я посмотрела на себя в зеркало Элейн и расплакалась. Мне теперь только дай повод – и я уже реву. Из-за сгоревших тостов, из-за рекламы Общества защиты животных, из-за того, что пояс халата зажало дверью и парень, который принес почту, увидел мою пи-пи. Думаю, и в этом тоже надо винить Плод-Фюрер.

Ты сама захотела, чтобы он ее увидел.

Я думала, Марни позвонит на выходных, чтобы договориться о походе по магазинам для беременных, но, похоже, она гонит пургу не хуже, чем все, кто меня окружает. Страна Пурги – это наша родина, сынок.

Вместо охоты на беременную одежду меня сегодня вытащили из дома «нагнать в легкие свежего воздуха», хотя меня абсолютно устраивает тот воздух, который есть в наличии. Элейн считает, что у меня депрессия, но это не так. Я просто хандрю. Если вы не знали, на серийных убийц тоже иногда накатывает тоска.

В настоящий момент мы выпариваем свои потроха в пробке на шоссе, ведущем к центру «Садовник».

– Рианнон, хочешь еще леденец?

– Нет, спасибо. Я еще прошлый не дососала.

Я сижу на заднем сиденье, крепко-накрепко пристегнутая, как младенец. Когда мы были маленькими, родители вывозили нас к морю: мы с Серен сидели сзади и слушали музыку, пользуясь одними наушниками на двоих, мама – впереди на пассажирском, папа – за рулем. Мама кормила папу мармеладками. Папа делал Spice Girls погромче, чтобы мы все могли громко подпевать. Сильванианы ехали у меня под боком, а в холодные дни мы с Серен уютно зарывались под большое зеленое одеяло для пикников.

У Джима и Элейн радио настроено на канал «Кома FM». Обычно он меня бесит, потому что там слишком много треплются, а в обед устраивают викторину для слушателей, и туда звонят какие-то последние отморозки, но только что они поставили Father Figure[11], и теперь я рыдаю. Эта вещь играла на забрызганном краской приемнике в зоомагазине, который Крейг и мой папа переделывали в тату-салон, – я тогда впервые увидела Крейга. За неделю до ареста он сказал мне, что мы будем танцевать под эту песню наш первый танец на свадьбе. Я хотела разучить с ним движения из Opposites Attract[12], но он сказал, что все зависит от того, насколько он к этому моменту успеет набраться.

Да, он меня раздражал. Да, он мне изменял. Да, он разговаривал во время фильма и тушил окурки о мой буфет «Хайджина». Но когда-то давным-давно он был моим. И я скучаю по тем временам. Нет, не о такой семейной жизни я мечтала.

Мы смотрим на деревья в горшках, ну, то есть Джим и Элейн смотрят на деревья в горшках. А я делаю новый пост на странице Эй Джея в Фейсбуке: теперь он «в Москве, где вода дороже, чем водка». Для иллюстрации нашла фотку с Кремлем и каким-то типом, укутанным в зимние вещи, так что лица не видно. Услышала, как они говорят обо мне, думая, что я в туалете.

– Интересно, почему она совсем ничего не покупает для малыша. Все деньги тратит на игрушки. Как-то тревожно.

– Если ей это доставляет радость, то я не вижу в этом ничего плохого, Эл, оставь человека в покое.

– Я не говорю, что это плохо. Но просто странно. Почему ей не хочется вить гнездо? И книжки, которые я ей приношу, она не читает и никогда об этом не говорит…

– Ну да, ну да.

– Надо бы нам узнать, какие у нее планы.

Этот разговор ужасно меня бесит, но я его молча проглатываю. Без пятнадцати двенадцать мы направились в кафе, потому что Элейн хотела «проскочить до очередей». Заказали норвежских омаров, и Джим попросил меня занять столик недалеко от игровой зоны.

Я смотрела, как детишки скачут на разных пружинных качалках. Позади одной из девочек стояла мамаша и придерживала ее за спину. Другая мамаша утешала мальчика, который ударил коленку. Она прижимала его к себе и целовала в лоб. Еще там была женщина постарше – лет шестидесяти пяти, она раскачивала двух девочек на качелях. Девочки кричали: «Выше, бабуль!» – и она смеялась. И они тоже смеялись.

Солнце отскочило от металлической перекладины качелей и ударило мне в глаза. Я достала из сумки «Гевискон» и отхлебнула прямо из бутылочки.

Появился Джим с подносом столовых приборов и приправ, на ходу что-то гневно бормоча себе под нос, как сердитый барсук.

– Что случилось?

– В голове не укладывается, – с пыхтением выговорил он, раскладывая вилки и ножи. – Вот сука.

– Кто? Элейн?

– Да нет, – выдохнул он со злостью. – Вон там, третий столик справа.

Я отпила еще немного «Гевискона» и отсчитала нужный стол. За ним две женщины ели круассаны. Дошло до меня не сразу.

– Сандра Хаггинс, – сказал он.

Все вокруг замерло, остановилось. Даже если бы сейчас взорвалась бомба, я бы этого не заметила. Двух слов Джима было достаточно, чтобы я забыла обо всем на свете. Мучившая меня изжога преобразовалась в нечто иное: впервые за многие недели я чувствовала, как снова бьется мое собственное сердце, – и чем дольше я вглядывалась в ее лицо, тем быстрее билось сердце. Я как будто бы все это время была мертва, а она вернула меня к жизни.

Мне никогда еще не хотелось убить кого-нибудь так сильно, как сейчас – ее.

– Я не знаю, кто это, – соврала я, едва удерживаясь, чтобы не вскочить со стула.

– Но ведь лицо-то ты узнаешь? Она волосы перекрасила, но все равно ведь это явно она, – сказал Джим. – Подозреваю, что ей и имя новое дали, и новый дом, и всё это – на деньги налогоплательщиков. Спорим, бедным малюткам ничего такого не досталось.

– Каким еще малюткам?

Он навалился на стол.

– Неужели ты не помнишь? Это ведь она фотографировала детей в детском саду. И отправляла фотографии всяким ужасным людям. Маленьких мальчиков. Совсем малышей. По-моему, мужики те до сих пор сидят. А она, к сожалению, нет. Хотя ей бы полагалось там гнить вместе с ними! Надеюсь, Элейн не заметит, что она вернулась.

– О боже, какой ужас, – проговорила я, наблюдая за тремя подбородками Хаггинс, жующей датскую слойку. У меня в голове вертелось ужом одно-единственное слово: малыши. Малыши. Малыши. Она делала это с малышами.

Хаггинс была по-прежнему так же страшна и похожа на свинособаку, как на том ее селфи, которое напечатали в газете несколько месяцев назад. Зубы у нее росли кто во что горазд, а руки были покрыты отвратительными татуировками (имена, выведенные арабской вязью, обязательная цитата из «Гарри Поттера» и так далее). Рядом с ней на стуле лежало зеленое пальто и красная кожаная сумочка, распахнутая, как рот зевающей старухи.

– Мерзейшая женщина, – сказал Джим. – Нет, это не женщина, это тварь. Так и хочется подойти к ней и…

– Не стоит, Джим, вам надо беречь сердце.

Было очень лицемерно с моей стороны упоминать сердце Джима, когда мое собственное едва не выскакивало из груди – правда, не из-за тахикардии, а совсем по другому поводу.

Он принялся выполнять свои обычные дыхательные упражнения.

– Ничего-ничего, я в порядке. Просто не могу поверить, что подобной гадине позволено разгуливать на свободе. Надо было ее запереть раз и навсегда! Что-то мне уже не хочется омаров…

– Ну же, Джим, дышите, постарайтесь успокоиться. Все нормально.

В голове у меня возник припев из песни Spice Up Your Life[13] и стал развеваться там, словно знамя.

– Если Элейн ее увидит, она будет просто в ярости. У одной из женщин в ее местной группе внучка ходила в тот самый садик. Представляешь, ведь у этой твари Хаггинши у самой четверо, все теперь в приемных семьях. Вот гадина.

Меня всегда поражает, как страхолюдинам вроде этой удается с таким постоянством трахаться. Но потом увидишь, скажем так, участника процесса: весом не больше ста фунтов, с тремя зубами, цепкой и печатками на каждом пальце – и в целом выглядит он так, как будто кто-то понос размазал. Ну, вы знаете этот типаж. Правда, сегодня рядом с ней мужчины не наблюдалось – только мышеобразная тетка в платье с «огурцами» и сомнительных ботильонах.

Сандра была так близко, что до меня доносился вонючий дым ее сигареты.

Даже думать об этом не смей, ты не можешь ее убить. И перестань нюхать дым, мне это вредно!

Вообще-то мне понадобился бы гранатомет, чтобы такую укокошить.

Пока Элейн несла наших норвежских омаров, Сандра встала из-за стола, и Мышеобразные Ботильоны тоже. Сандра прошаркала к тележке, припаркованной рядом с нашей у входа в кафе, и покатила прочь.

– Извините, мне опять надо в туалет, – сказала я, вставая.

Я последовала за Хаггинс и Подружкой через зону домашних растений в направлении территории глиняных горшков, составленных в пирамиды на деревянных палетах. Женщины двигались к отделу ароматных трав. Мышеобразная явно была какой-то социальной работницей: у нее на шее болтался шнурок с бейджем «С Чистого Листа», и быстрый гуглинг подтвердил мою догадку: «С Чистого Листа» представлял собой реабилитационный центр для бывших заключенных. Ближайшее отделение – в Плимуте. Ну точно: социальная работница, приставленная к Сандре.

Мамочка, что ты делаешь?

Сумочка Мышеобразной висела у нее на плече, а вот красная кожаная сумка Сандры лежала в тележке, рядом с двумя геранями и мешком компоста. Тварь выбирала себе травы. Я пригнулась. Лет сто ждала, пока они отойдут от тележки и завернут за угол, чтобы решить, какая лаванда лучше. У меня было всего несколько секунд, поэтому выбирать особенно не приходилось – выхватила из сумки первое, что попалось под руку, – маленький коричневый конверт – и медленно пошла прочь, смешиваясь с розами «селебрейшн».

В конверте оказалось то, о чем я и мечтать не могла: платежная ведомость от фермерского магазина «Мел & Колли». На логотипе у них картофелина и две перекрещенные морковки. В графе «имя» в ведомости значится «Джейн Ричи» – видимо, теперь ее зовут так. Я знаю, где находится этот магазин – ближе к выходу в сторону шоссе. Теперь у меня есть ее полное новое имя, номер социального страхования и число часов, отработанных за этот месяц.

