# Пришелец

Елена Сомова

Большая книга сатиры "Пришелец" содержит философские эссе, сатирические и любовные рассказы, фантастику и немного стихов. Юмор и сатира Елены Сомовой в прозе и поэзии – способ жизни в трудных условиях психологического выживания. Некоторые рассказы и философские эссе опубликованы в журнале "Клаузура".

## Глава "Исповедь кроманьонца"


Елена Сомова в Ленинской библиотеке Нижнего Новгорода.


Исповедь кроманьонца

В России на одной из границ были найдены артефакты: совесть и правда. Как ни кружили туристы, святыни древних растаскать по камушку им не удалось, кое—что осталось грубым и бестактным потомкам, резво чешущим свои нечесаные гнилые репы в мелких косах, давно не мытые русским шампунем. Привычка – вторая натура, вот они и смотрят, как приколотые по стенкам в красном уголке на два сталактита в пещере неандертальцев или архантропов, мечтая о лучшем будущем, увитом лавровыми листьями. Каменные лампадки их собственной совести зачахли в младенчестве, пока няни или родители меняли им памперсы, а они в это время накручивали на свои ловкие пальцы хилые их патлы, развлекаясь и смеясь оттого что их предкам больно. Так родилась привычка делать больно от счастья видеть эту боль и неназойливо развлекаться этим зрелищем. Чуть подвыросши, потомки в парковых каруселях точили когти напильником, напевая «Богему» и посвистывая в такт скрипения карусельных цепей. Упражнения в жестокости давно перешли границы реального, так что простые походы в магазины перестали развлекать гадкую сущность, затаенную в каждом. При социализме верили в скрытые продуктовые базы и «Березки» с дефицитом. Когда закончился маразм, стали верить в деменцию: свет в конце тоннеля, забыв, что рыли свой тоннель по принципу построения пирамиды Хеопса, развернутой ими же в сторону Востока, сказать проще: к лесу задом, к Альцгеймеру – передом. То есть, к носителю факела бессмертия социальных судилищ – фасадом. И грань великолепия пролегла аккуратно посредине черепов предков, там, где ирокез умащал воском патлы, командуя им «по стойке смирно!» или «склейтесь, подлые!», пока выгорали коллеги по социальному безумию, растворенные в морских солях килограммового пакета, проданного бартером за кусок ржаной горбушки. Более изящного надругательства над святынями Востока придумать было невозможно.

Набедренные платки, густо обшитые медяками, хитро звенели в неандертальских танцах возле групп туристов, разглядывающих глуповатые надписи кроманьонца, поданные как свитки царя Менелая, которые «изготовить может каждый», – как гласит капитальная ассирийская фраза, содержащая в себе больше, чем избранный постулат свитка под стеклом. Конечно! Лень же пахать землю и растить виноград, вот они и ломятся к свиткам, дабы когда—то надо поувечить себя образованием! Когда, если не сейчас!

Джин из лампадки сказал, что инфляция прошла безболезненно, не заметив, как младые девы в клеопатровых глоких куздрах с кристально чистыми глазами спешили в продуктовых тэцэвских музеях удавить возле касс утренних пенсионеров, мирно переминающихся с ног на клюшку от болей, смягченных платными уколами. Это современная забота о ближнем: заменить корневые морфемы, осмыслить бессмысленные звуки викингов во время битвы, вовремя обесчестить, пока мумия не перешла в параллель криптопраздников под знаменами экзорцизма. Шутка ли, плесень по углам отмывать и насыщать иными пропорциями дезинфицирующих химических веществ! Это почище отчитки будет, пока мирный способ гуманного регулирования не заменили физическими воздействиями, а мох потеет в банках! Хренящиеся артефакты белковой материей притягивают к себе магнитные амплитуды, и размах колебаний достигает предвестника землетрясения с восстанием тела в бинтах, обугленного от антибактериальных масел и бальзамов. Это вам не Боттичелли и Иероним Босх!

А бывает, разгрустишься, и тут из перпендикулярного мира явится призрак памяти прошлых времен, когда пенка от молока раздражала своей вязкостью, и мама на мой запрос лимонной дольки в чай говорила:

– А не надо было идти пешком из музыкальной школы через парк!

– Но там же-д новод-годние ж-елд-ки!

Стакан горячего молока стукался о передние зубы, и дробь отбивающая карусель кружила голову. От температуры знобило, зуб на зуб не попадал, оттого звучание обычных слов «переходило на шепот», но без «робкого дыхания, трелей соловья». Возле парадного входа в музыкалку чинно стоял скрипач Вадик Овчинников, переминаясь с ноги на ногу, он держал букет завернутых в «Правду» тюльпанов.

– Леночка! – глаза осоловевшего от пубертатной любви Вадика сияли анютиными глазками. Я видела такие на клумбе в летнем парке.

– Что читаем? – силясь разглядеть буквы, я издевалась, делая вид, что читаю газету, в которую завернуты цветы.

– Это тебе! Поздравляю! Ты здорово играла на новогоднем концерте!

– Все из—за ангины. Дольше обычного репетировала за пианино, пока шли уроки в общеобразовательной школе, – внезапно желание подшутить над одноклассником по сольфеджио исчезло, и мир стал лиричен и деликатен.

Вадик галантно открыл передо мною дверь в музыкалку. Накануне мастер поставил прочную пружину, чтобы дверь закрывалась быстрее, тогда в холле и зале с двумя роялями должно стать теплее.

Так мило было наблюдать за влюбленным Вадиком! Ягнячье дрожание его рук, сухие губы, которые я намазывала ему своей гигиенической помадой со вкусом земляники, – все выдавало в нем кипение изнутри. Детство ушло, как новогодний клоун, чья улыбка не вязалась с будущим. Родительский комитет класса общеобразовательной школы решил взяться за меня, а надо было не за меня браться, а за ту одноклассницу, которой уже было, что скрывать от родителей. Мне скрывать было нечего. Я отважно бросалась в науки и старалась не подогревать ничей интерес к моей личной жизни. Каждый раз, получая от классного руководителя четверочный свой дневник с переходящим в пятерки ветром странствий по морям и океанам безграничной Вселенной, я загадывала желание путешествия на остров любви, а получала назидания и режим дня. Папино дыхание на меня, как на подснежник, выросший из недосягаемого пространства, мамины удивления потухшим голосом, бабушкины восклицания и поощрения, – все это было одиноким сердцем моим с хлопающей калиткой и покинутым домом моих мечтательных путешествий в счастье. Оно пришло несуразно, бросило ключи на подоконник, вынуло старое варенье какой—то тетушки из холодильника под окном, и размешало грязной ложкой чай на кухонном столе, предназначенном для тараканьих бегов. Началось вычитание времен для мечтаний и обретение времени для страданий.

Куцый щенок бежал по краю, царапая траву, срываясь над откосом. Неведомая сила несла его вперед, и эта же сила удерживала его несколько раз, когда лапы наступали в провальный обман плоскости. Щенок попил только молока дома, остальное съесть не успел, испуганный грохотом входной двери, которая больно стукнулась о стенку разобщения интересов супругов, которыми были родители. Когда рушится дом, что ж на него смотреть и лезть со стоматологическими инструментами в ощеренную пропасть… Только взгляд вверх над проблемами решает судьбу и ситуацию, – найти нейтральную точку старта. А дно пропасти сквозило ветрами перемен, которые и унесли меня из музыкальной школы в … швейное мучилище. Вадик Овчинников остался там, в параллельном мире детских наивных чувств. Ключи на подоконник резко бросил будущий мастер человеческих душ, вначале разрушивший до основания мою душу своими притязаниями, подозрениями и терзаниями. Через три года мы расстались, – я так думала. Но липучка его лейкопластыревой заботы о собачонке приводила его к моей двери, где моя бабушка с подругами готовила поездку в Ленинград, в Эрмитаж. Наивность оказалась моей стойкой чертой из детства, оно не ушло, его прогнал родительский комитет старух—вурдалачек с прогнившими мостами к детской моей жизни. Осматривая в медицинском кабинете мой первый лифчик, эти грымзы решили, что ткань могла бы и подороже быть, и если я хочу носить кружевной бюстгалтер как у Светы Фахретдиновой, то обязана понять свои интересы, бросить музыку и идти в швейку.

