# Иной фронт

Клим Винокуров

Продолжение саги о полковнике ГРУ ГШ ВС СССР Поляшенко Севастьяне Андреевиче. Первая книга саги "Подпрапорщик из Баксана". Вторая книга имеет рабочее название "Иной фронт". Путь капитана Поляшенко Севастьяна Андреевича в Разведывательное управление Красной Армии

## Глава 1

ПРОЛОГ. НАСЛЕДИЕ

1914 год. Казак-пекарь Андрей Фомич Поляшенко из села Баксан добровольцем уходит на войну. Пройдя путь от новобранца до подпрапорщика в 202-м Горийском пехотном полку, он познаёт цену окопного братства и офицерской чести. После тяжёлых боёв в Польше и под Вильно его назначают командиром взвода и вручают серебряные карманные часы с надписью: «Подпрапорщику А.Ф. Поляшенко. За верность долгу. От офицеров 202 ГП. 1915г.».

Осенью 1916 года в бою за высоту «Курган» он получает тяжелую контузию. Чудом вынесенный товарищами с захваченной противником высоты, он навсегда возвращается домой инвалидом. Его война окончена.

***

Теперь эти часы лежат в столе его сына – Севастьяна Андреевича Поляшенко. Мальчик, встречавший отца в 1916-м, стал офицером новой, Красной Армии.

Но его фронт – не траншеи. Его оружие – не винтовка. Служба привела его в тихие кабинеты Разведывательного управления, в Москву. Он – военный аналитик, и его противник – Японская империя.

Долг, запечатленный в серебре часов, перешел по наследству как фамильная реликвия и боевая задача. Но теперь выполнять его предстоит не на передовой, а за столом аналитика. Его полем боя станут не траншеи, а папки с грифом «Совершенно секретно», а цена ошибки – не захваченный окоп, а стратегический просчет, способный определить исход целой кампании и стоивший тысячи жизней.


ЧАСТЬ I: Приглашение

Глава 1.

В Забайкалье март – не весна, а лишь намёк на неё. Мороз по утрам ещё хватает за щёки, но снег уже не тот – рыхлый, осевший, с грязной коркой наста по обочинам. Ветер с монгольской степи, пронизывающий до костей, приносил запах талой овечьей шерсти и горьковатый дымок чужого угля. Японские бронепоезда на станциях Маньчжоулии топили печи без устали.

Капитан Севастьян Поляшенко стоял на крыльце штабного барака 102-й тяжёлой авиаэскадрильи, глотнув ледяного воздуха. Внизу, на промёрзшем летном поле, механики колдовали над ТБ-3 – угловатыми, неповоротливыми «летающими сараями», главной ударной силой округа. Сейчас, в предрассветной сизой мгле, они казались огромными спящими летучими исполинами. Его работа начиналась тогда, когда эти махины возвращались в свои ангары, принося в футлярах аэрофотоаппаратов плёнку – всевидящие глаза, глядевшие на японские укрепрайоны.

Разведка. Помощник начальника штаба по разведке. Звучало солидно, а на деле – бесконечные отчёты, карты, кальки, лупа и вечная нервотрёпка. Лётчики рисковали шкурой, снимая подчас в зоне возможного зенитного огня, а он сидел в тепле, разгадывая чужую игру по чёрно-белым теням на фотобумаге.

Вернувшись в кабинет – тесную комнатушку, отгороженную от общего зала фанерной перегородкой, – он застал там уже ждущего лейтенанта-штурмана. Лицо у того было серое от усталости, но глаза горели тем особым блеском, что бывает после трудной но интересной работы в которую влюблен.

– Квадрат «Днепр», товарищ капитан. От Маньчжоули до пятого разъезда. Ясность полная, зениток не было. Всё как всегда. Колонны грузовиков на шоссе, движение обычное. Но вот здесь… – лейтенант упёрся пальцем в карту, – у самого разъезда. Копошится что-то. Техника, люди. Похоже на земляные работы. Но масштаб… не для окопа. Скорее, как фундамент роют.

Поляшенко прищурился. Квадрат «Днепр» считался тихим – там у японцев были тыловые склады, ремонтные мастерские. Строить что-то капитальное ранней весной, да ещё в чистом поле?

– Плёнка в лаборатории?

– Так точно. Проявляют.

– Спасибо за работу, идите отдыхать.