У меня есть даже ее адрес.

Понедельник, 23 июля

11 недель и 1 день

Джим спросил, как дела на «Эйрбиэнби» и забронированы ли какие-то даты в Доме с колодцем.

– Нет, пока ничего, – сказала я. – Но я уверена, что вот-вот забронируют.

Конечно, никто ничего не забронирует. Ведь я закопала Эй Джея под одной из клумб перед домом.

Мерзкая скотина Хаггинс никак не идет у меня из головы. Вы, наверное, думаете, что расчленение трупа в ванне надолго избавило меня от жажды убийства, но это не так. Что, если «цикл серийного убийцы» у беременных прокручивается быстрее? Что, если ощущение равновесия и завершенности длится совсем недолго, если убиваешь за двоих? В книжках о беременности, конечно, ничего про это не пишут, и от «Гугла» практически никакого толку. И хотя внутриматочный Мудрый Сверчок налагает запрет на все мои фокусы, используя для этой цели усталость, изжогу и тошноту, я изнываю от желания. Мне смертельно хочется ее.

Парень из «Плимут Стар» снова торчит на крыльце, но в дверь не стучит. Просто сидит там, весь из себя красавец, которому все осточертело. Интересно, может, ему мое тело нужно? Учитывая, в каком оно сейчас состоянии, – пожалуйста, пускай берет.

Я спустилась на первый этаж и осторожно выглянула сквозь сетчатые занавески: рядом с ним на ступеньках лежал букет цветов. Я открыла дверь.

– Это что? – спросила я, и он от неожиданности вскочил на ноги.

– Добрый день, – сказал он, поднимая цветы – желтые и белые розы – и протягивая их мне. – Хочу извиниться за то, что вас доставал.

– И, чтобы извиниться за то, что меня доставали, вы опять меня достаете. В них спрятано прослушивающее устройство?

Он засмеялся и прикусил губу.

– Ну я так и знала, спрятано, да?

– Нет, в них ничего не спрятано, честное слово.

– Все равно вы бы только зря потратили время, если бы воткнули в них «жучка». Дома мы об этом деле не разговариваем.

– Правда? Почему?

Я сделала жест, как будто закрываю рот на замок.

– Нет уж, мистер Проныра, с этой стороны вы тоже ко мне не подберетесь. Я ваши штучки знаю.

Я понюхала розы. Они не пахли вообще ничем – массово выращиваемое для супермаркетов убожество. Буэ. Я отдала букет обратно.

– Придется вам придумать что-нибудь получше, – сказала я, закрывая дверь.

– А что вам нравится? – поспешил он спросить. – Скажите, и я это сделаю. Что пожелаете.

– Это что, подкуп?

– Нет, но…

– Потому что если это все-таки подкуп, то можно попробовать пончиками. Предпочтительно «Криспи Крим».

Вечером Элейн потащила меня с собой на ежемесячную встречу ЖМОБЕТ. Это группа христианских женщин, которые вместе совершают всякие вылазки, собирают деньги на благотворительные нужды, едят пирожные и молятся. В свою сегодняшнюю встречу они включили новую штуку под названием «Круг Добра».

Да, вы правильно себе представили, это смертельная скука.

ЖМОБЕТ расшифровывается как «Женщины Монкс-Бея и Темперли», и Элейн утверждает, что тут «те еще персонажи». Вот, например, кто здесь есть: Большеголовая Эдна, Жуткая Мардж, Пола Уиллоу Оделась-во-что-быллоу, Хлои Лицо-как-помои, Эрика Сверхдружелюбный Тролль, Беа Ски Умереть-от-Тоски, Колясочница Пэт, Колясочница Мэри, Андреа Всегда-у-Батареи, Мардж-Слоновья-Жопа, Джин Роуз Дымит-как-Паровоз (после инсульта ее так перекосило, что кажется, будто она постоянно пытается укусить себя за шею), Черная Нэнси и Белая Нэнси. Черная Нэнси зовет меня «Малыш» и с ног до головы покрыта собачьей шерстью. Она вяжет моему ребенку кофточку – хочу я этого или нет. С Белой Нэнси я едва перебрасываюсь приветствиями, но могу заранее с уверенностью сказать, что она сука.

Вот чем я теперь занимаюсь. Вот в кого превратилась. Встречаюсь раз в месяц с группой женщин, которых знать не хочу. Мы сплетничаем, молимся и едим пирожные. Моя жизнь вернется в прежнее русло, когда ребенок выйдет наружу, в этом у меня нет никаких сомнений, но пока он вынашивается, я угашиваюсь. Я уродец на привязи.

Ощущения очень странные. Не то чтобы все плохо, просто как-то не так. Все чересчур мелкое. Чересчур приземленное. Я квадратная затычка для бочек, в которых все отверстия круглые. Ну да, медвежонок, может, и доволен таким раскладом, но мама постепенно превращается в медведя-шатуна.

Эрике – секретарю ЖМОБЕТ – пришла в голову мысль внедрить в наши встречи «Круг Добра», и сегодня мы попробуем это в первый раз. Воодушевленная ИГИЛ[14] и нашими мировыми лидерами, которые в общем-то все до единого – самовлюбленное дерьмо на палочке, она решила, что каждый человек должен «выкраивать время на то, чтобы побыть добрым». Мы разбиваемся на команды, как чертовы скауты, и принимаем участие в разных добрых делах: организуем благотворительные сборы еды для пищевого банка, разрабатываем схемы для вышивания крестиком в пользу малоимущих дорожных инспекторов или просто сидим и говорим о том, как все чудесно.

За сегодняшний вечер я слышала слово «чудесно» ровно сто двадцать шесть раз. Мне хочется причинить боль слову «чудесно». Хочется избить «чудесно» до последнего издыхания, затолкать в мешок и к чертовой матери утопить!

К тому же я должна отметить, что Эрика, помимо всего прочего, в ответе за «чудесные» стишки в кухне приходского зала.

Мой посуду, мой
В мойке у окна.
Сполосни водой —
И чистая она!

А стишок на дверце холодильника звучит так:

Приглашаем всех на чай
С сахаром и молоком!
Но, если запас завершился на вас,
Не забудьте пополнить потом!

И это я еще молчу по поводу «Если весело живется, руки мой…».

Они все такие невыносимо слащавые, что мне охота грызть бетон. Эрика сегодня чуть не лопнула от восторга, когда сообщила, что «попечительский совет приходского центра согласился раскошелиться на подвесные кашпо с цветами для курительной зоны». Ну, знаете, чтобы люди могли любоваться фиалками, пока их опухоли пускают метастазы.

В общем, сижу я на этом ежемесячном съезде благостного куннилингуса, и нам надо ходить по кругу и говорить друг другу разные счастливые вещи. Я попала в одну команду с Эрикой, Дорин-Тугой-Пучок, Дебби Помешанной-на-Осликах, Однорукой Джойс и Андреа Всегда-у-Батареи. Эрика зачитывает бесконечный список поводов для радости, что лично меня очень удивляет, потому что у нее такое лицо, что даже слепой ребенок разрыдался бы. Настает моя очередь.

– Эм… – начинаю я. – У меня ничего нет.

– Ну что ты! – восклицает Дебби Помешанная-на-Осликах. – Что-нибудь наверняка есть.

– Трудновато сейчас придумать что-нибудь хорошее. В мире происходит так много зла.

– Да, но мы выбираем любовь, – говорит Андреа. – Возможно, сейчас требуется больше усилий, чтобы ее отыскать, но она всегда здесь. И у тебя наверняка есть счастливые мысли, хоть немного!

– Нет, – говорю я. – Счастливых мыслей у меня нет совсем. Я вообще не из тех, кого они посещают.

Дорин-Тугой-Пучок всплескивает руками.

– Может, если бы ты была из тех, тебе было бы проще что-нибудь придумать?

– Возможно, – говорю я, ощущая, как подкатывает изжога. У меня в голове Дорин уже лежит плашмя на спине под гидравлической бурильной машиной, а я заношу палец над кнопкой «Пуск».

Она поджимает губы.

– Может быть, тебе стоит пересмотреть свое мироощущение?

– Может быть, – отвечаю я.

– Ну? Появилась какая-нибудь счастливая мысль? – спрашивает она.

– После того как вы велели мне, чтобы она появилась? Ну хорошо, да, появилась.

Дорин хмурится и выжидательно на меня смотрит.

– Ну? И какая же это мысль?

Я не свожу с нее глаз и улыбаюсь.

– Не скажу, а то не сбудется.

Позже Дебби Помешанная-на-Осликах читает поучительное место из Евангелия от Луки про грешницу, которая омыла Ему ноги слезами. Мораль там такая, что тот, кто согрешил, заслуживает прощения, потому что верит в Бога.

Вечер можно считать полнейшим провалом, если его самый приятный момент – это когда тебе дарят Библию. Мне подарили «Библию Благой Вести».

Думаю, меня в ЖМОБЕТе не любят. Я несколько раз слышала, как кто-то шептался об «ужасном сыне Элейн», и ловила на себе косые взгляды, особенно от Эдны и Дорин. Раздражать людей – это единственное, что мне осталось из развлечений, так что в следующем месяце я опять поеду на встречу. И, кстати, Библию свою тоже прочту.

Посмотрим, какие соображения есть у Бога относительно того вида грешниц, к которым отношусь я.

Среда, 25 июля

11 недель и 3 дня

1. Сандра Хаггинс.

2. Люди, которые пользуются хештегом #семьяэтовсё.

3. Люди, которые хвастаются тем, что украли какую-нибудь вещь из Букингемского дворца, – и что теперь, представить вас к королевской награде? Вы, кстати, как раз в подходящем месте для этого.

4. Хелен из «Рожаем вместе», которая хочет запретить фейерверки, произведения Чарльза Диккенса и гифки с клоуном в Твиттере. Все это якобы «триггеры».

5. Питер Андре.

Прикована к постели и нахожусь одной ногой в безумии. Посмотрела все серии «Кошмаров на кухне» от первой до последней, хотя раньше уже видела этот сериал целиком. Встаю только для того, чтобы попить, пописать или поблевать, но и от этого у меня кружится голова. Лежу и падаю в бездонные кроличьи норы интернета. Конечно, я бы могла почитать что-то из книг для беременных, которые Элейн берет для меня в библиотеке («Чего ждать, когда вынашиваешь» или «Будущая мама: Ежедневное руководство на пути к самому чудесному периоду твоей жизни»), но я не люблю брать с собой в постель библиотечные книги. Никогда не знаешь, что с ними до тебя делали. Или на них.

