Серафима Светлова
Костяной ветер

Пролог

Природа не прощает. Она не знает снисхождения. Ты либо вписываешься в её бесконечный, бездушный цикл, либо становишься удобрением для мхов, оставляя после себя лишь обглоданные временем и зверями кости. Иван впитал это знание с молоком матери, которого, впрочем, почти не помнил. Его дед, седой и корявый, будто вывернутый бурей корень вековой сосны, говаривал: «Здесь ты не хозяин. Ты просто гость. А гость либо учится жить по законам истинного Хозяина, либо становится его добычей».

К восемнадцати годам Иван уже многое умел. Он свободно читал следы на снегу: вот здесь лиса замешкалась, почуяв смерть, а здесь заяц метнулся в панике, и его страх до сих пор висит в морозном воздухе горькой миндалинкой. Юноша безошибочно отличал шелест ветра в пихтах от шороха зверя в кустах, но главное, осознал: природа не терпит суеты. Суета – признак слабости. А слабость издает  запах, крайне притягательный для того, кто прячется в синеве сумерек.

Один из дней, январский и вымерзший до хруста, Иван помнил до мелочей. Возвращаясь с неудачной охоты с пустыми промёрзшими руками, он решил срезать путь через Абухан. Река мирно спала под ледяным панцирем, казавшимся монолитным. Неожиданно лёд под ногами молодого охотника глубоко вздохнул и стал тихо оседать. Паника, острая и слепая, метнулась из пяток к сердцу и обратно. Но тут же где-то в глубине сознания прозвучали слова, произнесенные голосом деда: «Не боись. Река чует страх и подпитывается им».

Иван замер. Потом, преодолевая дикий ужас, раскинул руки в ледяной мгле. Дыхание, прерывистое и редкое, постепенно стало подчиняться воле. Охотник не выплыл – его вытолкнула обратно сама стихия, словно попробовав на вкус и решив оставить на десерт.  Он осторожно отползал от пропасти, оставляя за собой влажный след. Прорубь зияла беззубой чёрной пастью, тихо ухмыляясь.

И вдруг …

– Туки-тук, – донеслось до него. Сердце бешено заколотилось. Перед глазами всплыла картина: изба, треск поленьев, танцующие по стенам тени, за окном – вой ветра, от которого стынет кровь. Дед Тихон скручивает «козью ножку» и  говорит:

– Здесь, Ванятка, все обладает своим нравом: не только вода и лес. Есть кое-что пострашнее. Не приведи господь столкнуться с Хозяином ветра. Он тебя просто так не отпустит – нет, шалишь! Он сначала нащупает твое слабое место: желание твое сокровенное, обиду какую  али еще чего – одним словом, трещинку в душе. Там он, как плесень, и разрастается. И чувствуешь ты тогда то, чего в другое время не увидел бы и не услышал.

Маленький Иван замирал, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Сначала ты услышишь стук, – продолжал дед. – Тихий такой, будто мёртвые кости постукивают друг об дружку. Потом – шёпот. Он будет звать тебя голосами близких, кто уж упокоился. И если хоть на секунду поверишь, то увидишь их: отца, мать, сестру… Они будут манить, улыбаться, просить подойти ближе. Но не верь, потому как это не они – это голоса Хозяина ветра.

В избе повисла тишина, густая и липкая, и в ней слышалось, как оседают угли в печи, обнажая свой жар.

– Они будут заманивать тебя в круг. Круг этот непростой: он гладкий, как лёд, и блестящий, как зеркало. В этом зеркале ты увидишь все плохое, что успел натворить – хорошее оно не покажет. И душа твоя будет навеки принадлежать этому месту и Хозяину. Он уж дальше сам распоряжается душой человечьей, котора к нему попала.

– А тело? – выдохнул Ванятка, весь сжавшись в комок. – Что с телом-то будет?

Дед тяжело покачал головой:

– Ох-ох-ох… Сказывают, что видит человек своего двойника, когда попадет в круг-то. Тело свое видит, но вернуться в него уже не может.  И возвращается это тело, малец, назад без души. Оно ходит, ест, спит. Но внутри – пустота, которую Хозяин заполнил своим дыханием. И смотрит тело на родных глазами, в которых плавают, как льдинки в проруби, чужие воспоминания.

