Лекси Морган
Шоссе 77

ПРОЛОГ

Кровь плохо смывалась с пола. Я знала, откуда она, и именно поэтому тёрла сильнее, чем нужно, пока пальцы не начали неметь – как будто онемение могло отменить память. Вода быстро розовела и исчезала в сливе, а пятно всё равно проступало снова, упрямое, почти насмешливое. Пол, казалось, знал больше меня и не спешил расставаться с этим знанием. Я старалась не смотреть на стену, где остался след от ладони. В квартире было тихо, слишком тихо для того, что здесь произошло. Я выжала тряпку и подумала, что к утру всё должно выглядеть нормально. Если я буду достаточно внимательной.

Я включила воду сильнее, будто шум мог заглушить не мысли даже, а их тень. Тряпка выскальзывала из рук, и я двигалась медленно, с нелепой осторожностью, словно от правильного порядка действий зависело что-то большее, чем чистота пола. В какой-то момент я поймала себя на том, что считаю движения – раз, два, три, – и остановилась, поражённая абсурдностью этого счёта. Я не была уверена, что имею право на такую методичность.

Когда пол наконец стал просто мокрым, без пятен и притязаний, я села на край ванны и посмотрела на свои ладони. Кожа на пальцах побелела и сморщилась, под ногтями осталась тёмная кайма – аккуратная, почти графичная. Мне пришло в голову, что нужно будет купить новые перчатки, и я тут же разозлилась на себя за эту мысль, как за дурной каламбур. Потом я встала, вытерла руки о полотенце и закрыла дверь в ванную. Так было легче притвориться, что здесь ничего не произошло.

ГЛАВА 1

События до этого…

Утром я проснулась от будильника, с первого же сигнала, будто и не спала толком. В комнате было прохладно, свет за окном ещё не стал дневным но и не была ночным – серый, ровный, будто еще не определился, каким ему сегодня быть. Я полежала несколько секунд, глядя в потолок, и подумала, что сегодня нужно будет много говорить и улыбаться. Эта мысль не радовала, но и не пугала. Я просто приняла её как часть плана. На кухне было тихо. Мама ещё спала, и я двигалась аккуратно, не включая верхний свет. Кофе закипел слишком быстро, и я отставила турку раньше, чем обычно, не дожидаясь нужного момента. Пила стоя, глядя в окно, где двор выглядел одинаково пустым и чужим. Я перебрала в голове адреса и время собеседований, проверяя их так, словно за ночь что-то могло измениться. Длинная серая футболка старшего брата доходила мне до середины бедра, босые ноги неприятно мерзли на холодном кафельном полу. Я одним движением села на кухонную тумбу и покосилась в сторону маминой спальни. Она ненавидела, когда я садилась на стол – даже сейчас, во сне. Я посидела так несколько секунд, прислушиваясь, не скрипнет ли пол в коридоре. Из маминой комнаты не доносилось ни звука, только ровная тишина, в которой легко было поверить, что всё в порядке. Я спрыгнула с тумбы и подтянула футболку ниже, хотя в этом не было необходимости. Ткань пахла стиральным порошком и чем-то знакомым, почти забытым, и я на мгновение задержала дыхание.

Я сделала ещё один глоток и поморщилась – он был слишком крепким, но переделывать не стала. Сегодня у меня не было времени на аккуратность. Я взглянула на часы над раковиной и мысленно отметила, что нужно выходить раньше, чем планировала. Лучше прийти слишком рано, чем опоздать и потом объясняться. В своей комнате я задержалась перед зеркалом дольше, чем собиралась. Белая футболка и черные джинсы. Что еще надо? Лицо выглядело моложе, чем я себя чувствовала – гладкая кожа, светлые ясные голубые глаза, которые в отражении казались внимательнее и мягче, чем обычно. Волосы спадали свободно, длинные и тёмные, чуть растрёпанные после сна, и я не стала их приглаживать – в этом было что-то честное. Губы тронула едва заметная улыбка, скорее привычка, чем настроение. Я подумала, что именно так меня и будут видеть сегодня: спокойной, не слишком примечательной, такой, с которой легко говорить и которую легко не запомнить.

Я поправила ворот футболки, коснулась цепочки на шее и отвела взгляд. Отражение не вызывало ни раздражения, ни особой симпатии – просто подтверждало, что я здесь и выгляжу достаточно нормально, чтобы не задавали лишних вопросов. Я собрала со стола бумаги, сложив их в папку, выключила свет и вышла из комнаты, оставив темноту и прохладу за спиной.

На улице было холоднее, чем я ожидала. Я застегнула куртку до самого верха и на секунду задержалась у входной двери, прежде чем пойти к остановке. Утро всё ещё держалось на паузе: редкие машины, полузакрытые окна автобусов, люди с одинаково собранными лицами, будто каждый из них нёс с собой что-то хрупкое. Я шла не торопясь, стараясь не сбиваться с шага, и ловила себя на том, что мысленно проговариваю простые вещи – адрес, время, имя. Это помогало не думать ни о чём лишнем.

Автобус был почти пустой. Я села у окна, положив папку на колени, и смотрела, как город постепенно становится чужим. Знакомые улицы сменялись незнакомыми, дома – более низкими, вывески – более выцветшими. Я пыталась представить себе место, куда ехала, и каждый раз получалось что-то слишком общее. В какой-то момент я перестала пытаться и просто позволила дороге делать своё дело.

Здание, в котором проходило собеседование, оказалось меньше, чем я ожидала. Невысокое, с тусклой вывеской и стеклянной дверью, за которой угадывались столы и стойка ресепшена. Я пришла раньше и несколько минут простояла снаружи, глядя на своё отражение в стекле. Оно выглядело чуть искажённым, и от этого казалось менее уверенным, чем мне хотелось. В конце концов я толкнула дверь и вошла.

Внутри пахло чистящими средствами и чем-то сладким, приторным. Девушка за стойкой подняла на меня взгляд и улыбнулась – быстро и привычно. Я назвала своё имя, и она попросила подождать, указав на ряд стульев у стены. Я села, выпрямив спину, и сложила руки на папке, будто боялась, что они начнут дрожать. Время тянулось медленно, и я разглядывала всё подряд – плакаты, растения в горшках, людей, проходящих мимо. Никто не обращал на меня внимания, и в этом было что-то успокаивающее.

Мужчина, который проводил собеседование, оказался вежливым и усталым. Он задал стандартные вопросы – про опыт, про график, про ожидания. Я отвечала спокойно, стараясь не говорить лишнего и не оправдываться. Иногда он кивал, иногда делал пометки, почти не глядя на меня. В какой-то момент я поймала себя на том, что внимательно изучаю его руки, и это показалось странным. Тогда я снова посмотрела ему в лицо и поняла, что разговор уже идёт не для меня.

Когда он сказал, что они ищут человека «с немного другим опытом», я сразу поняла, что это конец. Фраза прозвучала мягко, почти заботливо, и от этого стало только неловко. Я поблагодарила его за время, собрала папку и встала слишком быстро, словно боялась задержаться лишнюю секунду. Он кивнул мне на прощание, и на этом всё закончилось.

На улице я остановилась, не сразу решив, куда идти дальше. Воздух показался холоднее, чем прежде, и я глубже засунула руки в карманы. Отказ был вежливым и правильным, без грубости и резкости, но именно поэтому от него осталось ощущение пустоты. Я достала папку, посмотрела на адрес следующего собеседования и отметила, что времени ещё достаточно. День только начинался. Я сказала это себе почти вслух и пошла дальше, стараясь не оглядываться.

До следующего собеседования оставалось больше часа, и я свернула с главной улицы, заметив небольшую закусочную с потускневшими окнами. Внутри было тепло и пахло жареным тестом. – Чай и хот-дог, – сказала я, когда подошла очередь. Я села у окна и впервые за утро позволила себе просто сидеть, не следя за временем. Стакан с чаем обжигал ладони, и это ощущение оказалось неожиданно приятным.

Она сидела за соседним столиком, закинув ноги на стул напротив, и громко хрустела чем-то из бумажного пакета. Тёмная кожа, очень длинные косички, куртка на несколько размеров больше, будто снятая с кого-то взрослого. На вид ей было лет десять, не больше. Она поймала мой взгляд и усмехнулась так, словно мы были знакомы.

– Ты тоже здесь прячешься? – спросила она.

Я чуть замешкалась.

– Нет. Просто жду время, – ответила я и кивнула на часы на стене.

– Скучно, – заявила она и раскачалась на стуле, словно проверяя, выдержит ли он.