Так что ограничиваюсь онлайн-чтением, в основном новостными сайтами «Баззфид», «Басл» и «Джезебел». Знаете, наверное, как бывает: ищешь в сети что-нибудь одно, а оно заводит тебя куда-то еще, и вот ты уже, сам не зная почему, читаешь длинный текст про Джеффри Дамера[15], водное поло или псориаз, которого у тебя даже нет. Я, например, каким-то образом попала на YouTube и начала смотреть документальный фильм «Убийство, которое меня прославило».

«Чудо Прайори-Гарденз».

Я пересматриваю это каждый раз, когда хочу увидеть папу. Почти весь фильм – это интервью, которое берут у мамы и папы, они сидят на плетеном диване в зимнем саду нашего старого дома, крепко взявшись за руки, как будто вот-вот сиганут вдвоем в пропасть.

Все родители в фильме вспоминали страшный момент, когда им сказали, что их ребенок погиб. А мой папа вспоминал момент, когда ему сказали, что я – единственная, кто выжил. Мама еще крепче стискивает его руку. Папа опускает голову, рука скользит по глазам, утирая слезы.

– Я все никак не мог это осознать. Я же был уверен, что она тоже погибла. Она наше чудо.

Мой большой папа, непобедимый боксер, сидел с красными от слез глазами.

– Кто-то сверху нам в тот день здорово помог, что правда, то правда.

Мама в фильме почти ничего не говорит – только поддакивает папе и продолжает смотреть прямо перед собой, как кролик, попавший в свет фар. Сохранилась запись того, как она обнимает меня у больницы, когда меня выписали. С годами мне все отчаяннее недоставало ее объятий.

Дальше шла вставка из домашних видеосъемок погибших детей: двухлетний Джек задувает свечи на торте. Кимми на руках у отца в родильном отделении. Эшли топает по снегу в красных сапожках. Близнецы едят мороженое. Их мать в прошлом году приняла участие в конкурсе «Британия ищет таланты», но на одной душещипательной истории далеко не уедешь, особенно если поешь херово.

Сохранился старый выпуск новостей – из тех времен, когда ведущие еще не поседели, – видео, на котором люди приносят цветы к дому номер двенадцать. Вой родителей, пытающихся прорваться сквозь полицейский кордон. Блестящий придверный коврик. Маленькие носилки – три штуки. И наконец – главный кадр: я, вся вялая и обмякшая, завернутая в перепачканное кровью одеяльце с кроликом Питером.

Ну а дальше – знаменитые фотосъемки того, как несколько недель спустя меня вывозят из больницы в инвалидном кресле с плотной бинтовой повязкой на бритой голове.

Я в шапочке получаю в подарок гигантского плюшевого мишку в программе «Сегодня утром».

Мой первый день в школе, папа завозит меня в главное здание, и мы останавливаемся, чтобы газетчики могли нас сфотографировать.

Вот я показываю два больших пальца в первый день средней школы.

Потом – два больших пальца после выпускных экзаменов.

«Ну разве она не молодец?» на первой полосе «Дейли Миррор», где я рассказываю, что приступаю к экзаменам, необходимым для поступления в университет, потому что хочу стать писателем.

Еще было интервью с психиатром – доктором Филипом Моррисоном, который пытался помочь убийце, Энтони Блэкстоуну, бороться с приступами гнева.

Фил, от тебя всего-то требовалось сделать свою работу!

«Это была бомба замедленного действия, – рассказывал Фил. – Семья Эллисон понимала, что брак у них несчастливый, по разным признакам было очевидно, что он во всем ее контролирует и проявляет агрессию. Постоянно ей звонил. Отслеживал все ее перемещения. Следил даже за тем, что она ест, – волновался, как бы она не поправилась. Сестра умоляла ее уйти от него, и однажды Эллисон набралась храбрости. На первый взгляд казалось, что они пришли к обоюдному согласию, и Блэкстоун не возражал против ее решения. Но уход Эллисон сработал как детонатор».

Это Фил поставил мне после Прайори-Гарденз диагноз «посттравматическое расстройство», хотя мама и настаивала на том, что это всего лишь «болезнь роста» и, когда я стала постарше, «гормоны». После каждого сеанса он дарил мне наклейку со Скуби-Ду. Одно из главных разочарований взрослой жизни – нам перестают дарить наклейки.

На том месте, где раньше стоял дом, теперь детская площадка и на солнечных часах рядом с горкой – табличка с именами всех детей. И с именем миссис Кингуэлл. Моего имени там, конечно, нет, ведь мне одной повезло.

Когда отец рассказывает об этом, я чувствую, как ему грустно. А больше я ничего не чувствую. Я даже Блэкстоуна не могу ненавидеть, потому что он мертв.

Заключительные кадры фильма – съемка в реабилитационном центре, где мы с Серен играем в моих Сильванианов. Вокруг нас, там и тут, коробки, перевязанные лентами с огромными бантами. Я лежу в постели и смотрю, как она ходит игрушечными фигурками по моему животу и рассказывает мне сказку про мышей. Меня вдруг будто молнией озаряет, что ведь, кроме нее, у меня никого не осталось на всем белом свете – никого, кто знал бы меня настоящую. И хотя теперь она меня презирает, я все равно ужасно по ней скучаю.

Прайори-Гарденз тоже стал детонатором – в моей судьбе. Если бы не он, не заболела бы мама. Если бы не он, не сдался бы папа. Если бы не он, я бы не оставалась эмоционально глуха ко всему, кроме смерти. Я ничего не чувствую, если не убиваю. А когда убиваю – чувствую всё.

Нам подбросили еще одну записку. На этот раз я успела заметить человека, который ее принес и теперь размашистыми шагами удалялся по набережной: крупный мужчина в синих джинсах и кофте с капюшоном. Ни одного нового слова – все точно так же: «Другому не стоит хеллоу» и номер.

– Иди на хрен! – закричала я в щель для писем, смяла бумажку и прошаркала обратно в гостиную. По одному из центральных каналов начался Гордон Рамзи: он консультировал плачущего повара, который потерял все свои микроволновки.

Вернулся Джим: риелтор говорит, что квартирой Крейга заинтересовались две пары. Судебно-медицинская экспертиза закончена, так что Джим выставил квартиру на продажу, чтобы начать выплачивать гонорары адвокатам. Одна из пар ждет ребенка. Я представляю, как они ходят по квартире, взявшись за руки, заглядывают в наши гардеробы и говорят о том, какой «приятный вид с балкона». Заглядывают в кухонные шкафчики, которые у меня на глазах Крейг мастерил своими руками той осенью, когда мы познакомились. Мы тогда забрали из приюта Дзынь – маленький теплый клубок карамельного мороженого, который лизнул меня в щеку и перестал дрожать, как только я взяла ее на руки. Сейчас мне только таким способом удается отобрать Дзынь у Джима.

Суббота, 28 июля

11 недель и 6 дней

1. Кафе, в которых тосты или кексы заранее намазывают маслом.

2. Тип, который продолжает кидать нам в щель для писем непонятные записки.

3. Ведущие прогноза погоды, которые стоят среди такого урагана, что кажется, он в состоянии выдуть у человека из глаз катаракту, и говорят: «Ветер сегодня такой силы, что даже не верится».

Библия моя, похоже, не в состоянии дать толковый совет, как не чувствовать себя такой разбитой – ну, если не считать фразочек вроде «Посвяти все помыслы Господу Богу» или «Длань Господня подымет тебя, если будешь верить». А вообще неплохое чтиво. С Далилой они, конечно, намудрили: клинический случай.

Пришло сообщение от Марни: «Как насчет похода по магазинам за беременными шмотками? Я могу быть шофером! Марни x».

Я по-прежнему злилась, что она так долго мне не писала, но она предлагала меня подвезти, поэтому – дареные кони и все такое.

По дороге туда были ужасные пробки, но Марни пребывала в отличном настроении, и, когда есть о чем поболтать, часы, проведенные в машине, вообще не ощущаются. Мы рассказывали друг другу о своих семьях и о том, как все наши родители умерли, как я почти не разговариваю с Серен, которая живет в Сиэтле, а Марни почти не разговаривает со своим братом Сандро, который живет в Италии и ведет там художественные курсы для взрослых.

– Из-за чего вы с ним не разговариваете? – спросила я.

– Ну знаешь, как бывает: мы вырастаем и все больше друг от друга отдаляемся… – сказала она и в подробности вдаваться не стала. – А у вас с Серен разве не так?

– Нет, Серен говорит, что я психопатка, как и наш отец.

Марни оторвала взгляд от дороги.

– Ты правда психопатка?

Я пожала плечами.

– Немножко.

Она рассмеялась. Видимо, решила, что я шучу, не знаю. Мы поиграли в буквы на номерах машин, а еще у нее в бардачке обнаружились мармеладные бутылочки и кислые вишневые леденцы, а в плейере – Бейонсе, так что я была на седьмом небе.

– Тим не любит, когда я ем сладости дома, – сказала она и тут же прикусила губу, будто пожалела, что проговорилась. – Он подсадил меня на чернику, и теперь я ем ее вместо конфет. Черника – это невероятно полезно.

– Да, мне Элейн прочитала лекцию о пользе черники. Она мне готовит такие, знаешь, мерзкие батончики из черники, чтобы я ими перебивалась, когда проголодаюсь. На вкус точь-в-точь использованный чайный пакетик вперемешку с ногами. А почему Тим не разрешает тебе есть сладкое?

– Боится диабета и всего такого.

Из колонок зазвучала Halo, и, к моей огромной радости, Марни выкрутила громкость на максимум.

– Это моя любимая! – сказала она.

– Моя тоже, – соврала я. Вообще-то моей любимой была 6 Inch из альбома Lemonade, но мне не хотелось нарушать красоту момента.

Скоро мы уже пели. Ничуть не стесняясь. Замахивались даже на самые высокие ноты. Это было так легко, так естественно. Как будто мы дружим уже много лет. А все благодаря Королеве Би[16]. Мы пропели всю песню до конца…

И тут у нее зазвонил телефон.

