# Душа альбатроса 6 часть. Под крылом альбатроса

Людмила Семеновна Лазебная

Период с 1908 по 1918 год… Русские мореплаватели открывают новые земли. Развитие самолётостроения и морской авиации…

Используются возможности военной разведки. Растëт и крепнет роль политической оппозиции… Начинается Первая мировая война…

Часть шестая

Под крылом альбатроса


«Побеждающий облечётся в белые одежды; и

не изглажу имени его из книги жизни, и исповедую

имя его перед Отцом Моим и перед Ангелами Его».

(Откровение Иоанна Богослова «Апокалипсис», 3:5)


***

Осень в тысяча девятьсот восьмом году на всей бескрайней территории России наступила рано и как-то не по-доброму активно, словно зима настойчиво подгоняла её, бесцеремонно толкая в спину. Уже к концу августа северные ветры изрядно остудили разгоряченные за лето улицы Санкт-Петербурга и Кронштадта. Небеса, распахнув свои хляби, принялись щедро осыпать землю бесконечной прохладной моросью, выедавшей последние жизненные соки из листьев клёнов и рябин, дубов и берёз. Порывы ветра, сдирая мокрые листья с гранитных набережных, стремительно и безжалостно уносили их в неспокойную Неву и остывающий залив. А к середине сентября многочисленные стаи птиц раньше времени вдруг потянулись друг за другом в тёплые края.

Именно в один из таких холодных и слякотных дней Борис Бобровский неожиданно повстречал возле Морского штаба в Кронштадте своего давнего друга Георгия Старка, старшего лейтенанта с крейсера «Аврора». Офицеры радостно обнялись, как подобает боевым товарищам, но налетевший ветер чуть было не сорвал их форменные фуражки. Ловко схватившись за свои головные уборы, оба одновременно воскликнули:

– Давай во флотское кафе, там поговорим…

Продолжая обниматься, они быстро зашли в знакомое с юности помещение и, усевшись за свободный столик, заказали по чашке чая и пирожные.

– Всё, как в кадетские годы… – улыбаясь, сказал Бобровский.

– Ну, как ты? – снова, не сговариваясь, одновременно спросили они друг у друга. И опять рассмеялись, как будто и не было у обоих за плечами этих суровых военных лет и тяжелых испытаний…

– Боренька, давай я первый, – сказал Старк. – Вот иду сейчас и думаю, кому бы рассказать о том, как я безгранично счастлив… Ты ведь тоже однолюб, ты меня поймёшь. Я только что сделал предложение своей единственной… И получил согласие… Она ответила «да»! О, Боже…

– Постой, Юра, я, кажется, знаю о ком ты говоришь… О Елизавете Развозовой, сестре нашего товарища Александра Развозова! Я виделся с ним ещё в Порт-Артуре, в девятьсот четвёртом году. Он был старшим минным офицером эскадренного броненосца «Ретвизан». А потом, спустя пару лет, мы встретились в Японии. Александр тоже не дал самураям подписку о неучастии в войне и оказался в плену. После подписания мира с японцами участвовал в Комиссии по эвакуации пленных матросов. А потом мы вместе возвращались в Петербург тем самым последним эшелоном с русскими военнопленными… Да, брат… Поздравляю! Искренне рад за тебя! Развозовы – достойная офицерская династия русских адмиралов. Семья – под стать твоей. А ведь ты был с юности влюблён в Лизу…

– Верно, Боря! Всё в точку…

– Помню, как ты страдал, когда она вышла замуж за того «перспективного морского офицера», сына контр-адмирала барона Владимира Павловича фон Мессера… – А где сейчас её брат Александр? Я давно о нем не слышал…

– Скоро вернется из Англии, там достраивают броненосный крейсер «Рюрик II». Он служит на этом новейшем корабле, и уже – старший офицер…

– Новый «Рюрик» … Ну, как не вспомнить нашего друга Николая Бутурлина и славный подвиг его легендарного крейсера, геройски погибшего в Корейском проливе… Вот она, преемственность флотских традиций: Непобедимый «Рюрик» жив!

Бобровский вздохнул, потом снова широко улыбнулся. Он не мог серьёзно и печально вспоминать о неутомимом балагуре и весельчаке, всеми любимом Коленьке Бутурлине…

– А ведь мы с Вилькицким участвовали в сватовстве Бутурлина в Японии, где все тогда жутко боялись строгую тетку невесты-японки. Потом были на свадьбе. Представь себе, наш Бутурлин не смог расстаться со своей невестой, вспоминая случай о том, как сын самого Дмитрия Ивановича Менделеева, вернувшись в Россию, а, спустя время, снова приехав в Японию, потерял навсегда свою гражданскую японскую жену и двоих детей.

– О, да! Владимир Менделеев в возрасте Христа умер в Петербурге от гриппа. Сколько наш известный учёный ни искал невестку и внуков по всей Японии после трагической смерти своего сына, да так и не нашел…– вспомнил с грустью Старк.

– «Любовь – великая сила!» – вот она истина на все времена, подтвердил Бобровский. – Поэтому мичман Бутурлин написал прошение об отставке на флоте. Теперь Николай наш – счастливый глава русско-японской семьи, уже отец двоих детей. Писал, что они с супругой хотят четверых малышей. Занимается шоколадным бизнесом. А недавно был в Канаде и Америке, где открыл филиалы своего совместного с компаньоном Масловым кондитерского предприятия … Погоди, Старк! … Как же это ты женишься на замужней женщине? Или Лиза получила развод?

– Она овдовела четыре года назад. Её первый муж морской офицер Константин Мессер умер в девятьсот четвертом от чахотки, похоронен в Ораниебауме. А я и не знал. Несколько месяцев назад встретил Лизоньку здесь, в Кронштадте. С этого дня моя голова идёт кругом. Чувство вернулось. Мы вместе. Боря, она мне сегодня призналась, что ждёт нашего ребенка! Я не только стану мужем, но и отцом. Мечтаю о сыне-первенце. Вы с Наташей обязательно приезжайте к нам на дачу сюда, в Кронштадт. Приглашаю вас и на нашу свадьбу. Мы бы уже давно обвенчались, не откладывая, но Елизавета хочет дождаться зимы и возвращения своего брата…

В этот пасмурный день столь радостные вести, приятные воспоминания и неожиданная, но долгожданная встреча со старым другом юности заметно подняли настроение Бобровскому. Он искренне и охотно поделился с другом своими новостями. Старк слушал, как всегда внимательно и серьёзно, впитывая каждое слово товарища по кадетскому братству…

Окончив Штурманский офицерский класс и получив новую должность, Борис продолжал службу на эскадренном броненосце «Слава», единственном из кораблей своего типа, не принимавшем участие в Русско-японской войне, поскольку был введен в эксплуатацию в июне тысяча девятьсот пятого года.

К этому времени в Российской империи уже появилось новое поколение артиллерийских военных кораблей, типа «дредноутов» («бесстрашный» – англ.). Поэтому морально устаревшая «Слава» с первых дней службы на Балтийском флоте получила приписку к Отдельной учебной эскадре и занималась охраной входа в Финский залив.

Возмужав и окрепнув физически, лейтенант Бобровский был уже не просто идейным молодым человеком, как пять лет тому назад, а верным и любящим мужем, сдержанным и опытным офицером – старшим штурманом. Продолжая мечтать о создании военной стратегической авиации на Русском Императорском флоте, он готовился к поступлению в Николаевскую морскую академию. Ведь для воплощения таких грандиозных планов нужны были фундаментальные инженерные знания. Но служба есть служба, именно она вносила в их счастливую семейную жизнь с Натали свои поправки и изменения. В скором времени молодой чете Бобровских предстояла разлука…

Сформированный ещё в девятьсот шестом году особый Гардемаринский отряд судов Балтийского флота, в который входили два броненосца – «Цесаревич» и «Слава», крейсеры «Богатырь» и «Адмирал Макаров», под командованием контр-адмирала Владимира Ивановича Литвинова за два года избороздил Балтику, побывал на русском Севере в Северно-Ледовитом океане, заходил и в Атлантику. В период морской практики курсанты посещали Норвегию, Германию, Великобританию, Францию и другие страны.

Этой осенью учебная эскадра готовилась к заграничному плаванью по Средиземному морю в район острова Сицилия. На всех кораблях отряда Литвинова в экипажах размещены были практиканты-выпускники: сто шестьдесят четыре корабельных гардемарина Военно-морского кадетского корпуса Петра Великого, Инженерного института и несколько учеников-квартирмейстеров Балтийского флота.

Кроме «Цесаревича», более ни один из кораблей отряда, да и сам Командующий учебной эскадрой Владимир Литвинов, который в недавнем прошлом был командиром императорской яхты «Штандарт», в морских сражениях никогда не участвовали.

После завершения Русско-японской войны и потери лучших броненосцев Императорский военно-морской флот остро нуждался в боевых командных кадрах. Было решено провести масштабные учения с целью закрепления на практике полученных молодыми гардемаринами и мичманами знаний морской теории.

Перед двухмесячным учебным походом в Гардемаринский отряд прибыл сам Николай II. Государь Император напутствовал русских моряков, которым предстояло посетить Бизерту, Тунис, Тулон и многие порты Средиземного моря, Высочайшим пожеланием вести себя в заморских странах подобающим образом, поскольку они являются посланниками своей Родины – Великой России.

Седьмого октября тысяча девятьсот восьмого года[1] эскадра контр-адмирала Литвинова вышла из военного порта Курляндской губернии Либавы (по-латышски Leepaja) имени императора Александра III в Финский залив и направилась мимо испанских, африканских берегов в Средиземное море, согласно плану учений. Недалеко от морских границ южной Италии на кораблях проводились практические занятия, учебные тренировки и стрельбы.

Военные учения русских были согласованы с правительством Италии, разрешившим Гардемаринскому отряду в качестве временной базы использовать порт Аугуста на юго-восточном побережье острова Сицилия. Отсюда русские корабли несколько раз выходили на практические боевые манёвры и артиллерийские стрельбы. Преследуя в открытом море условного противника, отрабатывали на макетах-мишенях навыки морского боя.

Прибыв в городок Аугуста, который между собой гардемарины называли «скучнейшим местечком», все они надеялись на заслуженный отдых. Но и здесь, как и в Бизерте, во время длительных стоянок командиры не давали начинающим морякам спуску, устраивая то подъём по тревоге, то шлюпочные соревнования, то учебные тренировки с судовыми приборами и механизмами. Единственным ярким впечатлением от Италии у молодежи была экскурсия в Сиракузы и знакомство с достопримечательностями города.