Девочка посмотрела на мой хот-дог, потом снова на меня.

– Я вот из дома ушла, – сказала она с явным удовольствием. – Уже второй день.

– Ушла? – переспросила я. – Насовсем?

Девочка рассмеялась, громко и легко.

– Нет, конечно. Просто ушла. Чтобы заметили.

Я поставила стакан на стол и бесцеремонно уставилась на собеседницу.

– Тебя ищут?

– Папа ищет, – сказала она уверенно. – Ну… теперь ищет. Он всегда начинает шевелиться только так. Если я просто прошу – ему некогда.

– А ты не боишься? – спросила я, сама удивившись, что это прозвучало так спокойно.

Она посмотрела на меня с лёгким недоумением.

– Чего? – потом пожала плечами. – Я справляюсь. Всегда справляюсь.

– Сколько тебе лет?

– Десять. Почти одиннадцать, – сказала она с видом человека, для которого это принципиально.

Я кивнула, не зная, что добавить.

– А где ты ночуешь?

– По-разному, – ответила она и снова улыбнулась. – Не переживай так. Ты выглядишь, будто хочешь меня удочерить. Хочешь, да?

– Я не… – начала я и замолчала. Потом всё-таки сказала:

– Я просто думаю, что это опасно.

– Всё опасно, – отмахнулась она. – Зато работает.

Она допила свой сок в пластиковом стакане, соскользнула со стула и накинула куртку.

– Ты хорошая, – сказала она вдруг. – Но слишком много думаешь.

Я невольно усмехнулась.

– Возможно. А ты, кажется, думаешь слишком мало.

– Баланс, – серьёзно сказала она и протянула мне руку через стол. – Я Тала.

Я пожала её ладонь – тёплую, сухую, уверенную. – Айви.

– Странное имя, – заметила Тала без тени сомнения. – Но тебе подходит.

– Почему?

– Не знаю. Ты выглядишь так, будто всегда хочешь сделать правильно, – она прищурилась. – Даже когда не понимаешь, как именно.

Я отвела взгляд к окну. За стеклом проехала машина, кто-то громко рассмеялся на тротуаре.

– А ты выглядишь так, будто не боишься ошибиться, – сказала я.

– Ошибаться не страшно, – пожала плечами Тала. – Страшно, когда тебя не замечают.

Она произнесла это легко, почти между делом, и именно от этого у меня внутри что-то сжалось. Я представила, как она уходит из дома – не со злости, не из отчаяния, а как с последнего аргумента. Как будто больше ничего не осталось.

– Ты давно… вот так? – спросила я осторожно. – Уходишь?

– Иногда, – ответила она. – Когда надо.

– А если однажды не сработает?

Девочка посмотрела на меня внимательно, дольше, чем раньше.

– Тогда я придумаю что-нибудь другое, – сказала она. – Я всегда придумываю.

Я кивнула, но внутри мне стало тревожно. Не за неё – за то, как легко она говорила о вещах, которые для меня были бы слишком тяжёлыми. Мне захотелось сказать что-то правильное, поддерживающее, но все слова казались либо лишними, либо фальшивыми.

– Айви, – вдруг позвала меня Тала задорно, – а ты почему такая серьёзная с утра?

– Иду на собеседование, – ответила я. – Уже сходила на одно.

– Взяли? – Нет.

– Жаль, – сказала Тала без драмы. – Ты классная. Значит, не твоё.

– Может быть, – согласилась я, хотя не была в этом уверена.

Девчонка громко и самодовольно хмыкнула, оглядывая меня с ног до головы. Небольшая пауза говорила о том, что Тала о чем-то напряженно думала.

– Мне пора, – неожиданно выпалила она. – А тебе – удачи. Ты правда хорошая. Просто не забывай иногда думать поменьше.

Она уже повернулась к выходу, когда я окликнула её, сама удивившись тому, как быстро это решение пришло.

– Подожди.

Тала обернулась, приподняв брови.

– Что?

– Дай мне свой номер, – сказала я. – На всякий случай.

Она смотрела на меня несколько секунд молча, будто решала, шучу я или нет. Потом усмехнулась, но в этой улыбке уже не было прежней лёгкости.

– Зачем? – спросила она, прищурившись. – Хочешь сдать меня копам?

– Нет, – ответила я сразу. – Я просто хочу знать, что с тобой всё в порядке.

– Это одно и то же, – сказала Тала. – Для взрослых – всегда одно и то же.

– Я не собираюсь никому звонить, – заверяла я. – Ни в полицию, ни кому-то ещё. Обещаю.

Она подошла ближе и опёрлась ладонями о край стола, наклонившись ко мне. Мы оказались почти на одном уровне.

– Слова – это легко, – сказала она. – Мне нужно обещание.

– Хорошо, – кивнула я. – Я обещаю. Я не обращусь в полицию. Ни сегодня, ни потом. Только если ты сама попросишь.

Девочка продолжала щуриться, словно проверяя меня на прочность. Я выдержала её взгляд, хотя внутри всё сжалось – от ответственности, от сомнений, от понимания, что это обещание не пустое.

– Ладно, – сказала она наконец и хлопнула ладошками по столу. – Тогда договор.

Тала достала из кармана телефон с треснутым экраном и протянула мне.

– Записывай.

Я аккуратно набрала номер, стараясь не перепутать цифры. Пальцы немного дрожали, и я злилась на себя за это – не из-за страха, а из-за того, что мой главный план по спасению девчонки от жизни на улице не сработал.

– Это мой, – сказала Тала. – Иногда он выключен. Но я всегда отвечаю. Не бесись.

– Я не буду, – сказала я с легкой улыбкой. – Но пиши мне каждый вечер, хорошо?

Она кивнула, забрала телефон и сунула его обратно в карман. – Ты странная, Айви. Но мне это нравится.

– Ты тоже, – ответила я. – Береги себя.

– Я уже сказала, – улыбнулась Тала. – Я справляюсь. До вечера!

Она помахала мне рукой и вышла, растворившись в уличном шуме. Я записала её имя в телефон и убрала его в сумку, словно это могло что-то изменить. В груди было неспокойно, но вместе с тревогой появилось и другое чувство – тихое, упрямое желание, чтобы с этой девочкой всё действительно было в порядке.

Я ещё некоторое время сидела, глядя на дверь, будто ее снова могла открыть моя первая знакомая в этом районе. В закусочной стало шумнее – кто-то подошёл к стойке, зазвенела касса, кто-то громко рассмеялся у дальнего столика. Обычные звуки вернулись слишком быстро, и от этого разговор с Талой показался почти выдуманным, как короткий сон, который не успел рассыпаться.

Мне стало неспокойно. Не резко, не панически – скорее так, как бывает, когда берёшь на себя больше, чем собирался. Я пообещала не обращаться в полицию, и теперь это обещание ощущалось слишком большим для такого короткого разговора. Я подумала о том, где Тала будет сегодня вечером, с кем, в каком месте. Мысли возникали сами собой, и я поймала себя на желании остановить их, прежде чем они уведут слишком далеко.

Я допила чай, который окончательно остыл, и встала. Времени до следующего собеседования оставалось меньше, чем хотелось, и это было кстати. Движение всегда помогало не застревать в голове. Я накинула куртку и вышла на улицу, где воздух показался холоднее и чище, чем внутри.

Идя к остановке, я несколько раз ловила себя на том, что оборачиваюсь – по привычке, как будто теперь за мной тянулось что-то незавершённое. Я сказала себе, что это просто усталость, что день ещё длинный и впереди есть дела поважнее.

А вот и автобус. Он шёл медленно, останавливаясь почти на каждом перекрёстке. Я стояла у окна, держась за поручень, и смотрела, как улицы сменяют друг друга без особого порядка. В стекле отражались лица – усталые, сосредоточенные, равнодушные. Никто ни на кого не смотрел. Это почему-то казалось правильным: каждый был занят тем, что пытался довезти себя до нужного места.

Я снова достала папку и проверила адрес. Название улицы ничего мне не говорило, но номер дома был обведён ручкой – так я делала всегда, когда боялась перепутать. В голове я вновь прокручивала возможные вопросы и свои ответы, стараясь, чтобы они звучали просто и уверенно.

На одной из остановок автобус заполнился почти полностью. Кто-то задел меня локтем, кто-то наступил на ногу и сразу же извинился. Я машинально кивнула, хотя боль была совсем не в ноге. Мне вдруг стало тесно – не физически, а как будто день начал сжиматься, отмеряя мне пространство, в котором я могла действовать. Я глубже вдохнула и сосредоточилась на счёте остановок, чтобы не расползаться мыслями.

