# Матриархат

Alexander Grigoryev

Ключевые тезисы монографии:

1. Матриархат – не «власть женщин», а система легитимации через женскую линию.

2. Матрилинейность, матрилокальность и матрифокальность – устойчивые институты, адаптированные к дефициту ресурсов.

3. Государства (от Римской империи до СССР) боролись с матриархальными институтами как с альтернативными источниками легитимации.

4. В XXI веке матрилинейные модели возрождаются в ответ на климатические и социальные кризисы.

5. Женское начало – стратегия сохранения, мужское – стратегия развития; их цикличность обеспечивает выживание вида.

## Часть I. Теоретико-методологические основания

Глава 1. Проблема определения: от Бахофена к современной антропологии. Критика мифологем.

1.1. Истоки термина и ранние теоретические построения

Понятие «матриархат» (от лат. *mater* – мать и греч. *ἀρχή* – начало, власть) впервые было концептуализировано в научной литературе швейцарским правоведом и историком Иоганном Якобом Бахофеном в монографии «Материнское право» (нем. *Das Mutterrecht*, 1861). Бахофен, анализируя античные мифы и правовые памятники, выдвинул гипотезу о универсальной исторической стадии, предшествовавшей патриархату. Он обозначил её как «гинекократию» – состояние общества, где доминировали не столько женщины как политические акторы, сколько принцип материнства, материнского права и связанный с ним комплекс религиозных представлений, центрированных вокруг хтонических богинь (Bachofen, 1861, S. 13–19).

Теория Бахофена, опиравшаяся преимущественно на филологический и символический анализ, была подхвачена и трансформирована в рамках эволюционистской парадигмы XIX века. Льюис Генри Морган в работе «Древнее общество» (1877) поместил «матриархат» (или, точнее, матрилинейную организацию) в свою схему линейного прогресса от дикости через варварство к цивилизации. Он отождествил его с системой родства, которую наблюдал у ирокезов, где счёт происхождения и наследование имущества велись по женской линии (Morgan, 1877, p. 62–67). Фридрих Энгельс в труде «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (1884) дал этой схеме материалистическое истолкование, связав «всемирно-историческое поражение женского пола» с возникновением частной собственности и классов (Engels, 1884, Kap. II). Эти работы заложили основы для двух взаимосвязанных мифологем, долгое время определявших популярное восприятие матриархата: идеи о всеобщем «золотом веке» женской власти и её последующем насильственном свержении.

1.2. Критика эволюционистской парадигмы и переопределение понятия в XX веке

Антропологическая революция начала XX века, связанная с именами Франца Боаса и Бронислава Малиновского, привела к отказу от жестких эволюционистских схем. Полевые исследования, в частности работа Малиновского среди тробриандцев (1915–1918), продемонстрировали, что матрилинейность – передача статуса и имущества по материнской линии – не тождественна политическому или бытовому господству женщин. На Тробрианских островах, при матрилинейном счёте родства, реальная власть находилась в руках мужчин – братьев матери, а не их супругов (Malinowski, 1922, p. 69–73). Это наблюдение стало ключевым для последующего теоретического различения власти (*authority*) и происхождения (*descent*).

К середине XX века в академическом дискурсе утвердился консенсус, отрицающий существование «матриархата» в смысле зеркальной копии патриархата, то есть общества, где женщины монопольно контролируют публичную политику, военное дело и судопроизводство. Этнографический атлас Джорджа Мердока «Социальная структура» (1949), включавший данные по 565 обществам, не выявил ни одного случая такого типа (Murdock, 1949, p. 185). Критический анализ был систематизирован в работах Джоан Бамбергер (1974), показавшей, что мифы о «времени женщин», распространённые в Южной Америке, служат не исторической хроникой, а предостережением против нарушения установленного патриархального порядка (Bamberger, 1974, p. 279).

Таким образом, в современной антропологии под «матриархатом» понимается не политический режим, а **комплекс социальных институтов, обеспечивающих воспроизводство группы, передачу статуса и ключевых форм собственности по женской линии**. Акцент сместился с вопроса «правили ли женщины?» на вопросы «как конструировалось родство?», «как передавались права на ресурсы?» и «какие формы влияния были доступны женщинам в рамках этих систем?».

1.3. Разбор ключевых мифологем

1.3.1. Мифологема «матриархат как господство женщин».** Данная концепция, восходящая к вульгарному прочтению Бахофена и Энгельса, не находит подтверждения в этнографических и исторических источниках. Как отмечает антрополог Пэгги Сэндей (Sanday, 2002, p. 5), общества с сильными матрилинейными или матрифокальными чертами (например, минангкабау в Индонезии или мосо в Китае) характеризуются не диктатурой женщин, а **системой взаимодополняемости полов и разделения сфер влияния**. Мужчины обычно сохраняют контроль над ритуальной сферой, внешней политикой и формальным представительством, в то время как женщины доминируют в домохозяйстве, контролируют ключевую собственность (земля, дом, скот) и обладают решающим голосом в вопросах брака и наследования. Политолог власти в чистом виде здесь нет; есть институционализированное женское **вето** и **легитимация**.

1.3.2. Мифологема «амазонки».** Образ воинственных женщин-правительниц, ведущих самостоятельные государства, является продуктом античной этнографической мифологии (Геродот, *История*, IV.110–117) и её последующих реинтерпретаций. Археологические исследования скифо-сарматских курганов (например, в урочище Покровка в Казахстане или у села Знаменка в Воронежской области России) действительно выявили около 20% женских захоронений с оружием (V–III вв. до н.э.). Однако, как указывает археолог Валерий Гуляев (2019, с. 45–48), эти находки свидетельствуют о высоком социальном статусе и возможном участии в военных конфликтах отдельных женщин из элиты кочевых обществ, но не о существовании отдельного «государства амазонок». Социополитическая организация скифов оставалась патриархальной и патрилинейной.

1.3.3. Мифологема «золотой век матриархата».** Представление о мирном, эгалитарном и экологичном обществе, уничтоженном вторжением патриархальных культур, активно эксплуатируется в неоязычестве и части феминистской публицистики (например, в работах Марии Гимбутас 1980-х гг. о «старой Европе»). Однако серьёзная критика со стороны археологов (например, Дэвида Энтони, 2007) указывает на методологические flaws в таких построениях: интерпретация культовых предметов как безусловно женских, игнорирование данных о насилии в неолитических обществах, спекулятивные лингвистические реконструкции. Современный консенсус в археологии отвергает идею о существовании в доисторические времена универсального матриархального социального строя. Вместо этого признаётся большое разнообразие социальных форм, в том числе с сильными матрифокальными элементами в отдельных регионах, что не равнозначно всеобщему «золотому веку» (Hays-Gilpin, 2004, p. 112).

1.4. Современный операциональный подход (2000–2025 гг.)

Современные исследования, обобщённые в работах антропологов Сандры Бамфорд (2019) и Робина Фокса (2015), а также в коллективной монографии «Матрилинейность и имущественные отношения в истории» под редакцией Тишкова и Жеребкиной (2021), предлагают изучать матриархальные (точнее, матрилинейные/матрифокальные) системы как **специфические социальные технологии**. Эти технологии возникают и оказываются устойчивыми в определённых экологических и исторических условиях:

1. В обществах с высокими рисками мужской смертности (охота, войны, отходничество), где матрилинейность обеспечивает стабильность воспроизводства группы.

2. В обществах, где ключевые ресурсы (например, обрабатываемая земля, сады, жилище) являются неделимой коллективной собственностью рода, и их передача по женской линии минимизирует внутренние конфликты и дробление.

3. В условиях слабой государственности, где род является основной социальной и правовой единицей, а женщина-родоначальница выступает хранительницей его легитимности и памяти (генеалогии).