Я строчила ткань пальто, будто стреляла из автомата Калашникова по этим старым сучкам с бело—розовым зефиром, застрявшим в их поганых вафельницах с чаями.

Убежала от нелюбви ко мне и образу жизни моих родителей. Так что надо—то ему от меня, щенка с кровавой раной любви? Как он может приходить ковырять мою рану порушенного детства и пить мою кровь? И теперь жить без музыки? Это не вариант. Это неконтактное каратэ на уровне духовном.

Снег, белее зефира и манжет, и запах виноградного одеколона. Снег, застилающий глаза слезами отчаяния. Боль, не проходящая и через миллионы лет, вмонтированная в меня один в один с тетрадей Стефана Цвейга, Шекспира, Федерико Гарсиа Лорки, эта боль гнала меня от швейного одурения чистого и уютного цеха с нитками и машинами, праздниками по учрежденным праздникам, отпусками и подарками, необходимыми в хозяйстве. Одинокое сердце колотилось лапами щенка, хватающего с обрыва откоса русскую землю с ее зеленоглазой травой, блистающей мне в глаза на беспощадном солнце.

– Это жизнь, малютка! – заявил прощелыга, пристрелив щенка и сдунув дымок пороха над железным дулом.

– Как же убежать? – думала я, как отказаться от пустогласых застолий «приемных родителей», деревенских и грубых в своих требованиях подчиняться их интересам, от белков, жиров и углеводов их экологической срамоты?

Поверила иконе в доме свекора и свекрови. Поверила Богу, о котором ничего не знала. Спас. Укрыл на время от бурь. Открыл другим бурям и самой сладкой на свете запретной любви.

Мелкими обрывками бумажек снежно летели мои записные мечты, запитые слезами горечи и гнева, но вначале – восторга, когда великолепный флаг свободы «взвился кострами» в синих ночах безмолвия. Музыку я прокляла, а она вспыхивала в моих глазах. Я прогоняла ее, а она шепталась со мной во снах, и тогда я стала беречь ее нежный стебелек, и ворковала над ним голубкой. Тихий цветок пылал яркими искрами в сердце моем. Искры стали осколками, когда мать кидателя ключей в тараканьей берлоге назвала некомпетентными моих родителей за то, что они поощряли мои занятия в музыкальной школе.

«Надо же быть дальновиднее!..».

Самое дальновидное существо на земле – несостоявшаяся свекровь.

Снег латает следы и окна, он укрыл грады и веси, и вместе со всем остальным, снег укрыл мое сердце. Но при хрустнувшей ледяной корке весной сердце пробуждает лепестки надежд и срывает с места башню. Тогда поэзия влечет меня в свои высокие своды с бесконечными колоннами, и океан любви выхватывает из будничной карусели человеческий комок с пульсом, инфицированный микробным осадком вторжений из варварского мира людей.

Где–то внизу скачет шалопай Гурвинёк из «Мурзилки», и непрерывно внутри тикает часовая бомба эхом любви, и детские мечты всегда с человеком, пока он жив, в особенности, когда он неправ по отношении к близким.


Мумификатор для крысы

Жила— была крыса Наина, злющая и жаднейшая из крыс. Целыми днями и длиннющими ночами Наина считала зёрна и ловко бросала их на дно плоского пластмассового ящика, там, где они никогда не взойдут и не заколосятся среди васильков и люпинов. Наина брала каждое зерно в свои костлявые руки с длинными пальцами и загнутыми внутрь ладони когтями, рассматривала в темноте своей каморки с тухловатым запахом плесени и гнили, и бросала то с настороженным шипением, то с возгласом: «И рождает земля такие никчемные зерна! Бросить их некуда!»

Оказавшись на дне плоского пластмассового ящика в погребе крысы, зерна плакали горючими слезами под шипение Наины, а еще не попавшие в ее лапы, отчаянно пытались бежать, предвидя свою горькую участь быть съеденными крысой.

– Уж лучше пусть нас съедят ребята в школе или в детсаду, чем вонючая крыса в грязном подвале! – плакали зёрнышки и поворачивались к свету своими белыми боками в ожидании подхода к случайно образовавшейся щелке— прорези в старых перекошенных окнах, к едва брезжущему лучику солнышка, заглянувшему жалостливо сквозь закрытые шторы каморки.

Наина дряхлела на глазах, и все не отходила от зёрен, чтоб никому не достались они, кроме ее плесени, чавкающей и воняющей гнилой рыбой, о которой крыса забыла с прошлого года Красной Крысы, ознаменовавшим великую войну бледнолицых с красноносыми.

Год начался полным слиянием луны и солнца, так что лучи, проникающие сквозь лунное затмение, голосили цветами радуги, колоратурным сопрано и голубыми колокольчиками на лугах отчизны. Крыса нажралась молочной свежести и заснула на два года, свалившись в глубокий погреб длинным носом, так что нос ее сплющился, и стала она напоминать свинью, но никто ее не увидел в новом образе.

Так спала Наина, глотая горькие слюни, растекающиеся по ее подвалу рекой, по которой уже начали плавать лодки с рыбаками, а зернышки начали убегать по солнечному лучу

вверх, к доброй земле, врываться в нее и колоситься злаками среди синих васильков, сиреневых и розовых люпинов, невозможного цвета радости ромашек и ласточек, снующих в прекрасном небе, свободном от крысы.

Наина чахла в глубоком сне, развевались подвальным сквозняком ее лохмы по всей спине, обрастали колючками и пауками глаза и ноздри, ноги и хвост. Однажды проснувшись, крыса не смогла встать, оплетенная пауками и мумифицированная ими для науки.

Мумификатор паук Зёма завел не для крысы, но пригодился именно для нее. Вначале Зёма просто плёл в подвале Наины корзинку из лучей солнца, искусно вплетая в изделие свежую солому, случайно прилетевшую с восточным ветром в темный край крысы Наины. Сплющенная глубоким сном башка крысы напоминала открытую банку давно съеденных консервов. Хитрый паучок и не собирался выслушивать советы старой дуры Наины, крысы нищего подполья, а собирался просто забрать у нее ключи от подвала. Когда, наконец, сдохнет крыса, Зёма хотел устроить в подвале после глубокой очистки великолепный бассейн с видом на берег Волги и Стрелку, – слияние Волги с Окой, уже видимое из окна его арт— мастерской. А пока он плёл рыбацкие сети, мечтая, чтобы Наина запуталась в них и завопила своим жутким гласом истерии.

Мумификатор напоминал фен для сушки волос после укладки в парикмахерской. В рабочем состоянии это устройство высушивало в воблу даже акулу, а сделать из крысы мумию – пара пустяков! Главное вовремя выключить прибор. Однажды паук не выключил, и высушил в пыль слона, зашедшего из зоопарка на чашечку какао с мороженым.

– Как всё у вас близко расположено! – ликовал слон, делая гигантские шаги по Нижне— Волжской набережной. – Здесь чудное кафе, шаг – и уже нора крысы. Шепотом: Мне известно, что крыса мучает спелые зёрна в своем подвале, душит молодой задор энергии ради запаха гнилья. Это никуда не годится! Встретимся в полдень, я принесу с облаков усилитель мумификатора, чтобы Наина побыстрее мумифицировалась и рассохлась на фрагменты.

– Крыса не такая большая, чтобы так бояться ее, – пытался спорить паук.

– Но она весьма влиятельная! – не урезонивался Слон.

На этом моменте бытия мумификатор слегка заело, паук бросился его выключать, а провел выключателем не в ту сторону, и крыса не мумифицировалась, а просто сгорела, остался только ее хвост в виде улицы Рождественская.