Когда я вышла, воздух показался слишком резким. Я постояла несколько секунд, оглядываясь, и только потом пошла в нужную сторону. Здание, которое я искала, было видно издалека – аккуратное, слишком аккуратное для этого района. Я замедлила шаг, позволяя себе ещё несколько секунд отсрочки, и подумала, что, как бы ни закончилось это собеседование, мне всё равно придётся войти.

Это место оказалось живее и приветливее первого. Из зала доносились голоса, звон посуды, короткие обрывки разговоров. Три официантки сновали между столами, ловко лавируя между посетителями, принимая и отдавая заказы с такой лёгкостью, будто делали это не по обязанности, а по привычке. Они улыбались – не показно, а спокойно, как люди, уверенные в том, что справляются.

– Что ж… – пробормотала я себе под нос. – Если уж не секретарь, то хотя бы официантка.

Внутри пахло свежей выпечкой и жареным мясом. Запах был густым, тёплым, почти осязаемым. Хот-дог, который я съела несколько минут назад, внезапно показался мне картонным – безвкусным и пахнущим чем-то старым, как промокшие под дождём газеты. Я сглотнула, словно не ела пару дней.

Из зала вышли две смеющиеся девушки. Они шли слишком близко друг к другу – так обычно идут либо близкие подруги, либо коллеги, которые давно работают вместе. Мне пришлось отступить в сторону, чтобы пропустить их. Одна из них на ходу поправила ярко-красный шарф, небрежно накинутый на шею. Я задержала взгляд дольше, чем собиралась.

Точно такой же шарф я когда-то подарила Джине – на шестнадцатилетие, в тот год, когда она перекрасила волосы в такой же вызывающе-красный цвет. Джина всегда любила выделяться, будто боялась раствориться в толпе, если хоть на секунду станет обычной. Я помнила, как она смеялась, примеряя шарф перед зеркалом, и говорила, что теперь её точно будут замечать.

Я зачем-то вгляделась в лицо девушки с шарфом, будто действительно могла узнать в нём Джину, и только потом отвела взгляд, почувствовав лёгкое, почти глупое разочарование. Я знала, что это не она. Я знала это с самого начала. Но что-то всё равно заставило меня проверить – как будто прошлое иногда могло случайно выйти навстречу, если смотреть достаточно внимательно.

Я повернулась обратно к залу и глубже вдохнула. Работа есть работа. А воспоминания лучше оставить за дверью.

Я набрала в грудь воздуха и сделала несколько уверенных шагов, хотя уверенность ощущалась скорее как необходимость, чем как реальное состояние. Официантки мелькали между столами слишком быстро, и ни одну из них не удавалось поймать взглядом достаточно надолго, чтобы задать вопрос. Я огляделась и решила не тратить больше времени – начала протискиваться к длинной стойке у противоположной от входа стены.

За стойкой стоял молодой парень, на вид мой ровесник – лет двадцати одного, может, двадцати двух. Он легко улыбался каждому, передавая кофе в картонных стаканчиках, и делал это так быстро, будто уже знал, кто что закажет, ещё до того, как услышит. Я почувствовала, как за спиной нарастает недовольство: кто-то цыкал, кто-то вполголоса напоминал, что здесь вообще-то очередь, кто-то просто смотрел с откровенным раздражением. Я старалась не оборачиваться и не замедлять шаг – сейчас это только усугубило бы ситуацию.

– Привет, – выпалила я, добравшись до стойки, и попыталась улыбнуться как можно спокойнее, несмотря на тихое улюлюканье за спиной. – Мне нужен Джереми Клейтон. Я на собеседование.

Парень посмотрел на меня внимательнее, и его улыбка стала шире. У него была непозволительно ровная, бархатная загорелая кожа и аккуратно убранные каштановые короткие дреды – слишком ухоженные для такой суеты вокруг.

– А, собеседование? – переспросил он с искренним энтузиазмом. – Круто. Клейтон там, – он кивнул в сторону зала. – За столиками справа. Коричневая дверь.

– Спасибо, – сказала я и кивнула ему, уже разворачиваясь.

Обратный путь через очередь оказался не менее напряжённым, чем первый. Кто-то недовольно отступил, кто-то демонстративно отвернулся. Я держала спину ровно и смотрела прямо перед собой, стараясь не ускоряться и не оправдываться взглядом. Уже почти у столиков меня неожиданно рассмешила мысль о том, что все двери в этом кафе были коричневыми. Ошибиться действительно было почти невозможно – и почему-то именно это показалось мне обнадёживающим.

Я аккуратно постучала в дверь без таблички «Туалет для клиентов» и, не дожидаясь ответа, медленно приоткрыла её.

В кабинете находился мужчина лет двадцати восьми. Светлые волосы спадали ему почти до лопаток, часть была собрана в небрежный пучок чуть выше затылка. Такая же светлая борода обрамляла лицо, делая его строже, чем оно, возможно, было на самом деле. Он стоял сбоку офисного стола, наклонившись вперёд, и напряжённо вчитывался в бумаги. Ладони упирались в стол, словно он удерживал себя на месте.

– Доброе утро, – сказала я сразу, оценивая обстановку. – У меня назначено собеседование.

Он не оторвался от бумаг. Лишь резко повёл рукой, указывая на кресло напротив стола. Я молча закрыла за собой дверь и села. Кресло оказалось неожиданно мягким, слишком мягким для рабочего кабинета. Ярко-жёлтое бархатное покрытие выделялось на фоне всего остального и делало меня почти бесцветной, как будто я оказалась в чужом акценте. Я поправила прядь волос и суетливо облизнула губы.

Пока он продолжал читать, я позволила себе осмотреться. Кабинет был небольшим, но аккуратным – без лишних деталей и показной «деловитости». На стенах не было ни фотографий, ни сертификатов, ни мотивирующих плакатов. Только ровные поверхности и несколько полок с книгами, расставленными без видимой системы. На столе – порядок, но не стерильный: кружка с остывшим кофе, стопка бумаг, ручка, положенная не идеально параллельно краю. Всё говорило о том, что здесь работают много и часто, но не ради внешнего впечатления.

Я поймала себя на том, что пытаюсь собрать его портрет по вещам. Отсутствие личных фотографий – как будто он не любил, чтобы прошлое мешало настоящему. Жёлтое кресло – странный, почти упрямый выбор, слишком смелый для человека, который, судя по всему, привык держать всё под контролем. Мне показалось, что Клейтон из тех, кто не тратит время на объяснения и не любит, когда его отвлекают. И в то же время – из тех, кто проверяет людей молчанием.

– Мистер Клейтон? – недоверчиво спросила я, хотя знала ответ.

Он не отреагировал. Я подождала. Сначала спокойно, потом чуть менее уверенно. Тишина затягивалась – не неловко, а нарочито, будто это тоже было частью собеседования. Я сидела, не меняя позы, и думала о том, сколько ещё продлится эта пауза и что именно он хотел в ней увидеть.

Прошло около трёх минут. Я успела заметить, как за окном кто-то прошёл мимо, как тень от ветки скользнула по стене, как собственное дыхание стало слишком отчётливым. И только тогда он наконец оторвался от бумаг.

Он медленно выпрямился, сложил листы в аккуратную стопку и только после этого посмотрел на меня. Взгляд был внимательный, без спешки, словно он уже решил, что никуда не торопится.

– Скажите, Айви, – произнёс он наконец, и голос оказался ниже, чем я ожидала. – Вы умеете врать?

Вопрос прозвучал спокойно, почти буднично, будто он спросил о графике работы. Я не сразу нашлась с ответом. На секунду мне показалось, что я ослышалась.

– Простите? – сказала я.

– Врать, – повторил он так же ровно. – Людям. Клиентам. Коллегам. Себе.

Он отошёл от стола и сел в кресло напротив, не сводя с меня взгляда. Мое жёлтое бархатное кресло выглядело ещё нелепее, как случайная декорация в слишком серьёзной сцене.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось, но постаралась не показать этого. – Думаю, – сказала я медленно, – все иногда врут.

– Это не ответ, – заметил он без раздражения. – Это уход от ответа.

Я выпрямила спину и сложила руки на коленях, заставив себя посмотреть ему прямо в глаза.

– Тогда да, – сказала я. – Если нужно. Но я предпочитаю не делать этого без причины.

Он несколько секунд молчал, изучая меня так же внимательно, как раньше бумаги. Потом едва заметно кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – А теперь скажите, по какой причине вы согласились бы солгать здесь.

В комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой – плотной, осмысленной. Я поняла, что это и есть настоящее начало собеседования. Я не ответила сразу. Вопрос был слишком точным, чтобы на него можно было отреагировать автоматически. Я посмотрела на край стола, на кружку с кофе, потом снова на него.

– Я солгала бы, – сказала я наконец, – если бы правда могла навредить человеку, который не заслужил этого.

Клейтон чуть склонил голову набок, словно примеряя ответ.

– Это звучит красиво, – заметил он. – Но размыто.

– Возможно, – согласилась я. – Но я не думаю, что в жизни всё делится на чёткие формулировки.

– А в работе? – спросил он. – Здесь всё немного проще. Клиент не всегда хочет правду. Иногда он хочет, чтобы его не трогали.

– Тогда это не ложь, – сказала я. – Это выбор слов.

Он усмехнулся – едва заметно, одним уголком губ.

– Вы умеете уходить от прямых ответов.

– Я стараюсь отвечать честно, – возразила я. – Просто честность бывает разной.

Клейтон откинулся в кресле и несколько секунд смотрел на меня молча. Мне показалось, что он ждёт, что я начну оправдываться или добавлять что-то ещё, но я заставила себя остановиться. Иногда лучшее, что можно сделать, – это замолчать.

– А если клиент ведёт себя неподобающе? – спросил он вдруг. – Грубит. Переходит границы. Вы будете терпеть?

– Нет, – ответила я быстрее, чем собиралась. – Я вежлива, но не терплю унижения.

– Даже если он платит? – Даже тогда.

– Даже если он постоянный? – Особенно тогда.

Он снова замолчал. На этот раз пауза не давила – она будто фиксировала что-то принятое.

– Хорошо, – сказал Клейтон. – Тогда последний вопрос.

Я внутренне собралась.

– Почему вы здесь? – спросил он. – Не вообще. Сегодня. В этом кафе.

Вопрос прозвучал почти буднично, но я сразу поняла, что он не из тех, на которые можно ответить первым пришедшим в голову вариантом. Я на секунду задержала дыхание, словно могла выиграть этим паузу.

– Мне нужна работа, – сказала я.

Слова повисли в воздухе. Они были правильными, безопасными, почти универсальными. Я сказала их ровно, без эмоций, как будто заранее решила, что большего от меня не потребуется.

Клейтон не отреагировал сразу. Он медленно склонился вперед, сцепил пальцы рук, опершись локтями на стол, и несколько секунд просто смотрел на меня. Не оценивающе – скорее, проверяя, что я сделаю дальше. Мне захотелось что-нибудь добавить, уточнить, объяснить, но я удержалась.

– Нет, – сказал он наконец. Тихо. – Это не ответ.

Внутри у меня что-то сдвинулось, как будто кто-то толкнул огромный деревянный шкаф с моими скелетами.

– Простите? – сказала я, и это прозвучало суше, чем я ожидала.

– Работа нужна многим, – продолжил он, словно мы обсуждали что-то нейтральное. – Но не все приходят сюда. И уж точно не все – с вашей фамилией.

Он сделал лёгкий акцент на последнем слове. Я почувствовала, как холод медленно поднимается где-то под рёбрами. Лицо, к счастью, не выдало реакции – я давно научилась этому, хотя никогда не понимала, когда именно.

– Я не уверена, что понимаю, о чём вы, – сказала я.

Он чуть наклонил голову, и в этом жесте было что-то почти любопытное.

– Айви, – произнёс он, и его карие глаза будто вывернули меня наружу. – Мы оба знаем, кто вы. Вы не похожи на человека, от которого ожидают, что он будет искать работу официантки.

От которого ожидают. Слова задели сильнее, чем прямое упоминание фамилии.

– И ещё, – добавил он спокойно, почти между прочим. – Прямо сейчас вы врёте. Неумело. И совершенно без необходимости.

Слова прозвучали не как упрёк, а как констатация – сухая, точная. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось, будто меня поймали не на поступке, а на намерении.

Он смотрел на меня внимательно, без раздражения, но и без сочувствия.

– Вы говорите правильные вещи, – продолжил он. – Те, которые принято говорить в таких ситуациях. Но они не имеют к вам никакого отношения.

Я отвела взгляд на край стола, на его сложенные руки, на это чертово жёлтое кресло.

– Тогда что именно, по-вашему, я делаю? – спросила я тихо.

– Защищаетесь, – ответил он. – И это понятно. Просто не обязательно делать это здесь.

Я медленно вдохнула, стараясь выровнять дыхание. Мысль о том, что он видит меня насквозь – или делает вид, что видит, – была неприятной и странно обезоруживающей.

– Я не привыкла, когда мне указывают, что я чувствую, – сказала я.

Он едва заметно кивнул.

– А я не привык, когда мне приносят удобные версии вместо честных.

Между нами снова повисла тишина.

– Я все понимаю, Айви. И почему вы тут – тоже. – Тогда зачем вы спрашиваете меня об этом? – гневно и слишком дерзко спросила я, метая яростный взгляд на Клейтона. – Хочу знать, соврете ли вы мне. – Какой-то цирк, – я прыснула в ответ и поднялась с кресла. – Вместо бесполезных издевок вы могли просто отказать мне, Клейтон. Папка с моими документами взмыла вверх вслед за моей рукой в возмущении. Хотелось хлопнуть ей по столу, но я смогла сдержаться. Однако, оставить в себе злость на владельца кафе я была не в силах.

– Вы потратили время. И свое, и мое. У меня еще четыре собеседования сегодня, – вторая рука, не удерживающая папку, показала четыре пальца. – И все это ради тирады о лжи и такого красивого отказа?

В возмущении я закатила глаза и взялась за ручку двери, поворачивая ее и готовясь в ярости покидать кабинет.

– Я не люблю откладывать, – сказал он. – Особенно когда речь идёт о людях, которые пытаются исчезнуть. Поэтому вы приняты.

Слова прозвучали слишком спокойно для того, что они означали. Я замерла с рукой на дверной ручке, не сразу поняв, что именно он сказал. Ручка была холодной, гладкой, и это ощущение почему-то заякорило меня в реальности.

– Что? – переспросила я и обернулась, округлив глаза.

– Вы приняты, – повторил Клейтон так же ровно, будто говорил о погоде.

Я медленно отпустила ручку и повернулась. Злость внутри не исчезла – наоборот, она стала гуще, тяжелее, как будто к ней добавили ещё один слой.

– Это шутка? – спросила я. – Или часть этого… спектакля?

Он смотрел на меня внимательно, без раздражения, без торжества. Это злило сильнее всего.

– Я не шучу, – сказал он.

– Тогда объясните мне, – я сделала шаг обратно к столу, – как после всего этого вы вдруг решаете меня нанять?

– Я увидел правду.

Я сжала папку сильнее, чувствуя, как картон чуть прогибается под пальцами. – Значит, моя злость для вас – это правда?

– В вашем случае – да, – сказал он. – Большинство людей в вашей ситуации продолжили бы улыбаться и врать.

– В моей ситуации? – я усмехнулась резко. – Вы слишком много себе позволяете, Клейтон.

Он не перебил. Дал мне договорить – и этим снова лишил почвы под ногами.

– Вы задаёте вопросы, на которые не ждёте ответов, – продолжила я. – Лезете туда, куда вас не приглашали. А потом делаете вид, что это проверка.

– Это и есть проверка, – сказал он. – Просто не та, к которой вы привыкли.

Я почувствовала, как внутри поднимается что-то упрямое и холодное. – Знаете что? – сказала я. – Оставьте себе эту работу. Я не собираюсь работать в месте, где меня с первого дня пытаются поставить в неудобное положение.

Я снова развернулась к двери, уже увереннее, чем в первый раз.

– Айви, – сказал он.

Я остановилась, но не обернулась.

– В тех условиях, в которых вы сейчас оказались, – продолжил он, – вам либо откажут, либо предложат неприемлемые условия.

Я медленно выдохнула и всё же повернулась с прищуром и ухмылкой. – Вы мне угрожаете?

– Я констатирую, – ответил он. – Ваше имя всё ещё работает против вас. Одни боятся, другие хотят воспользоваться. Третьи будут слишком осторожны, чтобы сказать «да».

Я ненавидела себя за то, что понимала, о чём он говорит. Я ненавидела его за то, что он говорит правду.

– А вы, значит, исключение? – спросила я.

– Я предлагаю лучший из возможных вариантов, – сказал Клейтон. – Нормальный график. Нормальные условия. И работу, где вам не придётся объяснять, кем вы были раньше. Никто не узнает о том, кто вы.