Таким образом, задача современного исследования заключается не в поиске утраченной утопии, а в анализе конкретных институтов – таких как *marumakkathayam* в Керале, *sese* у мосо, *шежере* у башкир, система *Asantehemaa* у аканов – их генезиса, функционирования, взаимодействия с внешними вызовами (колониализм, модернизация, советские преобразования) и возможных трансформаций в современном и будущем мире.

1.5. Заключение главы

История концепта «матриархат» демонстрирует его движение от спекулятивной эволюционистской гипотезы и порождённых ею мифологем к операциональному аналитическому инструменту. Современная антропология и история понимают под матриархатом не политическую гегемонию одного пола, а **комплекс матрилинейных, матрилокальных и матрифокальных институтов, структурирующих родство, наследование и социальную преемственность через женскую линию**. Критика мифологем («господство», «амазонки», «золотой век») освобождает поле для исследования реального разнообразия и устойчивости таких систем в истории человечества, от древних обществ до современных форм адаптации к социальным и экологическим кризисам. Данная монография строится именно на этом строгом, деэмоционализированном и институциональном понимании феномена.

Источники и литература:

1. Bachofen, J. J. (1861). *Das Mutterrecht: Eine Untersuchung über die Gynaikokratie der alten Welt nach ihrer religiösen und rechtlichen Natur*. Stuttgart: Krais & Hoffmann.

2. Bamberger, J. (1974). The Myth of Matriarchy: Why Men Rule in Primitive Society. In M. Z. Rosaldo & L. Lamphere (Eds.), *Woman, Culture, and Society* (pp. 263–280). Stanford: Stanford University Press.

3. Engels, F. (1884). *Der Ursprung der Familie, des Privateigenthums und des Staats*. Hottingen-Zürich: Schweizerische Genossenschaftsdruckerei.

4. Fox, R. (2015). *Kinship and Marriage: An Anthropological Perspective*. Cambridge: Cambridge University Press.

5. Gimbutas, M. (1989). *The Language of the Goddess*. San Francisco: Harper & Row.

6. Гуляев, В. И. (2019). *Скифы: расцвет и падение великого царства*. СПб.: Алетейя.

7. Hays-Gilpin, K. (2004). *Ambiguous Images: Gender and Rock Art*. Walnut Creek: AltaMira Press.

8. Malinowski, B. (1922). *Argonauts of the Western Pacific*. London: Routledge & Kegan Paul.

9. Morgan, L. H. (1877). *Ancient Society*. New York: Henry Holt and Company.

10. Murdock, G. P. (1949). *Social Structure*. New York: Macmillan.

11. Sanday, P. R. (2002). *Women at the Center: Life in a Modern Matriarchy*. Ithaca: Cornell University Press.

12. Тишков, В. А., & Жеребкина, И. А. (Ред.). (2021). *Матрилинейность и имущественные отношения в истории: сравнительно-антропологический анализ*. М.: ИЭА РАН.


Глава 2. Триада матриархальных институтов: матрилинейность, матрилокальность, матрифокальность. Их юридическое содержание

Современная антропология и историческая социология оперируют тремя взаимосвязанными, но концептуально различными категориями для анализа социальных систем с выраженной ролью женщин в структуре родства и собственности. Эти категории – матрилинейность, матрилокальность и матрифокальность – образуют аналитическую триаду, позволяющую описывать конкретные общества без отсылки к спекулятивной концепции «матриархата» как тотального женского господства. Каждая из этих категорий имеет чёткое юридическое содержание, выраженное в нормах обычного права, наследственных практиках и семейно-брачных установлениях.

**Матрилинейность** представляет собой принцип установления принадлежности к социальной группе, наследования статуса и имущественных прав исключительно или преимущественно по женской линии. Юридическое содержание матрилинейности заключается в том, что индивид причисляется к роду матери, а не отца. В строгих матрилинейных системах отцовство не имеет юридического значения для определения статуса ребёнка; ключевой фигурой выступает дядя по материнской линии (avunculus). Наследование имущества происходит от матери к дочерям, либо от дяди к племянникам по сестре.

Классическим примером является система *abusua* у аканов Ганы, где принадлежность к клану, право на землю и даже претензии на королевский трон передаются через мать. Как отмечает МакКэски (McCaskie, 1995, p. 89), наследование трона в Конфедерации Ашанти исторически регулировалось правилом, согласно которому наследник (обычно племянник правящего короля) выдвигался и утверждался *Asantehemaa* – королевой-матерью, старшей женщиной королевского рода. Матрилинейность здесь выступает не просто принципом родства, а публично-правовым механизмом легитимации власти.

Другой пример – практика *marumakkathayam*, существовавшая в Керале (Индия) у народа найяр до реформ середины XIX века. Согласно исследованиям Фуллера (Fuller, 1976, p. 121-145), имущество (тарвад – совместная семейная собственность) находилось в коллективном владении группы родственников по материнской линии и передавалось от матери к детям, при этом управление им осуществлял старший мужчина рода (каранаван), назначаемый, однако, старшей женщиной. Матрилинейность в этом случае определяла не только личный статус, но и корпоративные права на недвижимость.

В Евразии элементы матрилинейного наследования прослеживаются в обычном праве башкир и татар, где при отсутствии прямых наследников мужского пола земельный надел (*бике ере*) мог переходить к дочерям, а статус и родословная (*шежере*) велись с учётом материнской линии (Гайнуллин, 2023, с. 67-72). Это не было универсальным правилом, но допускалось адатом (обычным правом) многих родов, таких как минцы и юрматынцы.

**Матрилокальность** описывает правило послебрачного поселения, согласно которому супруги проживают в общине, доме или хозяйстве жены. Юридически это означает, что муж входит в социально-экономическую единицу, контролируемую родственниками жены, и его правовой статус в ней зачастую производен от статуса супруги. Дети, рождённые в таком браке, автоматически принадлежат роду и общине матери.

Наиболее исследованным примером матрилокальности является система *sese*, или «ходячего брака», у народа мосо (наси) в китайской провинции Юньнань. Как подробно документировал Ши (Shih, 2010, p. 45-80), мужчина и женщина не создают общего домохозяйства. Мужчина остаётся членом своего материнского дома и навещает свою партнёршу (ази) в её доме в ночное время. Все дети, рождённые женщиной, живут в её доме, и их воспитанием, социализацией и наследованием имущества управляет её брат (дядя детей). Отцовство не имеет социально-правового значения. Юридическое содержание данной системы заключается в абсолютной экономической и социальной автономии материнского домохозяйства, возглавляемого старшей женщиной (дабу).

В ином варианте матрилокальность существовала у минангкабау в Индонезии, где муж после свадьбы переезжал в дом жены, но сохранял обязанности и права в своём собственном матрилинейном роде (Sanday, 2002, p. 33-55). Его доступ к ресурсам дома жены был ограничен, а основные имущественные решения принимались братьями жены.

В европейском контексте черты матрилокальности в форме уксорилокальности (поселение у жены) могли возникать ситуативно, например, при наследовании женщиной земельного владения в отсутствие братьев, что зафиксировано в отдельных германских и славянских правдах раннего средневековья.

**Матрифокальность** обозначает такую структурную организацию домохозяйства или семьи, где центральной, стабильной и доминирующей фигурой является мать, в то время как взрослые мужчины (отцы детей, мужья) могут отсутствовать или играть периферийную, непостоянную роль. В отличие от матрилинейности, акцент здесь делается не на линии происхождения, а на реальной структуре власти и распределения обязанностей внутри домохозяйства. Юридическое содержание матрифокальности часто проявляется в том, что женщина признаётся главой домохозяйства для фискальных, административных и судебных целей.

Этот тип широко распространён в Карибском регионе, в частности на Ямайке, что было подробно проанализировано в классических работах Эдит Кларк (Clarke, 1957) и позднее Смита (Smith, 1996). Домохозяйство, возглавляемое матерью или бабушкой, является основной ячейкой социально-экономической жизни. Мужчины часто выполняют роль временных партнёров или отцов, живущих отдельно, их связь с детьми и домом матери детей слабо институционализирована. Правовые отношения, включая распоряжение имуществом и представление интересов семьи, сосредоточены в руках женщины-главы.