Конечно же, в памяти каждого из русских моряков остался величественный действующий вулкан Этна, расположенный на востоке от городов Мессина и Катания на острове Сицилия. О самом высоком вулкане Центральной Европы, ежедневно выбрасывающем пепел и лаву на протяжении более шести тысячелетий, упоминается в мифах и легендах Древней Греции, утверждающих, что там живет сам Бог-кузнец Гефест…

После выполнения поставленных задач похода четырнадцатого декабря учебная эскадра Литвинова вновь прибыла на место своей стоянки поздним вечером, бросив якоря на рейде неподалёку от старинного городка, основанного ещё в XII веке.

Подходя к знакомому мысу, моряки ориентировались на световые сигналы Фаро ди Капо Санта-Кроче, свет которого они заметили ещё с расстояния восемнадцати миль. Каждые две секунды, разрезая темноту южной ночи, маяк посылал мореплавателям по две длинные белые вспышки с периодом в двенадцать секунд. В здешних широтах было множество рифов, в том числе и подводных. Для молодых курсантов сложная постановка на якорь в Ионическом море стала весьма серьёзным испытанием и хорошей практикой. Вечером, собравшись на палубе, свободные от вахты члены экипажа, окружив командира «Славы» капитана 1-го ранга Эдуарда Эдуардовича Кетлера, обратились с расспросами о легендах Мессинского пролива.

– А, правда, что именно про этот пролив написано в мифах древних греков о многолетних странствиях и приключениях Одиссея, царя Итаки? – спросил командира кто-то из задних рядов, выглянув из-за спины товарищей.

– Так точно, гардемарины. Всем морякам известно выражение: «Оказаться между Сциллой и Харибдой?» В самом узком месте пролива между островом Сицилия и Апеннинским полуостровом, так напоминающем на карте по форме обычный сапог, якобы живут два морских чудовища. Со стороны материка – шестиглавый монстр Сцилла. А со стороны острова – его подружка, чудище Харибда, которая всасывает в себя морскую воду вместе с кораблями…

– Ого! А мы тоже будем проходить в этом месте? У Одиссея кораблик-то был совсем небольшой и лёгкий. А наши вон, какие огромные! Не застрянут ли между скал?

Все замолчали и притихли…

– Эх, взрослые парни, а, ей Богу, как дети! – воскликнул боцман, обернувшись в сторону четырнадцатилетних юнг. – Минимальная ширина пролива пять километров. Вот я вас завтра проэкзаменую на знание морских карт!

– У города Мессины, братцы, есть и другая легенда, более оптимистичная. В сорок втором году до нашей эры решили местные жители принять христианскую веру. Послали в Иерусалим делегацию для встречи с самой Богородицей, которая их благословила и передала письмо жителям Мессины, вложив в него прядь своих прекрасных волос. Вот с той поры Пречистая Дева считается покровительницей города. Что бы ни случалось с Мессиной и её жителями: болезни, ураганы, войны, город возрождается, как птица Феникс. Да вы скоро сами увидите: и бронзовую статую Божией Матери с тем самым письмом в руке у входа в город. Со стороны моря ее хорошо видно… Будем мы в Мессине, обязательно увидите и красивейшие здания, старинные храмы, театры и библиотеки…

Закончив разговор, командир эскадренного броненосца «Слава» поспешил в свою каюту и сделал простым карандашом следующую запись в корабельном журнале: «поговорить с Командующим эскадры о проведении ознакомительной экскурсии в городе Мессина». Подойдя к карте, Эдуард Кетлер прикинул, что между нынешней рейдовой стоянкой русских учебных кораблей и этим курортным городом расстояние чуть больше семидесяти миль к северо-востоку.

…Мягкий средиземноморский климат, живописная природа в гостеприимных итальянских портах наводили на ощущение развлекательного морского путешествия. Но в дальнейшем об этом походе Борис Бобровский будет вспоминать в своей жизни не раз, как о примере легендарного мужества и подвига русских моряков, неожиданно оказавшихся ближе других иностранных кораблей к эпицентру самого крупного землетрясения в истории Европы. Как говорится, «между Сциллой и Харибдой»…

– Господин старший штурман, погляньте-ка, вон, аккурат над нами, в облаках… – услышал Борис взволнованный голос матроса, драившего палубу и рукой указывающего на небо.

Приятный теплый воздух, уже начавшее подниматься над горизонтом красное солнце и спокойный, бирюзового цвета океан навевали в эти рассветные часы радостные мысли о скором возвращении в родные края, где снежная зима уже вступила в свои права и шла подготовка к рождественским и новогодним гуляниям. «Хоть бы успеть на свадьбу к Старку… Ещё бы и Вилькицкий остепенился и надумал жениться. Тогда бы мы с друзьями все вместе стали степенными главами семейств», – почему-то подумал Бобровский. Глядя во время этих учений на гардемарин и молоденьких мичманов, которые старательно осваивали премудрости морской науки, он часто вспоминал своё так быстро пролетевшее кадетство. – «Жизнь пролетает со скоростью альбатроса…»

– Что ты там разглядел, Тимофей? – выйдя из штурманской рубки, спросил удивлённый лейтенант.

– Дык вона стая чаек какая кружит! Мечутся, кричат тревожно, словно знак подают. Плохая примета, ваш бродь! Не ровён час волна подымется, а то и шторм нагрянет… Старые моряки про птиц не зря такую примету имеют.

– Что же, молодец, что заметил! Хвалю! Знаю, знаю эту примету! Хорошо, братец, будем благодарны Божиим созданиям, уведомили, предупредили нас, значит!

Борис, привычным движением приставив подзорную трубу к правому глазу, стал внимательно рассматривать стаю чаек. В голове старшего штурмана мелькнула старинная пословица про солнце, которое, «если красно поутру, моряку не по нутру».

Птицы с криками носились над кораблями, то выныривая, то вновь исчезая в ало-розовых рассветных облаках, а затем и вовсе пропадали из виду. Ещё некоторое время наступающего утра прошло без особых изменений в погоде и без видимых причин для волнения и беспокойства … И вдруг, как зафиксировали в вахтенных журналах моряки, пятнадцатого декабря ровно в пять часов двадцать одну минуту все русские экипажи учебной эскадры ощутили сильные толчки из глубины океана. Старший штурман Бобровский, дежуривший по кораблю с прошлого вечера, тотчас приказал дать сигнал боевой тревоги.

– Полундра! – раздался крик с палубы, после неожиданно появившегося мощного гула за кормой «Славы».

Гул этот повторился, а затем, уже все услышали и ощутили мощные удары моря по крепкому корпусу броненосца. Огромная волна ворвалась в бухту порта Аугуста и с разгона резко, словно скорлупки, с железным скрежетом развернула стоявшие в ней на якорях тяжелые корабли на сто восемьдесят градусов. Через несколько минут ситуация нормализовалась, и лишь на водной глади океана всё ещё наблюдалось небольшое волнение.

– Не… то не атака вражеских подлодок, и даже не кит … Ваш бродь, никак где-то недалече землетрясение! – крикнул на бегу матрос, машинально приложив правую руку к бескозырке, завязанной лентами под подбородком.

– Господин старший штурман, нас развернуло! Разворот – сто восемьдесят градусов! – доложил с трудом подбежавший штурман.

– Без паники! – ровным голосом скомандовал Борис Бобровский, строго и спокойно посмотрев на молодого офицера.

Оставшись на палубе и ухватившись за канат, он посмотрел в небо и, зажмурившись, мысленно произнёс слова молитвы: «Господи, услышь меня, грешного раба твоего! Не ради живота моего, а за ради братьев моих и всех православных воинов, кого зришь Ты, Вседержитель, в круге моем. Прошу Тебя, о Великий и Всемогущий! Ты дал мне щит спасения Твоего, и десница Твоя поддерживает меня, и милость Твоя возвеличивает меня. Ты расширяешь шаг мой подо мною, и да не поколеблются ноги мои! Спаси и помилуй нас, Господи!»

Впервые за свою жизнь Борис в душе говорил с Богом не по обыкновению – заученной с детства молитвою, а пришедшими на ум искренними словами обращения к Всевышнему. Открыв глаза и посмотрев по сторонам, Бобровский отметил с некоторым изумлением, что движение на море прекратилось также внезапно, как и началось. Корабли выровнялись, заняв свои исходные позиции.

Именно в это раннее утро пятнадцатого декабря произошли подземные толчки, которые привели к смещению участков дна Мессинского пролива между островом Сицилия и материком. Огромные волны, внезапно обрушились на итальянские города Мессину, Пальмо и Реджио-ди-Калабрия, разрушив их полностью. Три подземных толчка магнитудой более семи баллов, последовавшие один за другим, стали причиной обрушения зданий ещё в двадцати населенных пунктах, расположенных в прибрежной полосе областей Сицилия и Калабрия, унеся жизни двухсот тысяч заживо погребённых спящих жителей. Вода, будто её всасывала невидимая мифическая Харибда, трижды отходила далеко от берега и трижды, возвращалась с неистовой скоростью, накрывая огромными волнами высотою более десяти метров ближайшие побережья по обе стороны Мессинского пролива, круша с дьявольской силой всё на своём пути.

К командиру кораблей Гардемаринского отряда, по счастью не пострадавших от цунами, обратились префект города Аугуста, капитан местного порта и российский вице-консул Макеев с просьбой срочно прийти на помощь населению Мессины, оказавшемуся, практически в эпицентре землетрясения.

Направив телеграмму о случившемся в Петербург на имя императора, контр-адмирал Литвинов, не дожидаясь ответа, приказал экипажам готовиться к отплытию в Мессину. Было принято решение: крейсер «Богатырь» для радиосвязи между Мессиной и Калабрией оставить в Аугусте, и отрядом из трех кораблей идти на помощь пострадавшим итальянцам. Вскоре с «Богатыря» на корабли практической эскадры поступило важное правительственное сообщение. Королева Италии Елена Черногорская объявила по всей стране сбор средств для помощи пострадавшим городам, и сама лично на оперативно переоборудованном под плавучий госпиталь корабле с миссией Красного Креста отправилась в Мессину. Благородный поступок любимой королевы вызвал мощный отклик в сердцах итальянского народа. Разрушенную Мессину уже повсеместно стали называть «Читта ди Морте» – городом мёртвых.