Он звонил дважды, оба раза это был Тим: сначала спросил, где она и с кем (мне пришлось сказать: «Привет»), а потом – есть ли у них дома порошок от муравьев. Большую часть времени говорила Марни, и я заметила, что она постоянно спрашивает одобрения. «На ужин котлеты по-киевски, ничего?» и «Я вернусь около шести, ничего?» Его голос показался мне похожим на дедушкин.

– Мой дедушка тоже всегда контролировал бабушку, – сказала я, когда она закончила разговор.

– Нет-нет, дело не в этом, – возразила Марни, впервые за все время не улыбнувшись и не хихикнув в конце фразы. – Просто он обо мне беспокоится, особенно сейчас.

– Бабушка винила меня в дедушкиной смерти. Она говорила, что это я его убила.

Марни быстро оглянулась и включила поворотник, чтобы съехать с трассы. Мы остановились перед светофором.

– Почему она так говорила?

– Потому что это произошло у меня на глазах. Он пошел купаться, и у него случился сердечный приступ. Он любил плавать в реке. Я сидела на берегу, смотрела на него и ничего не делала. Он утонул.

– О господи, – сказала она; как раз зажегся зеленый. – Сколько тебе было?

– Одиннадцать.

– Ну конечно ты не могла ничего сделать, ты была совсем маленькая. Это ужасно, когда взрослый человек возлагает такую ответственность на ребенка.

– Наверное. Она меня в то лето еще и с мистером Блобби[17] познакомила. Настоящей садисткой была моя бабуля.

Она не засмеялась – только похлопала меня по коленке. И я решила, что расскажу ей. Слова были заряжены и готовы вылететь наружу: я приготовилась рассказать ей о том, что в то утро я видела, как дедушка ударил Серен за то, что она не принесла из курятника яйца, и что мне захотелось его убить. Столкнуть его с лестницы или в цементный раствор или обрушить топор ему на затылок, пока он укладывает дрова в поленницу. Но я так и не сказала этого Марни. Не сказала, что наблюдать за тем, как дед тонет, было для меня исключительным наслаждением. Я оставила это при себе, потому что Марни похлопала меня по коленке и, видимо, для нее действительно было важно, что я ни в чем не виновата. Мне понравилось это ощущение. Не хотелось, чтобы оно заканчивалось.

В торговом центре было море людей, и у меня, в отличие от Марни, которой доставляло удовольствие шататься по магазинам и примерять вещи, во всем организме не имелось ни одного малюсенького атома, которому было бы какое-то дело до одежды для беременных. Марни себе так ничего и не купила – даже из тех вещей, которые ей очень понравились. Платья, охарактеризованные ею как «убийственные» или «шикарные», она прикладывала к себе и тут же возвращала обратно на вешалки. Когда я ей на это указала, она ответила:

– А, да я все равно наверняка не буду их носить. Деньги на ветер.

– Он тебе, наверное, раз в неделю выдает фиксированную сумму, да?

– Нет, – сказала она. – У меня свои деньги.

– Дедушка выдавал бабушке еженедельное довольствие, но она и его никогда не тратила. Все припрятывала. Я так и не узнала почему.

На обед мы заскочили в кафе при универмаге «Джон Льюис». Я заказала блинчик с лимонным и ванильным мороженым, а Марни – салат.

– Господи, да возьми себе хоть немного углеводов, – сказала я, пока мы стояли у прилавка и смотрели, как подавальщик зачерпывает для меня шарик ванильного. – У тебя же слюнки текут!

– Мне нельзя, – сказала она и прикусила губу.

– Почему?

– Скользкая дорожка, сама знаешь!

Мы сели, и рядом с тарелкой Марни тут же оказался телефон.

– Ну, расскажи мне про своего Тима, – попросила я. – Какой он?

Ее выражение лица сразу изменилось, и голос понизился:

– Он занимается пластиковыми стеллажами, управляющий отделения на кольцевой дороге. Работать приходится допоздна, но ему нравится.

– А ты что делала до декрета?

– Работала в муниципалитете – администратором в отделе вывоза мусора. Но это только последние полгода. До этого я была танцовщицей.

– И что ты танцевала?

– Балет и чечетку. Вела уроки.

– А почему перестала?

– Ну, мы перебрались сюда из-за работы Тима, а потом я забеременела.

– Но ведь ты сможешь когда-нибудь вернуться к танцам?

– Вряд ли. В муниципалитете платят лучше. Но танцевать мне, конечно, нравилось.

Телефон рядом с ее тарелкой зазвонил.

– Извини, я быстро… Аюшки… Ага… было бы здорово… мне нравится… Да, мы все еще с Рианнон. Заехать за чем-нибудь?.. Хорошо… Целую.

Она вернула телефон на стол.

– Тим? – спросила я, жуя блин.

– Да-а, – улыбнулась она, театрально закатив глаза. – Бронирует отель на следующие выходные. Шесть лет брака – что-то вроде бэбимуна.

– Шесть лет, – проговорила я. – Это, кажется, деревянная свадьба?

– Я не знаю, – сказала она.

– Деревянная фигурка для сада или еще какое-нибудь садовое украшение?

– Он не любитель украшений. Мне от мамы досталась целая коллекция разных фарфоровых штучек, но выставлять их на видное место мне не разрешается.

– Не разрешается?

– Да ну, это всего лишь кучка балерин с отколотыми пучками. Я в них в детстве играла, как в куколки. Мама покупала мне по одной за каждый сданный экзамен.

Я по-настоящему хороша в нескольких вещах: умею защищать беззащитных, не выходить из роли нормального человека, которого можно пускать в приличное общество, и легко угадываю в людях уязвимость. Я угадываю ее так же безошибочно, как запах дерева карри в саду, полном роз. От Марни уязвимость исходила буквально волнами.

– Ты уверена, что это не Тим заставил тебя бросить танцы?

Она одновременно нахмурилась и рассмеялась.

– Да нет же, это был мой выбор. Но вообще он прав: зарплата там просто отстой. – Она погладила себя по животу. – Я ни о чем не жалею. У меня есть все, о чем только можно мечтать. Прекрасный дом, стабильная работа, и к тому же вот-вот родится здоровый малыш…

Дедушка заставил Медовый коттедж чучелами животных. Ласки, горностаи и крошечные птички, которых он сшибал с деревьев из пневматики. Бабуля их терпеть не могла. Говорила, что у них такой вид, будто они бесконечно страдают от боли. Сама она любила заварочные чайники «Каподимонте», амуров и фарфоровые розочки, но хранила все это завернутым в пузырьковую пленку в коробках, потому что «они только и делают, что бьются».

– По-моему, надо выставить твоих балерин на всеобщее обозрение, – сказала я Марни, собирая ванильную лужицу блином.

– Да ладно, ерунда, – сказала она и снова поковырялась в салате.

Я собиралась спросить, что значит «ерунда», но она пронзила вилкой латук и перескочила на другую тему:

– Так ты и после рождения ребенка планируешь жить с родителями Крейга?

Я не успела рта раскрыть, как ее телефон снова заверещал.

– Аюшки, зай… А, да, конечно, заскочу… хорошо… ага, все еще с Рианнон. О, здорово. Ага, ладно. Спасибо, мой хороший, увидимся. Я тебя люблю… Пока.

У меня брови полезли на лоб от изумления.

– Надо купить картошки. Так на чем мы там остановились?

– На том, что мы с тобой разговаривали, а тип, с которым ты спишь, позвонил тебе два раза, и оба раза – ни о чем.

Она продолжала хрустеть салатом. Мы сидели и молча смотрели, как мамаши сражаются с колясками, их дети скачут туда-сюда, старые друзья встречаются и обнимаются. За соседним столом папа обсуждал с двухлетней дочкой выбор, представленный в меню, как будто учил ее читать. Когда им принесли еду, он нарезал жареную картошку на ее тарелке и показал, как на нее следует дуть. Девочка не захотела есть сама и потребовала, чтобы он ее кормил, поэтому одной рукой он пользовался, чтобы поесть самому, а второй закладывал еду в рот ребенка.

Спустя некоторое время наш разговор возобновился, и нам снова было легко друг с другом: я рассказывала про ЖМОБЕТ и умоляла, чтобы Марни в следующий раз пошла туда со мной и защитила меня от промывания мозгов их насильственной добротой. Я стала рассказывать ей про смешные прозвища, которые всем им придумала…

И тут ее телефон зазвонил снова. Я увидела на экране: звонит Тим. Марни состроила извиняющуюся гримасу.

– Это последний раз, обещаю… Да, милый… ага, думаю, да… О, здорово, молодец… да, по-моему, это классная м…

Я выхватила телефон у нее из руки и нажала на кнопку отбоя.

Марни вспыхнула и вцепилась в телефон.

– Ты что? Зачем?!

– Ну, во-первых, затем, что это невежливо – отвечать на звонки во время разговора…

– У него перерыв на обед! В другое время он мне не сможет позвонить!

– …а во-вторых, твой муж ведет себя как невозможно унылое говнище.

Она перезвонила ему и следующие десять минут без передышки извинялась и на профессиональном уровне сносила его вонь и истерику, пока я доедала торт и допивала чай. Вернувшись за стол, она медленно выдохнула.

– Вроде ничего. Обошлось.

– Слава тебе господи, – сказала я, не переставая жевать. – А то я так волновалась.

– Рианнон, зачем ты это сделала?

– Затем, что ты делишь постель с врагом. И я решила вмешаться.

– Пожалуйста, никогда больше так не делай.

Повисло молчание.

– Эллисон, воспитательница из Прайори-Гарденз, длительное время подвергалась домашнему насилию.

– Я НЕ ПОДВЕРГАЮСЬ ДОМАШНЕМУ НАСИЛИЮ! – закричала Марни.

Несколько человек оглянулось. Она втянула плечи.

– Я и не говорю, что ты подвергаешься.

– Ты просто его не понимаешь. У меня все в порядке.

– А ты объясни мне. Попробуй – вдруг пойму?

Марни нахмурилась.

– Вообще-то это вообще не твое дело.

– Два «вообще».

– Неважно.

– Покажи мне свой телефон.

– Что?

– Покажи мне телефон.

– Нет.

Я снова выхватила трубку у нее из рук, и Марни попыталась отнять ее обратно.

– Рианнон, отдай! Сейчас же верни мой телефон!

– Люди добрые, к беременной пристают! – заорала я, и еще несколько человек оглянулось посмотреть, как я отбиваюсь от приставаний, но во всем кафе не нашлось ни одного человека, которому стало бы по-настоящему интересно. Очень типично. Беременные почти невидимы человеческому глазу.