Через год бассейн был готов! Заходите прогулять по набережной всю свою жизнь! Здесь очень свежий воздух без крыс, и в кружевах чугунных ограждений висят внучата паучка. Плетут в своих арт— мастерких сказки для рыбок!


Луч ведомый. Философское эссе

Расковать свои скрытые силы, свою улыбку над пропастью и сжать эту самую пропасть из догм и постулатов, глупых законов, в один кулак с целью борьбы. Эта борьба протянулась во времени на слишком уж много лет, и цель борьбы трансформировалась в символ борьбы ради борьбы, хотя конечная цель ее должна была быть определенным образом магнетически завораживающа. Когда он думал: «Всё, нет цели, она смешна и наивна, она обманула и растворилась в длинном пути, и мудрецы говорят уже, что сама жизнь – это путь, не достижение цели, а путь, и значит, отмирает в некромантию вещество, питавшее душу, дающее луч надежды», – его цель восставала подобно богини революции и смеялась над его сомнениями.

«Она существует, ее пульс я ощущаю, она также стремится ко мне!» – была его мысль, и эта мысль спасала его. Путь сквозь грады и веси, сквозь увеличенные масштабы трагедии не состыковки желаемого и действительного, закаляет мышцы мысли. Тогда мысль начинает действовать как пульт управления, становится материальна.

«По вере воздастся каждому», – говорят православные, и эта истина много раз оправдывала себя и поднимала человека из руин сознания, опущенного и брошенного на дно пропасти безвременья, когда надежда на достижение цели становилась призрачна, меняла очертания и выкипала, будто молоко на плите, оставляя кружевные огарки памяти и приобретая большую концентрацию.

Но в глубоких снах отчаяния и обретения иных платформ бытия цель томила своим дыханием неизведанного и манящего в путь достижений, и он вставал и шел за ней, оставляя позади ошмётки своей жалкой реальности, втянувшей его в компромисс. И тогда он бунтовал изнутри своими произведениями, сжигая шкуру змеи, оставленную для напоминания о промахах и чужих победах.

Внутренний закон внутри тебя – вот, что важнее всего, он не даст поработить твою душу и скрючить самого тебя в узел. Ты берег свой внутренний закон, и ты получил надежду вновь, идя по колено в хватающих тебя за одежду павших и умирающих не дошедших и утративших луч надежды. Не дошедшие – это утиль руин, из которого не слепить настоящее. Побеждает идущий.

Выпрямись и морально и физически, вдохни глубже воздух сливающейся в одну субстанцию голубизны моря и неба, и почувствуй свободу твоего духа и волеизъявлений!

Главная ошибка – перечить идиотам, в то время как их надо вовсе обходить стороной. Если же идиот – твой начальник, а тебе позарез нужна именно эта работа и никакая другая, если ты сознательно шел к этой работе и получал образование для продолжения пути, – тогда тайно, внутри себя, мысленно заткни его рот подвернувшейся тряпкой. На пути всегда найдется такая, не имущая луча, тряпка отчаявшегося индивида, предавшая свой путь и заменившая путь ложем. Человека делает его неиссякаемость, он как его кровь, в вечном движении по артериям города и страны, в созидании и плетении вещества надежды. Искушенные искусственным интеллектом давно заткнулись ремонтом обстоятельств, смазкой частей и ремонтом биоэнергии, расходуемой напрасно в состыковке со стеной, когда ты шел по реальной платформе своего новейшего транспорта, мысли, и телепортировался в будущее, чуть отломив радости от настоящего.

И никогда никому не разглашай свою тайну. Надежда – тоже тайна, она коварна в окислении взглядов снаружи батискафа. Твой батискаф одновременно крепость, и ты не отдавай своего законного места хозяина положения, ведь шаг отступления может стать годами раскаяний.


Он изначально был подавлен и держался за счет не своих крыльев. Может, излишки света слишком напрягали его исстрадавшуюся душу, может, причиненные обиды обдумывали за него, как он будет с ними жить, и поэтому никто не удивился, когда эта сосредоточенность привела его в туннель. Всегда в жизни человека имеются соглядатаи его промахов и побед, от которых в целом ничего не зависит, но если исследуемый объект посмеется над пропастью, и не станет, подобно стоматологу, разглядывать ее пасть, то, несомненно, придет победа. Настанет победа как законный исход всех его несчастий, на которые толкает нелегкая с принудительными мотивами пригнуться и пролезть под шлагбаумом, а сама в этот момент хлопает по бакланьке, и каюк подпевает ветрам в глубине ущелья.

Ошибка человека в туннеле состоит в отсутствии стремления к краткости даже на визуальном уровне. Изначально "Ту—…" стало бы лучше длительного "туннель", две буквы вместо длинного слова могли вывести его на рубеж нового существования, к не осмыслению, а к действию в новом пространстве, но неподвижная шея будто не давала поднять глаза кверху, будто с головы человека, придвинутого обстоятельствами к стенке, мог скатиться важный в игре шар, и это определило его будущее. Обдуманное созерцание дает ход конем обманщикам, заготовившим столько фальшивок, что они в состоянии на всю его жизнь, данную Всевышним, расставить флажки по дистанции и получить только удобные им результаты. И мысленный шар для игры в равновесие поставили ему на голову с той целью, чтобы лишний раз утвердить его в состоянии жертвы, согласной идти по прочерченной линии огня, пожирающего жизнь.

По условиям игры обманщиков, стены туннеля облепили фигуру жертвы, мужественное созерцание и молчание отяжелили его настолько, что сами стены стали каменным плащом и укрытием от обид, нанесенных людьми. Непрощенные обиды – уязвленность натуры, – такая натура без улыбки в душе идет по лабиринту неудач, и каждое движение приводит к новым просчетам.

Человек двигается по своему невидимому, но уже маячащему невдалеке пределу, вдохнувшему его существо, и одна только птица еще интересует его и ведет взгляд за собой. Раньше птица витала неподалеку, и он даже не видел ее, но ощущал крылья и полёт ее рядом, она вмещала его жизнь или душу, она была свидетелем его отчаяния. Грусть – плохой советчик, но та грусть не уходила, а плела новые путы душе человека. А крылья птицы, лопочащие где—то поблизости, были не чем иным, как любовью, оставленной им как сувенир в душе от возможности стать выше того положения, куда втолкнули его неудобства пространства и пошлость обывателей.

Лабиринт, куда привела его грусть, его каменное пальто, кандалы его сердца, плотно держащие за фрагменты бытия, те самые не прощенные обиды, врывают в землю по пояс, когда он обездвижен неприятными воспоминаниями. Теперь только новое восприятие жизни может привести к выходу из тупикового существования, и он сам решит устроить себе праздник света, поймать луч с небес и последовать за этим светом и новизной ощущений новой жизни. Еще немного, и самолет «Ту—134» или иная марка подхватит его, и пусть будет вечен ведущий к свету луч, как нить из лабиринта. Кто знает, может, эта нить и есть жизнь?


Девчонка появилась внезапно и мгновенно захватила в плен его внимание. Смешная, с наивным мироощущением, она думала, что шагнет за порог агентства, и простится со всеми проблемами сразу. Она еще не знала тогда, что наоборот, проблемы за пределом его кабинета, и выходя, она продляет свой плен неизвестности в ненадежном будущем. Он думал, что она пропадет совсем за стеной с бегущей стрелкой между штукатуркой и обоями, и клей обойный больше ему скажет, чем она, такая порывистая и внезапная, как майская гроза.

Бежала от него, как в горах козочка на тонких ножках. Он же обмяк и умер морально. Не поняла. Куда, в какую сторону ее шатнет эта коммерция с менеджментом? А она и не думала унывать, как он, и прекраснодушно помахала ему белой тонкой рукой снизу, скача по влажному тротуару.

Все это было до лабиринта, туннеля.