Пройдя посредине между легендарными мысами Сцилла и Харибда, Гардемаринский отряд с приспущенными по поводу траура Андреевскими флагами на всех парах, на скорости четырнадцати-шестнадцати узлов в час спешил на помощь итальянцам. Риск был огромный! В результате сильного землетрясения гавань, напоминающая по форме полумесяц, была полна обломков кораблей, рыбацких судов и разрушенных домов, среди которых виднелись тела погибших людей и животных. После цунами непредсказуемо изменились фарватер и прежний рельеф дна. Тяжелые броненосцы могли сесть на мель или в любую минуту напороться на затонувшие суда, которые невозможно было заметить в мутном и вспененном море.

Прибыв на шлюпках на место трагедии уже в семь утра шестнадцатого декабря, русские моряки с крейсера «Адмирал Макаров» первыми приступили к спасению жителей Мессины. За ними подошли остальные корабли. Панорама погибшего города, открывшаяся перед взором моряков, многие из которых прошли через Цусиму и непрерывную артиллерийскую бомбежку Порт-Артура, буквально поражала каждого. Что говорить об изумленных молодых гардемаринах. Никакое современное оружие не могло сравниться с разгневанной природой, унесшей одномоментно жизни сотни тысяч человек, в считанные минуты стерев с лица земли здания, превратив их в руины, охваченные огнём… «Неужто в этом аду мог хоть кто-то остаться в живых?» – сказал один из матросов. И вдруг ветер донес на рейд человеческие крики и громкие стенания…

– Боже мой! – прошептал Борис Бобровский, всматриваясь в бинокль с рубки броненосца «Слава», – вот как выглядит вселенское горе! Боже Всемилостивый, буде нам грешным! – сказал он чуть слышно…

Из числа офицеров, матросов и гардемарин учебного отряда были организованы спасательные партии по пятнадцать человек.

– Врачей, фельдшеров и санитаров высаживать на берег первыми шлюпками, – приказал адмирал Литвинов. – Обратно забирать раненых, детей и женщин. Братцы! Я надеюсь на вас… Помните, что вы русские…

В развернутых в кратчайшее время береговых перевязочных пунктах оказывалась неотложная медицинская помощь, это благодеяние спасло жизнь многим пострадавшим. Флагманский врач, в прошлом известный полярник Александр Александрович Бунге оборудовал прямо на набережной несколько хирургических столов и делал операции под открытым небом. Тут же, вдоль кромки моря, по-военному быстро обустроили походные кухни, доставив и запасы питьевой воды…

Высадившись на берег, русские моряки, забыв об опасности, начали расчистку завалов. Работа осложнялась тем, что ощутимые подземные толчки продолжались. Обрушения стен угрожали жизни спасателей, разбирающих остатки зданий. В уничтоженном стихией городе наблюдались многочисленные очаги пожаров. Вся Мессина была в чёрном, едком дыму, закрывшем небо и солнце…

Вторая телеграмма контр-адмирала Владимира Ивановича Литвинова в адрес главы Морского ведомства уже с места событий гласила:

«Мессина и многие города на побережье Сицилии и Калабрийском берегу совершенно разрушены тчк. Население в панике тчк. Засыпанных и раненых насчитывают тысячами тчк. Команды заняты откапыванием людей зпт. оказываем помощь пострадавшим тчк. Сегодня посылаю крейсер «Адмирал Макаров» для отвоза в Неаполь четырехсот раненных тчк. Подписал Литвинов».

Получив депешу о трагедии, Морской министр адмирал Иван Михайлович Диков телеграфировал экипажам канонерских лодок «Гиляк» и «Кореец», находившимся в Палермо, подключиться к спасательной операции. Такой же приказ получили и моряки с крейсера «Богатырь». Наутро семнадцатого декабря русские корабли доставили в Мессину новые отряды санитаров и солдат.

В таких условиях пришлось охранять несчастных спасенных жителей ещё и от мародёров. Рухнувшая стена в уцелевшем здании центральной тюрьмы выпустила на волю сотни преступников, кинувшихся срывать украшения с покойников, грабить уцелевшее имущество горожан… Обнаружив под обломками здания банка сейфы с деньгами и драгоценностями, русские моряки передали их местным властям.

Рискуя собственными жизнями, подвергаясь опасности и получая ранения и ожоги, спасательные команды день и ночь откапывали мирных жителей и уцелевших голодных домашних животных, обезумивших, как и люди, от испуга.

За шесть дней было вызволено из-под развалин и спасено около двух с половиной тысяч пострадавших и примерно столько же перевезено на кораблях в Неаполь, Сиракузы и Таранто. Отдельную помощь оказывали осиротевшим детям, громко плачущим от страха и отчаяния. Возвращаясь в Мессину, корабли доставляли закупленную провизию, перевязочные материалы, средства для дезинфекции, одеяла и чистую одежду для пострадавших. Уцелевшие жители громко молили о помощи, страдая от боли и потери родных и близких.

– Перфаворе, аютатэми э сальварэ мио суачеро! – (Пожалуйста, помогите спасти моего сына! – итал.) – истошно кричала молодая женщина, схватив за руку Бориса и не обращая никакого внимания на то, что платье на ней было порвано в клочья и практически оголяло её грудь. – Иль мио бамбино эль дэнтро сото ли мачери! – (Мой малыш там, под завалом! – итал.) Лё сэнто пьяндже! (Я слышу его плач! – итал.) – Женщина была не в себе от горя…

– Синьора, си кальми! (Мадам, успокойтесь – итал.) – постарался привести её в чувства Бобровский. – До вэ ля сентито? – (Где вы его слышали? – итал.) Женщина, вдруг словно пришла в себя и молча резко показала на руины дома.

– Братцы, вы двое, проверьте там, пусть мать покажет, где она слышала ребёнка…

Тут же два матроса побежали к развалинам, некогда добротного дома и, прислушавшись, через пару минут, не тратя ни секунды, приступили к разборке развалин. Женщина, не обращая внимания на происходящее вокруг, как обезумевшая волчица, на мгновение сосредоточенно прислушиваясь, тут же кидалась раскапывать камни и отбрасывать доски и всякий хлам, окровавленными руками…

«Сила материнской любви и надежды!» – пронеслась мысль в сознании Бобровского, вспомнившего в эту минуту о любимой жене, так мечтавшей о детях.

– Вот он! – вдруг крикнул один из русских моряков, обнаружив под завалом руку ребёнка.

С трудом подняв, то ли кухонную полку, то ли доски от потолка, моряки, наконец, вызволили из-под завала мальчонку лет пяти, почти невредимого, но напуганного до смерти. Счастью матери не было предела…

– О, русские! Вы ангелы! Вас послало нам само небо, а не море! – воскликнула женщина, прижимая к груди вновь обретенное дитя и пытаясь поцеловать руки его спасителям.

Это был один из тех счастливых случаев, когда Бог, видя настоящую материнскую любовь, отчаяние и невыносимые страдания, посылает помощь и спасение в образе отзывчивого и доброго человека, который, рискуя собственной жизнью и благополучием, не задумываясь, спешит на помощь и помогает, во что бы то ни стало.

Сменяя друг друга, спасательные партии русских матросов квадрат за квадратом обходили разрушенный город и прислушивались к малейшим звукам и стонам, доносившимся из-под развалин.

– Эй, синьор! Синьорита! – выучив наизусть заветные слова на итальянском и произнося, чтобы их поняли: «Субито! Корраджо!» («Сейчас! Держитесь!» – итал.). – Не откладывая ни секунды, стремились они на помощь пострадавшим.

Вечером шестнадцатого декабря в Мессине произошли новые подземные толчки, разрушившие до основания старинную церковь Санта Мария Аннунциатта дей Каталони, под обломками которой оказалась большая партия русских спасателей. Шестеро человек погибли. А тем, которые выжили, пришлось сделать срочные операции, несмотря на ураганный ветер и начавшийся проливной дождь.

Установили тенты, навели прожекторы, снятые с кораблей. В таких условиях одному из матросов пришлось ампутировать обе ноги. Жизнь его была на волоске от гибели. Но, к счастью, рано утром в гавань подошел итальянский плавучий госпиталь – линкор «Витторио Эмануэле».

Едва корабль бросил якорь, узнавшая о трагедии русских королева Елена Черногорская велела доставить на борт всех пострадавших и тяжелораненых членов экипажа «Адмирала Макарова». В платье сестры милосердия Красного Креста итальянская королева лично ухаживала за русским матросом с ампутированными ногами, заботливо кормила его с ложечки. Сострадание и милосердие были неотъемлемыми качествами её характера. Оказав первую помощь русским героям, Елена Черногорская села в шлюпку и храбро отправилась на борт эскадренного броненосца «Слава», чтобы с контр-адмиралом Литвиновым сообща скоординировать план масштабной спасательной операции. С дрожью в голосе она, прежде всего, высказала слова соболезнования:

– Я знаю, что среди ваших моряков тоже имеются жертвы. Все, кому нужна помощь, уже перевезены в наш корабельный лазарет, я лично позабочусь об их состоянии.

Контр-адмирал Литвинов никогда прежде не занимался спасением тысяч людей. Но в эти часы он успел разработать совместно с офицерами весьма эффективный план действий, показав королеве схему города, который был разбит им на отдельные сектора. За каждым участком Командующий практической эскадрой закрепил специально выделенные группы моряков, снабдив их инструментами и перевязочными материалами. Борис Бобровский был в эти минуты в кают-компании «Славы» и позднее отметил в своём дневнике, что все присутствующие восхищались не только величественной славянской красотой королевы, но и абсолютно чистым русским языком, на котором она говорила с офицерами.

– Господа! Обращайтесь ко мне – Елена Николаевна! И, пожалуйста, не удивляйтесь. С десяти лет я училась в Смольном институте Санкт-Петербурга. Это лучшее учебное заведение в Европе для образования знатных девушек, поэтому мой отец Никола I Петрович-Негош, король Черногории, счел необходимостью отправить меня именно в Российскую империю для получения всестороннего образования. Мы с мужем Виктором Эммануилом III, королем Италии, Албании и императором Эфиопии, испытываем самые сердечные чувства к русскому народу и его Государю. Я в юности ещё до замужества присутствовала на коронации Николая II Александровича, – улыбнувшись, она внимательно и серьезно посмотрела на контр-адмирала Литвинова и задала ему вопрос, много ли погибших среди русских спасателей?