Я развернулась и вышла, на этот раз не оглядываясь. Прежде широкий зал показался уже, чем раньше, а шум – слишком громким, несмотря на то что посетителей почти не осталось. Стулья были расставлены неровно, кто-то протирал столы, на стойке звякнула посуда. Обычное кафе жило своей обычной жизнью, и от этого всё произошедшее в кабинете казалось ещё более неуместным.

Я шла к выходу, чувствуя, как злость постепенно отступает, оставляя после себя что-то более вязкое и неприятное – сомнение. Оно не било резко, не требовало немедленных решений, а просто шло рядом, не отставая ни на шаг.

Он был прав. И это раздражало больше всего.

– Эй! – окликнули меня со стороны стойки.

Я узнала голос, ещё до того как успела подумать. Тот самый парень, который улыбался всем подряд и раздавал кофе так, будто это была его личная миссия – не дать никому уйти без стаканчика в руках.

– Подожди! – добавил он, чуть громче, перекрывая фоновый шум.

Я не остановилась. Не обернулась. Даже не замедлила шаг. Мне не хотелось объяснять, оправдываться или слышать что-то случайно тёплое в этот момент. Любая попытка вернуть меня в разговор показалась бы лишней.

Я толкнула дверь и вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо резко, почти грубо, но это оказалось даже кстати. Я вдохнула глубже, чем собиралась, и только тогда поняла, насколько поверхностно дышала всё это время.

Дверь кафе закрылась за мной с глухим звуком, отрезая запахи, голоса и жёлтое кресло где-то в глубине. Я не стала оглядываться. Не потому, что боялась передумать, а потому что знала: если остановлюсь сейчас, уйти потом будет гораздо сложнее.

Я пошла прочь, позволяя гордости вести меня вперёд – пусть даже временно.

Глава 2

Дома было тихо. Не той уютной тишиной, к которой привыкают, а пустой – будто квартира ещё не решила, принимать ли меня обратно. Я закрыла дверь, не включая свет, и несколько секунд просто стояла, прислушиваясь к собственному дыханию. Сумка соскользнула с плеча и глухо ударилась о пол. Я не подняла её сразу.

В ванной я включила воду и позволила ей течь, не проверяя температуру. Пар начал медленно заполнять пространство, оседая на зеркале мутной плёнкой. Я разделась не торопясь, как будто у каждого движения было право на отдельное решение. Кожа всё ещё хранила холод улицы, и первое прикосновение воды заставило меня вздрогнуть.

Я опустилась в ванну постепенно, чувствуя, как тепло поднимается выше, охватывая бёдра, живот, грудь. Вода скрывала тело, но одновременно делала его ощутимее – каждая линия, каждый изгиб вдруг становились слишком реальными. Я откинула голову на край ванны и закрыла глаза. На несколько секунд мир сузился до дыхания и лёгкого шума воды.

Мышцы начали отпускать напряжение, но мысли – нет. Они держались за меня упрямо, словно не хотели оставлять в покое даже здесь. Я провела рукой по плечу, по ключице, ощущая, как кожа реагирует на тепло. Это было не про удовольствие – скорее про возвращение в себя, про подтверждение, что я всё ещё здесь, в своём теле, а не где-то между чужими столами и чужими взглядами.

Первое собеседование после кафе всплыло неожиданно резко. Светлый офис, стеклянные перегородки, женщина с идеально ровной улыбкой. Мы вам перезвоним. Сказано слишком быстро, слишком уверенно. Я даже не успела кивнуть.

Следующее – мужчина, который смотрел не на меня, а куда-то мимо. Он задал два вопроса и уже знал ответы. Вы не совсем то, что мы ищем. Фраза повисла в воздухе, как окончательное решение, не требующее объяснений.

Я погрузилась в воду глубже, так что она коснулась подбородка. В ушах зашумело, и на мгновение стало легче. Вспышка третьего места была короче: условия. График, который не оставлял места ни для жизни, ни для дыхания. Тон, в котором ясно читалось: вы должны быть благодарны.

Четвёртое я почти не запомнила – только ощущение, что меня рассматривают слишком внимательно, не как человека, а как вариант. Я отказалась сама, ещё до того как они успели сформулировать предложение. В тот момент это показалось правильным.

Я открыла глаза. Потолок плыл, размытый паром. Вода мягко покачивалась от моего дыхания. Я подумала о том, как странно: все они были вежливы, корректны, аккуратны – и ни один не сказал ничего прямо.

Клейтон всплыл в голове без усилия, как будто ждал своей очереди. Его голос, паузы, жёлтое кресло. Его спокойствие, которое раздражало сильнее отказов. Он хотя бы не притворялся. Не пытался сгладить углы, не прятался за формулировками.

Я сжала пальцы под водой, чувствуя, как напряжение снова собирается где-то в груди. Лучший из возможных вариантов, – сказал он. Я не была уверена, злило ли меня это больше, чем то, что он оказался прав.

Вода начала остывать, и я пошевелилась, создавая лёгкие волны. Кожа покрылась мурашками. Я подумала, что могу сейчас выйти, вытереться, лечь спать и сделать вид, что день закончился. Что ничего не нужно решать прямо сейчас.

Но мысли не отпускали. Они крутились вокруг одного и того же, возвращаясь снова и снова, будто проверяли, не изменилось ли что-то за последние несколько минут. Выбор, которого я так старательно избегала, уже был здесь – в тишине, в воде, в ощущении тяжести собственного тела.

Я закрыла глаза и позволила себе ещё немного полежать, не двигаясь. Решение могло подождать.

Ввылезла из ванны, чувствуя, как воздух ванной комнаты сразу липнет к коже. Пол был холодным, и я быстро накинула полотенце, обмотав волосы вторым, поменьше. В зеркале отразилось распаренное лицо – чуть красное, уставшее, но спокойнее, чем час назад. Я не стала задерживаться и вышла в коридор, оставляя за спиной запах горячей воды и пара.

С кухни доносился тихий, неровный звук телевизора. Старый – с тем самым шипением между репликами, которое невозможно убрать полностью. Свет был включён неяркий, жёлтый, вечерний.

Мама сидела за столом, укрыв плечи тонким пледом. Перед ней стояла чашка с давно остывшим чаем. Она смотрела в экран, но по тому, как неподвижно было её лицо, я сразу поняла – она не следит за сюжетом.

Я остановилась в дверях, не сразу решаясь войти, будто боялась нарушить хрупкое равновесие этого момента.

– Ты уже дома, – сказала она, не поворачиваясь.

– Да, – ответила я тихо. – Только пришла.

Я прошла к столу и села напротив. Полотенце на голове начало понемногу намокать и тяжело тянуть вниз. Я сняла его и перекинула на спинку стула, машинально проведя рукой по влажным волосам.

Мама наконец перевела на меня взгляд. Он был спокойным, внимательным – тем самым, от которого никогда не удавалось спрятаться.

– Как день? – спросила она.

Я отвела глаза, посмотрела на край стола, на трещину в старой скатерти.

– Нормально, – сказала я. Потом добавила:

– Устала.

Она кивнула, словно ожидала именно этого ответа.

– Собеседования?

– Да.

Я рассказала ей про день – осторожно, выбирая слова. Про то, что мест было много. Про то, что люди были вежливы. Про то, что не везде получилось. Я не сказала о фамилии. Не сказала о Клейтоне. Не сказала о том, как сильно всё это выбило меня из равновесия.

Мама слушала, не перебивая. Иногда кивала, иногда чуть сжимала губы, будто делала заметки где-то внутри себя.

– Значит, что-то все же предложили? – спросила она, когда я замолчала.

– Пару вариантов, – ответила я. – Но… не мои.

Она посмотрела на меня дольше, чем нужно.

– Мы не в том состоянии, чтобы воротить нос от работы, – сказала она тихо.

Я пожала плечами.

– Просто не хочу соглашаться на первое попавшееся.

– Я знаю, – ответила она. – Ты всегда такой была.

Телевизор сменил сцену, но мы обе этого не заметили. В кухне повисла пауза – не неловкая, а привычная, как будто она была частью разговора.

– Сделаешь мне кофе? – вдруг спросила мама. – Лёгкий. Такой, как я люблю.

– Конечно, – сказала я сразу, слишком быстро, и встала.

– Только не крепкий, – добавила она. – Ты же помнишь.

Я подошла к плите, достала турку. Руки двигались сами, по памяти.

– Помню.