На заставке у Марни стояло совместное селфи с Тимом. Она улыбалась, а он стоял у нее за спиной и обнимал – как будто пытался задушить. Хмм, по-арийски привлекательный, но, на мой вкус, уж слишком живой. Я заглянула в историю звонков и сообщений и, утвердившись в своих подозрениях, вернула телефон. Щеки у Марни пылали, она подхватила куртку и торопливо ее натягивала.

– Пятьдесят семь звонков. За два дня. И при этом вы с ним живете вместе.

Она на меня даже не взглянула. Перекинула ремешок сумки через плечо и выбралась из-за стола.

– Сто семьдесят шесть сообщений за неделю, – крикнула я ей вдогонку, пока она ковыляла – на максимальной возможной скорости – прочь из кафе.

Она резко обернулась.

– И что? Он обо мне заботится. Я тебе говорила!

Мы зашли на эскалатор.

– То, что вы женаты, еще не означает, что ты ему принадлежишь. Такое только в песнях дурацких панк-рокеров бывает!

– Он не твой дедушка, понятно? И не тот тип из Прайори-Гарденз. Он служил и любит, чтобы все было как следует, – и немного за меня волнуется, вот и все. Я его понимаю. Понимаю, почему он такой, и мне с ним нормально. Я его люблю. Все, разговор окончен.

– Нет, не окончен. Это он заставил тебя уйти из балета?

Она не ответила.

– Он тебя бьет?

Я пыталась придумать что-нибудь поддерживающее, что говорят женщинам в подобных ситуациях, но ничего не приходило в голову. Передо мной были лишь ее глаза – сухие, потому что она не позволяла им наполниться слезами, и я не видела иного способа помочь ей, кроме как отправиться прямиком на пластмассовую фабрику и анально изнасиловать каким-нибудь острым предметом это мерзкое чмо, больше всего напоминающее лоток для кошачьего туалета.

Марни зашагала вниз по эскалатору.

– Эй, а мне что теперь – на автобусе домой ехать? – крикнула я ей вслед.

Она дождалась меня внизу. Я спустилась и молча встала с ней рядом.

– Он меня не бьет. Честное слово. Я нужна ему. Но я больше не хочу об этом говорить, хорошо? Я тебя очень прошу, пожалуйста. – Она понизила голос до шепота. – Просто побудь сегодня моей подругой.

Почему-то слово «подруга» на меня подействовало. Я не хотела, чтобы она уходила, и не хотела, чтобы она злилась. Я хотела и дальше быть ее подругой.

– Давай куда-нибудь сходим, хочешь? Например, в музей?

– Почему в музей?

– Когда я была маленькой, мы с другом всегда ходили в музей. Давай, а?

Она взглянула на телефон, и я опомнилась:

– А, извини. Во сколько Геббельс велит возвращаться в Шталаг?

Она засмеялась – к моему удивлению.

– В шесть.

– Тонна времени! – сказала я. – Пойдем! Это недалеко.

Мы поехали по городу, больше ни разу не упоминая Того, Кого Нельзя Называть, и я провела Марни импровизированную экскурсию по Бристолю и бухте. Мы неспешно прогулялись по Парк-стрит, в шляпном магазине попримеряли шляпы, а в обувном – туфли и, наконец, дошли до моего любимого места – музея. Для начала я показала ей главные хиты – сувенирную лавку, египетские мумии, камни и самоцветы, аметист размером с мою голову и сталактит, похожий на член. Потом – чучел, собирающих пыль в своих огромных стеклянных ящиках, – Мертвый Зоопарк, как мы с Джо его называли. Запах Мертвого Зоопарка (затхлый и едкий от старости) я уловила еще издали и потянулась к нему, будто моль. Мы нашли гориллу Альфреда – пожалуй, самого прославленного уроженца Бристоля.

– Мы с Джо любили представлять себе, что мы в джунглях и все это – наши звери, – рассказывала я Марни. – По ночам мы жили в цыганском таборе, а мумии то и дело оживали, так что нам приходилось прятаться, чтобы они нас не схватили. Альфред рычал и бил себя кулаком в грудь, и тогда мумии разбегались. Вот он – Альфред. Когда приходишь сюда, с ним обязательно надо поздороваться. Такой уж в Бристоле закон.

– Здравствуйте, Альфред, – сказала Марни и помахала ему рукой. – А кто такой Джо?

– Джо Лич. В детстве он был моим лучшим другом. Но я знала его всего несколько лет. Он погиб. Попал под машину.

– О, какой ужас. Извини!

– Говорят, когда Альфред еще жил в зоопарке, он бросался в людей какашками и писал на них, когда они проходили мимо его клетки. А еще ненавидел бородатых мужчин. Я тоже не люблю бородатых. Не доверяю им.

Марни рассмеялась.

– Тим носит бороду?

Она прищурилась и ответила:

– Нет, не носит.

– Ну это я так, на всякий случай. Мы с Джо торчали здесь часами.

– Пахнет здесь странновато. И у некоторых животных такой грустный вид.

– Да, но ты посмотри на тех, которые ухмыляются! У них вид безумный!

– Это правда.

– Неужели ты не впечатлена? Меня смерть всегда завораживает.

– Меня – нет, – ответила она. – Мне от этого скорее жутковато.

Она двигалась мимо стеклянных витрин с опаской, как будто оцелот, суматранский тигр или стеклянноглазый носорог в любой момент могут выбить стекло и растерзать ее.

– Тут еще где-то есть додо, – сказала я. – Джо его больше всех любил.

– У тебя здесь такой счастливый вид, – заметила Марни.

– Да, наверное. В детстве я была счастлива. До Прайори-Гарденз. И потом, когда дружила с Джо. С Крейгом тоже. А потом – не очень.

Слова мои как будто растревожили Марни, и она всю оставшуюся прогулку о них думала. Время от времени заговаривала об этом вслух, но потом, видимо, списала все на Крейг-в-тюрьме и отца-ребенка-нет-рядом.

После сувенирного магазина (где Марни опять обратила внимание на несколько вещей, которые ей понравились, но покупать ничего не стала) мы зашли в «Рокотиллос» на другой стороне улицы, где мы с Джо Личем съедали на завтрак маленькую порцию оладий с молочным коктейлем и на слабо плевались замороженными вишнями в официантов. Мы с Марни сели на табуреты, с которых можно смотреть в окно и разглядывать улицу. Она сказала, что не голодна, но я заказала ей безумный коктейль из шоколадного брауни со взбитыми сливками и соусом из соленой карамели, как и себе, и она все допила как миленькая. Небо потемнело, и по окну зашелестели капли дождя.

Она с упоением сосала трубочку.

– М-м-м, я уже забыла вкус шоколада. Но ведь сладкое – это так вредно.

– Тим боится, что ты поправишься?

Она кивнула, по-видимому, забывшись, и пожевала кончик трубочки.

– Но вообще он просто из-за диабета переживает. Считает, что жир мне совсем ни к чему.

– Ага, тем более что жирное тело почти не чувствительно к побоям.

Марни закатила глаза, как будто знала меня уже сто лет и хотела сказать что-то вроде «ну, Ри опять в своем репертуаре».

– После рождения ребенка многое меняется. Мужчины могут… отбиться от семьи. Наверное, этого я боюсь больше всего. Я бы этого не перенесла. Мой отец изменял маме, и это разбило сердце и ей, и мне.

– Значит, если бы Тим изменил тебе, ты бы решилась от него уйти? – В голову пришла гениальная идея.

– Даже не думай! – твердо сказала Марни. – Я тебе этого не прощу.

Гениальная идея вышла обратно.

– Я бы хотела познакомиться с Тимом.

– Зачем?

Я зачерпнула ложечкой сливки из коктейля.

– Просто из дружелюбия.

– Но ведь ты не дружелюбная, – хихикнула она.

– Но с тобой-то я дружу, правильно? Разве что-то не так?

Она посмотрела в окно, но я понимала, что для нее главное было не смотреть на меня.

– Он собирается к Пин – будут угощать сыром с вином. А еще она планирует большую вечеринку с фейерверками в ноябре в честь своего дня рождения. Намечается что-то шикарное.

– О боже, – простонала я. – Надеюсь, меня она на все это приглашать не собирается.

– Конечно, собирается, – сказала Марни. – Ведь ты теперь член банды.

– О нет. Мне это нужно примерно так же, как дыра в матке.

– У Пин потрясающий дом. Они миллионеры.

– Ну я в шоке.

Я выдула вишенку в проходящую мимо официантку. Не попала.

Снаружи лило уже как из ведра. Люди проносились мимо окна с портфелями на головах и накрывшись импровизированными капюшонами из газет.

– Тогда о чем будем разговаривать? – спросила я. – Выбирай ты. Спрашивай, что хочешь. Все, о чем когда-либо хотела спросить. Прайори-Гарденз, Крейг, что угодно. Сезон охоты открыт.

Марни уставилась в окно и два раза ковырнула коктейль ложкой, прежде чем наконец спросить:

– Если сосчитать каждую падающую каплю дождя, сколько всего наберется?

– А?

Она засмеялась.

– Обожаю такие немыслимые вопросы, а ты? Когда я над таким задумываюсь, чувствую себя совсем малюсенькой в этом мире. Например, сколько времени потребуется, чтобы сосчитать все песчинки на пляже Монкс-Бей?

– По-моему, ты единственный человек в этой стране, кто при встрече не хочет спросить меня о Крейге.

– Это ведь не мое дело, правильно?

– Правильно.

– А вот еще вопрос, – сказала она, и где-то в глубине ее глаз снова вспыхнул свет. – Как понять, ты настоящий человек или просто кому-нибудь снишься?

– Это, кажется, текст песни Take That?

Сидя на скамейке перед длинной столешницей прилавка, мы обе болтали ногами, как будто снова стали маленькими девочками. Как жаль, что на самом деле этого не произошло.

Не знаю, сколько мы так просидели, но нам хватило времени, чтобы одолеть на двоих еще один безумный коктейль – на этот раз замешанный на вишневом печенье – и съесть по куску черничного пирога, а вопросы у нас все не кончались.

– Почему море соленое?

– Кто подбирает какашки за собакой-поводырем?

– Ты помнишь момент, когда перестала быть ребенком?

– Какое было самое первое слово в истории?

– Ты слышишь, как с тобой разговаривает твой ребенок?

На это я, конечно, сказала «нет». Картой «сумасшедшая» ходить пока было рано.