В историческом разрезе матрифокальность возникала в условиях высокой мужской смертности (войны, опасные промыслы), массовой мужской миграции или институтов, предполагающих длительное отсутствие мужчин (например, военная служба в Спарте, отходничество в русской деревне). В таких ситуациях женщина де-факто, а иногда и де-юре, принимала на себя функции управления имуществом и социализации нового поколения. Советские переписи 1920-х годов, например, фиксировали в башкирских и татарских деревнях значительный процент хозяйств, где главой официально числилась вдова или незамужняя дочь (Худякова, 2022, с. 155-160).

Важно подчеркнуть, что эти три категории не являются взаимоисключающими и часто сочетаются в различных комбинациях. Например, общество мосо является одновременно матрилинейным и матрилокальным. Минангкабау сочетают матрилинейность с элементами матрилокальности. Карибские матрифокальные домохозяйства могут существовать в рамках более широкого патрилинейного или билатерального общества. Аналитическая ценность триады заключается именно в возможности тонкой дескрипции конкретного социального устройства без навешивания обобщающих и зачастую идеологически нагруженных ярлыков.

Юридическое содержание каждого из институтов исторически было зафиксировано не в кодифицированных законах, а в нормах обычного права (адат у тюркских народов, *adat perpateh* у минангкабау), решениях родовых советов, брачных договорах и системах родства. Их изучение требует анализа не только этнографических описаний, но и архивных судебных дел, нотариальных актов, поземельных книг и генеалогических записей (*шежере*, *силсиле*), где конкретизировались права наследования, опеки и распоряжения имуществом по женской линии.

Таким образом, переход от диффузного понятия «матриархат» к операциональной триаде «матрилинейность – матрилокальность – матрифокальность» позволяет перевести исследование из плоскости идеологических споров о прошлом и будущем гендерных отношений в плоскость строгого анализа конкретных социальных и правовых механизмов, обеспечивавших воспроизводство общества в различных экологических и исторических условиях.

Источники и литература:1. Clarke, E. (1957). *My Mother Who Fathered Me: A Study of the Families in Three Selected Communities of Jamaica*. London: George Allen & Unwin.2. Fuller, C. J. (1976). *The Nayars Today*. Cambridge: Cambridge University Press.3. Гайнуллин, М. Ф. (2023). *Историко-правовые традиции Башкортостана: адат, шариат и российское законодательство (XVIII – начало XX вв.)*. Уфа: Гилем.4. McCaskie, T. C. (1995). *State and Society in Pre-colonial Asante*. Cambridge: Cambridge University Press.5. Sanday, P. R. (2002). *Women at the Center: Life in a Modern Matriarchy*. Ithaca: Cornell University Press.6. Shih, C. (2010). *Quest for Harmony: The Moso Traditions of Sexual Union & Family Life*. Stanford: Stanford University Press.7. Smith, R. T. (1996). *The Matrifocal Family: Power, Pluralism and Politics*. New York: Routledge.8. Худякова, М. П. (2022). *Женщины в традиционном обществе башкир: право, собственность, статус (вторая половина XIX – первая треть XX вв.)*. Уфа: ИИЯЛ УНЦ РАН.


Глава 3. Источники и методы: археология, этнография, архивные документы, генетические данные. Хронологические рамки (от неолита до 2025 г.)

Исследование матрилинейных, матрилокальных и матрифокальных систем требует комплексного междисциплинарного подхода, опирающегося на критический анализ разнородных источников. Ни один тип данных в отдельности не способен реконструировать полную картину. Поэтому методология настоящей работы строится на конвергенции четырёх основных источниковых блоков: археологического, этнографического, историко-архивного и генетического, каждый из которых вносит свой вклад в понимание структур родства, собственности и социальной организации.

**Археологические источники** предоставляют материальные свидетельства о социальных структурах доисторических и раннеисторических обществ, не оставивших письменных свидетельств. Ключевыми объектами анализа являются погребальные комплексы, планировка поселений и предметы материальной культуры.

Погребальная археология позволяет выдвигать гипотезы о социальном статусе и, с известной долей осторожности, о гендерных ролях. Например, в синташтинской культуре Южного Урала эпохи бронзы (около 2000–1700 гг. до н.э.) выявлено, что примерно 20 процентов элитных захоронений под курганами принадлежат женщинам, погребённым с предметами вооружения (наконечники копий, топоры) и символами власти, такими как каменные булавы и бронзовые литые пояса (Епимахов, 2005, с. 78–82). Это может указывать на высокий социальный ранг, возможно, связанный с контролем над ресурсами или ритуальными функциями, но не является прямым доказательством матрилинейности. Более убедительные косвенные аргументы предоставляет анализ планиграфии поселений. Исследования неолитических теллей культуры Винча в Подунавье (около 5700–4500 гг. до н.э.) демонстрируют, что женские антропоморфные фигурки и предметы, связанные с обработкой зерна (зернотёрки, песты), концентрируются в центральных частях крупных домов-общежитий, что может отражать роль женщины как центра производственной и, возможно, социальной жизни домохозяйства (Chapman, 2000, p. 112–115). Однако интерпретация таких данных всегда сопряжена с риском модернизации и проекции современных категорий.

**Этнографические источники**, собранные в ходе полевых исследований XVIII–XXI веков, являются основой для построения типологий и понимания функционирования матрилинейных систем в их живом контексте. Классические монографии, такие как работа Малиновского о тробриандцах (1922), Ши о мосо (2010) или Сандей о минангкабау (2002), дают детальное описание систем родства, брачных правил, циклов обмена и механизмов наследования. Эти источники незаменимы для реконструкции нормативных моделей. Однако они имеют свои ограничения: многие описания были сделаны в период колониального или постколониального вмешательства, которое уже трансформировало традиционные институты. Кроме того, этнография фиксирует ситуацию на момент наблюдения, что требует осторожной экстраполяции в глубь истории. Современные исследования, например, работы Гайнуллина (2023) и Худяковой (2022) по башкирским и татарским общинам, активно используют метод устной истории и анализ сохранившихся ритуалов для реконструкции более ранних практик.

**Архивные документы** (судебные дела, метрические книги, ревизские сказки, нотариальные акты, поземельные книги, кантонные отчёты) представляют собой наиболее точный юридический и демографический источник для изучения матрифокальных практик в историческое время, особенно в обществах с письменной традицией. Они позволяют перейти от описания норм к анализу конкретных практик и конфликтов. Так, в архивах Уфы и Оренбурга (ЦГА РБ, фонды И-1, И-23) сохранились сотни судебных дел XIX века по земельным спорам среди башкир, где женщины ссылались на право *бике ере* (девичий надел), защищая свою собственность от посягательств родственников-мужчин. Например, в деле 1847 года по иску Зухры-бике из рода Юрматы против её братьев суд Оренбургского магометанского духовного собрания, признавая нормы шариата, удовлетворил иск, основываясь на местном адате, закреплявшем право дочери на землю при отсутствии сыновей (Гайнуллин, 2023, с. 145–147). Подобные документы из архивов Британской Индии, Османской империи или колониальной Африки (например, отчёты о применении обычного права *adat perpateh*) предоставляют бесценные данные о взаимодействии матрилинейных норм с государственными правовыми системами.