Оставшись один, Севастьян опустился на стул. На столе, рядом с засаленной папкой оперативных сводок, стояла в простой рамке фотография: он сам в новенькой форме старшего лейтенанта, только что получившего назначение преподавателем в 3-ю военную школу лётчиков им. Ворошилова в Оренбурге. Рядом – Людмила, ещё совсем девчонка, с пухлым младенцем на руках. Женя. Сентябрь 1932-го. Снимок был постановочный, из фотоателье, но в нём была вся его оседлая, почти штатская жизнь тех двух лет между школой и Забайкальем. Преподавал теорию съёмки будущим летнабам, жил с семьёй в служебной квартире, гремел трамвай под окнами. Иной мир.

На стене висела карта – огромная, испещрённая стрелами, значками, пометками карандашом. Его нынешнее поле боя. Данные стекались на нее отовсюду: от пограничников, от агентуры Разведотдела округа, от перебежчиков и контрабандистов. Его же аэрофотосъёмка была самым точным, самым объективным куском мозаики. Не рассказ перепуганного дезертира, а факт. Вот траншея. Вот дзот. Вот свежая колея от тягача.

Он знал, что творилось на границе. 37-й год шипел, как раскалённая сковорода, на которую брызнули водой. После стычек у Ханки все ждали крупной провокации. Японцы вели себя нагло – ночные марши с ракетами, переброска частей, новые огневые точки. Всё это фиксировалось, складывалось в папки, отправлялось в штаб округа. А там, наверное, складывали в другие папки и отправляли в Москву. Иногда он ловил себя на мысли: а что, если однажды вся эта бумажная волокита не сработает? Если японцы решатся не на провокацию, а на удар?

И была ещё одна тревога, тихая, подспудная, разъедавшая душу. Слухи. Об арестах в столицах, о чистках в армии. До Забайкалья они доходили шепотом, обрывками, отчего становились ещё страшнее. Севастьян гнал их от себя. Его анкета была чище стерильного бинта: сын инвалида-фронтовика, рабочий с Алагирского завода, комсомолец с 24-го, партиец с 31-го, участник ликвидации банд на Кавказе в 28-30-м. Работай, не высовывайся – и пронесёт.

Раскрыл свежую папку из штаба округа, поступившую с последней почтой. «…отмечена переброска 23-й пехотной дивизии из района Харбина в направлении Хайлара… увеличение радиообмена на участке 3-й отдельной бригады Квантунской армии…». Сопоставлял с картой. Сходилось. Японцы не просто стояли – они сжимали кулак. Вопрос был один: для удара или ......?

В дверь постучали. Фотолаборант, щуплый паренёк в заляпанном халате, принёс отпечатки с «Днепра». Севастьян придвинул мощную лампу, взял в руки увесистую лупу с костяной ручкой. Да, лейтенант не ошибся. На снимке, сделанном почти в зенит, чётко читался свежий прямоугольник чёрной земли. Рядом – две тени, похожие на экскаваторы, и крошечные фигурки людей. Но масштаб… Это не блиндаж. Это что-то солидное. Фундамент? Командный пункт?

Мысль работала медленно, перебирая варианты. Аналитическая работа напоминала разминирование – одно неверное движение, и картина рассыплется, уведя в сторону. У него были кусочки пазла: этот котлован, переброска дивизии, участившиеся ночные манёвры. Сложить из них картину атаки? Пока рано. Но и отмахнуться нельзя.

Взял карандаш, вывел на чистом листе тезисы для доклада комэску:

Участок «Днепр» – новая инженерная активность. Характер неясен. Требуется повторная съёмка через 48 часов.

Данные РУ подтверждают общее усиление группировки на хайларском направлении.

Предлагаю усилить разведполёты на квадратах «Волга» и «Дон», возможны районы скрытого сосредоточения.

Отдельно, в свой блокнот записал – Запросить в штабе округа уточнение: имеет ли 23-я дивизия на вооружении тяжёлую осадную артиллерию.

Работа. Изо дня в день. Он отложил карандаш, посмотрел на часы – большие, стенные, с громким тиканьем. Без двадцати семь. Пора.