– Да, Елена Николаевна, – ответил контр-адмирал. – Есть среди членов Гардемаринского отряда кораблей и те, кто пропал без вести. Очевидно, засыпаны под развалинами. В этой суматохе пока невозможно пересчитать все команды. И мы полагаем, новые жертвы ещё неизбежны…

Королева встала из-за стола, давая понять, что разговор завершен. Все присутствующие тут же поднялись со своих стульев. И тут многим бросился в глаза высокий рост этой женщины.

Кашлянув, Владимир Иванович Литвинов не растерялся и дал команду самому высокому из офицеров лейтенанту Бобровскому, оказавшемуся почти на голову выше Елены Черногорской, сопроводить королеву к её шлюпке, которую вскоре бережно спустили на воду. Покидая броненосец «Слава», царственная особа снова проявила женское участие, сказав с искренностью и со слезами на глазах, что Италия никогда не забудет подвига дружественного русского народа.

– Мы обязательно восстановим Мессину. И назовем возрожденные улицы и площади именами героев Балтийского флота!

Вскоре к российским спасателям присоединились экипажи отряда итальянских броненосцев и прибывшей эскадры Королевского флота Великобритании. Затем подоспели на помощь военные французские и германские корабли… Ими были спасены ещё около двух тысяч жителей Мессины. Постепенно в Мессину прибыли более шести тысяч военных на сорока кораблях из Италии, а также международная Миссия Красного Креста доставила триста врачей.

Около месяца после землетрясения продолжались спасательные работы по всему побережью. В результате чего интернациональным бригадам и национальной итальянской гвардии удалось извлечь из-под обломков и развалин домов около тридцати тысяч пострадавших. Своей сердечностью к оказавшимся в беде людям, выносливостью и почти безрассудной, самоотверженной храбростью русские моряки поразили всех других спасателей. Докторов и санитаров не хватало, забывшим про сон и еду офицерам и матросам самим приходилось оказывать первую помощь раненым.

В те дни самая авторитетная ежедневная английская газета «Дейли Телеграф» написала на своих страницах, что «англичане работали отлично, так же, как и итальянцы, но, понятное дело, не имели надежды превзойти русских. Эти, трижды осеняя себя крестом по православному обычаю, шли только туда, куда, казалось, ни один человек не способен пойти. Посматривая с подозрением на стену, грозившую обрушиться в любой момент, они продолжали работать, спасая каждого найденного человека…»

«Славные ребята – эти русские. Их руки не ведали боли и страха». – Так рассказал житель сицилийской Мессины в одной из неаполитанских газет.

«В истории Мессины были тысячи страниц человеческой доброты и щедрости, но самую нетленную страницу в этой истории вписали они – светловолосые славяне, столь сдержанные на вид и столь отзывчивые в деле…» – сообщит об этом событии газета «Ла Стампа».

«Где бы ни были русские моряки, по каким бы морям и океанам они ни ходили под парусами ли, на могучих крейсерах или броненосцах, всюду они искренно проявляли своё достоинство, благородство и человечность». – Отметил в дневнике старший штурман Борис Бобровский и, положив его в стол, вышел из своей каюты. Но, кое-что вспомнив, вернулся и дописал в блокноте: «Увы, моя дорогая Наташа! Чувство долга задержало наше возвращение из похода почти на месяц. Мне искренне жаль, что мы с тобой, родная, не побываем на свадьбе у Старков. Но в ближайшем порту, где будет возможность для стоянки «Славы», я обязательно поздравлю телеграммой наших друзей с самым счастливым событием в их жизни. Твой любящий Борис».

После завершения гуманитарной спасательной операции в Мессине Гардемаринский отряд Императорского Балтийского флота вернулся в Аугусту, взяв оттуда курс на Александрию, и вскоре с честью вернулся домой.

А на три тысячи непосредственных участников[2] этого исторического учебного похода ещё долго сыпался золотой дождь из всевозможных наград от правительств Италии и Российской империи. Николай II вместе с супругой Александрой Фёдоровной на восстановление пострадавшего от землетрясения и цунами города, где столь доблестно отличились их подданные, выделили из собственного семейного бюджета пятьдесят тысяч рублей золотом и передали их от чистого сердца итальянцам. Говорят, что именно с той поры дружба наших народов стала ещё крепче…


***

Наступивший май тысяча девятьсот девятого года оживил Петербург и окрестности. Во всю на полянах зазеленела трава, тополя, казалось, за одну ночь облачились в глянцевую, изумрудную листву. Все в природе просыпалось и оживало и, умывшись первым теплым дождем, спешило жить. Задумчивая и кокетливая ольха, спутница петербургских болот, стараясь не отставать от стройных берез, усыпавших свои тонкие ветки желтоватыми бруньками, спешно украсила себя гроздьями изящных сережек. Несмотря на все еще холодный ветер, причиной которому по обыкновению был ледоход на Неве и Ладожском озере, солнечные лучи неистово пробивались сквозь плывущие по небосводу облака и радовали всех без исключения жителей Северной Пальмиры.

Поздним и ветреным вечером от Николаевского вокзала к Сенной площади направлялся закрытый конный экипаж, запряженный норовистым рысаком. Кучер, щуплый на вид мужик средних лет, уверенно и со знанием дела управлял этим красавцем. В экипаже, откинувшись на кожаную спинку сиденья, ехала счастливая молодая пара: элегантный морской офицер в повседневной черной двубортной шинели с двумя рядами по шесть металлических золоченых пуговиц, фуражке и форменных черных брюках. До блеска начищенные шустрым мальчишкой при выходе из здания вокзала ботинки подчеркивали педантичность военного.

Сопровождаемая им изящная дама в темно-бордовом легком русском пальто в тон к платью, казалось, противясь порывам петербургского ветра, придерживала левой рукой свою дорожную бархатную шляпку с замысловатой брошью, выполненной в технике скань из серебра в виде пера павлина. Радуясь прибытию в любимый город, дама чувствовала себя довольной и совершенно счастливой.

Дожди и порывистый ветер в начале мая мало смущали и уж, тем более, не удивляли жителей столицы. В России эти дни издавна связывали с разными приметами, но чаще всего, старики говорили, что тепло придет, когда дуб лист развернет, да когда черемуха отцветет. В этом же дивном месте – городе на болотах, были другие приметы. Старожилы поговаривали так: «Помаяться в мае осталось малость от ветров да холодов, как только Нева проснется да Залива своим теплом коснется, быть и на наших болотцах теплу».

Эти погодные неприятности столичные респектабельные дамы мало замечали, потому как в межсезонье редко дефилировали по бульварам в ветреную и прохладную погоду, предпочитая проводить время дома, а чаще – в уютных интерьерах светских салонов.

Борис Бобровский с супругой, изрядно утомленные дорогой из Москвы, где за несколько дней молодому офицеру удалось встретиться не только со своими старыми знакомыми и друзьями, но и обстоятельно пообщаться с выдающимся ученым и изобретателем Николаем Егоровичем Жуковским, направлялись в свою петербургскую квартиру в доме на Большой Морской.

Проезжая мимо фешенебельных банков, многочисленных учреждений по некогда главной улице Петербурга, Борис невольно вспомнил рассказ покойного отца о том, как во времена императрицы Елизаветы в створе этой самой улицы со стороны Невского проспекта был построен одноэтажный временный Зимний дворец, в котором размещался весь двор императрицы, пока строили нынешний Зимний. Царице, будто бы было спокойнее жить здесь, у стен Петровского Адмиралтейства, где селились кораблестроители, моряки и старшие офицеры флота, всегда готовые защитить Ее Величество от «всякой беды о двух ногах да с кинжалом в руках».

– Какой холод, однако! – сидя на кожаном сиденье уютного экипажа, сказала Натали. – В Москве намного комфортнее погода, я считаю.

– Скоро будем дома. Представь себе, что ты сидишь в уютном кресле возле камина и пьешь горячий чай, – сказал Борис, – потерпи, Фокси, осталось не больше четверти часа езды. Надо было всё же послушать тетушку и взять теплую шаль. Давай сюда свои руки, – предложил Борис, расстегивая шинель.

– Что ты, в самом деле?! Какую еще шаль? Тут никакая шаль не поможет. Я боялась, что на привокзальной площади нас с тобой ветром унесет… Впервые подумала, что в таком случае, думая о безопасности, следует себя вести, как мой папа’. Его не то, что ветер, поезд не сдвинет, коли он сам не пожелает, – пошутила Натали, уютно прижавшись к мужу.

Обнимая свою Фокси, так Борис ласково называл Натали с первых дней семейной жизни, он чувствовал не только нежность и любовь, но и большую ответственность за это хрупкое создание, обладавшее, меж тем, волевым характером. Натали и впрямь напоминала лисичку, особенно когда улыбалась или нежилась на солнце, закрыв глаза от удовольствия…

– Меня, признаться, давно удивляет, почему для наших прекрасных дам не придумают на межсезонье верхнюю одежду? Ну, куда это годится! Разве это сложно? – тихо пробурчал Борис, нежно обхватив жену за плечи.

– Почему же, все есть. Не далее, как пару недель назад за обедом у вернувшихся из своей Пензенской усадьбы Головкиных мы говорили о моде в Европе на женские пальто «Аля Рюс».

– Какое совпадение! – пошутил Борис.

– Это не совпадение, а требование времени. Всё меняется! Дамы не желают больше сидеть целыми днями дома за пасьянсом, мой милый! Мы хотим быть активными и нуждаемся в удобной одежде! Ну, и теплой тоже! –прижимаясь к Борису плотнее, сказала Натали. – Кстати, парижский модельер по имени Пуаре увлеченно принялся за это дело. А «музой» стали… Ты, Боренька, никогда не догадаешься, что так вдохновило этого известного парижского кутюрье, – оживленно тараторила Натали.

– И что же, скажи на милость, раз уж зашел разговор? Мне теперь самому стало нестерпимо интересно это узнать…

– Не поверишь, «Русские сезоны» Сергея Дягилева. Вот так! Думаю, у нас в Петербурге уже этой осенью все модницы будут в таких пальто, с каракулевыми горжетками и муфтами.

