Татьяна Кручинина
Казусы Олимпиад

«Имей мужество пользоваться собственным умом.»

Иммануил Кант

ПРОЛОГ. Звонок, потому что скучно

Всё началось с того, что мальчишка вышел с олимпиады за полтора часа до её окончания.

Не потому, что сдался. Не потому, что не справился. А потому, что всё решил. Просто встал, сдал работу и вышел в пустой, выхолощенный до звенящей пустоты мраморный холл. Где эхо его шагов отдавалось, как удары метронома в огромном, брошенном зале суда.

Он не чувствовал триумфа. Не было ни слез радости, ни яростного желания кричать о победе. Было только тихое, почти недоуменное чувство выполненного долга – перед собой, перед теми, кто верил в него, перед той частью себя, которая знала: он сделал всё, что мог. А может, даже больше.

Он достал телефон. Пауза. Потом набрал единственный номер, который для него всегда был свободен. Тот самый, что висел на стене в кухне, в рамке из засаленных от времени обоев, пахнущей пирогами с вишней и яблочным повидлом.

– Бабук? – его голос звучал тише, чем он ожидал. – Мне скучно. Поболтай со мной.

На другом конце провода зазвенела посуда, потом послышался знакомый, тёплый голос:

– Ну наконец-то! Я уже думала, ты там застрял навеки. Как дела? Всё решил?

– Всё.

– Всё – это сколько?

– Всё.

Пауза. Потом бабушкин смех – мягкий, как шерсть старого пледа:

– Ну и как там, в этом твоём холле? Пусто?

– Пусто. – Он огляделся. Мраморные стены отражали его самого – маленькую, одинокую фигуру посреди огромного пространства. – Как в аквариуме. Только без рыбок.

– А ты не один. Я с тобой.

Он улыбнулся. Да, конечно. Она всегда была с ним. Даже когда её не было рядом.

– Бабук, а ты знаешь, что самое сложное в олимпиаде?

– Задача со звёздочкой?

– Нет. – Он присел на холодную мраморную ступеньку, обхватив колени. – Когда ты всё решил… и вдруг понимаешь, что теперь тебе нечем заняться. Как будто ты стоял на сцене, сыграл свою роль, а зрителей нет. И аплодисментов нет. Только пустота.

– Ах, ты про этот момент. – В её голосе послышалось понимание. – Про вакуум между "сделано" и "оценено".

– Да. – Он замолчал, слушая, как где-то вдалеке, за стенами этого холодного холла, живёт другой мир – шумный, тёплый, настоящий. – А ещё… мне кажется, что я здесь лишний. Как будто я пришёл на праздник, а меня никто не ждал.

– Антон… – Бабушка говорила медленно, обдумывая каждое слово. – Ты не лишний. Просто ты ещё не нашёл тех, кто ждёт именно тебя. А они есть. Поверь мне.

– Где?

– Вон там. – Её голос стал тише, почти шёпотом. – Где кролик стащил твой носок и теперь носится с ним по коридору, как с трофеем. Где небо за окном серое, но с одним рваным просветом – как кораблик из детской сказки. Где тебя ждут не за баллы, а за то, что ты есть.

Он закрыл глаза. Дома. Там, где его понимали без слов. Где его успехи и неудачи были важны не потому, что их можно измерить, а потому, что они были его.

– Бабук, а если я не хочу возвращаться в аудиторию? Если мне здесь… хорошо?

– Тогда не возвращайся. – Она сказала это так просто, будто речь шла о выборе десерта. – Иногда самое важное происходит не там, где тебя оценивают, а там, где тебя слышат.

Он слушал её голос, ровный, чуть усталый, и вдруг понял: это не просто разговор. Это спасательный круг. Это напоминание о том, что он не один. Что где-то есть место, где его не оценят по баллам, а просто обнимут и скажут: "Мы рады, что ты вернулся."