Погасив свет, вышел. Сумерки сгущались быстро. Над ангарами уже вспыхнули первые звёзды – яркие, колючие, резкие. Где-то там, за линией горизонта, за этими звёздами, японские часовые в меховых полушубках тоже, наверное, смотрели на запад, в его сторону. И тоже о чём-то думают. И тоже, наверное, чувствуют этот камень за пазухой – тревоги, неопределённости, долга.

Севастьян оправил шинель, надвинул ушанку и зашагал по разбитой, заснеженной дороге к огоньку своего окна на дальнем конце гарнизонного посёлка. Там, в снятой комнате у пожилой бурятки, его ждали Люда и четырёхлетний Женька. Этот день кончился. Завтра начнётся новый, во всём на него похожий. Он ещё не знал, что цепь событий, которая выдернет его из этой размеренной колеи, уже приведена в движение. А человек, который перевернёт его жизнь, уже входил в вагон поезда на станции Чита-1.

Глава 2.

В Забайкалье утро начиналось не с солнца, а с пронизывающей, цепкой сырости. Она впитывалась в кирпичные стены, въедалась в дерево бараков, оседала на железных исполинах аэродрома серым инеем. Севастьян Поляшенко, скинув шинель, несколько секунд стоял у потрескивающей, раскалённой печки, растирая озябшие руки. В кабинетике пахло остывшим чаем, пылью и типографской краской от свежей газеты.

На столе, рядом с казённой чернильницей, лежала папка с резолюцией комэска на вчерашнем докладе: «Направить в штаб округа. Продолжать наблюдение». Кривой, размашистый почерк. Ни похвалы, ни порицания. Обычная рутина. Рядом, под пресс-папье, была аккуратно развернута «Правда». Взгляд Севастьяна скользнул по заголовкам отчета о февральско-мартовском пленуме. Взгляд сам выхватывал обрывки: «…пресечь беспечность… выкорчевать шпионскую нечисть… бдительность – оружие партии…». Он резко отвёл глаза, будто от пламени. В голове, совсем некстати, дёрнулась старая, остроумная и потому опасная мысль, подслушанная когда-то у бывалых командиров в оренбургской школе: «Газеты по утрам вредны для пищеварения». Сказано было, кажется, со ссылкой на какого-то московского профессора из произведения Булгакова. Бред, конечно. Но доля солёной правды в этой шутке была.

Его потянуло не к картам, а вчерашнему вечеру. К дому. К Люде, которая, зашивая Женьке варежку, вдруг сказала тихо, не глядя: «Сапожки ему жмут уже. Пальцы красные. Новые надо… а где их взять-то, здесь?» Он тогда промолчал, сделал вид, что не расслышал за ветром. А надо было ответить. Обнадёжить. Но чем? Обещанием? Офицерское жалование уходило на комнату, на еду, на самое необходимое. До сапог – не дотянуть. Эта безнадёжная, тупая арифметика давила сильнее любой газетной статьи.

Потом, уже по инерции, сознание вернулось к вчерашнему котловану у разъезда. Что, если это просто фундамент под новый склад? И он, помощник начальника штаба по разведке, в своём докладе раздул из мухи слона, нарисовал «намерение» там, где была обычная стройка? Время, заданное тоннами газетной бумаги, было такое, что любая тень на карте могла обернуться тенью на тебе самом. Промолчал – ты вредитель. Ошибся – ты паникёр. А паникёров, согласно той же газете, то же приравнивали к вредителям. Он потянулся к жестяной коробке с чаем, насыпал щепоть прямо в стакан с подстаканником, залил кипятком из чайника. Чай был дешёвый, горьковатый. Глоток обжёг язык, вернув к реальности.

Анкета чиста. Это он знал твёрдо. Отец – инвалид-фронтовик, пекарь. Сам – рабочий с Алагирского завода, комсомолец с двадцать четвёртого, партиец с тридцать первого. На Кавказе банды гонял, крови хлебнул. Не за что цепляться. Работай, не высовывайся. Докладывай факты, а выводы пусть делают начальники, у них голова больше.

Звонок телефона разрезал тишину, резкий, сухой. Севастьян вздрогнул, чуть не опрокинув стакан. Снял трубку.

– Слушаю, капитан Поляшенко.

Голос дежурного по штабу, лейтенанта Камышанского, был странно плоским, лишённым привычной хрипловатой грубоватости.

– Товарищ капитан. Зайдите к комиссару.