– А мама – она тоже встретила Его?

Старик не ответил, лишь задумчиво загасил самокрутку. Мать маленького Ванятки, Мария, исчезла в  ночь, когда ветер завывал на все лады.  Она вышла за дровами во двор – и больше не вернулась. Отец, обезумев, носился с топором по всей округе и вернулся лишь с ее платком, зацепившимся за сучок у самой опушки леса. Дед тогда молча сгрёб платок и кинул в печь, а соседки, толпившиеся в дверях, крестясь, шептались: «Хозяин забрал Марью-то, не иначе».

…Память, острая и безжалостная, отступила так же внезапно, как и нахлынула. Пятидесятилетний Иван, превратившийся за три часа неподвижной засады в часть пейзажа, медленно выдохнул струйку пара. Он давно уже был не тот юнец, испугавшийся чёрной проруби – теперь мужчина стал плотью от плоти тайги, её законов. И когда могучий лось, владыка этих мест, вышел на опушку, охотник выстрелил не сразу. Он пристально наблюдал, как снежная пыль осыпается с  величественных рогов зверя, как мерно двигаются его бока  в такт спокойному дыханию.

Выстрел прозвучал  сухо. И после него воцарилась глухота. Будто Ивана, лося и весь мир укутал снежный саван, впитавший в себя все звуки, чтобы не потревожить невидимых покойников. По спине мужчины прополз холодный слизняк тревоги.

Он, нарушая собственные правила, засуетился: быстро, почти не глядя,  прикоснулся ладонью ко лбу ещё тёплого зверя. И вдруг в этот момент, наклонившись, он понял: на него смотрят. Он чувствовал этот тяжелый взгляд, ползающий по шее, по рукам, впивающийся в спину. Не птичий, не звериный. Не человеческий.

Иван замер, вжавшись в подошвы валенок, снова ощутив себя испуганным мальчишкой. Воздух стал вязким, плотным, как кисель. Им было трудно дышать. И сквозь эту густоту, будто сквозь толщу воды, пробился звук.

Туки-тук.

Туки-тук. Чётко, размеренно. Не дерево о дерево. Кость о кость. Сухое, пустотелое постукивание, отбивающее ритм забытого в снегах сердца.

– Кто здесь? – собственный голос показался Ивану ему чужим, простуженным, потерявшим всю свою таёжную твердость.

И ответ пришёл. Шёпот, обволакивая сознание, минуя уши, вливался прямо в мозг.

– Это я, Ванечка…

Мужчина замер.

– Как ты вырос…

Слова  вползали в сознание, оставляя за собой липкий, тошнотворный след. И с ними пришёл запах. Это был приторный аромат мёда, влажной овечьей шерсти, печного дыма и чего-то ещё – глубоко животного, первобытного, от чего сводило скулы и подкатывала тошнота.

Иван отшатнулся, рукой ударился о ствол березы. Боль на мгновение рассеяла морок. Но лишь на мгновение. Вновь воцарилась тишина, но теперь это была тишина ловушки. Внимательная, напряжённая, выжидающая. И в её глубине, на самой грани слуха, зародился новый звук. Не слышимый, но ощущаемый – тонкий, пронзительный свист, будто лезвие проводят по краю хрустального бокала. Он вибрировал в зубах, в костях предплечий, вызывая тошнотворную резь. И этот звук двигался. Не прямо. Он описывал вокруг охотника круги, сужая периметр, затягивая петлю из морозного воздуха и первобытного ужаса.

Следом вернулся шепот . Теперь прямо за спиной, теплясь у самого уха, проникая сквозь толстую ткань телогрейки и заставляя сердце бешено колотиться о рёбра.

– Наконец-то ты пришёл, сынок. Я так долго ждала. Ванечка, дай матери на тебя взглянуть. Повернись же ко мне.

Внутри предупреждающе зазвучал голос деда: «Не верь!». Но тихий шепот лился тёплым молоком и пеленал раны утраты:

– Это я носила тебя под сердцем. Это я песни тебе пела. Куска хлеба недоедала, ночей недосыпала. Это я, мама твоя!