Я была на другом конце провода. И в тот миг, слушая его ровное, чуть усталое дыхание, поняла: мы пишем не книгу об олимпиадах.

Мы пишем инструкцию по выживанию в мире, который день за днём пытается пронумеровать тебя, потерять в безликих списках, отобрать калькулятор или наказать за найденную ошибку в его же, "образцовых", решениях. Мире, где тебя оценивают, но не слышат.

Эта история – правда. Но имена в ней изменены. Не для того, чтобы спрятаться. А чтобы защитить будущее тех, кто ещё только учится быть собой. Кто вырезает свою вселенную из картона и гуаши, пока взрослые чертят мир под линейку.

Потому что правда – не в фамилиях. Не в графах "класс". Правда глубже.

Правда – в том, как дрожат пальцы, впервые берущие баян, боясь извлечь не ту ноту.

Правда – в холодном, необъяснимо тяжёлом весе гильзы в кармане парадного пиджака.

Правда – в алом пятне картонной божьей коровки и в одном-единственном слове на её обороте.

Правда – в тихом, но неотвратимом бунте, когда ты в тринадцать лет, едва доставая до стойки, требуешь бланк для апелляции. Просто потому что иначе – нельзя.

Здесь вы не найдёте рецепта, как выиграть Всеросс. Здесь вы найдёте нечто большее – как не проиграть себе. Как пройти через все эти "казусы" – от случайных нулей в электронной таблице до цинично снятых баллов за правду – и выйти по ту сторону не сломленным, не озлобленным, а закалённым. С новым, тихим, как утренний свет, знанием: твоя сила не в том, чтобы безошибочно, как робот, вписаться в их строчки. А в том, чтобы поверх этих строчек, поверх всех правил и регламентов, нарисовать свою. Живую. Корявую. Настоящую. Ту, что и есть ты.

Дальше – их голоса. Антон. Яков. И мой – того, кто наблюдал, запоминал и верил, что однажды эту историю нужно будет рассказать. Чтобы кто-то ещё, в другом городе, в другом классе, получив несправедливый ноль, смог не расплакаться от бессилия, а откашляться, выпрямиться и сказать чётко, смотря в глаза системе:

– Дайте мне лист. Я буду писать апелляцию.

И чтобы кто-то, наигрывая на расстроенном баяне "Катюшу" для незнакомых седых ветеранов, вдруг понял: вот это, этот дрожащий звук, эта встретившаяся в ответ слеза – и есть его самая важная олимпиада. И он её уже выиграл.

Слушайте. Это – наш главный "казус".

По имени – жизнь.

ГЛАВА 1. Самое важное слово

Тишина в доме бывает разной. Есть тишина напряжённого ожидания перед стартовым выстрелом, когда воздух сгущается так, что кажется: ещё секунда – и он лопнет, как перекачанный шарик. Есть тишина усталости, когда звуки тонут в вате наступившего вечера, а мысли плывут медленно, как рыбы в аквариуме. Но та, что витала в гостиной после моего дня рождения, была особой – тёплой, сладкой, упитанной, как сам именинный торт. Она не была пустотой, а наполненностью, как зал после стоячей овации, когда музыка уже отзвучала, но её эхо ещё вибрирует в стенах и в душах.

Я убирала со стола, доедая последний кусок пирога «Зебра». Чередующиеся полосы шоколадного и ванильного теста казались мне срезом какого-то диковинного дерева, чьи годовые кольца состояли из сладости и ностальгии. За окном октябрьский калининградский вечер стремительно синел, переходя в густую индиговую черноту, но наш дом, залитый светом жёлтой люстры, был похож на корабль, плывущий в тёплом, янтарном море покоя.

И тут случилось «дзинь».

Шелест пижамы с космонавтами, легчайший топот босых ног по ламинату – и передо мной возник шестилетний Яков. Он вынырнул из коридора не как человек, а как воплощённая тайна. Вся его поза, от приподнятых плеч до пальцев, судорожно сжимавших что-то цветное у груди, кричала о важности вселенского масштаба. Глаза его, огромные и тёмные в обрамлении ресниц, горели не просто волнением, а священным трепетом посвящённого.

