# Мама, я тебя простила

Елена Глинская

Автобиографический роман-практикум о системном исцелении семейных травм.

История женщины, переживающей смерть брата, которая становится отправной точкой для глубокого переосмысления всей её жизни. Потеря обнажает клубок старых травм: холодное детство, эмоциональную отчуждённость родителей, груз невысказанных обид и чувство собственной неполноценности.

Чтобы справиться с горем, героиня поступает на факультет психологии и погружается в работу над собой. Через терапию, тренинги и болезненные воспоминания она постепенно распаковывает давние обиды, учится проживать подавленные эмоции и по крупицам собирает новое понимание своей семьи и себя самой.

Это путь от шока и отрицания – через гнев и боль – к принятию и прощению. История о трансформации, где самое тяжёлое испытание становится ключом к исцелению детских ран, восстановлению отношений с близкими и обретению внутренней целостности.

Финал – не точка, а начало жизни, построенной на понимании и осознанном выборе.

## Глава 1 Уход брата

Сквозь тяжелый сон я услышала резкий звонок мобильного телефона. В голове стоял липкий холодный туман. Мысли сбились в плотный, непробиваемый ком.

Вчера я отчаянно рыдала. Выла от бессилия и пульсирующей боли в душе… понимая, что выхода нет. И наконец, я сдалась. Встала на колени, сложила ладони вместе, и попросила: «Забери его, Господи! Забери, чтобы он больше не мучился».

Энергия закончилась. Плакать я уже не могла… да и думать тоже. Я дошла до кровати, рухнула на нее и мгновенно уснула…

Телефон настойчиво звонил. Я села на кровати и почувствовала лихорадочную дрожь. Мне было страшно, дико страшно поднять трубку.

– Почему ты не берешь? – спросил муж, сочувственно посмотрев на меня.

– Это Люда, – ответила я, – сейчас только восемь утра, она никогда так рано не звонит.

Муж понимающе кивнул, он тоже догадался.

– Надо взять, ничего уже не изменится.

Трясущимися руками я схватила мобильный.

– Алло… – прохрипела я.

– Саша умер, – голос снохи был поразительно спокоен.

– Когда? – спросила я, удивляясь своей невозмутимости. Внутри меня была тишина, а снаружи ни один мускул не дрогнул.

– Пятнадцать минут назад.

– Папа знает?

– Я уже сказала ему. Остальным тоже позвоню.

– Хорошо, сейчас будем брать билеты. К ночи прилетим. Завтра утром я к тебе приеду.

– Жду вас, до завтра.

Сын-подросток, подошел и крепко меня обнял. Слез не было. Я чувствовала себя какой-то замороженной, немного отрешенной и как будто отключенной от реальности. Я еще не понимала, что у меня и Люды, это была такая реакция на жуткий стресс, – шоковое состояние. Организмы замерли, давая нам передышку, чтобы мы могли аккумулировать силы на проживание травмирующего события. Сработал защитный механизм психики, предотвращая эмоциональную перегрузку.

Меня прорвало примерно через пару часов. Я выбирала одежду черного цвета в торговом центре. Деловито и спокойно объясняла продавцу, что мне нужно. А потом мы зашли с сыном в кофейню и сделали заказ. Официант еще не успел отойти, как я почувствовала огромную волну горя, которую не могла уже сдерживать. Плотина прорвалась. Мое лицо скривилось, я сощурила глаза, пытаясь успокоиться, потянулась за бумажными салфетками и зарыдала.

Поток безутешной боли бурно выплескивался из меня, размораживая сердце и чувства. Люди смотрели на нас с любопытством и жалостью. Мне было неприятно. Хотелось скорее спрятаться от посторонних глаз, ведь я не привыкла плакать при ком-то. Еще в детстве, спасаясь от несправедливого отношения родителей, я закрывалась в ванной, а там уже тихо лила слезы, стараясь не издавать ни звука.

Вечером мы сели в такси и отправились в аэропорт. Уже в машине, я заглянула в маленькое зеркальце. Мое лицо было бледной застывшей маской в обрамление черной повязки. И только ярко рыжие волосы контрастно выбивались из общей картины траура.