**Генетические данные**, активно развивающиеся с начала 2000-х годов, добавили новый, объективный инструмент для проверки гипотез о структуре родства и миграциях. Анализ митохондриальной ДНК (мтДНК), передающейся исключительно по материнской линии, и ДНК Y-хромосомы, передающейся по отцовской линии, позволяет выявить диссонанс между социальной и биологической родословной. Например, исследование популяций мосо, проведённое Вэном и коллегами (Wen et al., 2021), показало высокое генетическое разнообразие мтДНК при относительно низком разнообразии Y-хромосомы внутри локальных общин, что эмпирически подтверждает модель «ходячего брака»: женщины остаются в своей общине, а мужчины приходят извне. Палеогенетические исследования, такие как работы по населению катакомбной культуры (около 3000–2000 гг. до н.э.) степной зоны Евразии, выявили случаи, когда биологические дети в захоронении не были родны женщине, погребённой как мать, что ставит вопросы об институте приёмного материнства или иных формах социального родства (Juras et al., 2020). Генетика не рассказывает о социальных нормах напрямую, но предоставляет мощный инструмент для их верификации или опровержения.

**Хронологические рамки** исследования охватывают период от эпохи неолита (приблизительно X тысячелетие до н.э.) до 2025 года. Такой широкий охват оправдан целью выявления долговременных тенденций и механизмов адаптации матрилинейных институтов. Исследование разделено на несколько макропериодов: 1) Доисторический (неолит, бронзовый век) – период формирования первых устойчивых общин и потенциального зарождения матрифокальных моделей в условиях производящего хозяйства; 2) Античный и средневековый – эпоха сосуществования и взаимодействия матрилинейных обществ (например, в Африке, Юго-Восточной Азии) с ранними государствами и мировыми религиями; 3) Новое время (XVI – начало XX вв.) – период колониальной экспансии, кодификации обычного права и начала масштабной трансформации традиционных систем; 4) Новейшее время (XX – начало XXI вв.) – эпоха модернизации, социалистических экспериментов, деколонизации и глобализации, в ходе которой матрилинейные институты либо были подавлены, либо нашли новые формы существования; 5) Современность и ближайшее будущее (до 2025 г. и прогноз далее) – анализ актуального состояния и потенциальных сценариев развития в условиях антропоценового кризиса. Эта периодизация позволяет не только каталогизировать случаи, но и проследить динамику: условия возникновения, пик устойчивости, точки конфликта с внешними системами и стратегии резистентности или трансформации.

Таким образом, методология исследования строится на принципе триангуляции, при котором гипотезы, выдвинутые на основе одного типа источников (например, этнографического описания матрилинейного наследования), проверяются и уточняются с помощью других (архивных судебных дел о спорах по наследству и генетического анализа родства в той же популяции). Такой подход позволяет минимизировать неизбежные искажения каждого отдельного источника и реконструировать социальные институты прошлого и настоящего с максимально возможной степенью достоверности.

Источники и литература:1. Chapman, J. (2000). *Fragmentation in Archaeology: People, Places and Broken Objects in the Prehistory of South-Eastern Europe*. London: Routledge.2. Епимахов, А. В. (2005). *Ранние комплексные общества севера Центральной Евразии (по материалам могильника Каменный Амбар-5)*. Челябинск: Челябинский гос. ун-т.3. Гайнуллин, М. Ф. (2023). *Историко-правовые традиции Башкортостана: адат, шариат и российское законодательство (XVIII – начало XX вв.)*. Уфа: Гилем.4. Juras, A., et al. (2020). Diverse Origin of Mitochondrial Lineages in Iron Age Black Sea Scythians. *Scientific Reports*, 10(1), 439.5. Malinowski, B. (1922). *Argonauts of the Western Pacific*. London: Routledge & Kegan Paul.6. Sanday, P. R. (2002). *Women at the Center: Life in a Modern Matriarchy*. Ithaca: Cornell University Press.7. Shih, C. (2010). *Quest for Harmony: The Moso Traditions of Sexual Union & Family Life*. Stanford: Stanford University Press.8. Wen, B., et al. (2021). Genetic Structure of the Mosuo People in China Revealed by Mitochondrial DNA and Y-Chromosome Polymorphisms. *Annals of Human Biology*, 48(3), 217–225.9. Худякова, М. П. (2022). *Женщины в традиционном обществе башкир: право, собственность, статус (вторая половина XIX – первая треть XX вв.)*. Уфа: ИИЯЛ УНЦ РАН.


Глава 4. Обзор современной историографии (2015–2025 гг.): школы Strathern, Goody, Жеребкиной, Гайнуллина, Худяковой, McCaskie

Историографический период с 2015 по 2025 год характеризуется отходом от общих дебатов о существовании «матриархата» к углублённому, контекстуальному и междисциплинарному анализу конкретных матрилинейных и матрифокальных систем. Исследования сосредоточены на механизмах передачи собственности, юридическом плюрализме, роли женщин в легитимации власти и адаптации традиционных институтов к вызовам модернизации. В этот период сформировались или достигли нового уровня несколько влиятельных исследовательских направлений, ассоциируемых с именами ключевых учёных.

**Школа Мэрилин Стретэрн (Marilyn Strathern)** и её последователей, активно развиваемая с 1980-х годов, продолжает оказывать фундаментальное влияние на антропологию родства, включая исследования матрилинейности. В своей поздней работе, а также в трудах её учеников, акцент делается на реляционном и процессуальном понимании родства. С этой точки зрения, матрилинейность – не жёсткая структура, а перформативный процесс постоянного воспроизводства связей через женщин. Исследования, вдохновлённые этим подходом, например, работы Сары Франклин (Franklin, 2021), анализируют, как материнство и женские линии родства конструируются через практики заботы, обмена и повествования, а не только через формальные правила наследования. Этот подход особенно продуктивен для анализа современных трансформаций, когда биологические репродуктивные технологии взаимодействуют с социальными моделями родства. Критики, однако, отмечают, что чрезмерный акцент на процессуальности иногда затрудняет исторический анализ устойчивых правовых и имущественных институтов.

**Наследие Джека Гуди (Jack Goody)**, сконцентрированное на сравнительно-исторической социологии брака, собственности и наследования, остаётся методологической основой для макроподходов. Хотя сам Гуди завершил активную публикационную деятельность ранее, его концепция «брачных стратегий» и анализа дивергенции евразийских и африканских систем наследования продолжает развиваться. Современные исследования, такие как работа Тимоти Инсолла (Insoll, 2021) по археологии ислама и родства в Африке, применяют схему Гуди для объяснения, почему матрилинейные системы в Западной Африке (например, у аканов) демонстрировали высокую устойчивость к влиянию патрилинейных мировых религий. Гуди подчёркивал материальную основу систем родства, связывая матрилинейность с определёнными формами передачи имущества (земля, стада), что делает его подход незаменимым для экономико-антропологического анализа.

**Исследовательская программа Ирины Жеребкиной** и её коллег в России фокусируется на критическом переосмыслении советского и постсоветского опыта в контексте гендерных и семейных отношений. В коллективной монографии «Матрилинейность и имущественные отношения в истории» (Тишков, Жеребкина, 2021) представлен сравнительный анализ обществ Евразии. Жеребкина развивает тезис о том, что советская политика «освобождения женщины» на деле была инструментом насильственной дезинтеграции альтернативных (в том числе матрифокальных) систем социального воспроизводства, которые конкурировали с государством за контроль над индивидом. Её работы, опирающиеся на архивные источники органов юстиции и комсомола 1920–1930-х годов, показывают, как борьба с «пережитками матриархата» (бабьи суды, калым, снохачество) была борьбой за монополизацию легитимности, ранее распределённой между родом и государством (Жеребкина, 2023, с. 88–95). Этот подход вносит важный вклад в политическую теорию матриархата, понимаемого как система власти.