– Прекрасно! Приятно слышать, что и в этом Россия-Матушка воодушевляет мир на создание чего-то прекрасного и нужного для человека!

Борис был и впрямь рад и доволен такой новости. Тотчас вспомнив о матушке, неизменно следившей за всеми новинками моды, он представил Катерину Александровну, гуляющую по Парижу под ручку с графом Александром Дмитриевичем Гурьевым в пальто «Аля Рюс». «И, конечно, Джессика и Софья заботами маменьки, наверняка, уже пошили себе модную верхнюю одежду», – с улыбкой вообразил он столь милую картину.

Из матушкиных писем молодоженам было известно, что уже четыре месяца тому назад граф продал своё имущество, включая бобровские охотничьи угодья, и переехал навсегда в Париж, поселившись рядом с маменькой и семьёй своей приёмной дочери. В голове Бориса Петровича мелькнула тревожная мысль: «Как же там наше родовое имение в Бобровке?». Он знал, что совсем недавно умер управляющий Паллукич.

Старший брат Петр Петрович с головой окунулся в новый роман из детективной серии «Приключения Карла Фрейберга, короля русских сыщиков». А Джесс, как и раньше, приобретала все вышедшие новинки из-под пера её мужа – популярного в России и Европе писателя.

Весьма успешную карьеру сделал Макар Дунчев, занявшийся в имении Катерины Александровны Бобровской не только разведением рысистых пород лошадей. Нынче Макар, оставив любимую супругу Софью с двумя малышами-погодками, находился в Америке…

Да уж, умела Натали удивлять своего супруга житейскими историями, от которых в его голове происходили какие-то важные и нужные метаморфозы, выводящие на совершенно не связанные, казалось бы, с ними темы.

Вот так однажды во время лыжной прогулки, которые она обожала, Натали сказала:

– Ах, как жаль, что я не птица! Как бы я хотела взлететь высоко-высоко, когда качусь с горы на лыжах. Вот если бы мои лыжи были раза в три шире, то можно было бы и по реке прокатиться, и любые препятствия перемахнуть, как считаешь, Боренька?

Именно тогда Борису и представился этот образ – «летящая, как птица, Натали на широких лыжах по водной глади» …

– Стоп! Подожди! – взволнованно попросил он. – Мне нужен лист бумаги и карандаш!

Тут же он набросал рисунок… Чуть нагнув голову и слегка склонив корпус, сложив руки по швам, летит лыжник в белом лыжном костюме…

– Я понял, понял! Эврика! – прошептал Борис, возбужденный неожиданной находкой образа для своей давней идеи. – Любимая, ты – чудо! Ты моя муза! Ты мой ангел! – целуя Натали, восторженно шептал он…

Так в голове Бориса Бобровского в одночасье сложилась полная картина летательного аппарата для нужд Военно-Морских Сил.

Как бы ни складывались обстоятельства, что бы ни происходило вокруг, но наступивший одна тысяча девятьсот девятый год был для молодой семьи Бобровских особенным. Борис поступил в Николаевскую морскую академию, где одновременно занимался и преподавательской работой на военно-морском отделении. С большим увлечением он корпел над специальной подготовкой теоретического курса для слушателей и одновременно прорабатывал основные моменты своего изобретения, которое готовился представить на суд военных инженеров и конструкторов Высшего военного совета.

– Ты бы, Боренька, завтракал, как следует, а то всё на бегу! Разве так допустимо? Ты велишь мне правильно распределять время, гулять, отдыхать и есть вовремя, а сам вечно торопишься, так и ослабеть недолго! – Натали, нежная, с чуть припухшими ото сна веками, убедительно поучала супруга, размазывая сливочное масло по свежеиспеченной румяной булочке. – Вот, как ты любишь. Сядь, прошу тебя, две минуты тебя не задержат! Смотри, о такой булочке, я уверена, мечтают многие твои слушатели, а она вот, перед тобой – на белой тарелочке с золотой каёмочкой, да и в масле уже…

– Ну, дорогая моя, это форменное баловство! – вернувшись за стол, сказал Борис, улыбаясь своей Натали, которая, как и подобает любящей жене, то хитростью, то увещеваниями, а то и попросту решительным тоном побуждала Бориса не забывать о еде.

Дома жена была военачальником и командиром, чему супруг был искренне рад. На службе в академии боевой опыт сражений в Русско-японской войне, сдержанность, интеллигентность и глубокие знания привлекали к увлеченному своим предметом преподавателю молодых офицеров. Курсы лекций Бориса Петровича Бобровского «Организация морской воздушной силы на флоте» и «Организация личного состава морской авиации как дополнительной службы наблюдения и связи» считались одними из самых интересных, познавательных и нужных в академии. Для закрепления темы своим слушателям Борис Петрович не раз повторял:

– Служба морской авиации может и должна быть употребима не только для совершения спортивных рекордов, но для активных боевых действий!

Помимо работы у Бориса было ещё много забот. Его давняя мечта – разработка макета и сооружение летательного аппарата для морских баталий – свела его с интересными и талантливыми учеными, изобретателями и конструкторами.

Еще до Русско-японской войны, в начале тысяча девятьсот четвертого года среди военных и гражданских специалистов, увлеченных вопросом воздухоплавания, с большим интересом обсуждались научные статьи хорошо известного в России и за ее пределами – профессора Жуковского. Николай Егорович Жуковский был первопроходцем среди ученых России, занимавшихся вопросами воздухоплавания. Его труды «О парении птиц», «О присоединённых вихрях» сыграли исключительно важную роль в разработке теории полетов.

Именно эта тема и была интересна Борису Петровичу Бобровскому, нынче съездившему к великому ученому в Москву для предметного разговора и представления своих чертежей и разработок летательных аппаратов для нужд морского флота. Слушая Наташу по дороге домой, он прокручивал в памяти основные события, случившиеся в минувшие дни, и восхищался прогрессивными знаниями Жуковского.

В начале нового века в Московском Государственном Университете под руководством Николая Егоровича была сооружена первая в России аэродинамическая труба. Затем в тысяча девятьсот четвертом году основан первый в мире Авиационный научно-исследовательский аэродинамический институт с лабораторией в Кучино.

В особый восторг Жуковского привела заключительная фраза из содержательного доклада Бориса Петровича: «Русский императорский флот должен обрести крылья!» Исторический анализ Бобровским недавнего прошлого отечественного воздухоплавания, которое, начиная с конца девятнадцатого века, шагнуло вперед стремительными шагами, вызвал бурю аплодисментов в ученой аудитории.

– Давайте приведём примеры развития самой идеи морской авиации, – продолжил после некоторой паузы Борис. Голос его стал звучать ещё более уверенно, а увлеченность темой невольно передалась слушателям. – В тысяча девятьсот четвёртом году в списки судов военного флота был зачислен крейсер 2-го ранга «Русь». Он появился благодаря смелой идее капитана 2 ранга в отставке Строганова, который на свои личные средства приобрел пароход «Лан», а затем на его базе создал новейший по тем временам корабль для ведения морской воздушной разведки. Впервые крейсер «Русь» был снабжен четырьмя змейковыми и четырьмя сигнальными аэростатами, способными подниматься на высоту двух с половиной тысяч метров и вести наблюдения за противником. Кроме того, Строганов приобрел для своего крейсера и воздушный шар, как ещё одно средство для передачи морских и радиосигналов на дальние расстояния. Идея была широко подхвачена на всех флотах империи.

– Мой друг князь Бутурлин во время Русско-японской войны служил мичманом в легендарном отряде владивостокских крейсеров, также оборудованных «воздушными змеями». Подобный аэростат имелся и на борту миноносца «Бравый» в тысяча девятьсот пятом году и был использован в момент, когда эсминец потерял управление и истратил почти все запасы угля, оказавшись беспомощным перед японскими боевыми кораблями, которые регулярно курсировали в этом квадрате. Тогда командир русского корабля, не растерявшись, поднял в небо змейковый аэростат, снабдив его команду искровым телеграфом. Сигнал «SOS» был принят во Владивостоке, благодаря чему навстречу «Бравому» из порта-крепости был послан миноносец, который провел чуть не погибший эсминец через минные поля в гавань на специальном буксире…

Увлечённым поисками новых идей военным инженерам и изобретателям было хорошо известно, что за пять лет змейковые аэростаты, сделав своё дело в развитии воздухоплавания, стали уступать место развивающейся авиации, в том числе и гидросамолетам. В своих передовых взглядах Бобровский был не одинок. Идеей создания гидросамолета был одержим известный корабельный инженер и летчик-испытатель Лев Марциевич, мечтавший создать на Черноморском флоте корабль-разведчик, несущий на своем борту гидросамолеты, способные взлетать с водной поверхности и совершать посадку – приводняться. Одним из важнейших назначений гидропланов Марциевич видел возможность установки на них специальной аппаратуры для фотографирования морских военных сражений.

С появлением первых боевых самолетов многие талантливые и прогрессивные военные морские инженеры и конструкторы прозорливо определили роль и значение авиации в вооруженной борьбе на море. Представив в этой поездке авторитетным московским коллегам свои исследования и рабочие чертежи будущего летательного аппарата, Борис с радостью выслушал их мнения о том, что его идеи были новаторскими, во многом опережали время и идеи других специалистов. Для осуществления замыслов Бориса Петровича Бобровского требовалось и огромное государственное финансирование. Задуманный им самолёт был способен не только осуществлять вертикальный подъем в воздушное пространство с палубы корабля, имеющей ограничения по дорожке разгона, но также отличался изяществом формы и, как предполагалось, должен был обладать манёвренностью и современным эффективным вооружением.

Научный доклад и практические пояснения Бориса настолько впечатлили Жуковского, что в кратчайшие сроки был созван внеплановый Ученый совет Университета, закрепивший за Бобровским авторство представленных материалов изобретения. Состоялось и довольно шумное обсуждение основных параметров новейшего летательного аппарата, способного подниматься с палубы корабля.

Таким образом, определилось развитие морской авиации сразу по двум направлением: берегового базирования и корабельного (палубного). Для чего создавались два принципиально различных вида самолетов-гидропланов. Одни из них, поплавковые, базировались на береговых авиационных станциях[3]. За способность взлетать с водной поверхности, а также на нее приземляться в то время их называли «летающими лодками» или «воздушными амфибиями».

