Кир Вятский
Пока не конец

Пролог

Эта история как и большинство других начинается с погоды. Стоял весенний холод, который только-только собирался смениться теплом. Грязь уже начала замещать собой аккуратно выложенные снежные бугры. Город давно проснулся и успел войти в жизнь этого дня. На пороге квартиры номер 6, в доме, что располагается вдоль кустов вишни, стояли мужчина и женщина. Ни эти двери, ни коридоры, ни даже окна не были знакомы с этими людьми. Они в эту секунду ожидали кого-то, держа в руках стопку бумаг и время от времени поглядывая на свою аккуратную офисную одежду, будто бы проверяя, не запачкалась ли она, пока они сюда добирались

Убранство квартиры выглядело самым удачным образом. Будто каждая вещь лежала там, где ей самой природой было заведено находиться. Всё было расставлено так аккуратно, гармонично и так педантично, что возникало впечатление: вот-вот сюда нагрянут покупатели, ради которых всё это готовили.. На стенах висели картины, не претендующие на уровень великого художника, но в них явно чувствовалось усердие мастера, проводившего за ними часы поздних вечеров после усталого дня. Под слоем краски на стенах угадывался кирпич, а на полу под коврами самых разных цветов и узоров прятались деревянные доски. Коридор, в котором стояли новоприбывшие, был заполнен и другими людьми. Они, в отличие от гостей, знали здесь каждый метр: обходили скрипучие половицы и направлялись в ту часть квартиры, где стоял чайник, – дабы запить всю эту дневную суету в стиле русского гостеприимства. Вот, например, женщина бальзаковского возраста металась между кухней и коридором, не зная, предложить ли гостям сесть или продолжить разговор с подругами. Звали её Анна Михайловна, и квартира эта была ей родной вот уже тридцать лет. Сначала детской, потом девичьей, а теперь – убежищем для вдовства. Каждый скрип половицы был ей повестью, каждый угол – хранителем сплетен. Сегодняшний скрип отзывался в ней особой болью: утром он не разбудил соседку Лику. Тишина из-за стены была первым зловещим звоночком, превратившимся в тяжкий колокол.

За столом, не думая вставать, сидели её подруги. Марфа жадно впитывала детали трагедии, чтобы к вечеру, за чаем с другими, облечь их в драматический, почти притчевый рассказ. Её пальцы нервно перебирали крошки скатерти. Вторая – Вера. В её глазах читался искренний, пусть и немного показной, ужас: она сама недавно отходила от похорон мужа и в этой истории видела пугающее напоминание о собственном одиночестве. Их взгляды скользили по комнате, выхватывая детали для будущих разговоров: слишком официальные гости, слишком аккуратная обстановка, слишком тихая девочка в углу.

В углу проходной комнаты (куда изредка поглядывали с кухни), которая показалась серой лишь в эти скорбные минуты, сидела девочка. Её рыжие кудряшки давно обрели пристанище во рту и не собирались его покидать, так усердно она их жевала. Большие серо-голубые глаза покраснели от слёз и той печали, что их переполняла. На её наивном детском платьице в горошек виднелись следы завтрака и складки от нервного теребления, совершенно лишние на этой маленькой фигурке, но невероятно гармонично вписавшиеся в общую атмосферу грусти и тоски.

Воздух в квартире был густым и сложным. Он вобрал в себя запах вчерашней лапши, сладковатый дух дешевого одеколона кого-то из мужчин, едкую ноту бытовой химии, которой Анна Михайловна отдраивала всё утром в приступе бесполезной активности, и главное – тяжёлый, неподвижный запах горя, похожий на запах пыли на забытых вещах. Из приоткрытого окна доносилась жизнерадостная какофония буднего дня: гул машин, отдалённый смех, звон трамвая. Эта нормальность мира за стеклом казалась сейчас самым страшным предательством.

– Ну вот вы представьте! Такая молодая, а уже… – начала было Марфа, и в её голосе прозвучал не столько ужас, сколько сдержанное, почти профессиональное любопытство коллекционера курьёзов.

– Тихо! Не дай Морковке тебя услышать. Всё же это её мать, царствие небесное, – Вера перебила её с такой стремительностью, будто ловила на лету грех. Её жест крещения был резок и велик: от лба к животу, от одного плеча к другому, закрепляя невидимую защитную решётку вокруг всех присутствующих.

Гости из соцслужбы – мужчина и женщина – стояли, словно островок чужого, упорядоченного мира, занесенный в этот эпицентр тихой паники. Мужчина, Владислав, уже мысленно составлял отчёт: "Обстановка удовлетворительная, родственники присутствуют, ребёнок визуально здоров…". Его взгляд скользнул по картинам, отметив их неумелость, по полу, оценив прочность, и задержался на девочке. На секунду в его казённых мыслях мелькнуло что-то личное: воспоминание о плюшевом медведе, которого он в её возрасте таскал за ухо. Он потрогал папку с документами – твёрдый уголок был его якорем в этом море чужих эмоций. Его напарница, Ирина, думала о другом. Она смотрела на Анну Михайловну и видела в её метаниях не просто суету, а древний, животный ритуал хозяина территории, который не знает, как защитить своё племя от беды, пришедшей извне. Она поймала себя на мысли, что хочет не чаю, а просто стакана холодной воды, чтобы смыть этот липкий комок сочувствия, стоящий в горле.

А Морковкой девочку называли не из злобы. Рыжие, пышные, как осенний кленовый взрыв, кудри были её отличительным знаком с пелёнок. Мама, Лика, смеясь, говорила: "Ты моя морковка-растрёпка", обнимая её и вдыхая запах детских волос. Теперь это прозвище звучало как клеймо сиротства, как указание на её чуждость в этом мире взрослой, чёрно-серой скорби. Она жевала прядь, и вкус волос – солоноватый, чуть горьковатый – был единственным реальным и понятным ощущением. Всё остальное расплывалось: голоса превращались в гул, фигуры – в цветные пятна. Она смотрела в одну точку на обоях, где отклеился уголок, образуя бледно-жёлтый треугольник. Утром этот треугольник был просто частью стены. Теперь он стал самым важным объектом во всей вселенной, дверью, в которую она пыталась мысленно провалиться, чтобы исчезнуть.