Он думал, забудет ее, но вечерами захлебывался воспоминаниями: легкой улыбкой, весело сверкнувшими на прощанье глазами и ароматом ее волос, на макушке собранных в розочку. Эта розочка нежно подрагивала при ходьбе. Миг – и он побежит вслед ее розе придыхания и улыбке, не то что послушному цветку волос. И он побежал.

Прохожие думали, что спортсмен бежит за кубком, а это его душа наматывала километры за удачей в любви.

Набережная встретила невесомостью. Здесь от чаек и свежести ветерка облетала штукатуркой структура тяжелого характера, расправлялась спина и легкие, рождались собственные крылья. Здесь слоями растворяются несчастья, отлетая прочь, растворяясь, будто их вовсе не было. Подпорки фигуре не нужны, когда есть мечта догнать девушку и любить ее хотя бы глазами и сердцем, чем вздыхать в уединении и заедать слезы кусками тяжелого воздуха, да и не воздуха вовсе, а смрада.

И возраст здесь ни причём.

На краешке ее волос находились обрывки фраз, тонкой соломой падающих к ногам, и дышало лето своим ароматом земляники и небесных путешествий. Но рядом рос лопух, он и принял обрывок ее главной фразы: "Я люблю…", пока ты витал между соответствием твоим представлениям любви и не соответствием реальности с девушкой или мечтой о ней. Не удержать мгновения за реальный объект, за луч взгляда быстрее, за легкий вздох. А может, это был вздох по тебе, который ты пропустил мимо и оказался в лабиринте раздумий? И теперь идешь за прозрачным крылом птицы и ждешь, когда же закончится угол, и надеешься, что за этим углом окажется она. Печали нет в любви, ее нет вовсе, ведь сердце твое поет и ведет тебя по твоему пути.

Главное, не отталкивать вектор движения к счастью, – ту птицу с прозрачным крылом, ведущую из лабиринта в новый воздух и новый свет. И не смотри долго на волны, находясь рядом с рекой, быть может, та девушка—мечта рядом, а ты зарылся в несуществующие проблемы, и стоит только вспомнить сердцем мотив ее глаз, растворяющихся в твоих глазах, подобно ириске на молочных зубах первоклашки. Стань в любви первоклашкой на мгновение встречи! Или тебе жалко горького опыта? Но скорее всего, это был не опыт, а эксперимент твоей младенческой души, искрящаяся светом соломка ее легких волос. И неисчерпаемые богатства чувств захлестнули тебя, а ты не боролся с волнами и повиновался стихии. Теперь изнутри таешь асфальтом под огненными лучами любви. Снаружи кажется все иначе, будто ты в раздумьях теряешь время и не приобретаешь авторитет, а просто хлопаешь ушами, как слон в посудной лавке, боясь растоптать крохотную чашечку, выпавшую из ее рук в речном кафе. В палящем солнце общего вашего океана, который ты увидел в ее глазах вечность назад.


Пришелец

Вначале я не увидела, а почувствовала присутствие нового и неизведанного. Казалось это чувство странным и волнующим, – а это как раз то, что более всех иных ощущений притягивает человека на земле к другому человеку. Это не было страхом, но чувства сменяли друг друга, подобно отражению в запотевшем стекле, казалось, это и предчувствием любви не было, разве нет иных аспектов бытия, больших, чем любовь… Я не ждала никакой любви, несмотря на ее лабиринты: наука давно стала не освоением, а необходимостью выживания, и уже экзотикой стала любовь, но ждать ее мучительно. Чувство было непонятным, только стоять в вагоне метро, не реагируя на импульсы Вселенной, было возможно для кого угодно, но не для меня.

«Подумаешь, под землей! Это же не значит, что вне цивилизации!» – думала я, охваченная тревожным и будоражащим ощущением приближения нового, неожиданного и оттого притягательного. Раньше мне думалось, что нет ничего прекраснее рассветного часа, когда зимой еще не погасли фонари ночного освещения, а воздух светел, над серыми ветвями и крышами домов восстает скрытое облачной дымкой солнце над голубизной неба, лежащего на заснеженных крышах. Эта красота зимнего рассвета подобна наслоениям жизненных коллизий: между голубизной небесной нежно-розовые рассветные облака, переходящие в малиновую свежесть и снова полоска голубизны, отраженная в снежном покрове, по которому скачут черные птицы, взмахивая флажками своих крыльев. И так очаровательны горящие оранжевым светом лампы фонарей, будто леденцы, подвешенные в воздухе, как сало для синиц.

Мне вовсе не хотелось перемещаться в иную атмосферу или увидеть в ней, иной и непривычной, черты старой бессмыслицы существования. Это чувствуешь изнутри, не кожей и обонянием, – подкоркой, сердцем, может быть, пищеводом и даже ступнями. Приближение чуда.

Влитые, будто железные плечи с выступающими бицепсами, крупный, но подтянутый торс, охваченный широким ремнем с короткими золотыми шипами, странное оружие, привинченное застежками к ремню, мускулистые ноги, обтянутые металлического цвета джинсами, обувь… Обувь, не похожая на сапоги или высокие кроссовки. Обувь спортивного типа, но с претензией на высший класс, даже на интеллигентность и непререкаемость положения хозяина. Даже осанка и умение держаться в пространстве выдавало в нем элиту, но не простых приверженцев обывательского образа жизни, а объединенных смыслом, собственной ноосферой.

Взглядом он коснулся меня, и я загорелась еще более, ощущая то жар, то холод, и попеременный ток магнетического притяжения.

Во мне сидел заяц, прижавший уши и боящийся охоты, но я успокаивала его. Что мне сделает этот незнакомец? Не убьет же среди людей, в метро, не ограбит, глядя прямо в мое лицо. Может пригласить в кино или на художественную выставку, в театр или в цирк. В кафе или в ресторан как—то неудобно, еще рано, не зная человека, не пойдешь с ним в волшебное место релаксации. Но в кафе на чашу кофе можно, а уж в ресторан – ни за что! Несмотря на волны магнетического притяжения и лучистую улыбку. Особенно при их наличии! Это похоже на намордник для собаки: искусственный самозапрет на блажь и шик.

Сюрпризов жизни в предновогоднюю ночь я не ожидала, но все ощущения я отнесла к предпраздничной суматохе, и необычное влияние на меня этого незнакомца на расстоянии, тем более.

В окнах электрички мелькали люди, елки, сумки, группы детей, спешащих на свои карнавалы.

На голове незнакомца я рассмотрела маску, но надетую не на лицо, а поднятую на макушку, – это было заметно по выступающим выпуклым линзам, предназначенным для глаз.

Я уже готова была придумать ему имя, когда заметила на его лице улыбку, и глаза тоже искрились улыбкой. Эта невероятная улыбка лучилась сквозь него, даже с его предплечий в металлического цвета ткани исходило сияние, и вся его фигура была, бесспорно, обращена ко мне. Руками он держался в прямом смысле за воздух: стоял крепко, не занимая синими перчатками место на поручнях.

В приближении к трезвому разуму, охлажденному опытом, это был удачный карнавальный костюм – и только, а сияние создавал гель, аккуратно нанесенный на область возле глаз. И при чем тут любовь и влечение?! Это простые и надежные грабли, и наступать на их кверху поднятые острия опасно, они действуют, как бумеранг. Наступишь – и получишь удар, солнечный и лунный сразу. Может, его очки на голове специально для скрытия будущих фингалов от грабель, расставленных на пути к нему?!

«Но может, у него есть то, что ты ищешь и втайне ждешь?», – был шепот гнома из кармашка.

«Ничего я не жду!», – отвечала я гному, и мысленно дула на сердечный вихрь. Но напрасно. Один только шаг отступления – и вновь пылание изнутри беспощадно выжигает запреты и сокращает расстояние. Эта борьба чувств и разума выносит мозг, отдавая его шутливой обезьянке, пьющей остатки самообладания.