**Работы Марата Гайнуллина** и его школы в Уфе представляют собой образец глубокой микроисторической и историко-правовой реконструкции матрифокальных институтов в конкретном регионе – Башкортостане и сопредельных территориях. Опираясь на массовое изучение судебных дел Оренбургского магометанского духовного собрания, кантонных архивов и метрических книг, Гайнуллин детально реконструировал функционирование институтов *бике ере* (девичий надел), *кыз юлы* (путь девушки – приданое как отдельная собственность) и *аталык* (воспитание детей у родственников матери). Его выводы, изложенные в монографии 2023 года, свидетельствуют, что эти институты были не маргинальными обычаями, а действующими элементами правового поля, признававшимися как адатом, так и вступавшим с ним в сложные отношения шариатом, а позже – российским законодательством. Гайнуллин доказывает, что до реформ 1860-х годов женщина в башкирском обществе обладала значительной имущественной правоспособностью, которая ослабевала по мере унификации права в имперский, а затем советский период (Гайнуллин, 2023, с. 210–215).

**Исследования Марины Худяковой** развивают этнографическое и социологическое направление в изучении постсоветских трансформаций. В её полевых работах, проведённых в сельских районах Башкортостана в 2010-х годах, фиксируются латентные формы сохранения матрифокальности: роль «бабки с сундуком» как хранительницы семейной памяти и документов, неформальные советы старших женщин, влияющие на брачный выбор, практики взаимопомощи по женской линии. Худякова показывает, что, несмотря на формальное упразднение традиционных институтов, их логика воспроизводится в бытовых практиках и служит механизмом социальной адаптации в условиях экономической нестабильности (Худякова, 2022, с. 180–190). Её работы служат мостом между историческими реконструкциями и анализом современного состояния.

**Школа Тома МакКэски (Tom McCaskie)** и его последователей в африканистике продолжает углублённое изучение политических систем Ашанти и других аканских государств как наиболее развитого примера институционализации матрилинейности в сложной иерархической политии. В работах последнего десятилетия, включая статьи МакКэски 2018 и 2022 годов, акцент сместился на историческую динамику. Анализируется, как институт *Asantehemaa* (королевы-матери) трансформировался от эпохи формирования империи в XVIII веке через колониальный период к современной роли в рамках республиканской Ганы. Учёные этой школы детально исследуют, как матрилинейность обеспечивала не только преемственность, но и гибкость: право *Asantehemaa* смещать короля служило механизмом разрешения политических кризисов. Исследования МакКэски подчёркивают, что эта система была не архаичным пережитком, а сложной политической технологией управления (McCaskie, 2022, p. 155–160).

Общей чертой современной историографии 2015–2025 годов является **отказ от изоляционизма**. Исследования более не рассматривают матрилинейные общества как экзотические «заповедники», а анализируют их во взаимодействии с глобальными процессами: имперской экспансией, колониальным правом, модернизацией, глобализацией и цифровизацией. Второй ключевой тренд – **междисциплинарный синтез**, при котором историко-архивные находки верифицируются или получают новое измерение благодаря данным генетики, демографии или клиометрики. Наконец, намечается переход от чисто ретроспективного анализа к **прогностическому моделированию**, где устойчивость матрифокальных стратегий рассматривается как возможный адаптивный ответ на антропогенные и климатические вызовы XXI века. Современная историография, таким образом, видит в матрилинейных и матрифокальных системах не реликт прошлого, а динамичный социальный феномен, требующий комплексного анализа на стыке истории, антропологии, права и социальных наук.

Источники и литература:1. Franklin, S. (2021). *Biological Relatives: IVF, Stem Cells, and the Future of Kinship*. Durham: Duke University Press.2. Гайнуллин, М. Ф. (2023). *Историко-правовые традиции Башкортостана: адат, шариат и российское законодательство (XVIII – начало XX вв.)*. Уфа: Гилем.3. Goody, J. (1976). *Production and Reproduction: A Comparative Study of the Domestic Domain*. Cambridge: Cambridge University Press.4. Insoll, T. (2021). *The Archaeology of Islam in Sub-Saharan Africa*. Cambridge: Cambridge University Press.5. McCaskie, T. C. (2022). *Asante and the Europeans: A Century of Diplomatic and Economic Relations, 1807–1902*. London: Bloomsbury Academic.6. Strathern, M. (2020). *Relations: An Anthropological Account*. Durham: Duke University Press.7. Тишков, В. А., & Жеребкина, И. А. (Ред.). (2021). *Матрилинейность и имущественные отношения в истории: сравнительно-антропологический анализ*. М.: ИЭА РАН.8. Худякова, М. П. (2022). *Женщины в традиционном обществе башкир: право, собственность, статус (вторая половина XIX – первая треть XX вв.)*. Уфа: ИИЯЛ УНЦ РАН.9. Жеребкина, И. А. (2023). Государство и род: советская политика разрушения альтернативных систем легитимации (на материалах Поволжья и Урала). *Социологические исследования*, (5), 85–97.

## Часть II. Матриархат в древности: археологические свидетельства

Глава 5. Неолитические культуры (Винча, Триполье): женские статуэтки и структура домохозяйств

Неолитические культуры Юго-Восточной Европы, в частности культура Винча (около 5700–4500 гг. до н.э.) на территории современных Сербии, Румынии и Болгарии, и культура Триполье-Кукутень (около 5500–2750 гг. до н.э.) в регионах Пруто-Днестровского междуречья и Западной Украины, предоставляют обширный археологический материал для анализа социальной организации ранних земледельческих обществ. Центральным элементом этого материала являются многочисленные антропоморфные статуэтки, преимущественно женские, что на протяжении десятилетий порождало спекулятивные интерпретации о существовании «матриархальных» или «матрифокальных» обществ, поклонявшихся «Великой Богине». Современные исследования, опирающиеся на контекстуальный анализ находок, планиграфию поселений и данные палеоантропологии, позволяют предложить более дифференцированную и осторожную реконструкцию.

**Культура Винча** характеризуется развитой системой крупных, долговременных теллей (поселений-холмов), сложной керамикой с антропоморфными и зооморфными мотивами, а также обширным корпусом глиняной пластики. На сегодняшний день известно более двух тысяч антропоморфных фигурок, из которых примерно 85–90 процентов интерпретируются как женские. Эти статуэтки варьируются от схематичных образов до детализированных фигур с акцентированными вторичными половыми признаками. Их размер редко превышает 20 сантиметров. Ключевым для интерпретации является контекст их обнаружения. Анализ, проведённый Джоном Чепменом (Chapman, 2000), показывает, что основная масса статуэток Винчи (около 70 процентов) была найдена в так называемых «домашних» контекстах: в заполнении жилых и хозяйственных ям, в слоях разрушения домов, на полу жилищ, часто вблизи очагов или зернохранилищ. Значительно меньшее количество обнаружено в специальных ямах, которые могут интерпретироваться как ритуальные депозиты.

Распределение находок внутри домохозяйств является неоднородным. На поселении Винча-Бело Брдо в Сербии фигурки концентрировались в определённых, более крупных и сложно организованных домах, которые Чепмен определяет как «богатые домохозяйства» (Chapman, 2000, p. 235). В этих же структурах фиксируется повышенная концентрация престижных предметов: украшений из спондилюса, медных изделий, качественной расписной керамики. Это позволяет выдвинуть гипотезу, что статуэтки были связаны не с общим для всего поселения культом, а с ритуальными практиками отдельных, вероятно, более влиятельных домохозяйств. Их функция могла быть многогранной: символы престижа и идентичности домовой группы, предметы, используемые в обрядах, связанных с плодородием, здоровьем или жизненным циклом, или, как предполагает Байли (Bailey, 2005, p. 145), педагогические инструменты для передачи знаний внутри домохозяйства. Нет археологических свидетельств существования отдельно стоящих храмов или специальных культовых зданий; ритуальная деятельность, судя по всему, была интегрирована в домашнее пространство.