Рано утром я созвонилась со снохой и папой. Через час мы должны были встретиться на кладбище в агентстве ритуальных услуг. Муж поехал со мной. Увидев отца, я чуть не разревелась. Плечи ссутулились под невидимой тяжестью. Во взгляде отражалась лишь пустота. На белом лице ни кровинки. Горе поглотило его. Он был растерян, словно маленький ребенок. А я так желала опереться на папино плечо. Хотела передать ему главную роль в этих скорбных мероприятиях. Однако поняла, что мне снова придется быть сильной и не давать волю чувствам пока не решу все дела.

Люда тоже была подавлена и потеряна. Она прошла самое ужасное, была с Сашкой от начала его болезни до последней минуты жизни, видела самое страшное: его последний вздох и затухающий взгляд.

В ритуальных услугах мне пришлось взять на себя переговоры и быть ответственной за все процессы. Папа и сноха расплакались и полностью отдались горю. Я еле сдерживалась, чтобы не присоединиться к ним. Но не могла позволить себе прекратить быть взрослой, предстояло много дел с документами и организацией похорон.

Я выбрала все, что нужно и нам посчитали общую сумму. Мой муж оплатил это горестное мероприятие, так как у Люды не было денег. Она сидела в декрете с маленьким сыном, а брат уже давно был не способен зарабатывать.

– Кто поедет за телом? – спросила организатор.

Папа с Людой растерянно переглянулись и промолчали.

– А куда нужно ехать? – вздохнув спросила я. Мне было страшно видеть брата мертвым и хотелось отсрочить этот момент.

– Это примерно в часе езды от нашего района, я дам вам адрес. Так, а кто сегодня соберет и привезет документы, о которых я рассказывала? Тоже вы?

– Да, я.

Закончив вопросы в ритуальном агентстве, мы поехали с мужем решать остальные дела. В такси я смотрела в окно и мелькающий апрельский пейзаж исчез. Память отбросила меня в воспоминания.

Я не помню своей жизни без него. Он всегда был рядом…

Когда меня привезли из роддома, Сашка встречал меня детской искренней улыбкой и щенячьим восторгом. Правда, позже… он тыкал мне в глаза пальцем и кричал: «Кукла!». А еще он отбирал у меня соску-пустышку, засовывал ее себе в рот и прятался за занавеской, пока я истошно орала.

Мы выросли вместе. Мы брат и сестра. Мы погодки.

Когда я научилась ходить, у нас начались первые драки. Мы не могли поделить игрушки, книжки, карандаши и весь этот мир.

В четыре года я уже гуляла под его присмотром и всегда только с мальчишками. По сути, лет до девяти–десяти у меня не было девчонок подружек.

Брат показывал мне, как курить бычки от папирос, когда мне было пять. Сашка смешно выпячивал губу и делал вид, что выдыхает дым. За это папа наказал его ремнем, а я тем временем как трусиха пряталась в ванной комнате. Мы жевали смолу деревьев, ели обожженные голубиные перья, взрывали карбид, жгли костры, лазили по крышам… Этот список бесконечен.

Помню, как в младшем школьном возрасте мы завели домой двух огромных дворняг, пока родителей не было дома. Они покушали и не захотели уходить. Легли подремать на любимый мамин палас. Грязные собаки, которые постоянно чесались из-за блох. Чтобы их «выкурить» из квартиры, мы скормили им все мамины котлеты, но животные оказались хитрее нас. Они доходили до двери, а дальше – ни в какую!

Потом мы, со всей нашей детской безмятежностью, побежали гулять. Представляю, что чувствовала наша бедная мама, когда зашла домой и услышала грозное рычание. Собаки охраняли территорию. Ей пришлось звать соседа на выручку…

Однажды, когда мне было пять, а брату шесть лет, мы ушли с общим товарищем детских игр на его дачу, за пять километров от дома. Там нам было очень весело. Мы ели соседскую клубнику, зеленый горошек, пытались сделать салат из редиски, а еще купались в ржавой бочке. Мне было стыдно ходить в трусах перед мальчиками, и поэтому я залезла в бочку прямо в своем белом новеньком костюме, который после этого стал бежевым… Как нас не убили мамы, разыскивая пропавших детей по всему району?