– Бабук, закрой глаза! Дзинь! – прошептал он, и это любимое волшебное слово, означавшее "без пяти минут чудо", прозвучало как пароль, отпирающий дверь в иное измерение.

Я послушно закрыла глаза. Зрение отключилось, но другие чувства обострились до болезненной чёткости. Я услышала, как он переминается с ноги на ногу, как шуршит бумага – не гладкая, а шершавая, картонная. Я почувствовала тонкий аромат гуаши – тот самый, сладковато-клеевой, из детства, когда мир казался бесконечным, а время растягивалось, как жвачка. И вот на мою ладонь лёг предмет. Лёгкий, но не невесомый. Чуть шершавый, с неровными краями. Живой в своей рукотворности.

– Теперь можно! – скомандовал Яков, и в его голосе прорвалась плохо сдерживаемая гордость.

На моей ладони лежало чудо.

Божья коровка. Не живая. Не пластиковая. А вырезанная с невероятным, вымученным старанием из упаковочного картона – того самого, серо-коричневого, из-под какой-то техники. Но какая это была теперь коровка! Её крылышки пылали алым гуашевым пожаром, цвет был наложен так густо, что кое-где краска потрескалась, создав витражный эффект. Чёрные точки, выведенные фломастером, слегка расползлись по волокнам картона, отчего казались не нарисованными, а будто проступившими изнутри – мягкими и бархатистыми. Усики из тонкой медной проволоки торчали в разные стороны, придавая мордочке выражение одновременно растерянное, любопытное и бесконечно доброе. Это был не сувенир. Это был характер.

– Ой, какая красавица! – ахнула я, и восторг мой был на сто процентов искренним. Я поворачивала поделку, и под светом лампы алая гуашь вспыхивала, как живой уголёк. – Спасибо, мой дорогой! Я поставлю её на камин, буду каждый день любоваться. Рядом с твоим корабликом и вазочкой!

Я уже потянулась к полке – тому самому «алтарю детского творчества», где в почётном беспорядке стояли глиняные абстракции, бумажные кораблики и усыпанные блёстками открытки. Но Яков схватил меня за рукав. Его пальчики, тёплые и цепкие, впились в ткань моего халата с такой силой, что я замерла.

– Нет! – вскрикнул он, и в его широко распахнутых глазах вспыхнула настоящая тревога, будто я собиралась совершить кощунство. – Подожди. Ты ещё не всё видела.

– Что не всё? Я вижу прекрасную божью коровку, – удивилась я, нарочито медленно осматривая изделие.

– Её надо… перевернуть, – таинственно, почти шёпотом, пояснил он. Его брови поползли к чёлке, образуя две напряжённые дуги озадаченности. – Там… там секрет.

Мир в комнате затаил дыхание. Даже кролик, носившийся за мячиком, на секунду замер, навострив уши. Я перевернула картонку. И воздух, который секунду назад был тёплым и сладким, вдруг стал плотным, как мёд, и таким же липким к горлу.

На обратной, серой, некрашеной стороне, в самом центре, неровными, корявыми, но выведенными с титаническим усилием печатными буквами было написано: «ЛЮБЛЮ».

Одно слово. Пять букв. Взрыв тишины, от которого зазвенело в ушах.

Комок подкатил к горлу стремительно и неумолимо, как лавина. Я не успела сглотнуть. Не успела приготовиться. Слёзы выступили на глазах мгновенно – горячие, щедрые, неудержимые. Они застилали яркий картон влажным, дрожащим маревом, превращая алое пятно в расплывчатый световой фон. Я не плакала. Я таяла. Вся моя взрослая жизнь, вся её логика, прагматизм, заботы о хлебе насущном, о репетиторах, об оценках – всё это разом съёжилось, скукожилось перед этими пятью буквами, нацарапанными детской рукой. Они были оголённым нервом бытия, его простейшей и самой сложной формулой.