– Его когда-то придумал твой брат, – сказала мама, глядя куда-то мимо меня. – Сказал, что мне нельзя крепкий. Что я потом весь вечер не сплю.

Я замерла на секунду, держа в руках пачку кофе. Потом открыла её, стараясь не шуметь.

– Он всегда следил за такими мелочами, – продолжила она. – Даже когда был маленьким.

Её голос стал тише. Взгляд потускнел, будто свет в комнате слегка приглушили. Я увидела это слишком отчётливо – тот самый момент, когда воспоминание берёт верх.

– Мам, – сказала я, не оборачиваясь. – Я сейчас.

Я поставила турку на огонь и начала отмерять кофе – меньше, чем обычно. Добавила воду, помешала медленно, внимательно следя, чтобы не отвлекаться.

За спиной было тихо. Я знала, что если сейчас повернусь, увижу тот самый взгляд – направленный внутрь, в прошлое, откуда её не всегда удавалось вернуть.

Я сделала всё аккуратно, почти педантично. Как будто от этого зависело больше, чем просто кофе.

Когда пена начала подниматься, я сняла турку с огня вовремя, не дав ей убежать. Разлила по чашке, добавила немного молока, как она любит.

– Готово, – сказала я, подходя к столу.

Мама посмотрела на чашку, потом на меня.

– Спасибо, – сказала она и взяла её обеими руками.

Она сделала маленький глоток и закрыла глаза.

– Вот так. Именно так.

Я почувствовала, как внутри что-то немного отпускает. Будто я успела вовремя, будто не дала мысли уйти слишком далеко.

Мама поставила чашку на стол не сразу. Она подержала её в руках ещё несколько секунд, словно тепло было важнее самого кофе. Потом посмотрела на меня – не прямо, а как будто сквозь, выбирая, с какой стороны лучше подойти.

– Знаешь, – сказала она негромко, – сегодня днём я вдруг вспомнила, как он приносил мне кофе в постель. Совсем ещё мальчишкой был. Всё проливал, но стоял потом такой довольный, будто сделал что-то невероятно важное.

Я улыбнулась – ровно настолько, чтобы это выглядело естественно.

– Он всегда любил чувствовать себя нужным, – сказала я. – Даже в мелочах.

Мама кивнула.

– Да. Наверное, поэтому ему всё время нужно было куда-то идти, что-то делать. Он не умел сидеть на месте.

Я опустила взгляд на стол, провела пальцем по краю скатерти.

– Это было в нём хорошее качество, – сказала я. – Он никогда не сдавался.

Она вздохнула, и в этом вздохе было слишком много всего, чтобы разбирать его по частям.

– Ты давно о нём не говоришь, Айви.

Я пожала плечами, делая вид, что не придаю этому значения.

– Просто… сейчас не самое подходящее время. У меня голова занята другим.

– Я понимаю, – сказала мама. – Но иногда кажется, что если не говорить, то он будто исчезает ещё сильнее.

Я подняла глаза и посмотрела на неё внимательнее.

– Он не исчезнет, – сказала я спокойно. – Не для нас.

Мама слабо улыбнулась, но взгляд всё равно оставался усталым.

– Ты всегда была сильнее меня в этом.

– Я просто по-другому справляюсь, – ответила я. – И ты тоже. Просто каждый по-своему.

Она снова взяла чашку и сделала глоток. На этот раз медленнее.

– Он бы тобой гордился, – сказала она вдруг.

Я почувствовала, как слова задели где-то глубже, чем хотелось бы, но не позволила себе показать это.

– Он бы сказал, что я слишком всё усложняю, – ответила я, стараясь улыбнуться. – И что мне нужно есть больше и спать дольше.

Мама тихо усмехнулась.

– Да, – сказала она. – Это на него похоже.

Мы немного помолчали. Я чувствовала, что разговор может уйти дальше – туда, где станет тяжело, где слова начнут цепляться за воспоминания слишком остро. Я осторожно положила ладонь на стол, ближе к её руке.

– Мам, – сказала я. – Давай сегодня не будем. Хорошо?

Она посмотрела на меня, и в этом взгляде было понимание. Не обида – скорее благодарность за то, что я вовремя остановила.

– Хорошо, – сказала она. – Ты правa.

Она допила кофе и поставила чашку.

– Спасибо тебе. За кофе. И за то, что ты рядом.

Я осталась сидеть с ней ещё немного, пока вечер окончательно не осел в квартире. И мне удалось удержать главное – не дать воспоминаниям разрастись там, где им сегодня было не место.

Когда я, наконец, встала из-за стола и пошла к себе в комнату, мама погрузилась в просмотр какой-то мыльной оперы. Я закрыла за собой дверь и на секунду прислонилась к ней спиной, позволяя плечам опуститься.

Комната встретила привычным беспорядком: кровать, которую я так и не застелила утром, стул с перекинутой одеждой, узкая полоска света от настольной лампы. Я подошла к окну и потянулась закрыть штору.

И в этот момент свет погас.

Не резко – будто кто-то медленно выкрутил его до нуля. Комната мгновенно стала другой: плоской, лишённой границ. Я замерла, не двигаясь, и только потом услышала, как где-то на кухне щёлкнул телевизор, обрываясь на полуслове.

– Дочка? – позвала мама. – У тебя тоже свет погас?

– Да, – ответила я чуть громче, чем собиралась. – Везде, кажется.

Я услышала, как она встала – сначала скрипнул стул, потом медленные шаги в коридоре. Через несколько секунд в дверном проёме появилась её тень.

– Наверное, опять где-то щиток, – сказала она. – У нас в этом доме это почти традиция.

Я не стала говорить маме о том, что это не щиток, а паршивый дом в паршивом и криминальном районе. Это бы снова заставило ее нервничать.

– Я посмотрю, – автоматически ответила я, хотя даже не пошевелилась.

– Не надо сейчас, – сказала мама. – Подожди немного. Может, сами включат.

Мы помолчали. Где-то за окном проехала машина, и на стене мелькнула полоса света от фар. Этого оказалось достаточно, чтобы пространство перестало казаться таким глухим.

– Свет скоро дадут, – сказала мама, скорее себе, чем мне. – А если нет – ничего. Ляжем пораньше.

– Хорошо, – ответила я, глядя на маму теплым взглядом. – Пойду прилягу.

Она ушла, и коридор снова погрузился в тишину. Я осталась одна в комнате, но одиночество уже не ощущалось таким плотным. Я достала телефон. Экран вспыхнул в темноте слишком ярко, заставив меня поморщиться. Несколько секунд я просто смотрела на список контактов, прежде чем палец остановился на имени.

Тала.

Я не была уверена, зачем именно пишу ей. Возможно, потому что она не задавала лишних вопросов. Возможно, потому что с ней всё было странно простым.

Я открыла диалог и несколько секунд смотрела на пустое поле ввода.

Привет, – напечатала я и тут же стёрла. Слишком формально. Ты как? – тоже не то.

В итоге я написала проще.

Айви: У меня вырубился свет. И день был… так себе.

Сообщение ушло слишком внезапно. Слишком лично. Я уже собиралась убрать телефон, когда экран мигнул.

Тала: Свет фигня. День уже кончился. Как дела?

Я невольно улыбнулась, глядя на экран.

Айви: Не знаю. Вроде всё нормально, но ощущение, что я весь день делала что-то не то.

Ответ пришёл почти сразу.

Тала: Так бывает. У взрослых часто так.

Айви: Ты уверена, что тебе десять?

Три точки появлялись и исчезали, словно она думала, стоит ли отвечать.

Тала: Мне десять. Но я не дура.

Айви: Я и не говорила, что ты дура.

Тала: Знаю :) Просто уточнила.

Я перевела взгляд в темноту комнаты, где очертания мебели едва угадывались. Экран телефона был единственным источником света.

Айви: Ты сейчас где?

Тала: В безопасном месте. Не пиши дальше, если хочешь спросить, где именно.

Я закрыла глаза.

Айви: Хорошо.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом пришло ещё одно сообщение.

Тала: Как твои собеседования?

Айви: Расскажу тебе при встрече. Встретимся завтра в том же месте и в то же время? Я угощу тебя чем-нибудь.

Тала: Договорились! Увидимся!

Я отложила телефон на кровать и позволила себе лечь, уставившись в темноту. Свет всё ещё не вернулся, но это больше не казалось важным. Впервые за вечер мысли не толпились в голове, а расходились, оставляя после себя редкую, почти непривычную тишину.