– Ма-ма,– хрипло вырвалось из губ мужчины. Он вдруг по-детски всхлипнул. – Мама!

Иван обернулся…

Глава 1. Выбор

Пыль медленно кружила в косом луче сентябрьского солнца, пробивавшегося сквозь занавеску. Константин сидел за столом, в очередной раз склонившись над картой, но видел не извилистые линии рек, а поблескивающие стекла очков Леонида Андреевича Свиридова, заведующего кафедрой этнографии. Воспоминание о вчерашней ухмылке Свиридова вновь и вновь жгло его изнутри, как ожог.

На заседании Учёного совета, когда Константин заикнулся о потенциале современных городских легенд, Свиридов, поправив пенсне, с лёгкой, снисходительной улыбкой произнёс: «Туманов, вы, конечно, освещаете любопытный феномен маргинального фольклора. Однако позвольте вам напомнить, что фундаментом нашей науки является архаика, а ее следует искать в глуши, в «медвежьих углах», куда вас, к сожалению, калачом не заманишь. Поэтому пока вы будете собирать байки в городских подворотнях, настоящие этнографы будут открывать в сибирской глуши целые пласты незамутнённой традиции. Но не стоит переживать по этому поводу: в конце концов, не всем дано быть первооткрывателями». Уголки губ заведующего сморщила едва заметная усмешка. Костя растерянно оглядел присутствующих.

В первом ряду, бархатные кресла которого негласно предназначались для уважаемых членов учёного совета и наиболее «перспективных» аспирантов, восседал Максим Белоусов. Он был всегда на шаг впереди своего бывшего однокурсника Константина Туманова. На строчку выше в рейтингах, на публикацию солиднее, на одну улыбку заведующего кафедрой шире.

Внимание Белоусова было целиком поглощено новеньким, фирменным планшетом  – его матовым чёрным корпусом, тонким, как лезвие. Это был не просто гаджет. Это был трофей, врученный месяц назад лично Свиридовым за «блестящие и перспективные полевые материалы по шаманским практикам эвенков». Планшет покоился на коленях у Белоусова не как рабочий инструмент. Он лежал там, словно наглядное, весомое подтверждение его избранности. Это был атрибут касты, к которой Константина не допустили. Касты тех, кого Свиридов с неподдельным, почти отеческим одобрением в голосе называл «настоящими полевиками»; тех, для кого наука пахнет не библиотечной пылью, а дымом походного костра и сыростью заброшенных зимовий. Они не боялись «поля» – они его покоряли и возвращались всегда с оцифрованными голосами шаманов, с гигабайтами фотографий рассыпающихся ритуальных масок и рассохшихся бубнов, каждый кадр которых стоил десятка умозрительных статей.

В тот самый момент, когда Свиридов произносил свою убийственную фразу о «собирателях», Белоусов, не меняя выражения лица, медленно повернул голову и равнодушно уставился в окно. Этот взгляд Константин воспринял как финальный, самый изощрённый аккорд насмешки. И он ранил глубже и болезненнее, чем если бы Белоусов скривился в открытом презрении. Презрение – это всё-таки признание, пусть и негативное. Во взгляде Максима признания не было, словно его, Константина Туманова, с едва слышной дрожью в голосе, с  картами и идеями, в этом зале просто не существовало.  Это была не критика  – это была казнь небытием.

– …Да, Чернолесье – и точка! – лихорадочно бормотал Константин, с такой силой обводя точку на карте, что карандаш едва не прорвал бумагу. – Я привезу из этой сибирской глухомани такое, отчего фирменная усмешка на лице Свиридова навеки отвалится! А Белоусов пусть свои эвенкийские бубны жуёт. Я откопаю то, чего нет ни в одном учебнике, ни в одном архиве – такой пласт архаики, что моя работа перестанет быть диссертацией. Она станет монографией. Фундаментом!

Дверь скрипнула глухо, как кость. Этот звук разорвал сладкую паутину мести, которую воображение Кости уже начало плести. На пороге комнаты стояла Катя. В руках она держала две кружки, от которых тянуло удушливым, больничным запахом ромашки. Пахло тишиной, снами и чем-то безнадёжным.