Не «комиссар требует» или «срочно к Бородину», а именно «зайти». Ровно, вежливо. От этой вымученной вежливости похолодело под рёбрами.

– Сейчас?

– Когда освободитесь.

Трубку положили. Севастьян медленно вернул свою на рычаг. Зазвонил телефон у соседа за фанерной перегородкой, кто-то отозвался бодро, деловито. Обычный день.

Почему к комиссару? С докладом? Комэск уже всё решил он уже ушел в штаб округа. Или… Или не в нем дело?

Он прикрыл ладонью стакан, как бы пытаясь удержать его тепло. Взгляд машинально нашёл на столе простую рамку с фотографией – якорь и напоминание ответственности за своих любимых. Потом снова упёрся в газетный лист. «…выкорчевать…».

«Анкета чиста, – ещё раз, уже почти беззвучно, повторил он про себя. – Не за что».

Но под ложечкой засосало пустотой, знакомой и тошной. Он отодвинул стакан, поправил гимнастёрку, потрогал нагрудный карман – партбилет в кожаной обложке был на месте. Всё в порядке. Всё должно быть в порядке.

Он встал, отмерил пару вздохов у печки и вышел в коридор. Путь до кабинета комиссара Бородина занимал меньше минуты, но сегодня коридор казался длинным, как тоннель. Из-за двери оперативного отдела доносился сдержанный гул голосов, стук пишущей машинки. Всё как всегда. Только его собственные шаги по деревянному, некрашеному полу отдавались в ушах глухо и отдельно от этой будничной симфонии. Он подошёл к знакомой двери с табличкой «Военный комиссар», взялся за холодную ручку и, не давая себе времени на новую мысль, толкнул её.

***

Кабинет встретил его неестественной, звенящей тишиной. И – что было самым тревожным впечатлением – странной пустотой. Это была не та знакомая, душная берлога комиссара Бородина, где всегда стоял едкий, сладковатый смрад «Казбека», а стол был завален папками так, что сквозь них лишь угадывалась зеленая ткань поверхности стола. Сейчас комната была вычищена до стерильности. Стол – широкий, казённый сиял пустотой. С него исчезли не только бумаги, но и тяжёлая мраморная пепельница, и коробок спичек с видом Мавзолея, и гильза от снаряда, служившая пресс-папье. Только настольная лампа под зелёным абажуром, чернильница и перо. Исчез даже привычный запах – его выбили, выскребли, заменили на сухой, холодный воздух с едва уловимым оттенком хорошего, чужого одеколона. Кабинет превратился в нейтральную, ничью территорию. И от этой чистоты стало не по себе. Хаос Бородина был знаком и почти уютен. Этот порядок был чужероден и угрожающ.

В кресле комиссара, отодвинутом в угол, чтобы сидеть не за столом, а напротив него, находился незнакомец. Он не занимал хозяйское место. Он его игнорировал. Сидел не в позе гостя, которому неудобно – прямо, ладони на коленях, пиджак расстёгнут, но не снят. И в этой нарочитой простоте была своя, отточенная театральность.

Человек в сером гражданском костюме, сидевшем безупречно, будто сшитом на него лично. Лицо – скуластое, обветренное, с глубокими складками у рта и лёгкой щетинкой на щеках. Волосы короткие, пепельные, зачёсаны назад. И глаза – светлые, серо-стальные, почти без ресниц. Они не бегали, не оценивали обстановку. Они были прикованы к Севастьяну с той секунды, как он переступил порог. Взгляд был не просто внимательным. Он был изучающим, сканирующим, как луч щелевой лампы. Он рассматривал Севастьяна, как хирург – будущий разрез, или как часовщик – сложный, требующий починки механизм.

– Войдите, закройте дверь, – сказал незнакомец прежде, чем Севастьян успел сформулировать в голове хоть слово. Голос был низким, бархатистым, с приятной, лёгкой хрипотцой – голос человека, привыкшего, чтобы его слушали, и умеющего говорить долго, не уставая. – Не смущайтесь, комиссар Бородин сознательно освободил кабинет. У нас с вами будет приватный разговор. Проходите, садитесь, Севастьян Андреевич.

Он назвал его по имени-отчеству. Чётко, без запинки. От этого удара по уставной субординации – к капитану обращаются на «вы» и по званию – внутри у Севастьяна что-то ёкнуло и оборвалось.