Летательный аппарат, представленный Бобровским, должен был совершать абсолютно новые взлёт и посадку. Для таких машин требовались особенные корабли, которым в Российской империи позже дадут название «авиаматок», но это пока был проект кораблей необозримого будущего с особой палубой, оборудованной взлетной полосой для специальных самолётов…

В целом московская рабочая поездка Бориса удалась. Наташа, переживая за мужа, в тот день с нетерпением ожидала его в уютном и современном номере гостиницы «Альпийская роза». Отель, прославившийся своим роскошным рестораном, был построен в стиле модерн в начале нового века по проекту известного архитектора Анатолия Остроградского в самом центре Первопрестольной, на Пушечной улице, дом четыре. Пребывая здесь дни напролёт в ожидании любимого супруга, Наталья не могла оставаться без интересного дела. Она была любимой и единственной дочерью российского сенатора Николая Захарьевича Шульгина[4], известного своей деятельной натурой. Отложив в сторону новый роман Петра Петровича, она подошла к окну, по стеклу которого неистово барабанили капли дождя. Вдруг молодая женщина почувствовала страстное желание написать рассказ, сюжет которого давно крутился у неё в голове.

Подойдя к бюро, Натали достала чернила, чистые листы и взяла в руки перо. Час за часом навеянные творческим вдохновением строки ложились на бумагу до тех пор, пока рассказ о девушке, дождавшейся возвращения своего любимого с Русско-японской войны, не был завершен.

Это был первый литературный опыт Фокси. Задумавшись, она поставила подпись: «Натали Шульгина», решив сделать своим псевдонимом девичью фамилию. Ничего не рассказав Борису (вдруг ничего стоящего из этого эксперимента не выйдет), Натали убрала рассказ на дно своего дорожного баула, решив по возвращению в Санкт-Петербург показать написанное известному редактору и старейшему российскому издателю Алексею Сергеевичу Суворину, которому после свадьбы была представлена старшим братом супруга. И в этот момент распахнулась дверь гостиничного номера, на пороге которого появился долгожданный Борис.

– Ну, слава Богу, ты пришел, наконец! Рассказывай, как прошло заседание? – взволнованно спросила Натали, встречая уставшего, но счастливого мужа.

– Благодарю, дорогая, все прошло прекрасно! – целуя жену, ответил Бобровский. – Собрался полон зал ученых мужей! Честно говоря, я по началу чувствовал такие сильные волнения и трепет, что чаял поскорее начать и закончить мой доклад… А потом, как-то увлекся и совсем позабыл о времени, хотелось говорить, рассуждать, приводить примеры из личного опыта и из опыта военных действий… Кстати говоря, все присутствующие полностью поддержали мое мнение, что минувшая Русско-японская война нам ярко показала многие причины всевозможных дальневосточных неудач России на море. Они были предопределены ещё и отсутствием на флоте именно такого рода средств, то есть – аэропланов, обеспечивающих воздушную разведку морских японских конвоев, передислокации войск и техники противника. В принципе, ты же знаешь, дорогая! Уже тогда в России существовал самолет с паровой машиной, разработанный в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году контр-адмиралом Можайским Александром Федоровичем. Некоторые из стариков-профессоров сокрушались, что до войны эта важная идея, хоть и была частично воплощена на Балтике и Черном море, но так и оказалась нереализованной в Порт-Артуре… А ведь я с детства об этом мечтал и размышлял, но мне как-то не хватило знаний, что ли? А, может быть, до того, как сам своими глазами не увидел морские сражения, мне не хватало практических навыков и образного мышления. Не могу точно сказать, но чего-то явно не хватало…

– Знаешь, порой мне представляется, что я сама увлечена аэропланами и вообще техникой. Если ты сейчас же не угомонишься, я буду считать, что твое выступление продолжается и твое состояние близко к исступлению.

– Ну, прости! Мне нужно выговориться … Я же знаю, что самый лучший мой слушатель это ты! – поцеловав супругу в лоб, Борис повернулся к кровати, упал на нее, как ребенок, спиной с раскрытыми руками и затих.

Теперь для кадрового морского офицера, молодого и талантливого изобретателя, с честью прошедшего испытания огнем и водой, приближался момент испытания «медными трубами» …

– Наташа, а ведь некоторые скептически настроены… Понимаешь ли, так много среди уважаемых ученых персон с недоверием относящихся к идее морской авиации. Жуковский – великая глыба! Спокойно выслушав все каверзные мнения и вопросы, не разглагольствовал и не старался поразить своим великим умом и остроумием. Взяв слово, сказал лишь, что уже в девятьсот третьем Райт совершил свой первый полёт на самолете с двигателем внутреннего сгорания. Что именно эти первые шаги по созданию и испытанию аэропланов явились мощным импульсом для формирования отечественной теории полетов и научной базы конструирования летательных аппаратов. Время не стоит на месте. В этом и проявляется прогресс! – задумчиво сказал Борис, глядя на присевшую на край кровати Натали. – И ведь он абсолютно прав! Вот так, моя детская мечта может теперь воплотиться в величайшее изобретение и стать примером вселенского прогресса! Но я не одинок в поиске оптимального решения этого вопроса. Есть много ученых и изобретателей, инженеров и техников в Российской империи и за рубежом, и это придает сил и уверенности! Нужно работать! Нужно объединить наши усилия и идти к мечте, к ее реализации! – взволнованно говорил Борис.

– Боренька, я так счастлива и горжусь тобой безмерно! Однако я точно знаю, что за окном уже вечер, и нам пора поужинать… Как ты смотришь на то, если я закажу в ресторане нам скромный, но полезный ужин прямо в номер? – погладив его руку, спросила Натали.

– О, прекрасное предложение! Я сегодня отчего-то так голоден?! Ты заказывай, а я пока помою руки… – снимая с себя уже расстегнутый черный китель и вешая его на спинку венского стула, предложил Борис.

Именно с этого дня начался новый отсчет времени в жизни и военной карьере Бориса Петровича Бобровского, который позднее явится доказательством его личного вклада в создание военно-морской авиации на Балтийском флоте, как самостоятельного новейшего вида вооружений в России.

По дороге домой Борис вспомнил одно из напутствий Жуковского:

– А ведь вам неслыханно повезло, молодой человек! Нынче в Санкт-Петербург переехал весьма известный конструктор, создавший модель первого гидросамолёта в Выборге ещё в тысяча восемьсот семьдесят девятом году… В своё время в родной Финляндии он считался выдающимся инженером-судостроителем, поэтому и сконструировал первую летающую лодку. За тридцать лет его запал поубавился, так как в свое время не нашёл должной поддержки правительства, как и сегодняшние ваши идеи…

– Но кто же это? – спросил удивленный Бобровский.

– Господин Роберт Рунеберг. По-нашему, значит, Роберт Иванович. Он давно обосновался в российской столице, где открыл собственное, весьма успешное инженерное бюро «Вега». Если мне не изменяет память, центральный офис фирмы находится по адресу: улица Бассейная, 9. Предупреждаю, что Роберт Иванович отошёл давно от темы самолётостроения, но немало дельных советов и рекомендаций по вашему проекту дать может. Желаю успехов…


***

Жизнь Бобровских после возвращения из Москвы быстро входила в привычное русло. В один из ярких солнечных дней, пока муж был в Николаевской морской академии, Наталья Николаевна отправилась в Царское Село, где жил Алексей Сергеевич Суворин. Созвонившись с издателем по телефону и договорившись о встрече, Натали с волнением решилась представить ему свой первый рассказ.

Будучи глубоко в возрасте, Суворин отошёл от дел, передав заботы по типографии и изданию газет и книг своим сыновьям. Услышав фамилию «Бобровская», он улыбнулся, вспомнив свой широко известный в России псевдоним, поскольку сам был родом из города Боброва. Не ожидая особенного результата от встречи с красивой молодой женщиной, русской аристократкой, он всё же вспомнил, что она являлась как-никак правнучкой самого Боратынского. «Ну-ка, что за шедевр?», – с улыбкой подумал старик, взглянув на предъявленную ему рукопись.

– Голубушка, выпейте чаю с вареньем, пока я буду интересоваться вашим творчеством. Ммм… Рассказ? Похвально, конечно. Нынче из столицы до Царского Села рукой подать, садись на поезд и через час с небольшим ты уже здесь…

Заметив волнение на побледневшем лице русской аристократки, Суворин оставил Натали в гостиной в мягком венском кресле за чайным столиком, а сам удалился в кабинет. Ожидание тянулось медленно. Каминные часы играли мелодию каждые пятнадцать минут. Но для Наташи время представлялось густой бесшумной субстанцией, похожей на туман, в котором нельзя различить ни цвета, ни запаха. Сама же она ощущала себя «куколкой» в тесном коконе, ожидавшей особого дозволения выбраться из этого невидимого, но ощутимого плена. Волнение буквально сковало Натали по рукам и ногам. Наконец, вдалеке послышались старческие шаркающие шаги, и на пороге комнаты возникла высокая фигура Суворина…

– Вы тут не уснули, голубушка? А я так, чуть было сам не задремал, читая ваш рассказик.

– Так плохо? – еле выдавила этот вопрос несчастная Натали.

– Что вы, напротив! Очень недурно! Настолько, что я немедленно позвоню старшему сыну взять ваше сочинение в работу, Натали Шульгина! О, это имя скоро узнает весь литературный мир. Пишите, ещё пишите, много пишите, дорогая! Что значат гены! У вас врожденные способности к литературе, прекрасный язык, интересно закручен сюжет. Я до самой последней страницы не мог догадаться, чем же завершится ваш рассказ? Оставьте рукопись мне, я лично передам её сыну, он скоро должен меня навестить. Можете мне позвонить… Ммм… Через неделю, – уверенно сказал легендарный издатель. – Я вам точно сообщу, когда и где состоится ваш литературный дебют. А теперь разрешите откланяться, дорогая, время отдохнуть старику, да-с! Всех благ! Всех благ, сударыня! …

От таких добрых слов тот самый кокон неуверенности мгновенно испарился, и Натали, почувствовав радость и счастье, словно народившаяся прекрасная бабочка, сияющая разноцветными перламутровыми крыльями, «полетела» к Царскосельской станции.