– Почему… почему именно божья коровка? – с трудом выдавила я, боясь, что голос сорвётся на смешок или всхлип.

Яков, удовлетворённо наблюдавший за произведённым эффектом, выпятил грудь колесом. Его миссия удалась, и теперь он мог снизойти до пояснений.

– Потому что она добрая. И никого не кусает. Вот и ты у нас такая. Никого не ругаешь, даже когда мы с Антоном балуемся, или я клей разливаю, или он на весь дом на баяне репетирует, – он сделал паузу, давая мне осознать глубину своей проницательности, и добавил, как вывод абсолютной, не требующей доказательств истины: – Она всех любит и улетает на небо. И ты на небо улетишь. Но потом обязательно вернёшься. Как весной.

В этот миг из-за стены, из комнаты Антона, донёсся первый, неуверенный, чуть хриплый аккорд баяна. Потом второй, третий – и знакомый, простой, как хлеб, мотив «Дружбы» поплыл по дому. Он натыкался на углы мебели, обтекал дверные косяки, просачивался в щели и заполнял собой каждую молекулу воздуха. Антону было одиннадцать, и его мир уже пах не гуашью и детским клеем «Момент», а меловой пылью, мятой бумагой черновиков и тихим, сосредоточенным напряжением перед завтрашней контрольной. Но сейчас он разучивал эту мелодию – готовил мне подарок на юбилей, о котором я, конечно, знала, но делала вид, что полностью обманута их конспирацией.

Звуки баяна – то робкие, срывающиеся, то внезапно набирающие силу и уверенность – смешивались с цоканьем кроличьих лапок по ламинату. Наш рыжий ушастый «дружок», главный вдохновитель Яшиных пластилиновых зоопарков, носился за теннисным мячиком, сталкиваясь с ножками стульев. Из кухни доносился ритмичный, гипнотический стук ножа по разделочной доске и низкий, грудной голос мамы: она шинковала капусту для завтрашних щей, напевая себе под нос что-то из репертуара Пугачёвой. А в углу гостиной, за большим столом, заваленным стружкой, которая висела в воздухе золотистой пылью в луче настольной лампы, дедушка со своим неизменным спутником – терпким запахом соснового дерева, шеллака и терпения – тихо, методично шкурил корпус очередной модели бригантины. Ш-ш-ш, ш-ш-ш… Этот звук был басовым фоном, основой нашей симфонии.

Это и был наш мир. Не идеальный, не из глянцевого журнала. Наша вселенная, созданная не по учебникам педагогики, а по наитию сердца, по трещинам на старой плите, по узорам, проступившим от сырости на обоях. Её законы были просты, древни и незыблемы, как закон тяготения: любовь здесь не имела права оставаться абстрактным чувством. Она обязана была стать действием. Материальным, осязаемым, видимым глазу.

Не просто «люблю», а вырезанной из грубого картона коровкой с проволочными усами, на обратной стороне которой – весь космос чувства.

Не просто гордость за внука, а выученной до седьмого пота, чуть фальшивящей на высоких нотах, но бесконечно дорогой песней.

Не просто забота, а склеенной по чертежам моделью парусника, чтобы душа странствовала; сваренным по всем правилам супом, чтобы тело было крепко; отполированной до зеркального блеска деревянной ложкой, чтобы даже еда была прекрасна.

Яшины подарки были материальной валютой этой вселенной. Эволюция его любви была у меня перед глазами: от каракуль-динозавров на свежеоклеенных (о, горе!) обоях через целую автопромышленность из плотной бумаги (для деда – «Скорая помощь», чтоб всегда был здоров; для папы – внедорожник, «чтоб не застрял на работе»; для меня – маленькая алая машинка, «как твоя мечта») к эпохе пластилина, глины, папье-маше. А потом наступила великая эра мыловарения, когда дом на два года пропитался густыми, почти осязаемыми ароматами шоколада, лаванды и грейпфрута, а я с гордостью дарила знакомым кусочки прозрачного мыла с лепестками календулы внутри, приговаривая: «Это вам от нашего домашнего химика. Натуральное, ручной работы».