– Ты опять в своей Сибири? – это был  не вопрос и не упрёк. Констатация голого факта.

Константин даже  не поднял головы. Пальцы с силой вдавливали карандаш в бумагу, вычерчивая последнюю линию маршрута.

– Это не просто Сибирь, – отрезал он, и в его голосе зазвенело знакомое Кате раздражение учёного, которого отвлекли от формулы. Это Чернолесье! Понимаешь, Белоусов в Норильск катался. Работал с гидами и переводчиками. А я… – Костя на секунду замолчал, и в этой паузе слышалось что-то большее, чем злость. Была там и гордость, и страх, и жадность. – А я поеду туда, где на любой карте –  «белое пятно». Куда еще ни один ботинок ни с нашей кафедры, ни с какой-либо другой не ступал.

– Костя…

Он наконец поднял голову и посмотрел на девушку.

– Я беременна.

Слово отдалось ударом под дых. Туманов услышал глухой хлопок где-то внутри: это захлопнулась дверь в тот мир, где он только что был. Этот мир, полный призраков Свиридова, Белоусова и научной славы, рухнул беззвучно и мгновенно, как стеклянная стена. А в образовавшуюся брешь хлынула ледяная, мутная волна быта. Перед внутренним взором Кости пронеслись цифры: размер его аспирантской стипендии, стоимость аренды квартиры (придется разъехаться с матерью), памперсов… Цифры выстроились в колонку, и ее итог был страшнее любой рецензии Свиридова: это был приговор его свободе.

– Ты… уверена?

– Да. Срок три недели.

Константин молчал. Наконец тиканье часов стало невыносимым.

– Ладно, – прочистил он горло. – Надо подать заявление, пока не стало заметно. Распишемся по-быстрому, и дело с концом.

– А Чернолесье? – спросила она тихо.

Он замер. Чернолесье. Его щит и меч. Его ответ Свиридову. Отказаться совсем от такой перспективы Костя не мог. – Поездку пока можно перенести. А потом – ну, после.. – После чего? После родов? Ты бросишь нас и махнёшь в тайгу? А Максим Белоусов  будет менять за тебя пелёнки, пока ты диссертацию пишешь?

Имя Белоусова прозвучало, как пощёчина. Константин увидел со всей ясностью, как этот карьерист-выскочка, услышав новость, высокомерно поднимет бровь и скажет что-нибудь вроде: «Завяз, значит». И за этим последует легкая, понимающая усмешка. Он, Константин Туманов, станет не просто неудачником – он станет анекдотом, живой иллюстрацией к тезису Свиридова о «не того поля ягоде».

– Замолчи! – вырвалось у него, и собственный голос, хриплый и злой, испугал его. Но остановиться было уже невозможно. – Ты же знаешь, что для меня это не просто поездка! Это мой единственный шанс вырваться из этой ямы, чтобы перестать быть мальчиком на побегушках у Свиридова, вечным аспирантом!».

– А я что, разве много прошу?! – в голосе Кати послышались слезы. – Я прошу одного – быть рядом! Сейчас, когда это важно! Косточка, миленький, послушай: все будет хорошо. Мы поженимся, ты найдешь работу здесь – например, в той школе, куда тебя звали…

– В школе? – фыркнул «Косточка» с горьким презрением. – Чтобы Свиридов надо мной, как над школьником же, смеялся? Чтобы Белоусов в профессора выбился, пока я таблицу умножения объясняю? Ты вообще себя слышишь?

В этот момент в комнату вошла Валентина Сергеевна, мать Константина.

– Опять представление? Немедленно прекращайте! Константин едет – и точка! Это уникальный шанс, и другого такого не будет.

– Мама, я думаю, пока поездку надо отложить. На время. Тут такая ситуация… не до шансов сейчас, – начал Константин, но мать одним движением руки остановила его.