– Какую мудрость ты бы хотела передать своему ребенку? – спросила Марни.

– Не знаю, – сказала я. – У меня мозг напрочь очистился.

– Мне нравится «Найди свою благодать», – сказала Марни. – Я однажды услышала, как кто-то это сказал, и запомнила навсегда. Вот для тебя, например, благодать в чем?

– Не знаю. Я ее еще не встречала.

– Ты в музее сказала, что в детстве была счастливее, чем сейчас. А что, если твое счастье в детях? Вот родишь ребенка – и почувствуешь благодать? А?

– М-м-м. Жизнь полна неожиданностей. Наверняка никогда не знаешь.

– Детских неожиданностей, – улыбнулась она.

– Я сама себе до сих пор кажусь ребенком.

– Рианнон, у тебя все будет хорошо. Все наладится. Просто вдруг щелкнет – и встанет на место. И тогда ты больше не будешь сомневаться в том, кто ты такая.

Я улыбнулась со всей искренностью, на какую способно мое лицо. Насколько все было бы проще, если бы эта искренность была настоящей.

Вторник, 31 июля

12 недель и 2 дня

1. Взрослые люди, которые боятся собак. Господи, может, уже как-то возьмете себя в руки?

2. Те, кто делает всплывающую рекламу. И вообще все, что внезапно всплывает или выскакивает.

3. Вуди Аллен.

– Не понимаю, – проговорил Джим, хрустя своими неизменными цельнозерновыми хлопьями, – неужели совсем никто не бронирует?

– К сожалению, совсем, – кивнула я, напустив на себя как можно более убитый вид.

– Ну что ты, моя хорошая, не расстраивайся. Если хочешь знать, я во всем виню наше министерство туризма. Кому захочется сюда приезжать? Для детишек ничего интересного. Фуникулер уже лет тридцать не красили. Муниципалитет все выше и выше задирает цены, так что маленькие магазинчики не справляются и вынуждены закрываться, а новый досуговый центр все никак не достроят! Они нам его уже лет шесть обещают.

Заметьте: меня он не винит ну вот нисколечки. Заметьте: сам он на «Эйрбиэнби» не заходит, ничего там не проверяет. Доверие, понимаете? Полное и безграничное. Иногда Джим кажется мне просто невыносимо сексуальным – ничего не могу с собой поделать.

Я поднимаюсь обратно в свою комнату, и на лестнице у меня снова плывет перед глазами – видимо, смена высоты вызывает головокружения. Вчера по дороге к Дому с колодцем это тоже случилось. Я не меньше получаса лежала на могиле Эй Джея, пока не отпустило. Наверное, что-то с давлением. Если так пойдет и дальше, придется повсюду носить шоколадку на экстренный случай, как будто я сама себе сенбернар[18].

Изучила соцсети Тима Прендергаста, чтобы представлять, с кем имею дело. На аватарке у него фотография откуда-то с пляжа, где он сунул лицо в стенд с отверстием на месте головы: толстяк в полосатом купальнике и в курортной шляпе с надписью: «Поцелуй меня, детка!»

Оборжаться.

Глаза у него голубые с ледяными осколками. Мне даже встречаться с ним не надо, чтобы понять, что это заплесневелый говнюк высочайшей пробы. И для человека, который объявляет себя «дикарем» и любителем дальних прогулок по холмам, он как-то уж слишком много времени тратит на преследование знаменитостей в Твиттере. Ну, вы наверняка тоже таких знаете: ставят оценку всем их книгам/фильмам/сериалам; без конца их тегают и пишут что-нибудь типа: «Видел вас сегодня на „Шоу одного“, классно!» или «Крутой фильм получился – вы все-таки большой талант! Нам так повезло, что вы у нас есть!» – а потом вымаливают у них бесплатные билеты и чтобы они где-нибудь упомянули их имя. Хуже всего – это когда ему отвечают. Он делает ставки на старую добрую логику: люди поверят во что угодно, если их похвалить. И это правда работает!

Честное слово, я не понимаю, что Марни в нем нашла.

Кстати, от нее с субботы не было вестей. Я отправила два сообщения, но она ни на одно не ответила. Может, он ее уже задушил? Я знаю, где они живут: в одном из тех новых домов на Микаэлмас-корт. Она упоминала это на встрече клуба беременных и сказала, что номер дома у них как раз такой, сколько лет они вместе, – пятнадцать.

Тип из «Плимут Стар» сегодня опять торчал на крыльце, а с ним еще несколько человек из разных желтых газет. Честно говоря, он такой аппетитный, что мне до мурашек нравится его заводить – играть роль запретного плода, ведь теперь-то я знаю, как сильно он хочет вылизать мне задницу. Мне даже стало его жаль, когда он протискивался, чтобы первым закидать меня вопросами, пока я гордо дефилировала по центральной дорожке на каблуках и в роскошном топе, как будто я на Парижской неделе моды.

– Вы пончики купили? – крикнула я ему.

– Вы что, не шутили?

– Конечно нет! – ответила я с улыбкой, проскальзывая через калитку.

Ох, мамочки, ну я сегодня была просто красотка. Уже из-за забора оглянулась на него, и он улыбнулся так, будто у нас с ним секрет.

Сухие трусы – в прошлом.

Среда, 1 августа

12 недель и 3 дня

Ездила в квартиру за оставшимися вещами, по дороге всего один раз останавливалась поблевать на обочине. В остальном – ничего примечательного.

Квартира практически пустая: барахло Крейга почти подчистую отправили на хранение. Брызги крови Эй Джея по-прежнему на месте – человеческому глазу невидимые, но на взгляд психопата прекрасно различимые. Правда, теперь они скорее коричневые, чем красные.

Миссис Уиттэкер освободила квартиру – уехала жить в Маргейт к своей сестре Бетти. Ее «больше нельзя оставлять без присмотра» – как проинформировал меня Рон-Листодуй в лифте, наматывая на локоть удлинитель.

– А кто-нибудь в ее квартиру уже вселился? – спросила я.

– Пока нет, – ответил он. – Но вчера туда приезжали из клининговой компании, так что, видимо, риелтор кого-то нашел.

– Наверное, оно и к лучшему, – сказала я, стараясь не думать о том вечере, когда пилила тело в ванне. Плод этого не любит.

Я люблю представлять папочку живым, а не разрезанным на шесть частей на полу в ванной у какой-то старухи.

Потом я купила кексы «Райс Криспи» и букет гербер и роз и отправилась домой к Лане. Я не была уверена, что она по-прежнему живет в квартире над благотворительным магазинчиком, но – о чудо! – когда я позвонила, она открыла дверь. Она хотела было захлопнуть ее прямо у меня перед носом, но я успела выставить руку и ей помешать.

– Пожалуйста, Лана, разреши мне войти. Я пришла извиниться.

Она открыла дверь пошире, и я впервые увидела, что натворила. Все ее лицо ото лба до подбородка было фиолетовым – я чуть не расхохоталась, но вовремя удержалась.

– Поразительно, что ты на меня в суд не подала, – сказала я. – Кстати, зря.

– Ну да, – сказала она. – Я просто решила, что, в общем-то, у тебя было на это право.

– Спасибо. Но все равно мне ужасно стыдно, прости меня, пожалуйста. Я купила кексы.

Она впустила меня, и я пошла за ней по узкой лестнице: эдакий дом Анны Франк, только с кучей рекламных писем и с прутиками для прижимания ковра на ступеньках.

Я прошла мимо спальни, дверь была закрыта неплотно: покрывало с кровати сброшено, тут и там валяются комки одежды – трусы, носки, уродские пижамные штаны с миньонами, халат, забытый на постели. На той самой постели, где она стонала в горячее ухо моего парня и прикусывала его мочку, пока ее вагина обхватывала его член и он снова и снова в нее входил…

– Я поставлю чайник, – сказала она, кивая на диван в гостевой зоне.

Разделочная поверхность тесной бежевой кухоньки была сплошь замусорена: десертные тарелки с застывшими лужицами масла, грязные стаканы, липкие вилки и ножи, жирные сотейники и сковородки, в которые въелась древняя яичница-болтунья.

– Как дела в «Газетт»? – спросила я, когда она принесла мне кружку чая.

На диване лежал фиолетовый флисовый плед, скомканный в форме гнезда, в котором она смотрела «Выгодную покупку». Я села в кресло.

– Меня отстранили от дел, но пока продолжают платить, – сказала она, усаживаясь и заворачиваясь в плед. – Уже нашли мне замену.

– Я знаю, каково это, – отозвалась я.

– Кэти Дракер? – спросила Лана. – Ага, она удобная, подстроится под кого надо. Ты знаешь, что Лайнус вернулся после своей глазной операции? Тут надолго заболевать нельзя – сразу кто-нибудь захватит твое место! Ты сама-то думаешь возвращаться?

– Да нет, вряд ли. Без них такая свобода на душе.

– А я скучаю, – сказала она.

– Ну что, будем говорить о слоне в комнате или предоставим ему тихо обосраться в уголочке?

Лана сделала глубокий вдох и поставила кружку на стол.

– Я не могу поверить в то, что Крейг на такое способен.

– А я уже ни в чем не уверена, – сказала я, тоже опуская кружку. – Не хочу в это верить, но улики, Лана.

– Но ведь как минимум в Новый год он точно был со мной.

– Всю ночь?

– Ну не всю, но…

– Где вы были – здесь?

– Да.

– И во сколько он ушел?

– После курантов – где-то в четверть первого?

– Полицейские говорили, что Дэниела Уэллса убили между полуночью и четырьмя утра. Я не слышала, как Крейг вернулся.

– А как же два других убийства?

– Он говорил, что двенадцатого февраля ходил с друзьями в паб. Гевина Уайта убили в парке около десяти вечера. Ребята говорят, что примерно в это время он выскакивал на улицу покурить. Я просто хочу сказать, что вероятность существует.

– О боже. Ну а женщина в каменоломне! Ведь это точно был не он, правда?

– Я не знаю. Там все было в его следах.

– Но он тогда был в Лондоне и просто не мог ее убить!

– Я в таком же шоке, как и ты, – сказала я, поймав в стеклянном шкафчике отражение собственного лживого лица. – Я знаю только одно: я боюсь. Боюсь, что, если его выпустят, он придет за мной – потому что я не предоставила ему алиби. Когда я сказала, что не буду ради него лгать, он стал немножко как тот тип в «Лице со шрамом».