Мы умели весело играть и неистово сориться, всегда с жуткими схватками. В подростковом возрасте эмоции накалились до предела и ругались мы еще ожесточеннее. А затем нас словно перещелкнуло, и мы стали отлично общаться. Друзья стали общими. О, как весело мы всегда кутили!

Я рано вышла замуж, но брат часто приходил к нам в гости. Он все время был рядом. А через некоторое время нам с мужем стало тесно в нашем городе, и мы уехали…

Мы, конечно, созванивались, но не часто. Всех закрутила бытовуха, дети, работа, проблемы. Но я всегда знала, что он есть у меня. И для этого совсем не обязательно было часто видеться.

Мой сын обожал дядю, любил ходить к нему в гости, когда мы приезжали в город детства. Вспоминаю наши душевные вечера: я, брат, сестренка, мой сын и наши половинки. «Клан в сборе!» – всегда думала я, когда мы встречались вместе.

А потом… Привычный мир рухнул… Раскололся на миллионы осколков, потерял краски… Я узнала, что брат неизлечимо болен. Мозг отказывался верить, цеплялся за призрачную надежду, душа выла, сердце болело каждый день! Я летала к нему, помогала, подбадривала, звонила почти каждый день. Искала выход. А его не было. Мы прошли многое за те полгода: его черную депрессию, отрицание, злость на весь мир и, наконец-то, принятие…

Вспоминаю последний свой приезд, как мы сидели в квартире, где прошло детство, в родном доме, где все было сделано его руками – ремонт, поделки, всякие «вкусные» штучки – и говорили…

Нас оставили одних в маленькой кухоньке, и тогда я первый раз в жизни сказала брату, что люблю его. Он молча смотрел на меня, но взгляд был полон любви и нежности.

А после Сашка спросил: «А может, это неправда? Может я не умру? Ведь одна бабка нагадала мне длинную жизнь. Как ты думаешь, вдруг я долго проживу?» Я мотала головой, подавляя всхлипы, давясь слезами и шептала: «Весна, весна, весна…» Я чувствовала, я знала…

Второго апреля его не стало… Такова жизнь, таков наш мир, таков закон сансары. Никто не вечен под луной, просто у всех свой срок… Мне мучительно тяжело, но я принимаю это…


Родители по-разному восприняли смерть брата.

Мама, как мне казалось, выслушала эту новость с безразличием, будто это было обыденное событие, которого она ждала. Она практически не появлялась в квартире у брата в период его болезни, ничем не помогала и жила своей жизнью. Меня не удивило ее поведение, холод матери и ее безучастность я ощущала всю жизнь.

Отец как-то растерялся, не очень поверив в страшный смертельный диагноз. Видимо, он так защитился от боли. Папа приходил к Саше, маленькому внуку и снохе, но материальной помощи от него не было никакой, хотя возможность у него имелась.

Брат болел и не работал, Люся сидела с трехлетним малышом, денег у ребят не было. Мы с мужем ежемесячно посылали им переводы на бытовые нужды.

Меня обижало, что родители не проявили себя в тяжелый для семьи период. Как и в детстве, полная безучастность к проблемам своих детей.

Отец жил с бабушкой, а мать у своего нового мужчины. Они уже давно были в разводе. Их разрыв никак меня не тронул, скорее был ожидаемым событием. Родители не общались и делали кислое выражение лица, терпя друг друга при случайных встречах.


Похороны прошли в безутешной скорби. Когда мы привезли брата и вышли с мужем и сыном из катафалка, то я просто обомлела от количества народа вокруг нашего подъезда. Казалось, что пришел прощаться весь квартал.

Мы переехали на эту улицу, когда мне было всего четыре года, а Сашке почти шесть. Здесь прошли наши детство и юность. Из этого дома я выходила замуж, а брат, наоборот, привел сюда жену. Здесь гуляли наши дети и дети наших друзей. А соседи старшего поколения старели на наших глазах.