– Как раз до! – Она опустилась на стул с видом человека, который собирается провести короткий, но исчерпывающий инструктаж. Её глаза, холодные и пронзительные, приковали его к месту. – Наивно полагаешь, что твой заведующий Свиридов или этот карьерист Белоусов станут ждать, пока ты наиграешься в семью и вылезешь из пеленок? Нет, дорогой! Они строят свою карьеру – камень за камнем. А что будешь строить ты? Стены из долгов и фундамент упущенных возможностей? Твои коллеги, Константин, сожрут тебя без соли, как твоего отца, и не поперхнутся, если ты дашь им хотя бы малейший повод. Поверь мне, они уже сейчас за твоей спиной перешептываются, что ты не оправдываешь надежд. Ты хочешь вручить им последний, неоспоримый аргумент? Стать живым доказательством их правоты?

Слова били точно в цель, подтверждая его самые страшные опасения. Мать умела убеждать.

– В этой ситуации есть только одно разумное решение: аборт, – холодно продолжала она, глядя на Катю. – Сейчас медицина на высоте: ни боли, ни осложнений. Костя спокойно едет и доказывает всем, на что способен. А вы, Катя, остаетесь и спокойно готовитесь к свадьбе, раз уж она вам так необходима.

Катя встала, дрожа.

– Вы предлагаете погубить жизнь вашего внука? – спросила она, глядя в глаза Валентине Сергеевне.

–Я предлагаю не губить жизнь моего сына, – отрезала мать Кости.–  Внук, которого ещё нет и который может и не появиться, – это гипотетическая возможность. А карьера Константина, его будущее, его шанс стать кем-то – это реальность, которую ты своими руками пытаешься разрушить. А реальность всегда имеет приоритет над фантазией.

Катя повернулась и вышла из комнаты. Костя сидел, зажатый двумя взаимоисключающими правдами: ядовитой, но чёткой логикой матери и безмолвной катастрофой в глазах Кати. Воздух на кухне стал густым и тяжёлым: казалось, его можно резать ножом.

– Она остынет, – холодно констатировала Валентина Сергеевна. – А ты собирай вещи: я уже забронировала билет, пока вы препирались, так что через три часа тебе надо быть на вокзале. И перестань раздумывать. Раздумье – роскошь для тех, у кого уже всё есть. У тебя же пока нет ничего, кроме этого шанса.

Константин поднялся. Ноги были ватными. Он двинулся в комнату, чувствуя на себе пристальный, контролирующий взгляд матери в спину.

Девушка лежала на кровати, отвернувшись к стене и обхватив живот обеими руками.

– Кать… – его голос прозвучал чужим шепотом. Она не ответила. – Мне нужно съездить. Я… я должен.  Я вернусь быстро – ты даже не заметишь. И …

Костя не знал, что сказать. Слова «все наладится» повисли бы в воздухе гнусной ложью. Он посмотрел на её спину, напряжённую и неприступную, и вдруг перед его взором возникло заседание Ученого совета. На сцене стоит он, Константин Туманов, в новом, строгом пиджаке. В его руках – книга с глянцевой обложкой: «Архаические культы Чернолесья». Рядом, почтительно склонив голову, замер Свиридов, а со второго ряда завистливым взглядом на него смотрит Белоусов. И этот мираж был так ярок, так реален, что на секунду стёр и Катину спину, и гнетущую тишину. Это был луч его славы, прожектором выхвативший его из трясины настоящего.

Константин решительно достал рюкзак. Вещи, паспорт,  диктофон, блокноты – каждый предмет, который он укладывал, был гвоздём в крышку того будущего, которое они могли бы построить вместе.

На пороге Костя  обернулся:

– Я… позвоню, как только будет связь.

Катя не шевельнулась, и он вышел. Мать, провожая, кивнула ему: это был одобрительный кивок генерала, отправляющего солдата в решающую битву.

В такси аспирант Туманов вновь и вновь убеждал себя, что поступает правильно. Он представлял, как вернется с сенсационными материалами, как изменится отношение к нему на кафедре. А образ Кати, бледный и неподвижный, он задвинул в самый дальний угол сознания, придавив его тяжёлым камнем с надписью «Потом»: «Потом все объясню. Потом она поймёт. Обязана понять». Это была всего лишь трусливая ложь, но он ухватился за неё, как утопающий -за соломинку.

Глава 2. Там, где заблудилось вр