– Меня он тоже просил.

– Ну вот видишь, – сказала я.

– Но на Новый год я действительно была с ним. Какое-то время.

– Лана, просто доверься собственной совести. Я должна думать о ребенке. Что, если его выпустят – и он причинит нам вред?

– Не говори так.

– Если тебе дорога жизнь, держись от него подальше.

– Я его уже несколько недель не видела. Да я бы и не стала с ним встречаться, теперь уж точно.

– Но ты все равно собираешься предоставить ему алиби на новогоднюю ночь?

– Это не алиби, это правда.

– Ты была с ним до того момента, как он убил этого человека и отрезал ему член. Интересно, что об этом подумает полиция?

Она заломила руки.

– Но не могу же я врать полиции.

– А никто не просит тебя врать. Просто подумай как следует, прежде чем заявлять, что он был с тобой всю ночь. Потому что если он пойдет ко дну, то и тебя утянет за собой. Такой уж это человек. Я понимаю, что это не умещается в голове, но мы должны защитить самих себя. Крейг способен на все.

После Ланы я заскочила в город забрать из аптеки витамины для беременных и «Гевискон». У стойки с косметикой увидела Клавдию. Она меня не заметила.

Тетечка Клавочка!

Я совершенно не скучаю по «Газетт». Да и с чего бы? С чего мне скучать по высокомерной манере Клавдии раздавать поручения, озабоченности Рона, необходимости то и дело прерывать работу, чтобы налить кофе людям, которые настолько просвещеннее меня, что не в состоянии налить себе кофе сами? С чего скучать по Блядозавру Рексу по имени Лайнус Сиксгилл и его невыносимым попыткам быть смешным? И, просто чтобы вы знали, мне плевать на то, что он теперь носит глазную повязку: если у тебя рак, это еще не значит, что задница у тебя внезапно засияла чистотой.

Вот по гномику, который стоял у меня на мониторе, я скучаю. Только по нему.

Это мой папочка подарил!

А еще я встретила одну из ЛОКНО, Анни: она выходила из «Дебенхэмс», толкая перед собой коляску. Анни и Пидж в итоге проявили себя неплохими подругами: обе по отдельности сходили в полицию, чтобы сообщить о своих подозрениях относительно того, что Крейг применял ко мне насилие (они видели у меня синяки, а еще рассказали, что на вопросы о нем я всегда отвечала уклончиво). Но это-то и понятно: я ведь не забывала про Спектакль и старательно играла роль несчастной девицы, затравленной и зомбированной собственным парнем. Я невинная жертва. Отрицать, отрицать и еще раз отрицать. Кончилось все тем, что в итоге даже им надоело иметь со мной дело. Люди, От Которых Невозможно Отвязаться, отвязались сами, вопрос закрыт.

Впрочем, мне удалось не попасться на глаза ни Анни, ни Клавдии, и я была так озабочена тем, чтобы избежать встречи с людьми, которых знаю, что в итоге столкнулась нос к носу с тем, кого вообще не должна была знать!

Хитер, она же женщина с желтым шарфиком, которую я по ошибке спасла в ту ночь, когда убила двоих насильников у каменоломни. Сегодня шарфик на ней был бледно-лиловый. Она нагнала меня у цветочного сада.

– Рианнон? – выговорила она, широко распахнув глаза. Едва дыша. Как будто это было для нее важно. – О господи!

– Нет, – чуть слышно отозвалась я и, вместо того чтобы пойти, как планировала, к кондитерскому ларьку «Куки Карт», развернулась в сторону парковки, расположенной позади большой церкви, где моя машина была в относительной безопасности.

Но Хитер преградила мне путь.

– Я каждый день надеюсь, что где-нибудь вас встречу. Мы можем поговорить?

Я опять изменила направление – свернула на тропинку, идущую вдоль реки. Хитер не отставала от меня и пыталась завязать разговор.

– Я чуть ли не каждую неделю хожу в редакцию «Газетт», все надеюсь застать вас там…

– Я там больше не работаю.

– Мне нужно с вами поговорить. Пожалуйста, уделите мне минутку.

– Нет. Твою мать, я так и знала, что вам нельзя доверять. Отвалите.

Мой тонкий намек до нее не дошел. Пружинящие подошвы ее туфель преследовали меня, как открывающие аккорды Billie Jean[19].

– Пожалуйста, выслушайте меня. Я вас надолго не задержу, честное слово.

Я уже отчетливо представляла, как она лезет на капот моей машины – настолько отчаянным был ее голос, – так что в конечном итоге мы все-таки сели на скамейку в цветочном саду, и со стороны нас можно было принять за двух коллег, устроившихся изящно перекусить на природе в обеденный перерыв. А вовсе не за тех, кем мы были на самом деле: жертву изнасилования и ее героическую спасительницу – серийную убийцу, предающихся воспоминаниям о кошмарной ночи, когда одна напрочь слетела с катушек и прикончила двух мужиков, чтобы спасти злополучную задницу другой.

– С той ночи я постоянно о вас думаю.

– Звучит так, будто у нас роман, – сказала я и огляделась, не слушает ли кто.

Вода с шумом падала с небольшого порога. Под скамейкой напротив два голубя клевали выброшенный пирожок с мясом.

– Мой муж именно так и подумал.

Я удостоила ее приподнятой брови.

– Я потом несколько дней все дергалась и проверяла телефон – ждала, не появятся ли свежие подробности в новостях. Страшно боялась, что кто-нибудь видел мою машину или нас с вами, когда мы шли пешком от каменоломни.

– Можно. Пожалуйста. Говорить. Потише.

– Рианнон, я была в полном смятении. По ночам меня охватывала паника, я переживала все это заново и просыпалась в холодном поту. Это стало сказываться на моей работе, просто кошмар. В итоге Бен – мой муж – прижал меня к стенке, и я ему рассказала.

– Ну супер…

– Нет-нет, не подумайте, он вам очень благодарен. У него и в мыслях нет идти в полицию, честное слово. Зачем ему это? Защищать этих людей? По его мнению, они получили по заслугам. Полиция считает, что они виновны в семи изнасилованиях, которые произошли на той же самой дороге, где они и меня поймали. Та ночь могла бы закончиться для меня совсем по-другому, если бы не вы. Вот чего я все никак не могу понять, так это как вы там вообще оказались? Зачем припарковали там машину? И каким образом нашли дорогу обратно через поля в полнейшей темноте?

– Я выросла в тех местах.

– И вы этих людей там нарочно дожидались?

– Да, – сказала я невозмутимым тоном. – А вас там вообще не должно было быть.

Каштан, растущий в центре сквера, обрезали по распоряжению муниципалитета. Раньше я, бывало, сидела под ним и обедала. Он укрывал от жаркого солнца или внезапного ливня. А теперь стал похож на гигантскую руку, протянутую к небу, с короткими обрубками на месте пальцев.

Хитер пристально на меня посмотрела.

– Вам это доставляло наслаждение, я угадала? Когда вы их убивали.

Я уставилась на бешено пульсирующую вену у нее на шее.

Она понизила голос до шепота.

– А остальных тоже вы убили? Тех, которых якобы убил…

– Я не обязана все это слушать, – сказала я, вставая.

– Нет-нет, прошу вас, не уходите, – воскликнула она, тоже поднимаясь со скамейки. – Простите. Остальные – судя по тому, что я про них читала, – были ужасными людьми.

Настала моя очередь пристально на нее смотреть. На ней было бледно-лиловое обтягивающее платье, и казалось, что ее телу, хотя и не толстому, в нем тесновато. Я даже ее пупок видела. Да что там пупок – родинку на пупке! Просто смех.

– Чего вы от меня хотите? Денег? И не мечтайте.

– Я ничего не хочу.

– Будете просто портить мне жизнь?

– Рианнон, я вот уже двадцать лет представляю интересы жертв изнасилования. Я видела, какое влияние оказывает насилие на людей – неважно, женщин, мужчин. И на их родных. Еще ужаснее, когда им приходится переживать это заново в зале суда. То же самое могло произойти и со мной, но благодаря вам не произошло.

– Что значит «представляете их интересы»?

– Я адвокат. И Бен тоже. Мы занимаемся…

– Ладно-ладно, мне не нужны подробности вашей биографии, спасибо.

– Я хотела дать вам вот это и еще раз вас поблагодарить. Даже если вы сделали это не ради меня, даже если вам это доставило удовольствие, все равно спасибо.

Она протянула мне визитку: на одной стороне были тисненые буквы У&A, а на другой – номер телефона и крошечный оттиск золотой гондолы.

– Уэрримен и Армфилд, – сказала я.

– Армфилд несколько лет назад умер, так что остались только Уэрримены. Основной офис у нас в Бристоле, и мы с Беном и сыновьями живем здесь же. Простите, да, вы просили обойтись без подробностей моей биографии. Позвоните мне, если вам что-нибудь понадобится. Что угодно. Если не смогу помочь сама, наверняка найду того, кто сможет.

Она встала и зашагала прочь, ни разу не оглянувшись. А потом без предупреждения вдруг остановилась, развернулась и посмотрела мне в лицо.

– Я догадалась, что они были у вас не первыми. В ту же ночь поняла.

Казалось, она собирается сказать что-то еще, но рот снова и снова закрывался, как у рыбы, будто она боялась выпустить слова наружу. Но они все-таки вырвались.

– Патрик Эдвард Фентон.

– Кто? – не поняла я.

Она опять стала разворачиваться, чтобы уйти, шарфик затрепетал на ветру.

– Когда я слышала о нем в последний раз, он работал в «Спортз Мэднес» в Торки.

– И зачем мне эта информация?

– Из всех, с кем я имела дело, он единственный, кто выкрутился.

Когда она ушла, я уставилась на визитку. Сохранить ее – значит остаться с вещественным доказательством того, что я имею отношение к Хитер, к той ночи, к двум убитым мужчинам. Я уже занесла руку над урной, стоящей рядом со скамейкой, как вдруг меня осенило. Дареные кони и все такое.

Суббота, 4 августа

12 недель и 6 дней

1. Тот, кто пытается нарисовать свастику на заборе перед больницей, но вечно загибает хвостики не в ту сторону.

2. Те, кто производят заменитель мяса марки «Корн». Хватит себя обманывать. Вообще ни хрена не похоже.

3. Сандра Хаггинс.