Моему лисенку

Смешливый и готовый посмеяться над реальностью, мой парень создавал для меня атмосферу тепла и добра, и накануне Нового года спасал мое сердце шутками и надеждой на то, что когда—нибудь настанет человеческая жизнь. Хотелось непременно тепла и уюта, изнуряли ежедневные выстаивания на автобусной остановке в ожиданье автобуса. И настал счастливый день, когда он сообразил приехать ко мне встречать Новый год. От радости, после его сумбурного телефонного звонка, чтобы слегка успокоиться, я наготовила разных салатиков и даже испекла быстрые тартинки. Он пришел, как бы свысока поглядывая на пресловутый домашний уют, к которому не влекла его жизнь, издалека начал шутками подгребать разговор к смене моего места жительства. Бабушка услышала наш разговор, и осторожно задала ему вопрос о будущем. Так мы узнали о его предстоящей карьере. Бабушка расстроилась, ей хотелось видеть меня счастливой и беззаботной, помогать нянчить правнуков, а мысли моего парня четко делили пространство на желаемое предстоящее, возвышение карьериста и хрупкая действительность, состоящая из проблем.


И я поняла, что лет через двадцать он спокойно пройдет мимо меня, как машина с чуждой мне музыкой, тупо двигая шестеренками. Другая женщина в глубине его сознания съест его сердце, так же как грязь съедает снег. И я не узнаю его вначале, – так отрешен будет его вид снаружи, что изнутри он станет просто невозможен. Это воздух иной стратосферы, это луч, взявший на себя право дождя пронизывать чувством холода и одиночества. Но даже через тридцать лет он стремился увидеть близко мои глаза и понять меня, как понимают смысл жизни вне земной оболочки.

«Дети вредные, они приносят вред людям», – так он сказал однажды, и я поверила.

Когда через полтора года внезапно познакомилась с хорошим парнем, встретила своего в доску парня, моего личного лисенка, то сказала ему эту фразу, а он рассмеялся и купил нам билеты на Новогоднюю ночь во дворце культуры.


На сцене во время представлении я видела того пришельца, взгляд и магнетизм которого привлекли мое внимание сейчас в метро. Я вспомнила его бицепсы и заокеанское провозглашение себя, такое, что издалека проявлялось напором на пространство. Он был в таком же костюме, но маска была на лице, а не на макушке, как сейчас в метро. Танцуя, пришелец водил по стенам лазерным ружьем, рисуя цветы, птицы, город, звездные знаки, планеты, – изображения оставались на несколько мгновений, и сменялись другими.

Закончилось представление, и мы, увлеченные толпой новогоднего народа, устремились в другую половину дворца, к танцам и в кафе. Идиотская привычка курильщика оставила меня на несколько минут одну, и я почувствовала взгляд на спине. Это был он, пришелец приближался ко мне океаном своих глаз, в которых потерялись мои сомнения.

Мы улетели на другую планету на сверхскоростном поезде, летящем по волнам голубого инопланетного сияния. Это были мы, и то была я, но иная, – невозможно было оказаться прежней в новогоднюю ночь с пришельцем из иных миров. Наша планета была названа именами наших детей в слиянии имен. Купаясь в сиянии, мы насыщали свои организмы лучами звезд, но метро – иное пространство, ранящее звуком и выносящее за скобки часть предметов бытия сверху. Иное пространство существует как судьбинные карстовые провалы, где неожиданно в полном сознании я очутилась перед невероятной и завораживающей аурой пришельца, будто в лунном сиянии на волнах тепла и света.

Волк тамбовский

Человек и смеситель, есть ли более похожие субстанции для смешивания горячего с холодным, кислого с пресным, а несъедобного с удобоваримым?!

Разговорились мы как—то раз с подругой о мужчинах, и поведала мне Катя свою историю, точнее даже не только свою, но и ее мамы.

Когда почти умирал отец подруги, лежа дома с одышкой и градусником, у них на кухне сильно капал кран, и понадобился слесарь заменить кран бутсу в смесителе. Мама вызвала из ЖЭКа мастера, и между нехитрым уходом за папой: подаванием ему таблеток, воды и поправлением одеяла, ровным устраиванием колющей дорожки на поясницу для обезболивания йогой, и более серьезного йоговского коврика для стоп, спокойно смотрела телевизор, пока ремонтник слесарил. Катя в это время возвращалась из магазина домой, и когда вошла в квартиру, на пороге слесарь встретил ее словами, от которых подруга моя опешила и чуть не села прямо в прихожей на сломанную табуретку. Вот грохота было бы! Но удержалась за что—то, непонятно за что, скорее всего, энергия возмущения и негодования остановила падение, благодаря чему Катя стояла, подобно электрическому столбу и сопротивлялась обстоятельствам. Энергия удивления, негодования и жадности довлела над всем. Клубки энергий в сплетении и взаимодействии обостренно сияли в мозгу, питая тело закалкой борьбы и вместе с тем, соблюдая ровное дыхание растущей медленно медиумической силы. Могла ли дочь йога уронить свое и папино достоинство?! Конечно, нет!

Катя обратила внимание на оттопыренные карманы мужичонки, приземистого и увертливого, в сером, как подобает мастеровому, крепком костюме измятого вида, чтоб не спёр кто из подсобки. Крепко сжимая пуговицу на спецовке своими крючковатыми загребущими пальцами в трещинах и курительной темноте на коже и ногтях, слесарь отбивал внутреннюю чечетку всеми своими истрепанными и нервными органами. Мужичонка худенький, да захапистый, набил вместительные карманы столярным инструментом катиного деда. Любил дед сколачивать табуреточки, ремонтировать обувь всей семье и соседям, вот и оставил в наследство все свои щипцы, гайки, пассатижи и молотки, столярный клей и темную резину для подметок, почив на летнего Николу девять лет назад. И вот этими инструментами набил свои грязные карманы слесаришко, приговаривая и втираясь в доверие к Катьке:

– Ничего, доченька, умрет папка, я тебя в обиду не дам!

– Э, служивый, ты ничё не путаешь? Какая я тебе доченька, ворюга ты подзаборный! Волк тамбовский тебе доченька! Здесь следовал длительный выдох. Очищайся от токсинов, хотя главный твой токсин – голова! Вдох. А ну вынимай весь дедов инструмент из карманов, а не то я сообщу в твой ЖЭК начальнику, что ты грабишь людей! Не отдашь по—хорошему, пожалеешь, распутник! Выдох. И к мамке клинья не подбивай, понял?! Мы папу любим, и не смей гадить нам! Вдох, и на одном дыхании: Ишь, выискался мне приемный отец! Пригрел задницу в коптёрке? Я те вместо теплого ЖЭКа устрою холодную частную слесарную компанию, по блату! Будешь, как миленький, отрываться от сиденья, и хоть в стужу, хоть в зной обслуживать население, лентяй такой! Далее следовал затяжной выдох и частичное умиротворение.

Слесарь попятился, быстро и старательно разгружая карманы спецовки, пока умиротворение Кати было частичным. Эта полезная процедура заняла менее пяти минут. Зато нашлись потерянные, было, таблетки от тараканов, нить для очищения межзубного пространства и сухой обмылок в бумажке, номер телефона женщины одной хорошей, наскоро записанный огрызком простого карандаша на обрывке юмористической газеты «Вытирай—ка слезы лучше!». На газете как заглавие написано было: «Вытирай—ка». «Слезы лучше!» – как подзаголовок, и за буквами слова «слезы» стояло слово «сопли», так что своеобразная двойственность в названии говорила о быстром выздоровлении, переходе соплей в слезы, а далее – в здоровый смех. Это слесарь выговорил на одном дыхании, чтобы смягчить накаленную обстановку внезапного конфликта. Катя молчала, неотступно глядя ему прямо в глаза.

– Так лучше! – напористо отчеканила она, но все же, не унималась, ярость выкипала в темно—синих ее глазах, и вид девушки нельзя было назвать спокойным и умиротворенным. Отчаяние и злоба полыхали внутри. – И сюда больше ни ногой, понял? Кроме тебя есть мастера. Выдох.