Это ощущение радости не покидало её всю дорогу, а дома чету Бобровских ждало новое доброе известие. Телеграммой из Кронштадта Георгий Старк сообщил, что второго июля у них с Лизой родился первенец, названный … Борисом! В эти тёплые летние дни Георгий Старк по счастливому стечению обстоятельств находился в отпуске на берегу. Бронепалубный крейсер «Аврора» стоял на капитальном ремонте в Балтийском заводе, находясь в резерве. Как и другие, морально устаревшие броненосцы, его планировалось перевооружить и перевести в учебный отряд контр-адмирала Литвинова. На корабле была проведена модернизация всех помещений, приготовленных для размещения и практических плаваний воспитанников Морского корпуса.

В назначенный день Бобровские прибыли на праздник крестин к Старкам. К несказанной радости и удивлению они встретились там с Борисом Вилькицким, приехавшим в обществе очаровательной и знатной дамы, изысканный наряд которой дополняли изящные золотые украшения с драгоценными каменьями. Подойдя к Георгию, он весело спросил у молодого отца:

– Отвечай немедленно, Юрочка! В честь меня или в честь Борьки Бобровского ты назвал своего сына?

На год раньше Бобровского Бобочка поступил и уже окончил Николаевскую морскую академию по гидрографическому отделу со штурманской специализацией. И уже полтора года выполнял гидрографические и геодезические работы на Балтике, собираясь в скором времени отправиться во Владивосток. Довольно улыбаясь, Вилькицкий с гордостью представил друзьям свою даму:

– Разрешите, господа, представить вам мою невесту, фрейлину Двора Его Императорского Величества – Надежду Валериановну Тихменёву, дочь генерал-лейтенанта Валериана Петровича Тихменёва… Так в честь кого из нас, Старк, ты назвал сына Борисом? – улыбаясь, повторил он свой вопрос.

Но так и не дождался ответа. Малыш громко заплакал, призывая к себе няню. А гости, поздравив счастливых родителей, поспешили восвояси, прекрасно понимая, что сейчас в семье Старков наступили самые ответственные дни…

Вспомнив, как, думая о Вилькицком в Мессине, мечтал, чтобы и тот, наконец, остепенился и стал семейным человеком, Борис Петрович спросил у Натали:

– Как тебе, дорогая, невеста нашего Бобочки? Правда, очень красивая! Сколько в ней благородства … Фрейлина Императорского Двора…

– Старинный военный род Тихменёвых ещё более древний, чем твой. Читала, что их фамильный герб с шестнадцатого века внесен в Дворянские родословные книги нескольких российских губерний. Нынче процветающее отцовское имение Наденьки находится в районе Рыбинска. Так что Боренька женится не только на знатной, но и на весьма состоятельной даме.

– Искренне рад за него. Только, когда будет свадьба, пока неизвестно. Борис успел сообщить, что дожидается завершения строительства стальных ледокольных пароходов «Таймыр» и «Вайгач» на Невском судостроительном заводе. А затем планирует на одном из кораблей отправиться на Дальний Восток, а оттуда – в северные широты. Он одержим идеей освоения Арктики, мечтает стать полярником и продолжить дело своего отца Андрея Ипполитовича Вилькицкого.

– Да-да, милый, я слышала его фразу – «стирать белые пятна с карты Арктики» … Надеюсь, что красавица-невеста дождётся его из арктических экспедиций.

– Когда в девятьсот шестом мы вернулись из японского плена в Санкт-Петербург, Боря сразу же включился в работу. По инициативе его отца в Морском ведомстве была создана Комиссия по изучению возможности транспортного судоходства северным путем. Потеряв незамерзающую гавань Порт-Артур, Россия вынуждена искать другие возможности выхода в океан через свои северные территории. Это потрясающая новость, что за такой короткий срок построены сразу два ледокола, способных на реализацию серьёзнейшей задачи. Нынче необходимо исследовать и описать береговые линии в тех суровых краях. Я буквально восхищаюсь целеустремленностью Вилькицкого. Он нашел единомышленника в лице капитана 2-го ранга Александра Колчака, также мечтающего покорить Север и уже бывалого полярника.

Как и предполагал Бобровский, ледоколы «Таймыр» и «Вайгач» покинули Кронштадт уже в октябре тысяча девятьсот девятого года, взяв курс на Владивосток. Свадьба Бориса Вилькицкого и Надежды Тихменевой была отложена до апреля девятьсот двенадцатого года…

– Боря! И ты, и твои друзья – одержимые идеями люди. Иначе будто нельзя, чтобы достичь намеченной цели, – восхищаясь супругом, сказала Натали, когда Борис ей признался, что ему буквально не хватает важных знаний. И он снова собирается учиться в Николаевской морской академии, только теперь по другой специальности …

К этому решению Бобровского подтолкнула встреча с Робертом Ивановичем Рунебергом. Договорившись о профессиональной консультации и захватив чертежи, Борис Петрович приехал в бюро «Вега». Разглядывая проект будущего палубного гидроплана, удивленный учёный-финн поднял глаза на высокого морского офицера и честно ему признался, что не ожидал такого полёта мысли.

– Я тоже, как и вы, когда-то мечтал о морской авиации. И честно признаюсь, что делал всё абсолютно правильно. Но тридцать лет назад для моей модели не было создано подходящего мощного двигателя. Это и ваше уязвимое место! Вам явно не хватает важнейших инженерных знаний. К основному курсу академии придётся окончить дополнительный курс. Что касается двигателей, лучшие создает Франция. Только когда вы будете обладать соответствующими знаниями, чтобы разобраться до тонкостей в данном вопросе, поезжайте в Европу. Именно вам предстоит принять непосредственное участие в формировании нового рода сил флота! Дерзайте! Да поможет вам Бог!

Спустя два месяца после всех этих событий, прогуливаясь по Невскому после занятий в академии, Борис случайно повстречал своего побратима Михаила Бобровского, профессора Санкт-Петербургского университета. Беседы у бывших друзей детства, к сожалению, не получилось. Вернувшись домой, Борис с негодованием и горечью рассказал об этой странной встрече жене.

– Признаться, Фокси, я его не узнал. Стал он каким-то чужим, отстраненным, я бы даже сказал, суровым. В первые же минуты общения я почувствовал отчуждение и напряжение меж нами. Что жизнь делает с людьми?! Никогда бы не подумал, что он так сильно переменится, – грустно добавил Борис.

Погладив мужа по щеке, Наталья Николаевна вспомнила свой разговор с княгиней Катериной Александровной о воспитаннике Бобровских. Ещё несколько лет назад её свекровь сетовала на Михаила:

– Он совсем позабыл о своих корнях. Возможно, много занят наукой и работой … С давних уже пор прекратил навещать Бобровку. Павел Лукич сильно переживал из-за этого. Многое меняется в мире, моя дорогая! Человек тоже меняется. Жаль, что не всегда в лучшую сторону. Можно было бы воскликнуть: «Что жизнь делает с людьми!», а я бы добавила и такое: «Что люди делают со своей жизнью?!»

Задумавшись на несколько минут, Борис, припоминая каждое слово неприятного разговора с Михаилом, продолжил:

– Поначалу я от радости встречи искренне и по-дружески его спросил, как жив-здоров? Что нового? Как жизнь? А он мне сердито так ответил: «У таких, как ты, может, и жизнь! Вы себе ни в чем не отказываете. А пожил бы ты на одно преподавательское жалованье, посмотрел бы я на тебя тогда!» – В общем, был он недоволен своей жизнью, как я понял, вот это меня и расстроило. Он ведь всегда был веселым и добрым! Что же так переменило его? Ну, так вот я и спросил, что, мол, тебе, брат Мишка, для полного счастья не хватает? Что бы ты хотел получить от жизни и от Высших Сил? А он мне в ответ, не думая ни секунды: «Имение свое хочу. Какой же я Бобровский, коли у меня, даже имения нет? Вот отписала бы твоя маменька мне Бобровку, тогда бы я, может, стал бы счастливее».

– Такой разговор случился между нами, когда-то старыми, закадычными друзьями. – Посмотрев в лицо Натали, Борис признался, что ему сейчас очень стыдно рассказывать ей про такого «друга».

– Вот как? Никогда бы раньше не подумала, что такое от Михаила придется услышать… Однако, что же я? Он ведь, когда приезжал на нашу свадьбу в Бобровку, тоже мне обмолвился, что стыдно, мол, перед университетскими друзьями нищим быть.

Помолчав немного, Наташа тут же припомнила рассказ Катерины Александровны про Мишину неприятность в Санкт-Петербурге, когда ему понадобились солидные деньги, чтобы откупиться от тюрьмы. Тогда свекровь выписала чек на сумму в несколько раз больше, да ещё и серебром. «А он, значит, снова недоволен», – тоже огорчилась Натали, а вслух сказала Борису:

– Вот так, мой дорогой, от кого не ждешь, получаешь черную неблагодарность. Живешь и не ведаешь, что человек, всю жизнь получающий помощь и внимание от твоей семьи, вдруг все доброе на изнанку вывернет. Что же, значит, тому быть! Всё в руках Господа! – Натали снова коснулась ласково щеки Бориса и позвала его ужинать.

Но у супруга аппетит явно пропал. Задумчиво посмотрев на мерцающие искры догоравших в камине поленьев, он вспомнил далекие детские годы.

– Когда-то в детстве покойный дед Федор назвал Мишку в шутку «помойным котом», а тот мне пожаловался. А я тогда решил сам старика наказать за такое оскорбление. Пришел, помню, в сторожку к нему и спрашиваю: «А ну, дед Федор, сказывай, за что ты так моего лучшего друга и побратима обозвал?». А он сел на свою лежанку и отвечает: «То не я его так назвал, а он себя так показал! Помойного кота, как ни мой, ни корми, а наступит час, он тебе на твою постель нагадит. Придет времечко, и ты, барин, всё своими глазами увидишь, ушами услышишь, даст Бог, все поймёшь. Лишь бы не поздно было! У каждой пташки свои замашки. Наряди свинью хоть в серьги, а она всё равно в навоз залезет!» – Борис замолчал и задумался. – Хорошо, что бабушка Дарья Власьевна, покойница, до таких времён не дожила! Царствия ей Небесного! Она ведь ради него к самому царю-батюшке прошение писала. Сама, Фокси, понимаешь, что тогда всё не просто так было. Благодаря папенькиной матушке Дарье Власьевне приняли Мишку и в военный корпус учиться, а затем и в университет. Павел-то Лукич, тоже нынче покойный, всегда благодарен был всему нашему семейству, а сынок его, видимо, другой породы вышел или под влияние чье-то попал. А уж коли он себе и Бобровку вожделеет, то я скажу так: «Корысть глаза ему слепит и разум туманит», – вставая с кресла спокойно и твердо сказал Борис.