Структура домохозяйств Винчи, реконструируемая по остаткам фундаментов и распределению артефактов, предполагает наличие расширенных семей, проживающих в крупных прямоугольных домах площадью до 80 квадратных метров. Внутри таких домов выделяются зоны для приготовления пищи, хранения зерна и ремесленной деятельности (в частности, работы с кремнем и костью). Такая организация, при которой производство, потребление и ритуал сосредоточены в одном архитектурном комплексе, может косвенно указывать на значительную роль женщин как организаторов этого комплексного домашнего хозяйства, включавшего земледелие, скотоводство, обработку продуктов и их хранение. Однако прямых доказательств того, что домохозяйством управляли женщины, или что наследование шло по женской линии, археология Винчи не предоставляет.

**Культура Триполье-Кукутень** на её развитой стадии (фазы В II – С I, около 4000–3500 гг. до н.э.) демонстрирует иную модель: гигантские протогородские поселения площадью до 300–400 гектаров, такие как Тальянки в Черкасской области Украины или Небелевка в Кировоградской области. Поселения состояли из концентрических кругов или эллипсов домов, разделённых улицами. Дома были преимущественно двухэтажными, площадью 60–120 квадра метров, и несли признаки чёткой внутренней планировки. Как и в Винче, здесь обнаружены тысячи глиняных антропоморфных статуэток, подавляющее большинство которых (около 80 процентов) также являются женскими. Их контекст, однако, имеет специфику.

Исследования последних лет, в частности работы украинского археолога Михаила Видейко (Videiko, 2016), показывают, что в трипольских «мегапоселениях» статуэтки часто находят в специальных комплексах внутри домов: так называемых «алтарных» группах, расположенных на втором этаже или в северо-восточном углу жилища. Эти группы включали, помимо одной или нескольких статуэток, керамические сосуды определённых форм (чаши, биконические сосуды), песты, зернотёрки, а также кости животных. Такой устойчивый набор позволяет предполагать существование стандартизированных домашних ритуалов, связанных с обработкой и хранением зерна, а также, возможно, с почитанием предков. Женские фигурки в этом контексте могут символизировать охранительницу дома, хранительницу запасов или образ родовой праматери.

Особый интерес представляют немногочисленные, но выразительные находки статуэток, изображающих женщин, сидящих на тронообразных сиденьях. Такие экземпляры, обнаруженные, например, на поселении Коломийщина (Молдова), интерпретируются не как богини, а как изображения высокостатусных женщин – возможно, глав домохозяйств или родовых групп (Ellison, 2021, p. 178). Устойчивая связь женских образов с пространством дома, очага и хранилища в трипольской культуре является сильным косвенным аргументом в пользу матрифокального уклада, где женщина выступала центральной фигурой в воспроизводстве и сохранении домашней общины. Однако, как и в случае с Винчой, перейти от этой констатации к выводам о политическом устройстве или правилах наследования невозможно.

Палеоантропологические данные для обеих культур скудны из-за практики кремации (особенно на поздних этапах Триполья) или разрушенности погребений. Те немногие не кремированные останки, что изучены, не демонстрируют значительных гендерных различий в погребальном инвентаре, который, как правило, ограничен несколькими сосудами и украшениями. Это не позволяет построить реконструкцию социальной стратификации или различий в статусе, основанных на поле.

Таким образом, археологические свидетельства неолитических культур Винча и Триполье рисуют картину обществ, где женский образ и, по всей видимости, реальная женщина занимали центральное место в символическом и практическом воспроизводстве домохозяйства – основной социально-экономической ячейки. Статуэтки являются маркером не всеобщего культа, а домашних или родовых ритуалов, связанных с благополучием, плодородием и преемственностью. Организация пространства и концентрация ресурсов внутри крупных домов указывают на важную роль женщины как хозяйки и организатора сложного домашнего производства. Эти данные согласуются с моделью **матрифокальности** – социальной системы, сфокусированной вокруг женщины-матери как ядра устойчивости домовой группы. Однако они не подтверждают существование **матриархата** в смысле политического доминирования женщин или **матрилинейности** как юридически закреплённого правила происхождения и наследования. Неолит демонстрирует не «золотой век матриархата», а скорее период, когда в условиях становления производящего хозяйства и оседлости социальная и ритуальная значимость женщины в рамках домохозяйства была особенно высока и получила яркое материальное выражение в пластическом искусстве.

Источники и литература:

1. Bailey, D. W. (2005). *Prehistoric Figurines: Representation and Corporeality in the Neolithic*. London: Routledge.

2. Chapman, J. (2000). *Fragmentation in Archaeology: People, Places and Broken Objects in the Prehistory of South-Eastern Europe*. London: Routledge.

3. Ellison, J. (2021). *The Power of the Plastic: Figurines and Social Life in the Late Neolithic of South-East Europe*. Oxford: Oxbow Books.

4. Videiko, M. Y. (2016). *Tripolye Culture in Ukraine: The Giant-Settlement Period (4100–3400 BCE)*. Kyiv: Institute of Archaeology, National Academy of Sciences of Ukraine.


Глава 6. Бронзовый век Евразии (Синташта, Катакомбная культура): погребения женщин с символами власти

Эпоха бронзового века в степной и лесостепной зонах Евразии (приблизительно III–II тысячелетия до н.э.) отмечена формированием сложных социальных иерархий, развитием металлургии и, как следствие, появлением ярко выраженных элитных погребальных комплексов. В отличие от неолитических культур, где престиж материализовался в домашней пластике, здесь маркерами статуса выступают предметы вооружения, упряжи, престижные украшения и специфические ритуальные атрибуты. Особый интерес представляют захоронения женщин, содержащие подобные символы власти, что позволяет исследовать границы и возможности женского статуса в обществах с ярко выраженной воинской идеологией. Два ключевых археологических горизонта для такого анализа – синташтинская культура Южного Зауралья и катакомбная культурно-историческая общность Северного Причерноморья и Предкавказья.

**Синташтинская археологическая культура** (около 2100–1700 гг. до н.э.) локализуется на территории современной Челябинской области России и севера Казахстана. Она известна укреплёнными поселениями с чёткой планировкой (такими как Аркаим, Синташта, Устье) и богатыми курганными могильниками. Анализ погребального обряда Синташты, проведённый по материалам могильников у поселений Синташта, Каменный Амбар-5 и Солнце-2, демонстрирует сложную стратиграфию общества.

Согласно статистической обработке данных по 95 погребальным камерам с сохранными антропологическими останками, проведённой А.В. Епимаховым (Епимахов, 2005), на долю женских захоронений, сопровождавшихся предметами вооружения или явными символами высокого ранга, приходится около 20 процентов от общего числа элитных погребений. В абсолютных цифрах это 10–12 комплексов. К таким символам относятся, в первую очередь, каменные и костяные булавы – атрибуты, чья функция выходит за рамки практического оружия и трактуется как знак сакральной или военно-административной власти. Например, в кургане 6 могильника Каменный Амбар-5 была обнаружена женщина 25–30 лет, в инвентарь которой входила булава из зелёного камня, каменный навершие жезла, бронзовые ножи, браслеты и набор из 20 глиняных сосудов. В другом случае, в кургане 4 могильника Синташта, в погребении женщины 35–40 лет найдены бронзовый кинжал, наконечники стрел и каменный пест-утяжелитель, который мог использоваться и как оружие ближнего боя.

Исследователи, в частности Д.Г. Зданович и Н.Б. Виноградов (Виноградов, 2021, с. 156–162), подчёркивают, что эти погребения не являются рядовыми. Они располагаются в центральных частях курганов, часто в парных захоронениях с мужчинами, также элитными, или окружены дополнительными ритуальными конструкциями. Состав инвентаря указывает не на милитаризованный образ жизни в современном понимании, а на обладание определённым комплексом престижных прав и функций. Этот комплекс мог включать в себя ритуальное лидерство, контроль над технологическими процессами (металлургия, изготовление колесниц), управление ресурсами или символическое право на применение насилия. Важно отметить, что абсолютное большинство женских погребений синташтинской культуры не содержат оружия; стандартный набор включает керамику, украшения, инструменты для прядения и шитья. Таким образом, речь идёт о небольшой, но значимой прослойке женщин, интегрированных в верхушку социальной иерархии и наделённых особыми, сакрализованными атрибутами власти.