Слесарь ушел. Катя с мамой так рассмеялись, а папа всё слышал и смеялся вместе с родными. После этого случая отец быстро пошел на поправку, доказав еще раз целебные свойства юмора.


Вычитание влаги

Дождь – вычитание слёз. А плакать зачем? Разве что от смеха. Смешные мы, людишки, бегаем таракашками, стараемся не промахнуться в свой карман, держим его наготове, а деньги хитрые, ни заботу о себе любят. Вот, глядите, бежит пятитысячная купюра в единственном желании облобызать ее будущего владельца, в сознании которого гнездятся способы веселых заработков. А человек чуть только зазевался – и всё проморгал. Облетели денежки его фигуру, хотели прицепиться к уху, – не получилось, – так он наловчился за лето комаров и всякую нечисть типа мелких мух отгонять от себя, что взмахнул ладонью, а деньга стукнулась головой о его запястье и упорхнула. Только ее и видели.

Другая купюра перебегала на красный свет стыда щек владельца – и сгорела заживо от пылания натуры. Говорили ей, не беги посуху, ожидая, когда клиент вспотеет, а она своё: «Раньше попасть в карман – дольше жить в тепле и сухости!» Мечтать не вредно! Видали мы сухость в мокрую погоду, когда только соберёшься пожарик малюсенький устроить увеличительным стеклом совести перед красивой девушкой или статным юношей, – а прыткая купюра куда—то бежит не навстречу, а по диагонали улепётывает с вытаращенными глазами и оглядываясь на растратчика, готового истратить сразу всё её достоинство. А она старалась, духи от Кутюр, платье от подруги шефа. Но тут – пожалуйста! И так вот, за «спасибо» лежать в пластиковом черном гробике с ячейками, который захлопывается с грохотом, почище вулкана Везувия. Это вам не джаз! Так отгрохает все челюсти, что есть нечем будет, а пить не с кем будет, и насмарку вся суета! А ведь хотела как у людей! Чтоб праздник, фейерверк под полночь, чтоб у соседей пробки электрические вышибло, и бежать за аварийной машиной, как за призом, долго и настораживающе: добегу или нет?! А если не добегу, так что стараться, незачем? И зря вся молодость прошла в полете за карманом!!! Мама!!! Папа!!! Я не хочу быть деньгой, это не престижно! Лучше быть королевной с пряником и ждать добра молодца у окошка с занавесками в цвет купюр дневной печати! А водяные знаки под глазами вытру и просушу феном. Это они проступили от температуры в быстром беге. Пройдут. Пройдут, как вся суета, названная жизнью. Как море, названное влагой, а нарисованное на сухой глянцевой бумаженции в турпоходе за совестью, присущей только человеку. Одному ему. Не трактору загребущему.


На вилах Нептуна

Так ли шумело сердце мое, и так ли раскалывалась голова от вида грязи, увиденной в глазах, в которых кроме грязи не просачивались иные облики бытия не молодой и совсем не удовлетворенной жизнью сущности… Когда—то бывает в жизни двуногих и двуруких такое мучение объяснений с листовым железом ледяных сердец, замороженных в скитаниях по транспортной вертикали. Она протягивает впереди своей жалкой фигуры, облаченной в странное тряпье, кассовый аппарат, зловеще помигивающий навстречу мне своими бестолковыми цифрами. А я в своих заоблачных витаниях упустила момент оплаты проезда. Теперь виновато улыбаясь и еще не предвидя колючей проволоки ее загребущих пальцев, когда сползать ниже некуда, а вставать, чтобы расплатиться с дьяволом экономики, бесполезно, так как отсчет на секунды побежал резвой прытью и вцепился мне в ухо чудовищной хваткой воспитательницы детского сада в ясельной группе.

Железо гремело под автобусом, аплодируя не оправданному гневу контролерши, истасканной по инстанциям совести с налетом легкого оправдания и не гнева, а своеобразного гневца, возникшего от невозможности понимания между мной и ею, такой сильной и беспечно угрожающей мне кассовым отбойным молотком. Чуть выше висел электронный аппарат в рай, улыбчиво грабящий уставший заспанный народ, злящийся на мешающую спать и не думать о плохом тетеньке из ада. Она явно возникла из ада, даже не из чистилища, – оттуда выходят с прочищенными чакрами, и не такой наглой улыбкой. С чуть более доброжелательной, и не с такими злющими и хитрыми глазищами, в которых тлеет уголь отверженного сердца. Эта же приготовилась содрать живьем кожу со всех, не оплативших проезд, так же, как я, уставших за день и медленно ехавших в своих мечтах о доме, тепле и уюте.

Хотелось просунуть ей между невидимыми прутьями что—то доброе, может, кусочек лакомства или деньги за проезд, который она не давала мне оплатить спокойно, и еще это ее рявканье ежесекундно ломало прутья ее внезапно подступившим и воинственным высокомерием. Прутья ее клетки искрили током, вышибали в воздух петардные залпы, а контролерша всё не унималась, и позор застилал воздух, не давая вдохнуть кислорода.

Наигранные возгласы театрально сплетались в пространстве и не предвещали хорошего, а еще раз показывали порывистость натуры и резкость ее замыслов. Явно в ее приоритете были мечты о горячей пище и обильном питье, а не шатания маятником борьбы и отчаянья по воющему песнь сумрачной дороги автобусу. Он улыбался бамперами спереди при свете, как скелет. В уголке ее памяти стояла дерзкая мечта угнать автобус и возить в нём картошку для семьи, кататься с воплями «Мы ехали домой!» зимой по насту с моста вниз по трассе, и мурашками по спине заслонять ужас и радость, одновременно захлестывающие несчастное человеческое существо в нежданном луче блеснувшей надежды на отдохновение.

А ей выдалось быть прыткой осьмиручкой, стремящейся удержать шатающуюся свою фигуру между поручней автобуса и чуть ли не кланяться в пол с гордым видом игрока в покер, проштрафившегося уловками, навыками бандитской шалавы, добывающей себе хлеб насущный.

Глядя на нее, мне расхотелось витать выше автобуса. Чуть приподнявшись и желая встать с сиденья для оплаты проезда, я качнулась, и волна центробежной силы вновь усадила меня обратно, отдав резкую боль под коленными чашками, а точнее чашами, утраченными на пире отцов.

Кто создал для человека боль, вовлекая его в игру случая и обрекая на бесправие и неравенство перед бодро шагающими в рай счастливчиками? Очевидно, это был не добрый человек или шутник, ждущий от своей жертвы воздаяния в виде одобрения или шутки, запомнив которую, он стал бы душой кампании, покоряя сердца дам и оракулов, дающих свободу совести. Оракул сказал так, и значит, сопротивляться бесполезно: был тряпкой – человеком не станешь, а был человеком – есть надежда стать зверем в схватке с экономикой страны, активно роющейся у тебя за пазухой, заботливо вычищающей углы твоих карманов и готовящей тебя ко встрече с динозаврами эпохи неолита в виде такой вот стервозной тетки, какая не давала мне оплатить мой проезд, а пихала в лицо свой ампутирующий совесть аппарат в страшных воплях, будто от душевной боли, раздирающей ее сердце. Тетка выдергивала взглядом из меня иголки ежиков, попутно прицепившихся ко мне от ее воплей, унижающих мое человеческое достоинство. Я уже ехала не дамой сердца, а даже не помню кем, но то название было так стыдно и вовсе не приклеивалось ко мне, а скорее, подходило ей самой, стоящей посреди автобуса и нечеловеческими повизгиваниями пытающейся вызвать, как минимум, рвоту всех пассажиров, понос и лихоманку, температуру и воспаление вилочковой железы для Нептуна ее душевных слёз, накалывающего нас всех вместе с ней на срединный шип вил.

И человеческая рыба исступленно мотает хвостом и жжет руки ловца чешуей, издающей и тиражирующей последний яд не победившей в схватке мяса и кожи.