Антон же дарил музыку и тихую, непоколебимую уверенность, которую он черпал из решённых задач. Сперва это были те самые детские песенки, от которых щемило где-то под сердцем. Потом – военные мелодии для ветеранов в «Сосновой усадьбе». Его баян из дорогой игрушки превращался в голос, в послание, в живой мост, переброшенный через пропасть лет. И я видела, как после сыгранной «Катюши» к нему подходили седые, сгорбленные мужчины, брали его, ещё детскую, руку в свои узловатые ладони и ничего не говорили. Потому что слов не было. Были только влажные, выцветшие глаза и крепкая, чуть трясущаяся ладонь, лежащая на его худеньком плече – эстафета памяти, принятая.

И вот сейчас я смотрела на это слово «ЛЮБЛЮ» на обороте картонки. В нём не было ни грамматических сомнений, ни оглядки на будущее, ни тени расчёта. Оно просто было. Факт. Первооснова. Аксиома. Как закон всемирного тяготения в нашей маленькой, хрупкой, смешной и такой невероятно прочной вселенной.

И тогда, сквозь умиление, сквозь слёзы, ко мне прокралась первая, едва уловимая, как паутинка на ветру, тень мысли. Тревожная мысль. Закон сохранения энергии. Он работает не только в физике. Если ты так много любви, тепла, внимания, этого святого безумия – превращать чувства в картон, гитару, суп – вкладываешь внутрь, в самое ядро семьи, рано или поздно эта энергия должна вырваться наружу. Не может не вырваться. Она будет искать выход. В песне для незнакомых стариков. В желании помочь. В стремлении сделать огромный, холодный мир хоть на капельку добрее, понятнее, честнее.

Но что встретит её за порогом нашего тёплого, пахнущего имбирным пирогом, гуашью и сосновой стружкой мира? Мир, который мы для краткости и с легкой иронией называли «Большая Земля»? Готовы ли мои мальчишки, чьё главное оружие пока – картон, баян и безудержная, ничем не ограниченная фантазия, к чему-то другому? К миру, где важны не искренность и доброта божьей коровки, а баллы, рейтинги, жёсткие рамки протокола и холодная, безличная логика инструкций? К миру, который может сказать: «Ты чё, самый умный?» – просто за то, что ты вышел из общего строя, из общей строчки?

Как раз в этот момент Антон в соседней комнате сыграл сложный, быстрый пассаж и сбился. Раздалось негромкое, сдавленное «чёрт». Не детское ругательство, а звук взрослого раздражения, звук борьбы с материей, с собственными, ещё не до конца послушными пальцами. Звук упорства и преодоления. Звук, которого не было в идеальном мире Яшиных божьих коровок. Звук будущего. Будущего, которое стучалось в нашу дверь не только мелодиями, но и своими шипами, своими неумолимыми требованиями и абсурдными «казусами».

Я обняла Якова, прижала к себе его голову, пахнущую детским шампунем «Ромашка» и ещё чем-то неуловимо своим, яковьим – смесью яблока, красок и беззаботности.

– Спасибо, мой добрый волшебник, – прошептала я ему в макушку. – Это самый главный подарок в моей жизни. Я сохраню его навсегда. На все сто лет.

Он довольно вздохнул, всем телом выразив облегчение от выполненной миссии высочайшей важности, и, выскользнув из объятий, побежал к дедушке – показывать свой следующий, только что склеенный из фольги и трубочек от сока, космический корабль «Дзинь-7». А я осталась сидеть, не в силах оторвать взгляд от картонки.