Незнакомец не стал ждать ответа. Он слегка кивнул на стул для посетителей, стоящий напротив.

– Меня зовут Гуров. Владимир Сергеевич.

Всё. Ни звания. Ни должности. Ни «товарищ». Просто – Гуров. Владимир Сергеевич. Как представляются врачи, учёные или большие начальники из таких сфер, где звания уже не важны, потому что власть – личная, а не уставная.

Севастьян машинально закрыл дверь. Гул коридора, стук машинки из оперативки – всё отрезалось, осталась только эта звенящая, вычищенная тишина. Он сделал два шага и сел на твёрдый, плетёный стул, ощутив под собой его зыбкую податливость. Сидеть напротив этого человека, через пустой, полированный простор стола, было невыносимо неудобно.

«Приватный разговор» с незнакомцем в выхолощенном кабинете комиссара… Здесь была, незнакомая материя. Тишина, чистота, вежливость – всё это складывалось в ощущение, будто его уже вынули из привычной жизни, как болт из механизма, положили на стерильный стол и теперь рассматривают под сильной лупой, чтобы решить: годен ли он ещё для чего-то или только на переплавку. И от этого чувства – холоднее, чем от самого громкого крика.

***

Гуров слегка наклонился вперёд, взгляд его стал почти дружелюбным, если бы не эта ледяная, неотрывная фиксация на лице Севастьяна.

– Чай, Севастьян Андреевич? – он слегка коснулся термоса. – У вашего комиссара, надо отдать должное, вкус есть. «Ранний Сухуми». Не тот суррогат, что в столовой выдают.

Предложение прозвучало так естественно, будто они старые знакомые. Но предложить чай в этой обстановке – это как предложить сигарету перед расстрелом. Ритуал, подчёркивающий власть того, кто предлагает.

– Нет, спасибо, – буркнул Севастьян, и голос его, к собственному ужасу, лязгнул, как сорвавшаяся с троса лебёдка. Он сглотнул, пытаясь прочистить горло. – Я только что…

– Как знаете, – легко согласился Гуров, не давая договорить. Он открутил крышку-стаканчик термоса, и в тишину ударил шипящий звук пара. Наклонил термос, наливая медленно, с расстановкой. Аромат хорошего чая – цветочный, с лёгкой горчинкой – заполнил пространство между ними, но не согрел, а лишь оттенил общую стерильность. Гуров поднёс стаканчик к губам, прихлёбывая, и его взгляд поверх края изучал Севастьяна с хищным любопытством.

Севастьян сидел, сжав кулаки на коленях. Вопрос «Кто вы?» стоял в горле комом.

– Не надо напрягаться, – сказал Гуров, будто прочитав мысль. Он поставил стаканчик, вытер пальцы о носовой платок. – Давайте сразу снимем главный вопрос. Я не из НКВД, а – из Четвёртого (разведывательного) управления Красной Армии. – Он сделал небольшую, значимую паузу, давая с одной стороны успокоиться офицеру, а с другой стороны – насторожиться. – На профессиональном сленге таких как я, бывает, называют «покупателями». – Он произнёс это слово с лёгкой, циничной усмешкой в уголках глаз, будто говоря о чём-то слегка неприличном, но неизбежном. – Иногда езжу по гарнизонам. Присматриваюсь к людям. К интересным людям.

«Покупатель». Слово повисло в воздухе, липкое и двусмысленное. Покупают скот, зерно, шкуры. Севастьян молчал, сжав кулаки на коленях, чувствуя, как тишина давит на барабанные перепонки. Спросить что-либо было страшно, но молчать – ещё страшнее.

– И… я попал в поле вашего зрения, Владимир Сергеевич? – наконец выдавил он из себя, слыша, как голос всё ещё звучит чужим, излишне громким в этой тишине.

Гуров слегка улыбнулся, как взрослый, слушающий наивный вопрос ребёнка.

– Не просто попали. Вы в нём обосновались. Расскажите-ка лучше о себе. Что вы за человек, капитан Поляшенко?