## О ЛЮБВИ


Однажды меня о том, что такое любовь, спросил… не поверите!… слесарь из жэка. И взгляд его был таков, будто он желал вынуть из меня сердце или еще что-либо, но обязательно получить желаемый ответ. И никакие отговорки его не устраивали. Ситуация была подобна капкану: человек в силу своих ограниченных интеллектуальных способностей требовал от меня ответа на животрепещущий вопрос, и всё, что вылетало из моих уст, было подобно бабочкам или птичкам, которых сразу же на выходе поедал хищный кот. Я чувствовала такой напор на свою сущность, будто кран прорвало и затопляет весь подъезд. И что было делать, если ответ требовался и ожидался так неистово? Гормоны у парня зашкаливали, тестостерон явно был в норме. Но как было выкрутиться? А очень просто, сделала я невинное лицо, и выпалила: "Я не знаю, что такое любовь! Не знаю, и быть ее не может! Уйдите, уйдите сейчас же! Я не порванная труба, которая требует починки. И не надо меня ремонтировать!"

Не думать же о слесаре теперь, проучившись в вузе шесть лет и заполучив миллионы комплиментов за жизнь!

Роскошная обстановка "Шоколатье", – уютное кафе на людной площади. Сижу с композитором и наслаждаюсь горячим шоколадом. Наслаждаться, собственно, больше нечем. Неожиданно в кафе входит… слесарь. Немая сцена. Картонные фигуры. Зрители в ожидании. Композитор допивает свою чашку, раскрывает одним щелчком свой портфель с нотами и бесцеремонно кладет чашку в портфель, туда же довольно толстую трубку для поглощения шоколада, салфетки со стола и… плед, которым там, в кафе, в случае заморозков, можно укрыть ноги или плечи. Я ошарашено смотрю в глаза композитору и одновременно на картонную фигуру застывшего посреди кафе слесаря. Мгновение выбора действий. Воспользовалась минуткой припудрить носик и удаляюсь в дамскую комнату. Композитор говорит, что подождет меня, когда я вернусь, а сам тем временем кладет в свой портфель и мою чашку с блюдцем. Плед мой не уместился, слава Богу!

Выхожу – слесарь испарился, – может, он был видением?.. Скорее всего, это так. Абсурда не ждали. Подхожу к шоколатье и покупаю шоколадных медведей для внуков. Разворачиваюсь: композитор смотрит на меня, как слесарь с половым вопросом во время аварии. Не прекратит – отвечу ему на вопрос о том, что такое любовь.

Как любая жена, супруга композитора звонит ему в карман пиджака. Он желает ей "доброго дня, милая"! А кто тогда я?

Бестия, чей плед не умещается в его портфель? Задаю вопрос по поводу разгрузки портфеля. Все это длится считанные секунды, – и мы выходим из кафе в майский солнечный день, счастливые, молодые, полные задора и полного отсутствия равновесия! Фонтан на площади куролесит своими огнями изнутри воды и музыкой! Музыкой! Композитор отвечает на мой вопрос неожиданно, когда я уже не жду ответа. Понимаю, нет, не понимаю! Надо было всё выложить.

– Чашка шоколада в кафе не стоит таких необозримых затрат! могу поделиться чашкой.

– Не стоит. Она грязная.

Оказывается, он даже помыл эти чашки в туалете и протер бумагой, пока я пудрила носик.

– Это они воры, а не я! Они бестрепетно лезут в мой карман и выуживают из него необходимое им.

Слава Богу, что мы платили за шоколад по отдельности. Бог милосерден. Композитор верующий. Он молится каждый день и активно провозглашает постулаты ценностей.

Так, ангелами летим над крышами, заглядываем в пентхаус и поселяем там свои мечты.


Хитр0мир быстроножки в 5-ти частях


Режим быстроножки. Часть 1.


Опытная быстроножка резвится даже с неприподъемным грузом на плечах, шутя, что это ей сгрузили для красивой посадки головы вместо ее пересадки с одних плечей на другие. Проштрафившаяся быстроножка в силу спортивных своих способностей сгружает свой подгруз, на особей другого производства, ежедневно ей доставляемый. Пока те, иные, играют ушами, оттягивая стрелки часов, чтобы положить на стрелку свои обиды, боли и хвори в виде мелких цветных шариков, а после максимального оттягивания амортизирующую стрелку резко отпускают – и летит радужная мелочь в виде мячиков обещаний, не исполненных никем, кто свои обещания бросает на ветер, как осень листья.

Жил так вольготно мячиком в корзинке Хомяч—беляк, был умелым быстроножкой и обстреливал из укрытия банковский конвой, шутя, хватал он чемодан с деньгами у раззяв из—под их модельных усов и тяжелых челюстей, и бежал в Африку спасать аллигаторов от подкожного сраусиного грибка.

Со страусами Хомяч—беляк познакомился на ферме во время мастер—класса по езде на их спинах. Происходило это следующим образом, то есть, образом, следующим за Хомячом—беляком с повадками быстроножки. Собирались желающие прокатиться возле кассы, оплачивали свой проезд наличными от места посадки до места увековечивания проехавшихся в книге вечной страусиной памяти, оставленной потомкам страусов для быстроножек—хомячей беляков и всех мастей к ряду вдоль плинтуса.

Садиться на спину страуса легко, – тяжелее слезать, так как страус сам по себе никогда не сбросит со спины наездника, у страусов на месте отрастания головы от спины и плечей их страусиных находится эрогенная зона, и он ощущает максимальный комфорт при попадании наездника на свою спину. Держа наездника на спине и переставляя лапы друг за дружкой с особой резвостью, страусы выполняют так подготовку к зачатию себе подобных, ибо выйти в свой страусиный тираж им помогают экскурсанты, соглашаясь на аттракцион катания на живых страусах. Какой умный подход к размножению!

Выезжая на экскурсию на страусиную ферму, знайте, что вы таким образом выполняете важнейшую задачу экологии – сохранить этих птиц с повадками людей. Страусы любят людей, они даже пытаются помогать им с чемоданами, переставляя клювами сумки и любой груз, оставленный на минуту без присмотра хозяина. Поставив свой рюкзак рядом, в ногах, и разглядывая витрину открыток, я и не заметила исчезновения ручной клади, и под гогот народа, передающего мне мой рюкзак по вытянутым рукам над головами, я поняла, что он уже возвращается ко мне вместе с зубной пастой, колготками, полотенцем и всем, что упаковала мне с собой бабушка.

Не каждый турист может оставить в гостинице важную сумку с документами, и страусы заботятся об ироническом отношении туристов к документам, сумкам, рюкзакам и разным способам спрятать свой опыт в наружную ёмкость. В пути можно пять раз поменять паспорт, выйдя замуж и разведясь с прежним узурпатором, не умеющим ездить на страусах. К тому же бывает, экскурсионный автобус причаливает к гостинице во время высадки туристов из другого автобуса, только что подъехавшего из аэропорта, и чемоданы как вечный кладезь глупости из века в век едут с хозяевами сразу на страусиную ферму. Убежденные в правильности выбора хозяева положения, в полном расслабоне рады заменить суету с расселением на интересную экскурсию, которая из уст менеджера звучит как «запомнится надолго и не повторится в этом сезоне», так что отказаться от такой запоминающейся и единственной в сезоне экскурсии вряд ли кто откажется.

Итак, страусы принимают туристов на спины и бегут по специальным дорожкам, приготовленным для забега, соревнуясь в прыткости и быстроте. Страусы – умные птицы, и торопятся они тоже не забесплатно, ибо по окончании маршрута каждого ждет любимое лакомство, листья банановых пальм.