Приснился очередной кошмар – на этот раз про ребенка. Как будто я в саду, в центре сада – глубокая яма, и ребенок на самом дне, голенький, брыкается и орет. Я карабкаюсь вниз по стене, а когда спускаюсь, его там нет, но плач все равно слышен. Я задираю голову и вижу на краю ямы женщину со свертком в руках. Выбраться из ямы я не могу. И круг света надо мной становится все меньше и меньше. Закричать я тоже не могу, рот не открывается. Какого чертова хрена все это означает?!

Джим и Элейн с утра пораньше уехали в больницу, у Джима плановый осмотр, а меня оставили одну, так что я накормила Дзынь, в ду́ше во весь голос подпевала Ники Минаж и офигительно подрочила. За неимением ни одного приличного члена в зоне видимости сейчас это лучшее, что происходит в моей половой жизни. На горизонте маячат три смутных варианта: мусорщик, отдаленно напоминающий Райана Рейнольдса, блондин из химчистки в носках с Железным Человеком и тип, которого Элейн называет Элементом: сидит на военном мемориале в обоссанных трениках, глушит «Даймонд Уайт»[20] и рассказывает прохожим, как Фрэнк Синатра украл у него медали.

Ну а пока – добро пожаловать в дивный мир мастурбации. Насколько же лучше, когда стариков нет дома. Вот попробуйте нормально себя удовлетворить на тихом режиме, когда стена толщиной примерно в один крекер, а свекровь в соседней комнате распевается под «Все, что ярко и светло»[21]. Тошнить меня вроде бы перестало, но зато другие симптомы беременности полезли наружу как сумасшедшие. Один из них – озабоченность. Другой – перепады настроения. Ну да, я понимаю, я психопатка и перепады настроения – это для меня норма, но сейчас меня кидает из стороны в сторону гораздо чаще, я ну прямо Квазимодо на веревке колокола.

Каждый божий день обязательно начинается с Ярости (например, из-за телеигр), потом меня выносит в Печаль (например, из-за женщины в телевизоре, у которой ребенок родился без глаз), потом накатывает Чувство Вины (например, из-за того, что я наорала на старика, который переходил дорогу, или приснился тревожный сон про Эй Джея), потом я вдруг становлюсь Безумно Счастливой (например, потому что вышла в сад или смотрю документальный фильм вместе с Дзынь и Джимом). Бывает, весь цикл прокручивается минут за двадцать.

Изголодавшись по вредной еде, я прогулялась до минимаркета, а потом вместе с Дзынь поехала к Дому с колодцем.

Уединенный бывший рыбацкий коттедж, построенный в начале восемнадцатого века и спустя несколько десятилетий напрочь сгоревший, теперь может похвастать новой соломенной крышей, свежевыбеленными стенами и гравийной тропинкой, которая, петляя среди деревьев, ведет к голубой входной двери с латунным кольцом в виде веревочного узла. За задней садовой калиткой начинается внутренний дворик – самое солнечное место, с двумя стульями и столом со стеклянной столешницей. Стены дома – из толстого гранита, потолки низкие и неровные. Полы на первом этаже – стертая за долгие годы плитка, на втором – паркет, а еще в гостиной есть большая каминная ниша с печкой-буржуйкой и корзиной дров. Тут что хочешь можно сжечь.

Будь моя воля, я бы сожгла всю мебель, которой Элейн обставила дом, – сожгла, а пепел запустила бы в космос. Сюда, наверное, приходит мастурбировать Кэт Кидстон[22]. Тут везде ситец в цветочек, абсолютно новый, но ситец. А меня от ситца корежит.

Джим купил Дом с колодцем три года назад. До этого объект не могли продать больше года: все понимали, какую сумму придется вбухать в его восстановление, да еще эта дыра по центру. Из-за дыры его и прозвали Домом с колодцем: в кухонном полу находится отверстие аутентичного средневекового колодца, который, по сути, вообще ни для чего не нужен. Это просто глубокая яма. Но яма зарегистрированная, так что засыпать ее Джим не может. Сверху она накрыта увесистым квадратом оргстекла, прикрученным в четырех углах. Если бы не этот квадрат, то каждый, входя в дом с черного хода, успевал бы сделать три шага и тут же летел бы кубарем в яму. Джим провел в колодец освещение и установил лампочки на полпути вниз, чтобы, стоя у края колодца, можно было любоваться бездной у себя под ногами. Мне нравится стоять и подолгу смотреть туда. Ясное дело, бездна в ответ подолгу смотрит на меня.

Часть ремонтных работ в доме Крейг проводил сам. Как-то на выходных он укладывал бетонные плиты во внутреннем дворике, и мы с Дзынь тоже с ним поехали. Я сидела на деревянном ящике для цветов и смотрела, как он работает.

– Не могу на тебя наглядеться, – сказала я. – Люблю наблюдать за твоими мышцами, когда ты поднимаешь тяжелые камни.

Он то и дело подходил, чтобы меня поцеловать. Мы бесконечно касались друг друга руками, не могли удержаться. Он нежно опрокинул меня на мягкую землю будущей клумбы и сунул руку мне под юбку. Его пальцы отодвинули ткань трусов и скользнули внутрь меня. Я кончила, глядя высоко в небо, обхватив стопами его шею и чувствуя, как ноздри наполняет аромат жимолости. В то лето я была влюблена. Пожалуй, я не осознавала, что это любовь, пока Лана Раунтри у меня ее не отняла.

Я сегодня чуть ли не час просто сидела в саду: играла с Дзынь и набивала живот всем, что Элейн не позволяет мне есть дома: чипсами, хлебом, шоколадом «Дэйри Милк», расплавленным шоколадом «Дэйри Милк» на горячих вафлях со взбитыми сливками из баллончика и четырьмя большими ложками мороженого с соленой карамелью. А потом еще немного хлеба, еще немного шоколада «Дэйри Милк», намазанного на тост. Ни она, ни Джим в Дом с колодцем не приезжают: Джим – потому что у него прихватывает сердце, когда он поднимается в гору, – так что я здесь предоставлена сама себе. Это стало моим убежищем.

Я полила ящики-клумбы – под жарким солнцем чайные розы так и благоухают! Покосила лужайку, а потом мы с Дзынь лежали на теплой земле на могиле Эй Джея, любовались бабочками на ветвях буддлеи и слушали отдаленные крики чаек. Лежа на теплой и мягкой почве, я испытала непривычное ощущение покоя. Не знаю, в чем было дело: в полуденном зное, или в том, как ласково дул с моря ветер, или же меня согревала мысль о гниющих в нескольких футах подо мной кусках моего бывшего возлюбленного, – но мне было очень хорошо и спокойно.

Вот она – благодать.

Может, больше ничего и не надо? Может, я уже могу обходиться без темных переулков, преследований, просиживания часами в ожидании какого-нибудь типа, о котором прочитала в полицейских новостях. Например, насильников на синем автофургоне. Или Гевина Уайта. Или Дерека Скадда, педофила, которого я придушила подушкой у него в гостиной, что привело меня в такой экстаз, что трусы можно было выжимать. Может, теперь я посвящу жизнь не этому, а кампании #MeToo.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Предметы искусства (фр.). – Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчицы.

Вернуться

2

«Слушайте без предубеждения» (англ.) – альбом британского поп-певца Джорджа Майкла 1990 года.

Вернуться

3

Рианнон ссылается на фильм «Индиана Джонс: В поисках утраченного ковчега» (1981): за Ковчегом Завета охотятся нацисты, и все они погибают, сраженные вихрем, который вырывается из ковчега, едва они открывают крышку.

Вернуться

4

Фейсбук – продукт компании Meta Platforms Inc., деятельность которой признана в России экстремистской. – Здесь и далее.

Вернуться

5

Популярный в Великобритании бутербродный спред из дрожжевого экстракта с резким вкусом и запахом.

Вернуться

6

I'm not that innocent – цитата из песни Бритни Спирс Oops!.. I Did It Again.

Вернуться

7

Знаменитое сражение Первой мировой войны на реке Сомме, одна из самых кровопролитных битв в истории, в ходе которой войска Англии, Франции и Германии потеряли убитыми и ранеными более миллиона человек.

Вернуться

8

Отсылка – фильм «Девять месяцев» 1995 года.

Вернуться

9

Неофициальное название области в Уэст-Йоркшире, где жили знаменитые сестры Бронте (Эмили, Шарлотта и Энн).

Вернуться

10

Девушки вспоминают бродвейский мюзикл «Энни» про детей-сирот.

Вернуться

11

«Фигура отца» (англ.) – песня Джорджа Майкла с альбома Faith 1987 года.

Вернуться

12

«Противоположности притягиваются» (англ.) – песня Полы Абдул с альбома Forever Your Girl 1988 года (на эту композицию снят известный видеоклип, где реальная Пола танцует с мультипликационным котом).

Вернуться

13

«Добавь в жизнь огоньку» (англ.) – главный хит группы Spice Girls из альбома Spiceworld (1997).

Вернуться

14

Здесь и далее: исламское государство Сирии (сокращенно ИГ или ИГИЛ), с 29 декабря 2014 г. признано в России террористической организацией, ее деятельность запрещена.

Вернуться

15

Американский серийный убийца.

Вернуться

16

Распространенное среди поклонников прозвище американской певицы Бейонсе.

Вернуться

17

Персонаж телевизионных шоу, имитирующий героев детских телепередач, но доведенный до абсурда и с точки зрения внешности (он похож на сардельку в желтую крапинку, у него постоянная улыбка в пол-лица и безумно вращающиеся глаза), и в том, как он себя ведет (мистер Блобби разговаривает голосом робота и говорит всегда только одно слово – «Блобби»).

Вернуться

18

В Великобритании до сих пор известен винтажный рекламный плакат швейцарской шоколадной компании Suchard, на котором собака-спасатель породы сенбернар изображена с шоколадкой «Милка» на шее. Обычно сенбернаров, спасающих людей из снежных завалов в горах, изображали с бочонком бренди на шее: крепкий напиток должен был придать сил человеку, оказавшемуся в беде.

Вернуться

19

Суперхит Майкла Джексона из альбома Thriller 1982 года.

Вернуться

20

Английская марка светлого сидра.

Вернуться

21

All Things Bright and Beautiful – старинный английский гимн, до сих пор очень популярный в английской культуре.

Вернуться

22

Кэтрин Кидстон – английский модельер, чья марка Cath Kidston специализируется на предметах интерьера в винтажном английском стиле и славится тканями с ностальгическими цветочными мотивами.

Вернуться