Это был классический, почти милицейский приём. Севастьян внутренне собрался, начал мысленно выстраивать безопасную, сухую канву: «Родился в селе Баксан, отец – инвалид-фронтовик, рабочий…»

– Я, товарищ… – он запнулся, не зная, как обращаться к гражданскому, – Владимир Сергеевич. Родился в 1908 году в селе Баксан…

– …отец Андрей Фомич, инвалид войны, работает в артеле, – мягко, но неумолимо до декламировал за него Гуров. Он слегка похлопал ладонью по боковому карману пиджака. – с Вашим личным делом я ознакомлен очень хорошо. От «родился в селе Баксан» до «помощник начальника штаба по разведке». Я знаю, что вы рабочий с Алагирского завода, партиец с тридцать первого, и что на Кавказе с бандами боролись. Я даже знаю, почему вы ушли из индустриального техникума в Орджоникидзе. Материальные причины, верно? Жаль. Ум у вас ясный, технический мог бы пригодиться. – Он снова прихлебнул чаю, давая каждому слову осесть. – Но видите ли, куда интереснее для меня не то, что в анкете. А то… что между строк. Ваши доклады в штаб округа, к примеру.

Севастьяна будто слегка качнуло от неожиданности.

– Мои… доклады?

– Именно. Большинство офицеров видят на снимках дыры в земле. Траншеи. Дзоты. Вы – видите намерение. Вы пишете не «укрепление», а «фланкирующее укрепление, прикрывающее подход к лощине, что указывает на намерение противника контролировать именно это направление». – Гуров произнёс эту фразу почти нараспев, явно цитируя по памяти. – Вы пытаетесь понять зачем, а не что. Это редкость. Почти роскошь. И, знаете, – он поставил стаканчик, – по моим сведениям, вы и книги читать любите. Не только уставы. Что из последнего прочитанного запало в душу? Не стесняйтесь.

Вопрос ударил, как плеть. После анкеты, после докладов – теперь книги. Полный охват.

– Да много чего… – начал Севастьян, отчаянно пытаясь сообразить. – Чехова, например… «Палату номер шесть»…

– Чехов – это азбука, – мягко, почти сочувственно прервал его Гуров, будто укорял ребёнка, назвавшего в умном разговоре таблицу умножения. – А что-то… посерьёзнее? Из зарубежного. Которое у нас издают не для красоты слога, а чтобы показать язвы. Теодор Драйзер, к примеру. «Американская трагедия».

Севастьян почувствовал, как под рёбрами отпускает. Драйзер – не опасно. Его даже хвалят за классовую ненависть. «Разоблачение капиталистического ада» – вот правильные слова.

– Читал, конечно, – кивнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Мощное произведение.

– И что же Вы вынесли? – Гуров наклонился вперёд, и в его светлых, прозрачных глазах загорелся тот самый неподдельный, хищный интерес, который был страшнее любой злости. – Не то, что пишут в журнале «Литературный критик». А то, что осталось здесь, – он слегка ткнул пальцем в грудь. – У вас, у Севастьяна Поляшенко.

Вопрос висел в воздухе, отточенный и холодный. Отшутиться не выйдет. Севастьян сглотнул. Говорить придётся.

– Там, конечно, вся эта механика, да, – начал Севастьян, нащупывая спасительную тропинку. – Давят на человека обстоятельства, среда… Бедность, эти вечные долги. – Он сделал маленькую паузу, но Гуров молчал, просто смотрел, и эта тишина требовала продолжения, вынуждала к искренности. – Но когда читаешь… там же есть момент, после которого уже не среда решает. Там есть этот эпизод в лодке. Удар веслом. Нечаянный толчок. Случай. И вот с этой секунды всё пошло под откос уже не по законам общества, а по каким-то своим, слепым законам падения. Как будто… как будто судьба – это не твоё прошлое и даже не твой выбор. А – лотерея. Монетку подбросили, а ты даже не видел, орел это или решка.

Он замолчал, и в наступившей тишине услышал, как гулко стучит собственное сердце. Чёрт. Он только что, на полном серьёзе, высказал крамолу. Усомнился в святом – в том, что история идёт не по рельсам закономерности, а катится под откос по ухабистой дороге слепого случая. Это было хуже, чем прочесть запрещённую книгу. Это была ересь в самой основе мировоззрения.

Гуров не перебивал. Он сидел, откинувшись на спинку кресла и смотрел на Севастьяна. Взгляд его был тяжёлым, оценивающим, как гиря на аптечных весах.