Первое, что я почувствовала утром, – усталость. Не ту, что проходит после душа или кофе, а тяжёлую, осевшую где-то под кожей, будто ночь не дала телу ни одного нормального шанса отдохнуть. Голова была тяжёлой, словно я не спала вовсе, а просто долго лежала с закрытыми глазами. Тело ощущалось чужим, медленным. Я села на кровати и сразу почувствовала неприятную сухость во рту. Провела языком по губам и поморщилась. Губы были болезненно чувствительными. Я подошла к зеркалу и наклонилась ближе. Нижняя – чуть припухшая, с едва заметным следом, как от прикуса. Я сразу поняла, откуда это. Ночью, в темноте, когда мысли возвращались снова и снова, я, видимо, снова кусала губы.

– Отлично, – тихо сказала я своему отражению.

Я отступила от зеркала и, не включая свет в комнате, вышла в коридор. Пол все еще был холодным, и я поёжилась, пока шла к ванной, машинально касаясь губы пальцем – осторожно, будто проверяя, насколько всё плохо.

В ванной я щёлкнула выключателем и тут же зажмурилась – свет ударил слишком резко. Подошла к раковине, открыла кран и подставила ладони под воду. Холодная – почти ледяная. Я плеснула себе в лицо один раз, потом ещё. Кожа мгновенно отреагировала, дыхание сбилось, но вместе с этим пришла ясность – грубая, но честная. Губы уже не так горели и больше не казались такими распухшими. Я опёрлась руками о край раковины и посмотрела на себя снова. Глаза выглядели усталыми, чуть потемневшими, как будто ночь оставила в них осадок. Вода стекала по запястьям, холодя кожу, и я позволила себе постоять так ещё несколько секунд. Не чтобы подумать – наоборот, чтобы не думать. Утро только начиналось, а я уже чувствовала усталость, как будто день был должен мне паузу заранее.

Почистив зубы, я вытерла лицо полотенцем, задержав его на щеке – такое мягкое и теплое – и выключила воду. В зеркале отразилась та же Айви – собранная внешне, с лёгкими следами ночи, которые легко будет списать на недосып.

Из кухни донёсся звук. Глухой, резкий, не похожий на обычные утренние шумы. Потом – короткое звяканье, будто что-то ударилось о край стола, и почти сразу за ним – звонкий, окончательный треск.

Я замерла.

Несколько секунд я просто стояла, вслушиваясь в тишину, которая наступила сразу после. Слишком быструю, слишком плотную. Такие паузы всегда означают, что произошло что-то, о чём не хочется сразу говорить.

– Мам? – позвала я, выходя из ванной.

В коридоре пол все также холодил ступни, но я этого почти не замечала. Шла быстро, стараясь не ускоряться слишком явно, будто от темпа зависело, насколько серьёзным окажется то, что я увижу.

На кухне мама стояла у раковины, слегка наклонившись вперёд. У её ног на полу лежали осколки – белая чашка с тонким ободком, та самая, из которой она пила кофе ещё вчера вечером. Один из осколков откатился почти к холодильнику.

– Ничего страшного, – сказала она сразу, даже не обернувшись. Слишком быстро. – Я просто уронила. Она выскользнула.

Я подошла ближе и посмотрела на её руки. Мама держала ладони прижатыми друг к другу, будто согревала их.

– Ты порезалась? – спросила я.

– Нет, – ответила она. – Нет, всё в порядке.

Она улыбнулась, но улыбка вышла короткой и натянутой. Я опустила взгляд на пол, потом снова на её пальцы – чуть напряжённые, будто она не до конца контролировала, как их держит.

– Я уберу, – сказала я.

– Не надо, я сама. А то порежешься еще, – возразила она почти сразу.

Я уже потянулась за веником.

– Мам.

Она вздохнула – негромко, с едва заметным раздражением, направленным скорее на себя, чем на меня.

– Просто выскользнула, – повторила она. – Не переживай так. Тебе все равно уже пора собираться.

И она была права. Я вернулась в комнату. Папка с документами лежала на полу возле кровати. Не аккуратно, не на видном месте – просто там, куда она упала вчера. Я даже не помнила, чтобы клала её туда. Такие вещи обычно оказываются рядом именно тогда, когда от них пытаешься избавиться. Подняв папку, я пролистала страницы без особого интереса, больше по инерции. Адреса, имена, пометки. Некоторые строки были зачёркнуты, рядом – вопросительные знаки. И только одна деталь выглядела слишком уверенно. Номер дома был обведён. Не жирно, не демонстративно – просто достаточно, чтобы его невозможно было не заметить. Я задержала на нём взгляд дольше, чем собиралась. Это раздражало. Не сам адрес – факт, что я вообще его выделила.

Я закрыла папку и отложила её в сторону, как будто этим можно было отменить уже сделанное. В этот момент свет снова повёл себя странно – коротко моргнул, будто кто-то дёрнул выключатель и тут же передумал. Я даже не вздрогнула. Просто отметила. Где-то в квартире послышался слабый щелчок, затем всё вернулось на свои места. Дом как будто напомнил о себе – ненавязчиво, без претензий, но достаточно ясно.

– Ладно-ладно! – подняла я голову к потолку и смиренно проговорила с возмущением. – Поняла я все!

Я не знала, слышала ли мама, как я вполголоса убеждала вселенную в том, что её знаки приняты и поняты. Но времени на размышления уже не оставалось – мне нужно было собираться на встречу с новой знакомой, просто чтобы убедиться, что она пережила ещё одну ночь на улице.

Быстро натянула всё те же чёрные джинсы и белую футболку, собрала волосы в высокий хвост. Перед выходом снова взглянула на себя в зеркало и машинально коснулась губ – осторожно, почти виновато. Потом нахмурилась и погрозила отражению пальцем, словно давая себе немое обещание больше не трогать болезненные места.

Накинув куртку, я вновь вышла на холодную улицу октября. Автобус подошёл не сразу. Пришлось постоять на остановке, наблюдая, как мимо проезжают машины и редкие прохожие ускоряют шаг, будто боятся задержаться в этом месте дольше необходимого. Когда двери наконец открылись, внутри пахло тёплым пластиком и чем-то сладковатым, прилипшим к поручням. Свободных мест не было, и дорога прошла стоя – в покачивающемся, убаюкивающем ритме, который не давал сосредоточиться ни на одной мысли до конца.

Забегаловка появилась за стеклом неожиданно – знакомая вывеска, чуть перекошенная, как и вчера. Та же остановка, тот же короткий отрезок пути пешком. Ничего не изменилось, и от этого стало немного легче: по крайней мере, одно место в этом городе вело себя предсказуемо. Шаги сами ускорились, когда вход оказался уже совсем близко – от желания убедиться, что Тала действительно здесь.

Она сидела за тем же столиком, что и вчера. Длинные чёрные косы, туго заплетённые, свисали на стол, и она по-детски расчёсывала их кончики короткими накрашенными ногтями. Заметив меня, девочка расплылась в белоснежной улыбке и тут же замахала обеими руками, широко растопырив пальцы – будто в узком, почти пустом зале серой забегаловки её можно было с кем-то перепутать.

Я села напротив и осторожно обхватила её ладони своими. Тала смотрела на меня большими карими глазами – чуть навыкате, что совсем не портило её, а, наоборот, делало лицо запоминающимся, живым.

– Я так рада тебя видеть! – выпалила она, подпрыгивая на стуле. – Ты правда написала мне вчера и пришла одна. Ты умеешь сдерживать обещания!

– Похоже на то, – ответила я, и в голосе прозвучало что-то лишнее, чего я не собиралась туда вкладывать. – Где ты ночевала? Всё в порядке?

Тала едва заметно поморщилась, снова уходя от первого вопроса. Я виновато улыбнулась, не настаивая.

– Всё отлично, видишь? – она выдернула руки из моих и с хлопком положила ладони на стол. – Маникюр! Мне сделали маникюр!

Фиолетовые ногти блеснули под тусклым светом.

– Какая красота, – сказала я с нарочитым восторгом. – А тебе не рано ещё?

– Эй, мне почти одиннадцать! – возмутилась она. – У моих одноклассниц уже даже парни есть. А у меня вот нет.

– Возможно, твои одноклассницы просто не такие умные, как ты?

Тала нахмурилась.

– Хочешь сказать, что мне надо быть глупой?

– Ну… это тоже своего рода талант, – усмехнулась я.

Шутка не сработала. Девочка внимательно уставилась на меня, ожидая объяснений.

– Понимаешь… – я замялась, машинально проведя ладонями по бёдрам, словно стряхивая с себя невидимую пыль. – Не всё, что делают другие, обязательно правильно. Иногда стоит подождать.