Слово «ЛЮБЛЮ» уже не было просто надписью. Оно превратилось в пропуск в будущее, в шифр, который им обоим предстояло разгадать и пронести через всё, в благословение и в тайную, ноющую тревогу. Оно стало первой, неосознанной ещё, молитвой, которая родилась у меня в груди: «Господи, пусть внешний мир, со всеми его системами, рейтингами и казусами, не разучит их этому простому, самому важному слову. Пусть они пронесут его, как талисман, как ту самую гильзу от винтовки – холодную, тяжёлую, но дающую силу, – через все свои будущие битвы. И за партой олимпиады, и на сцене перед ветеранами, и просто в жизни, когда будет трудно, обидно или одиноко».

Где-то за стенами нашего дома, за стеклом, покрытым вечерним туманом, над спящим Калининградом зажигались звёзды – холодные, точные, неумолимые в своей геометрии, как условия в самой головоломной олимпиадной задаче. Они ждали своих героев.

Но здесь, в нашей гостиной, царил иной свет – тёплый, гуашевый, немного наивный, живой. И баян, преодолев сложное место, снова заиграл «Дружбу». Сначала робко, с оглядкой, потом всё увереннее, полнокровнее, выводя мелодию, которая была нашим гимном, нашей молитвой и нашим щитом.

Пока ещё щитом.

ГЛАВА 2. «Ты чё, самый умный?»

Первая настоящая олимпиада оказалась не похожа на прыжок с трамплина, как представлял себе Яков. Он ожидал полёта, ветра в ушах, восторга от свободного падения в мир знаний. Но вместо этого получил резкий удар о землю, ссадину на коленке, гравий, впившийся в ладони, и горький, металлический привкус несправедливости на языке. И этот назойливый, предательский звон в ушах, в котором пульсировал один и тот же вопрос: «За что?»

Яков отправился на олимпиаду за седьмой класс, хотя сам учился в пятом. Сам факт такого доверия – возможность прыгнуть через две ступени взросления – окрылял его. Он шёл по длинному, слабо освещённому школьному коридору, пропитанному запахом старого линолеума, дезинфекции и какой-то тайны, с ощущением, что его грудь вот-вот разорвёт от важности момента. Он нёс не просто паспорт и две гелевые ручки – чёрную и запасную синюю. Он нёс знамя. Знамя своей семьи, знамя своего не по годам развитого ума, знамя той тёплой вселенной, где его корявые буквы и картонные поделки считались настоящей ценностью. Сейчас он докажет, что вера в него – не просто слепая любовь родных.

Яков вошёл в кабинет. Воздух здесь был другим – стерильным, прохладным, как в морозильной камере. Пахло меловой пылью, старыми деревянными партами и строгостью, которая висела в пространстве незримым, но осязаемым полотном. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь грязное, немытое окно, освещал миллионы пылинок, танцующих в лучах, как в замедленной съёмке. Яков нашёл своё место по списку, приклеенному скотчем к парте. На парте были выцарапаны имена и фразы: «Здесь был Вова», «Физика – это скука». Он аккуратно положил ручки, поставил паспорт стоймя, как солдатика на посту, и огляделся. Остальные участники, в основном семиклассники, казались ему огромными и взрослыми. Они перешёптывались, нервно постукивая линейками по партам. Яков чувствовал себя секретным агентом, проникшим на вражескую территорию.

Первое испытание началось с титульного листа. Чистый, глянцевый бланк лежал перед ним. Первая графа: «КЛАСС». Его внутренний компьютер дал сбой. Логика подсказывала одно, но в списке было написано другое. Он поднял руку, как учили – не выше головы, аккуратно, по всем правилам.

К столу учительницы подошла дежурная – женщина в строгом синем жакете, с лицом, на котором застыло выражение лёгкого, но хронического недовольства миром и особенно детской суетой. Она посмотрела на него поверх очков, съехавших на кончик носа.

– Вопрос? – её голос был сухим, как скрип грифеля по доске.

– Извините, а какой класс писать? Я учусь в пятом, но пишу за седьмой, – чётко, почти по-военному отрапортовал Яков.