Особенность восприятия страусами окружающего пространства состоит в реагировании самцов на любую окружность, будь то даже голова туриста, сидящего и бегущего вместе со страусом вперед к призам. Не повезло туристу, не спешащему на своем страусе к призу, так как сзади бегущий самец страуса выполнит свой жест, диктуемый ему инстинктом. Дело в том, что страусы очень заботятся о потомстве, в отличие от некоторых млекопитающих типа людей. Страус—самец помогает своей самке, которую оплодотворил, буквально во всём, он помогает даже своему ребенку, страусенку, выбраться на свет божий. Не будем внедрять цветовую дифференциацию, дабы нас не заподозрили в политике: не белый свет, а божий свет, на который геополитик—малыш, благодаря Сальвадору Дали, запечатлевшему «Рождение нового человека», вылезает к родителям из скорлупы.

Так вот, заботливый страус, видя перед собой округлую голову жадного туриста, не купившего себе шапку для поездки на страусе, и даже не взявшего ее в аренду, попадает в неприятность в виде неожиданного, сильно ощутимого, резкого удара по затылку. Это страус—папа думал в запале бега, что округлость, с которой он поравнялся в беге, не голова, а яйцо, в котором прячется его ребенок. Но к разочарованию страуса, хруста скорлупы не происходит, а ударенный наездник падает на землю, преимущественно с матом, если удар пришёлся хотя бы по воротнику и не так силен.

На каком только языке мата здесь не слышали! И нашлись лингвисты, собирающие и изучающие записи звучания этой бранной речи. В противном случае наездник падает без сознания под смех туристов на землю и короткую траву, не вытоптанную лапами страусов. Но перелома основании свода черепа не происходило ни разу, самец—страус всё же лоялен к потомству, и свой удар совершает с расчетом на разбивание скорлупы, а не человеческой головы.

Брачные игры страусов имеют особенность, свойственную только этому виду птиц, ибо забеременеть может не только самка, но и самец, в зависимости от того, в чей организм попадёт ожидаемое вещество. Так на страусиной ферме родилась поговорка, понять которую до конца может только побывавший на страусиной ферме. Сама поговорка предполагается в адрес неумехи, наделавшего шума из ничего в приличном обществе, ценящим время как деньги. Слова эти увековечивают не только в записных книжках, но и на заборах фермы с употреблением имён правителей, разоблачая имя субъекта, вызвавшего к себе нестандартное отношение. «Родил тебя отец из собственной задницы», – говорят неумехе вместо: «Руки у тебя не тем концом вставлены».

Выход с фермы происходит тоже весело и некоторым не посвященным даже и накладно. Дежурный менеджер страусиной фермы, встречающий уже прокатившихся туристов, с улыбкой, которая служит паролем для бывалых, разрешает взять в руки новорожденных вылупившихся детенышей страусов. Особенно счастливы в этот момент бывают новобрачные, а также дети туристов, ожидающие за не лишенным изящества заборчиком своих родителей как болельщики страусиных забегов. Получая в руки страусенка, нажалевшись и наласкавшись птичку, турист ищет корзинку для теплого малыша, имеющего своеобразный запах. Здесь не только запах страусят запоминается, и потом можно вместо обзыванья употребить чисто фермерский отлуп в виде: «Воняешь как страусёнок!», но и получить внезапный острый приступ жадности, похожий на электротоковый удар. Это тебе в свободную от страусёнка руку передают не просто бумажку, но пакет документов, где написана стоимость птички, значительная четырехзначная цифра, способ ухаживания за страусёнком и важная информация о пользе нахождения страуса рядом с человеком вплоть до исчезновения аллергии на все компоненты жизнедеятельности, ранее вызывающие признаки этого заболевания.

Экологи протестуют, называя свой протест заботой о сохранении особей в живой природе, так как ухаживать за страусёнком вне фермы действительно трудно, нужны не везде присутствующие элементы ухода за птичкой, но симптомы аллергии у туристов, контактирующих со струсятами, исчезают с первого прикосновения прямо на ферме надолго, и могут не возвратиться.


Чудесное превращение. Часть 2.

Пока прекрасная половина человечества думает, другая половина, не думая, сразу тратит. И отвечает на вопрос, где деньги: «А деньги в мешках под глазами!»

Ползёт Хомяч—беляк по главной улице города, вдруг ему на голову начинают сыпаться перья белые и желтоватые, настоящие, похоже, даже не куриные, а страусиные. Поднял голову он свою на короткой шее, обыкновенную хомячью голову о двух круглых ушах, работающую в потребительском формате: дом—магазин—кухня—спальня, или так: дом—работа—с—обедом—с—нее—на—работу—без—обеда—магазины—уже—закрыты—кухня—спать, – секунда – и перьями забиты глаза, нос. На бровях осели трепетные перышки, так что лицо приобрело абсолютно идиотское выражение существа, которого после трудовой недели спросили, не хочет ли он и в выходные поработать ради удовольствия. Рот он не раскрывал в тот момент, но закричать захотелось, чтоб спас кто нибудь. А никого как бы нет. Все в прозрачных пакетах гуляют и спешат: в такой пакет и не постучаться, – ничего не слышно, ни стука, ни голоса. Только продолжают лететь перья перелётные обыкновенные, и так засвербила обида Хомяча, дрелью свербила и высверлила отверстия в ушах. До того события отверстий в хомячьих ушах не было: так, нечто вроде крошечных пельмешек торчали для приличия. А вот у слона уши так уши! А слух относительный. И так обрадовался вдруг Хомяч—беляк этому событию, что заслушался музыкой из окон кафе. Шторы закрывали верх окна, далее шли кружева. И представил себя Хомяч в кружевах вокруг головы, а уши – пельмешками по бокам так и просятся в музыкальную школу!

На моменте голубой мечты завис животенок, улыбаясь, чуть не уснул от счастья и умиротворения.

Неожиданно на уши упал ни то башмак, ни то ступня. Медвежья. Да! Это была подушечка, по форме напоминающая ступню медведя с огромными крючкообразными когтями. Как не повезло Хомячу, что не убежал он вовремя: пропал у него слух от удара по ушам медвежьей ступней.

«Раз пропал слух, неча стоять под окнами и слушать тут!», – подумал с грустью Хомяч и посеменил по улице дальше. Глядь: стоит в страусиных пёрьях не то чтоб дама, но при пенсне и шляпе. Стоит по-японски, поперек горизонтальной надписи на деревянной доске: «Пушкина знала лично, //Плати налично!»

Под шляпой – очки.

«Вот бы мне такие очки!», – размечтался Хомяч, – надел бы я их и пошел бы под окнами кафе! В очках дают бесплатно коржики с молоком!..»

Только подумал, как из глаз посыпались искры, – удар пришелся Хомячу враз по обоим глазам и очень короткой переносице. И тут протягивают ему из открытого окна кафе коржик на подносе и большую кружку молока. О, чудо! Свершилась мечта!

«А то маята одна: ходи по улице, да ищи объявления, а работа вся – вахтой, – это значит, можно не жить, а сразу попрощаться с друзьями, соседями, семьей, улицей…», – осчастливленный беляк не знал себе места. Юлил и прыгал! И чуть не расплескал молоко. Он даже внезапно, от приступа счастья, назвал ту… в пёрьях, дамой приятной наружности, на что она кривовато и помадно улыбнулась и расплескала бутафорские свои слезки над мелкой животинкой. Не удержалась, рассказав о своей работе в опере, где лезут в зрительный зал хрюшки подопытные в рюшках, а она – вся при себе, – «щепочка», – так звал ее режиссер, воскресая из пепла озабоченности. Он отпустил свою милую «щепочку», несмотря на оперную любовь, в свободное плавание по уличным водопадам всяких жидкостей, так что она и сама превращается в жидкость, стоя у дверей кабаре.

И радость Хомяча оказалась неслучайной. Открылись перед ним сразу все люди—супер—пакеты, расстегнулись и сбросили пакеты прямо на улице. Прозрачные пакеты во весь рост, скрывающие улыбки, глаза, все замечательные свойства людей откликаться на внешние признаки себе подобных, о которых беляк чуть не позабыл в суете и муках разгребания лазеек к людям.