Невыплаканные слезы громадной льдиной застыли у меня в груди и норовили растаять. Но я не могла позволить себе расклеиться. Кто-то должен был следить за организацией процесса, а мои родители не хотели мне помогать.

Прощание на кладбище уже близилось к завершению, когда Людина мать, теща моего брата, вдруг начала причитать и кидаться на гроб. И все развалилось! Рассыпалось на мелкие кусочки пазла, который я так старательно собирала. Рыдали все: и женщины, и мужчины. Плакал в сторонке мой четырнадцатилетний сын. Только я держалась до последнего.

Женщина-церемониймейстер шепнула мне на ухо: «Пора закапывать, иначе общая истерия не скоро кончится». Я устало кивнула ей, желая поскорее завершить этот мучительный этап.

Уже в кафе я с облегчением расслабилась. Ушли последние посторонние люди и остались только члены семьи и самые близкие. Мама сидела со своей подружкой. Их глаза блестели от вина, и они весело хохотали. Обстановка действительно разрядилась. Хотелось вспоминать Сашу как живого и прекратить горевать хотя бы на время.

Все делились разными историями. Было ощущение, что брат сидит с нами за столом и тоже смеется. Даже бледный отец стал улыбаться. Я говорила о нашем детстве, рассказывала смешные ситуации, которые с нами происходили, и в один момент меня накрыло… Лед растаял, и я не могла его больше сдерживать. Поток слез извергался из меня, как лава из вулкана. Меня обняла сноха Люда, и мы плакали уже вместе, держась друг за друга, как за спасательный круг.

Ее брат подошел к нам, его руки легли поверх наших плеч. От этого доброго сочувствия стало легче, и мы наконец-то успокоились.


Лето почти пролетело и в конце августа мы отправились с сыном в Грецию на остров Крит. Муж не смог присоединится к нам из-за работы. Мы наслаждались отпуском вдвоем.

Чудесный южный город, бирюзовое чистейшее море, уютный маленький отель, но все это не спасало меня от липкого горького состояния потери брата.

Да, я жила и испытывала разные эмоции. Радость, удовольствие, улыбки случались тоже. Но ежедневно меня пронзало болью, становилось трудно дышать, грудь сдавливал тяжелый камень непрожитой до конца потери. Каждый вечер я вспоминала, горевала, а соленые капли, которые я не успевала вытирать, стекали на мою горячую шею.

– Мама, у тебя депрессия! – в один из последних вечеров нашего отдыха сказал сын.

– Нет у меня депрессии. Я просто еще не до конца отошла.

– Саша умер второго апреля, прошло почти пять месяцев, а твое состояние совсем не меняется. Нужно что-то делать, мам. Иди к психологу!

– Сынуль, не нужен мне никто. Я сама как психолог помогаю людям. Вспомни, сколько друзей и знакомых обращается ко мне за моральной поддержкой. И вообще, я давно хотела получить психологическое образование.

– Мам, ну тогда бери и поступай в институт.

– Когда?

– Сейчас.

– Но уже конец лета, я не успею.

– Сможешь, если действительно захочешь, – сказал мой юный мудрец.

Вот так я попала в институт и стала учиться на психолога. В группе было много девчонок примерно моего возраста. Почти все из них пришли решать свои внутренние проблемы так же, как и я. Это был увлекательный период моей жизни, в процессе которого я наводила порядок в своей голове и перетряхивала свои травмы и обиды.

Мои родители были отдельной большой болезненной темой. Мне казалось, что, став взрослой женщиной, я нашла прекрасный выход, чтобы не страдать из-за прошлого: стала относиться к папе и маме, как к неразумным детям. Тогда мне стало легче простить их за прошлое.

Подмена понятий помогла мне не прекращать общение с ними, но саму суть не решила, – об этом явно говорила моя вечная проблема с кожей. В тридцать пять лет я еще страдала от акне, которое началось у меня в переходном во