Женщина медленно, будто с огромным трудом, перевела взгляд с мальчика на список, потом обратно. Её губы тонко сжались, как будто она только что откусила кусок лимона.

– Я так и знала, – вздохнула она, и в этом вздохе прозвучала знакомая нота – смесь профессиональной усталости и личного раздражения, которую Яков уже слышал в других школьных кабинетах. – Ну вот, кого только на олимпиаду отправляют. Ладно. Фамилия, имя?

– Яков, – ответил он, и его голос прозвучал в тишине кабинета звонко, почти вызывающе.

Она провела пальцем по списку, оставляя на бумаге жирный след.

– Написано, что седьмой. Значит, седьмой и пиши, – сказала она, не поднимая глаз.

Самое плохое, как тогда показалось Якову, было позади. Он уселся на место, открутил колпачок чёрной ручки. В памятке, которую зачитали перед началом, советовали сначала решать задачи на черновике. Но зачем терять время? Логика была железной: черновик – это лишние движения. Ум должен работать быстро и чётко, как процессор. Он приступил к работе. Его почерк и правда был корявым, как куриные лапы, как он сам потом признавался. Писать печатными буквами казалось предательством скорости, ненужным унижением. Он выводил свои стремительные, неровные буквы, погружаясь в мир задач, где всё было ясно, логично, подчинено законам, которые не обманывают. Он забыл о кабинете, о дежурной, о семиклассниках. Он был там, в пространстве чисел и формул, и это пространство было честным.

Поэтому тень, упавшая на его лист, застала его врасплох. И голос, прошипевший прямо над ухом, низкий и раздражённый, как скрип несмазанной двери:

– Ты чё, здесь самый умный?

Яков вздрогнул, как от удара током. Чернильная клякса упала с пера на поле бланка. Это была та самая женщина – дежурная. Она стояла, наклонившись над ним так близко, что он увидел мелкие морщинки вокруг её поджатых губ и сероватый налёт пудры в порах кожи. В её словах не было злобы. Было только усталое, презрительное раздражение. Раздражение на его уверенность, на его сосредоточенность, на то, что он нарушил негласное правило: сначала черновик, потом – если останется время и смелость – чистовик.

– Сразу на чистовик? – продолжила она, тыча пальцем в его работу. Её ноготь был коротко острижен и покрыт бесцветным лаком. – Хоть бы в строчку попадал! Смотри, как машешь ручкой!

Кровь ударила ему в лицо, уши запылали. Но внутри, сквозь этот пожар стыда, пробилось что-то холодное и острое, как осколок льда. Он поднял на неё глаза – не испуганные, а удивлённые. По-детски, искренне удивлённые. Потому что её претензия была не к решению, а к форме. А форма была его. Личной. Как почерк. Как голос.

Он откашлялся, чтобы голос не дрогнул, и ответил тихо, но отчётливо, так, чтобы слышали соседи по партам:

– Как хочу, так и пишу.

В кабинете на секунду воцарилась гробовая тишина. Даже скрип стульев прекратился. Дежурная выпрямилась, будто он её ударил. Её глаза за очками сузились. Она что-то прошептала беззвучно (позже ему показалось, что это было слово «нахальство»), фыркнула – коротко и резко, как лопнувший воздушный шарик – и отошла прочь, громко стуча каблуками по линолеуму.

А он… он продолжил писать. Он обвёл кляксу, превратив её в маленькое солнце с лучами-закорючками на полях, и снова погрузился в задачи. Но теперь он писал не просто решения. Каждая корявая буква, каждая цифра, выходящая за строчку, стала манифестом. Он защищал не работу. Он защищал своё право на собственный, живой, неотёсанный почерк. И свою ещё не до конца осознанную, но уже твёрдую как сталь мысль: правила созданы для порядка, но слепое им следование убивает любую живую мысль. Убивает то самое «дзинь», которое делает мир интересным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.