Обсудив это чрезвычайное происшествие, молодожены вспомнили про недавнее письмо от Катерины Александровны, в котором она поделилась тревогой, что стоит нынче их родовой бобровский дом без хозяев. Никто за ним особо и не присматривает, кроме ключницы Олимпиады, так как умер Павел Лукич – бессменный управляющий имением, а граф Гурьев переехал во Францию навсегда. Вот и решили Натали и Борис обо всем подробно написать княгине, пусть бы она сама распорядилась семейным имуществом, как сочтет нужным.

Из-за загруженности Бориса Петровича они очень редко выезжали даже в пригород Санкт-Петербурга, в имение, доставшееся в приданое Натали от родителей. А уж в Орловскую губернию ездить времени не было и вовсе. Занятия в Николаевской морской академии целиком и полностью увлекли Бориса.

Во время служебной командировки в Киев он близко познакомился с авиаконструкторами Дмитрием Григоровичем[5] и с совсем ещё молодым Игорем Сикорским[6], снявшими неподалеку друг от друга ангары для постройки своих экспериментальных моделей летающих лодок. Оба являлись выпускниками Киевского политехнического института. Это было время технических споров, полетов самых передовых мыслей и радости сопричастности к большому делу, о котором совершенно справедливо сказал Бобровскому создатель первого гидросамолёта, финский инженер Роберт Иванович Рунеберг: «Иногда одной человеческой жизни не хватает, чтобы реализовать гениальную передовую идею».

Пока Борис в Санкт-Петербурге «грыз гранит науки», в крымском городе Севастополе российская морская авиация уже делала первые шаги на аэродроме Куликово поле. Именно отсюда в воздух поднялся гидроплан французской постройки «Антуанетт-4», пилотируемый лейтенантом Станиславом Дорожинским, начальником флотской воздухоплавательной команды. Прибыв во Францию, моряк-энтузиаст приобрел этот самолёт на деньги Морского ведомства для нужд военного Императорского флота. Морской офицер обучился на нём летать у французских инструкторов и совершил свой первый тренировочный полёт над акваторией Черного моря. О чем немедленно доложили Государю, который вскоре подписал Высочайшее повеление о подготовке необходимых условий для создания первых морских станций на побережье Черного и Балтийских морей.

Увлекшись морской авиацией, осенью офицер корпуса корабельных инженеров, изобретатель, подводник и авиатор Лев Макарьевич Марциевич представил начальнику Морского генерального штаба Докладную записку-обоснование постройки, либо переделки на базе крейсера, новейшего корабля-авиаматки, снабженного легкой навесной палубой, способной нести на борту до двадцати пяти гидропланов. Прогрессивный инженерный проект был подкреплен убедительными расчетами. Но на теоретических рассуждениях этот смелый человек останавливаться не стал. Вскоре во главе группы из семи офицеров-добровольцев Марциевич отправился в заграничную командировку во Францию, где решил лично пройти ускоренное обучение в авиационной школе Анри Фармана. Человек передовых взглядов, он прекрасно осознавал, что для испытания новейших моделей самолётов потребуются опытные лётчики-асы, и был готов подвергнуть риску и смертельной опасности, в первую очередь, свою собственную жизнь. Свой первый полет на «Фармане» Мациевич совершил уже после сорока пяти минут обучения. Поступок его не являлся лихачеством, но был ярким подтверждением технической грамотности начинающего пилота…

После I Всероссийского воздухоплавательного съезда в Санкт-Петербурге весной одиннадцатого года, на котором присутствовали Морской министр вице-адмирал Иван Константинович Григорович; влюбленный в морскую авиацию поручик Гельгар, помощник заведующего Севастопольским Воздухоплавательным парком; черноморский летчик, первым покоривший крымское небо – героический лейтенант Дорожинский и многие другие флотские офицеры, отношение к гидропланам изменилось. В особенности после доклада «Авиация в морском деле» инженера-механика штабс-капитана Яцука, блестяще доказавшего на примерах, что «аэроплан тоже оружие, которым следует вооружить флот».

Морская авиация стала находиться под пристальным наблюдением Григоровича и самого императора, задумавшегося о пользе гидропланов на флоте.

***

С каждым днем приближалось лето тысяча девятьсот десятого года, а с ним и большой радостный праздник – 200-летие Царского Села[7], намеченный по традиции на двадцать четвёртое июня ещё по велению самого Петра Великого, подарившего эту благодатную землю недалеко от Санкт-Петербурга своей супруге Екатерине I. Любимая резиденция всех членов Императорского Дома Романовых, с её роскошными дворцами и тенистыми старинными парками, белокаменными храмами и красивыми площадями, за два столетия разрослась. Сменялись поколения, и этот некогда небольшой и безвестный городок чудесным образом преображался: в Царскосельском уезде строились дороги. В дома и школы был проведен водопровод с живительно свежей водой. Повсеместно заработали телефон и телеграф. Железнодорожная ветка соединила императорскую резиденцию со столицей.

Новая Дворцовая электростанция снабжала светом все помещения, включая полковые казармы. При этом в народе поговаривали, что её электрические мощности в несколько раз превосходят нужды. И, даже возможно, ради безопасности императорской семьи тайно строят подземное метро с целой сетью подземных коммуникаций для того, чтобы в случае необходимости царь мог незаметно для врагов покинуть город …

Единственно, что оставалось неизменным в Царском Селе – это его природный, хрустально-чистый свежий воздух и почти девственная, убаюкивающая душу тишина…

Александровский дворец, ставший с момента рождения Цесаревича Алексея практически постоянным уютным семейным домом для Николая II, Её Величества императрицы Александры Фёдоровны и их пятерых детей, в эту майскую белую ночь уже погрузился в сон. Свет горел лишь в приёмной и кабинете императора, куда только что вошла его царственная супруга.

– Ну, хватит работать, дорогой. Не будем нарушать любимых привычек, пойдём, прогуляемся по парку. Хочу посмотреть на наши пруды, постоять на мостике и оттуда взглянуть на окрестности. Дети давно крепко спят, – предложила она мужу тоном, не терпящим возражений.

– И правда, пойдем, моя заботливая милая Аликс, – согласился любящий Никки. – Давай, поднимемся на вершину «Парнаса»[8]. Оттуда вид намного лучше. Ночь сегодня дивная, без малейших признаков тумана. А как, милая, ты себя сегодня чувствуешь? Не беспокоят ли боли в ногах? – заботливо поинтересовался Николай II Александрович, знавший, что суставные боли в коленях беспокоили его жену ещё с юности.

Ещё недавно во время совместных прогулок с женой император сам катал её в специальном инвалидном кресле по аллеям Александровского парка. Коляска в сложенном виде стояла чуть поодаль от выхода. Лучшие лейб-медики Российской империи пристально следили за здоровьем Её Императорского Величества Александры Фёдоровны. В столичной Максимилиановской клинике, директором которой был академик медицины Николай Александрович Вельяминов, было создано специальное ортопедическое отделение. После перестройки в Александровском дворце отвели специальную лечебную комнату для принятия серных, солевых и грязевых ванн. От регулярных процедур Аликс становилось заметно легче.

# Примечания

1

Даты событий приведены по старому стилю. (Примеч. автора)

2

В спасательных работах приняли участие 113 офицеров, 164 гардемарина, 42 кондуктора, 2599 нижних чинов из учебного отряда кораблей под командованием контр-адмирала Литвинова. На подошедших чуть позже в Мессину канонерских лодках «Гиляк» и «Кореец» прибыли ещё 20 офицеров, 4 кондуктора и 260 нижних чинов. (Уточнение автора).

3

«Береговыми или морскими авиационными станциями» во времена Российской империи называли первые аэродромы. (Примеч. автора).

4

Н.З. Шульгин (1855-1937) – сенатор уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената, высшего государственного органа законосовещательной, исполнительной и судебной власти Российской империи, подчиненный императору, непосредственно следившему за всеми назначениями на ключевые посты. В 1912 году именно Н.З. Шульгин проводил предварительное следствие по делу об убийстве П.А. Столыпина. Был женат на Ольге Николаевне Боратынской, дочери Н.Е. Боратынского. В начале 1919 года выехал в Японию к семье своего зятя. С 1923 года в эмиграции в США, похоронен на Сербском кладбище в Пало-Альто.

5

Дмитрий Павлович Григорович (1883-1938) – выдающийся авиаконструктор Российской империи и СССР, специализировался по гидросамолетам и истребителям. После ареста в 1929-1931 годах находился в заключении в Бутырской тюрьме, где совместно с другим известным авиаконструктором Поликарповым в ЦКБ-39 ОГПУ работал над созданием истребителя И-5. После освобождения продолжил работу в ЦКБ, преподавал в МАИ, где был профессором и заведующим кафедрой конструкции самолётов. Перед Первой мировой войной вплоть до Октябрьской революции 1917 года создал целую серию «летающих лодок» от «Морской-1» (М-1) до М-25, выполняющих функции «разведчиков», «штурмовиков», «бомбардировщиков» и «истребителей» с экипажем до 4 человек. А накануне войны СССР с фашистской Германией занимался разработкой нескольких видов моделей легких истребителей и тяжелых бомбардировщиков. Похоронен на Новодевичьем кладбище. Реабилитирован только в 1993 году.

6

Игорь Иванович Сикорский (1889-1972) – всемирно известный русский и американский авиаконструктор, ученый, изобретатель и философ. Основатель и первый Президент американской самолёто- и вертолётостроительной компании «Sikorsky Aircraft». Создатель первых в мире: четырехмоторного самолёта «Русский витязь» (1913), тяжелого четырехмоторного бомбардировщика и пассажирского самолета «Илья Муромец» (1914), трансатлантического гидроплана (VC-44 Excambian), серийного вертолета одновинтовой системы R-4 (США, 1942).

7

Царское Село основано в 1710 году. Стало городом в 1808 году. С 1918 года переименовано в Детское Село, с 1937 года по настоящее время носит название город Пушкин, расположенный по прямой на расстоянии 24 км от Санкт-Петербурга.

8

«Парнас» – искусственная гора, появившаяся в Царскосельском парке после углубления прудов, названа была в честь горы, где жили бог Аполлон и музы-покровительницы искусств.