– Чего подождать? – насторожилась она.

– Своего мальчика. Не обязательно нравиться всем подряд или соглашаться на каждого, кто обратил на тебя внимание.

– Я не думала, что ты такая скучная, – надулась Тала, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула.

В этот момент к нам подошла тучная официантка и поставила на стол два куска черничного пирога – не первой свежести – и по стакану горячего чая. Я молча посмотрела на неё.

– Она оплатит, – хихикнула Тала и тут же принялась за пирог.

Я ухмыльнулась её уверенности, достала из кармана куртки смятую купюру и протянула официантке. Та, даже не взглянув на меня, забрала деньги и ушла.

– А у тебя есть мальчик? – спросила Тала, запивая сухой пирог чаем и не сводя с меня внимательного взгляда.

Чай был слишком горячий, и пар поднимался неровно, расплываясь между нами мутным облачком. Я смотрела, как он исчезает, будто проверяла: правда ли что-то может раствориться так быстро.

– Был, – сказала я после короткой паузы. – Давно уже.

Слова легли на стол легко, почти не оставив следа. Я даже удивилась – ожидала, что внутри что-то дёрнется, зацепится, но нет. Только слабое ощущение холода где-то под рёбрами, как от открытого окна.

Тала кивнула с таким видом, словно услышала не новость, а подтверждение своей теории. Она отломила ещё кусочек пирога – крошки посыпались на стол – поморщилась и всё равно отправила его в рот, жуя медленно, без спешки.

– Ну да, – протянула она, вытирая пальцы о салфетку. – Это неудивительно.

– Почему? – спросила я, обхватывая стакан ладонями. Картон уже остыл и стал мягким, податливым.

Она прищурилась, склонив голову набок, и на секунду стала похожа на маленькую птицу – внимательную, готовую взлететь.

– Потому что ты очень серьёзная, – сказала Тала. – И ещё…

Она сделала паузу, будто подбирая слово повкуснее.

– Грустная.

Я почувствовала, как плечи чуть напряглись, хотя я не меняла позы. Где-то в зале скрипнул стул, кто-то громко рассмеялся, и этот звук показался неуместно ярким.

– Никто не любит грустных, – добавила она просто, как факт, не требующий доказательств.

Я опустила взгляд на стол. На поверхности остались разводы от чая – неровные, похожие на карту местности, в которой я давно потерялась.

– Это неправда, – сказала я. – Люди любят разных.

– Ладно, – легко согласилась Тала. – Но выбирают весёлых.

Она болтала ногой под столом, задевая его край, и каждый раз раздавался тихий глухой стук. Ритмичный, почти успокаивающий.

– Ты слишком уверенно об этом говоришь, – заметила я.

– Я наблюдаю, – пожала она плечами. – Вот ты когда в последний раз смеялась так, чтобы не контролировать себя?

Я подняла голову. Ответ крутился где-то рядом, но каждый вариант оказывался либо неточным, либо слишком личным.

– Смех – не обязанность, – сказала я наконец.

– Знаю, – кивнула Тала. – Но он делает людей смелее.

Я усмехнулась – коротко, без звука. Чай на мгновение дрогнул.

– А он… – она замялась, ковыряя ногтем край стакана, – тот мальчик… почему закончился?

– Потому что мы хотели разного, – ответила я, не сразу. – И потому что я всё время пыталась быть правильной.

– А он?

– А он хотел, чтобы всё было легко, – сказала я. – Всегда.

Тала задумалась, перестав болтать ногой. На её лице на секунду появилось что-то серьёзное, взрослое, не по возрасту точное.

– Значит, вы просто не совпали, – заключила она. – Такое бывает.

– Ты говоришь, как будто у тебя за плечами минимум два развода, – заметила я.

– У меня есть подруги, – фыркнула она. – И куча историй, которые я не собираюсь повторять.

Я рассмеялась – на этот раз чуть дольше, и это удивило нас обеих. Тала сразу расплылась в довольной улыбке.

– Вот! – сказала она, ткнув в меня пальцем. – Видишь? Ты можешь.

– Не привыкай, – ответила я. – Это исключение.

– Все хорошие вещи начинаются с исключений, – уверенно заявила она.

Она отодвинула тарелку и прижала ладони к стакану, грея пальцы. Улыбка исчезла, будто её аккуратно выключили.

– Айви, – сказала Тала тише. – Ты не обязана быть весёлой. Правда. Она подняла на меня взгляд – прямой, цепкий. – Но если ты всё время грустишь, люди думают, что ты их не хочешь.

– Это глупо, – сказала я.

– Возможно, – пожала она плечами. – Но люди редко думают глубже первого ощущения.

Я смотрела на неё и думала о том, как легко она формулирует то, что мне всегда казалось слишком опасным для слов.

– А ты? – спросила я. – Ты хочешь, чтобы тебя выбирали?

Тала задумалась, потом медленно покачала головой.

– Я хочу, чтобы меня видели, – сказала она. – А дальше – как пойдёт.

Она замолчала, покрутила стакан, наблюдая, как чай колышется у самого края, и вдруг посмотрела на меня иначе – уже не оценивающе, а почти деловито.

– Так, – сказала Тала. – А что там у тебя с собеседованиями?

Вопрос прозвучал буднично, будто мы обсуждали погоду или маршрут автобуса. Я чуть откинулась на спинку стула, чувствуя, как холод металла проступает сквозь куртку.

– По-разному, – ответила я. – Большинство – мимо.

– «Мимо» – это отказ или ты сама ушла? – уточнила она.

Я усмехнулась. – А есть разница?

– Конечно, – сказала Тала. – Когда тебя не выбирают – это одно. А когда ты убегаешь – совсем другое.

Я открыла рот, чтобы возразить, но так и не нашла слов. Вместо этого сделала глоток чая – он был тёплым, но уже безвкусным.

– Был ещё один вариант, – сказала я наконец. – Странный.

– Странный – это хорошо или плохо?

– Не знаю, – честно ответила я. – Он… неприятный. Но умный. И слишком много обо мне понял.

Глаза Талы тут же загорелись.

– О, – протянула она. – Это тот самый?

– Какой «тот самый»? – насторожилась я.

– Ну, – она наклонилась ко мне через стол, понизив голос, – тот, от которого ты злишься, но всё равно о нём думаешь.

Я отвернулась к окну. За стеклом кто-то прошёл, задевая вывеску плечом, и та тихо звякнула.

– Его зовут Клейтон, – сказала я. – И он предложил мне работу.

– А ты?

– А я ушла, – ответила я. – Громко. Красиво. Очень гордо.

– Понятно, – кивнула Тала. – Значит, тебе туда надо.

– Что? – я резко посмотрела на неё. – С чего ты взяла?

– Потому что ты сейчас это сказала так, – она пожала плечами, – будто ждёшь, что кто-то тебя остановит и скажет: «Ты всё правильно сделала».

Я почувствовала, как что-то неприятно ёкнуло внутри.

– Он мне не нравится, – сказала я. – Он давит. Лезет. Манипулирует.

– И что? – спокойно спросила Тала. – Все взрослые такие. Просто одни честно, а другие – с улыбкой.

Я усмехнулась, но без веселья.

– Он сказал, что знает, кто я, – добавила я тише. – И что моя фамилия работает против меня.

– А это правда? – спросила она.

Я кивнула.

– Тогда тем более, – сказала она уверенно. – Лучше тот, кто всё знает, чем те, кто догадывается.

Я молчала. В голове всплыло жёлтое кресло, его голос, паузы, в которых он ждал не ответа, а реакции.

– А если это ловушка? – спросила я.

– Всё ловушка, – пожала плечами Тала. – Вопрос только в том, понимаешь ли ты, куда идёшь.

Она выпрямилась и посмотрела на меня снизу вверх – слишком серьёзно для своего возраста.

– Ты же не собираешься прятаться всю жизнь, Айви?

Слова легли точно. Без нажима, без драмы.

– Я просто не хочу, чтобы мной пользовались, – сказала я.

– Тогда иди туда, где ты хотя бы понимаешь правила, – сказала Тала. – А не туда, где тебе улыбаются и врут.

Она встала, задвинув стул ногой, и накинула куртку.

– Мне пора, – добавила она. – А тебе… не грусти слишком долго. Это утомляет.

– Сказала девочка, которая ушла из дома, – заметила я.

– Именно поэтому, – усмехнулась она и махнула мне рукой.

Я смотрела, как она идёт к выходу – уверенно, не оглядываясь, будто решение уже принято не только за меня, но и вместо меня.