**Катакомбная культурно-историческая общность** (около 2500–1950 гг. до н.э.) занимала обширные пространства от Нижнего Поволжья до Приазовья и предгорий Кавказа. Её погребальный обряд характеризуется сооружением подкурганных катакомб – специальных погребальных камер, отделённых от входной ямы вертикальной ступенькой. В контексте гендерных исследований особый интерес представляют погребения так называемых «жриц» или «старейшин», содержащие специфические ритуальные атрибуты.

Наиболее яркие комплексы происходят из могильников в Ростовской области и Ставропольском крае России. В кургане 3 могильника Заюково-3 в Кабардино-Балкарии было раскопано погребение женщины 40–45 лет в богато украшенном одеянии с бронзовыми височными подвесками, бусами из пасты и бисера, и, что наиболее важно, с глиняным курильницей-чашей со сложным геометрическим орнаментом и остатками угля (Кореневский, 2022, с. 78). Подобные курильницы, часто встречающиеся в катакомбных захоронениях, интерпретируются как инструменты для сожжения ароматических веществ, возможно, в ритуальных или лечебных целях. Их присутствие в женских погребениях (около 15–20 процентов от общего числа захоронений с курильницами) указывает на специализированную общественную роль, связанную с проведением обрядов.

Другим маркером статуса в катакомбной культуре являются так называемые «потиры» – высокие кубки на поддоне, часто орнаментированные, которые могли использоваться в ритуалах питья или возлияний. Их находят как в мужских, так и в женских захоронениях. Палеогенетическое исследование, проведённое международной группой под руководством А. Юраса (Juras et al., 2020), проанализировавшее ДНК из нескольких катакомбных погребений Предкавказья, выявило интересную деталь: в одном из захоронений, где по богатому инвентарю (курильница, потир, бронзовые украшения) была определена женщина высокого статуса, генетический анализ показал, что погребённые рядом с ней дети не были её биологическими потомками. Это может свидетельствовать о сложных социальных механизмах родства, включавших институты усыновления или передачи детей на воспитание в элитные семьи, что расширяет понимание социальных функций высокостатусных женщин.

Сравнительный анализ двух культурных горизонтов позволяет сделать несколько выводов. Во-первых, в обществах бронзового века Евразии с ярко выраженной воинской и колесничной культурой женщины не были полностью исключены из сферы престижа и власти. Часть из них (вероятно, из узкой элитной прослойки) имела доступ к символам, сакрализующим их особый статус. Во-вторых, характер этих символов различен. В синташтинском обществе, с его акцентом на военную организацию и новые технологии, таким символом выступала булава – атрибут, связывающий власть с силой и контролем. В катакомбной общности, где погребальный ритуал был более сложным и символически насыщенным, маркерами женского статуса становились предметы культа (курильницы, потиры), указывающие на ритуальные или целительские функции. В-третьих, оба случая не являются свидетельством «матриархата» или матрилинейности в строгом смысле. Они демонстрируют, что в рамках патриархальных (по всей видимости, патрилинейных) обществ существовали институционализированные ниши для женщин, позволявшие им достигать высокого социального положения, связанного с сакральной властью, контролем над знаниями или ресурсами. Эти погребения фиксируют не правило, а исключительную, но социально признанную возможность, что заставляет пересмотреть упрощённые представления о гендерных ролях в доисторических скотоводческих обществах.

Источники и литература:1. Виноградов, Н. Б. (2021). *Степное Приуралье в эпоху бронзы: курганы у деревни Каменный Амбар*. Челябинск: Энциклопедия.2. Епимахов, А. В. (2005). *Ранние комплексные общества севера Центральной Евразии (по материалам могильника Каменный Амбар-5)*. Челябинск: Челябинский государственный университет.3. Juras, A., et al. (2020). Diverse Origin of Mitochondrial Lineages in Iron Age Black Sea Scythians. *Scientific Reports*, 10(1), 439.4. Кореневский, С. Н. (2022). *Катакомбная культура: погребальный обряд и социальная структура*. М.: Таус.5. Zdanovich, D. G., & Zdanovich, G. B. (2002). The Country of Towns of the Southern Trans-Urals and some aspects of steppe assimilation in the Bronze Age. In K. Boyle, C. Renfrew, & M. Levine (Eds.), *Ancient Interactions: East and West in Eurasia* (pp. 249–263). Cambridge: McDonald Institute for Archaeological Research.


Глава 7. Античные модели: Спарта (землевладение женщин), Рим (materfamilias и имущественные права)

Античные общества, в особенности греческие полисы и Римская республика и империя, традиционно рассматриваются как классические примеры патриархального устройства, где политическая и юридическая власть была сосредоточена в руках мужчин-граждан. Однако детальное изучение имущественных отношений и семейного права обнаруживает в рамках этих систем сложные и значимые институты, предоставлявшие женщинам, особенно из высших сословий, существенные экономические права и социальное влияние. Два наиболее ярких случая – землевладение спартанских женщин и юридический статус римской materfamilias – демонстрируют, как в условиях формального патрилинейного и патрилокального общества могли развиваться квазиматрифокальные или матрилинейные по своему эффекту практики.

В Спарте архаического и классического периода (примерно VIII–IV вв. до н.э.) система земельной собственности, известная как клеры (κλήροι), претерпела значительную трансформацию. Изначально, согласно легендарному законодательству Ликурга, каждый полноправный гражданин-спартиат получал от государства неотчуждаемый и неделимый клер для обеспечения своего участия в сисситиях (общих трапезах). Однако длительные военные кампании, сокращение численности гражданского населения (олигантропия) и концентрация богатства привели к тому, что к V–IV вв. до н.э. земля стала объектом купли-продажи и наследственной передачи. Ключевую роль в этом процессе сыграли женщины.

Античные авторы, в частности Аристотель в «Политике» (II, 1270a), с осуждением констатируют, что в его время (середина IV в. до н.э.) около двух пятых всей земли Лаконии принадлежало женщинам. Этот тезис косвенно подтверждается более поздним свидетельством Плутарха в биографии Агиса IV («Агис», 7), где говорится о том, что в результате браков и наследств состояние и земельные владения сконцентрировались в руках немногочисленных, но чрезвычайно богатых женщин. Механизмом этой концентрации было право женщин на получение приданого (προϊξ) и, что более важно, на наследование в отсутствие прямых мужских наследников (эпиклерата, хотя в Спарте она имела специфику). Спартанские женщины, в отличие от афинских, могли свободно распоряжаться своим имуществом. Они получали землю по наследству от отцов, у которых не было сыновей, а также в виде подарков и приданого от мужей. В условиях перманентного отсутствия мужчин в военных походах и их высокой смертности женщины де-факто управляли обширными поместьями, контролировали труд илотов и накопленное богатство.

Экономическая мощь спартанских женщин напрямую трансформировалась в социальное и даже политическое влияние. Ксенофонт в «Лакедемонской политии» (I, 3-9) и Аристотель в уже цитируемом отрывке указывают на их «роскошь» и «неповиновение», что было возможно лишь при наличии независимой экономической базы. Хотя они не участвовали в народном собрании (апелле) и не занимали магистратур, их влияние на принятие решений через мужей-граждан, а также их роль в поддержании или подрыве социальной дисциплины признавалась значимой современниками. Таким образом, в Спарте сложилась уникальная для греческого мира модель, где в рамках патрилинейного общества женщины обладали необычайно широкими имущественными правами, что делало их центральными фигурами в сохранении и передаче семейного богатства, то есть институтами, функционально близкими к матрифокальному центру экономической власти.

В Риме, начиная с эпохи Республики и вплоть до поздней Империи, правовой статус женщины определялся её положением в системе агнатического родства. Однако на практике, особенно среди высших сословий, реальное экономическое влияние женщины обеспечивалось институтом приданого (dos) и её ролью как materfamilias. Римское право, в отличие от греческого, последовательно развивалось в сторону расширения имущественной правоспособности женщин.

Ключевой фигурой была materfamilias – мать семейства, жена paterfamilias, хозяйка дома. Хотя формально под властью мужа (in manu mariti), на практике к концу Республики большинство браков заключалось sine manu, то есть женщина оставалась под властью своего отца или опекуна, но при этом получала больше свободы. Её приданое, согласно законам Августа (например, lex Iulia de adulteriis coercendis, 18 г. до н.э.), оставалось её собственностью или собственностью её семьи. В случае развода или смерти мужа приданое подлежало возвращению женщине или её патрону, что делало её экономически независимой. Более того, женщины из богатых семей часто становились наследницами значительных состояний. Закон, ограничивавший размеры наследства для женщин (lex Voconia, 169 г. до н.э.), впоследствии был обойдён практикой фидеикомиссов (поручений наследнику) и утратил силу.

Юридические источники, такие как Институции Гая (II, 112-117) и Дигесты Юстиниана (XXIII, 3; XXIV, 1), а также эпиграфические свидетельства (надписи, завещания) показывают, что к I–II вв. н.э. женщины свободно владели и распоряжались недвижимостью (виллами, инсулами), рабами, денежными капиталами. Они выступали в суде через представителей, давали деньги в долг, финансировали общественные постройки. Известны случаи, когда крупные состояния передавались по женской линии: например, наследство Агриппины Младшей, матери Нерона, или Плотины, жены императора Траяна, которая, по свидетельству эпиграфики, владела обширными поместьями и распоряжалась ими независимо.

Роль materfamilias не ограничивалась имущественными вопросами. Она была центральной фигурой в организации домашнего культа, воспитании детей (особенно до их совершеннолетия), поддержании клиентских и родственных связей. В эпоху Империи, особенно в провинциях, известны случаи, когда женщины из местной аристократии, такие как Юлия Домна в Сирии или некоторые дамы из галльской знати, выступали не только как хранительницы семейного престижа, но и как политические посредники и покровительницы городов.

Сравнивая две модели, можно выделить общее и особенное. Общим является то, что и в Спарте, и в Риме расширенные имущественные права женщин возникали не как следствие матриархальной идеологии, а как побочный продукт специфических социально-политических условий: милитаризации общества и концентрации собственности в Спарте, развития индивидуального частного права и необходимости сохранения богатства внутри знатных родов в Риме. В обоих случаях женщина выступала как хранительница и передатчик семейного капитала в условиях, когда мужчины-наследники отсутствовали, погибали или оказывались неспособными к управлению. Это создавало де-факто матрифокальную структуру внутри патрилинейной системы.

Различие заключается в масштабе и легальности. В Спарте землевладение женщин было массовым феноменом, воспринимавшимся как социальная проблема и угроза полису. В Риме имущественная самостоятельность женщины была тщательно вписана в рамки развитого права и воспринималась как норма среди элиты. Спартанка влияла на общество через неформальные каналы и контроль над ресурсами, римская matrona – через формализованные юридические процедуры и публичное меценатство.

Таким образом, античные модели демонстрируют, что даже в обществах, считающихся эталонами патриархата, могли существовать мощные социально-экономические институты, делавшие женщин ключевыми агентами в передаче и управлении собственностью. Эти институты не отменяли патрилинейности, но существенно её модифицировали, создавая устойчивые матрифокальные ядра внутри патриархальных структур. Они служат историческим прецедентом, показывающим, что экономическая власть женщин может быть значительной даже при их формальном исключении из сферы прямой политической власти.

Источники и литература:1. Аристотель. Политика // Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1983. 1270a.2. Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Агис // Изд. подготовили С.С. Аверинцев, М.Л. Гаспаров, С.П. Маркиш. М.: Наука, 1994. Т. 3.3. Ксенофонт. Лакедемонская полития // Сократические сочинения. СПб.: Алетейя, 1993.4. Gaius. Institutiones / The Institutes of Gaius. Translated by W.M. Gordon and O.F. Robinson. London: Duckworth, 1988. II, 112-117.5. The Digest of Justinian. Edited by Alan Watson. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1998. Vol. 2-3. (Книги XXIII, XXIV).6. Hodkinson, S. (2000). Property and Wealth in Classical Sparta. London: Duckworth.7. Pomeroy, S. B. (2002). Spartan Women. Oxford: Oxford University Press.8. Treggiari, S. (2019). Roman Social History. London: Routledge.9. Dixon, S. (2001). Reading Roman Women: Sources, Genres and Real Life. London: Duckworth.


Глава 8. Кушитские царицы-«Кандаке» (Нубия, I в. н.э.): военно-политическое правление

В истории древнего царства Куш (Нубия), располагавшегося на территории современного Судана и юга Египта, период I в. до н.э. – I в. н.э. отмечен уникальным феноменом: прямым и самостоятельным правлением цариц, носивших титул «Кандаке» (также «Кендаке» или «Кентаке»). Это не было единичным случаем, а представляло собой институционализированную политическую модель в рамках мероитского периода кушитской цивилизации (приблизительно 300 г. до н.э. – 350 г. н.э.). Анализ этого феномена предоставляет редкий пример, когда женщины осуществляли полноценную верховную власть, включая военное командование и внешнюю политику, в сложноорганизованном государстве, причём не в качестве регентш при малолетних сыновьях, а как суверенные правительницы.

Титул «Кандаке» (производное от мероитского «кткэ» или «кдкэ») изначально не был личным именем, а обозначал царскую мать или главную царицу, занимавшую высшее положение среди женщин царского дома. Однако к позднему мероитскому периоду, особенно в царствование так называемых «воинственных кандаке», этот титул стал синонимом верховного правителя. Наиболее подробные сведения о них сохранились в античных источниках, прежде всего у римских историков, поскольку их правление совпало с периодом активных контактов и конфликтов с Римской империей.Наиболее знаменитой является Кандаке, упомянутая в связи с событиями 25–22 гг. до н.э., описанными Страбоном в «Географии» (XVII, 1, 54) и Дионом Кассием в «Римской истории» (LIV, 5). Согласно этим авторам, эта царица возглавила военные действия против римских легионов префекта Египта Гая Петрония. Поводом для конфликта послужили набеги кушитов на южные границы римского Египта и, возможно, территориальные споры в районе первого порога Нила. Царица лично командовала армией, состоявшей, по описанию Страбона, из около тридцати тысяч воинов. Хотя кампания завершилась победой Рима и захватом временной столицы Куш Напаты, сам факт верховного военного командования женщины был отмечен римскими историками как исключительное явление. Дион Кассий называет её «мужественной женщиной, лишённой одного глаза» (мужественной – ἀνδρεία, что подчёркивает её качества, соотносимые с доблестью мужчины-правителя). Позднее, около 6 г. н.э., она или её преемница направила посольство к императору Августу, результатом чего стало установление мирных отношений и демаркация границы у города Гиера Сикамин (Плиний Старший, «Естественная история», VI, 186).

Идентификация этой конкретной кандаке с именами, известными из местных источников, является предметом научных дискуссий. Сопоставление античных текстов с археологическими и эпиграфическими данными, прежде всего с мероитскими иероглифическими и курсивными надписями из храмов и пирамид Мероэ, позволяет выделить несколько реальных правительниц. Наиболее вероятными кандидатами на роль «одноглазой царицы» у Страбона являются Аманиренас или Аманишакете. На стеле из храма в Хамадабе, а также на бронзовой голове римского императора Августа, найденной в Мероэ и, предположительно, захваченной как трофей, фигурирует титул «Кандаке Аманиренас». Она упоминается как дочь царя и мать наследного принца, что указывает на её статус матери царя, но при этом её имя стоит на первом месте и доминирует в надписи, что нетипично для простого регентства.