– Любопытно, – произнёс он наконец, и слово это прозвучало глухо, как удар прикладом по замёрзшей земле. – По Марксу, как вам, члену партии, должно быть известно, случайность – лишь форма проявления необходимости. Покров, скрывающий железную логику исторического процесса. А вы… выходит, считаете, что слепая фортуна может пересилить закономерность? Что судьба отдельного человека может быть иррациональной игрой? – Он сделал маленькую, но оглушительную паузу. – Это, знаете ли, очень… вольнодумный вывод, товарищ капитан. Прямо скажем – еретический с точки зрения диалектического материализма.

Севастьяна бросило в жар, а потом резко обдало ледяным потом. Он почувствовал, как крупные капли скатываются по позвоночнику под гимнастёркой. Рука сама потянулась поправить воротник, который вдруг стал душить.

– Я не утверждаю… я просто о впечатлении от книги… – выдавил он, слыша, как голос предательски дрогнул.

– Успокойтесь, – Гуров отвёл руку, и в уголках его глаз, в паутине морщинок, заплясали знакомые огоньки усмешки. – Я, вы не поверите… с вами согласен.

Он сказал это тихо, доверительно, но слово «согласен» прозвучало в тишине кабинета громче артиллерийского залпа.

– Иногда один-единственный, случайный разговор, – продолжил Гуров, обводя взглядом стерильную пустоту комнаты, – одна неожиданная встреча на глухом полустанке… могут переломить человеческую жизнь. Как тот самый удар веслом по воде. Отправить её по совершенно иному руслу. И те люди, – он снова посмотрел прямо на Севастьяна, и взгляд его стал пронзительным, почти физически ощутимым, – которые понимают это, которые умеют не только изучать железные законы, но и… ловить этот самый миг, этот слепой случай, и направлять его в нужное русло… Такие люди обладают силой, сравнимой разве что со стихией. Вы понимаете меня, Севастьян Андреевич?

Севастьян понял. Он понял с леденящей, тошнотворной ясностью. Он сидел напротив такого человека. Перед ним сидел тот, кто подбрасывает монетку и уже знает, какой стороной она упадёт.

– Вы знаете, – Гуров отхлебнул чаю, и его голос снова стал бархатным, почти ласковым, – для штабного капитана в забытом Богом Забайкалье – полезно так мыслить. Видеть не только порядок, но и хаос, который этот порядок рождает. Очень полезно.

Он произнёс это слово – «полезно» – с такой лёгкой, интимной интонацией, что теперь сомнений не оставалось. Полезно не для армии. Не для страны. Полезно – для Гурова. Для того дела, где люди – пешки, а случайность – инструмент. И Севастьян только что доказал, что умеет видеть игру. А значит, может стать игроком. Или – фигурой на доске.

Пауза после слова «полезно» растянулась, наполнившись густым, почти осязаемым смыслом. Гуров наконец оторвался от созерцания Севастьяна, взгляд его скользнул по пустому столу, по стенам, затерянным в полумраке за кругом света от лампы, будто оценивая убогость обстановки.

– Ваш ум, ваша способность видеть связь между явлениями… – начал он задумчиво, как бы размышляя вслух. – Они здесь, в Забайкалье, Севастьян Андреевич, простаивают. Как мотор, поставленный на телегу, которой лишь бы по проселку до соседнего колхоза таскаться. Мотор стонет, ресурс иссякает, а толку – на копейку. Ему нужен самолёт. Или, на худой конец, «эмка». А не эта телега.

Он обвёл рукой пространство кабинета, а жестом этим – будто и весь гарнизон, и бескрайнюю заснеженную степь за окном.

– Здесь вы, конечно, ценный специалист. Бдительное око. Но в наше время… – Гуров сделал едва заметную, понимающую паузу, – ценится иное. Исполнительность. Послушание. Ум, оставшийся без присмотра, без верного направления… он, знаете ли, может завести куда угодно. Стать источником неверных выводов. Ненужных вопросов. В общем, проблем. – Он посмотрел прямо на Севастьяна, и в его светлых глазах не было угрозы. Была констатация. Железная, как рельс. – В Москве же, в четвертом управлении, в частности, такой ум ценят. Его не закапывают в землю. Его… лелеют. Направляют в нужное русло. Обучают. В Академии имени Фрунзе, например. На специальном факультете.

Севастьян замер, не дыша. Слово «академия» прозвучало как выстрел из другой жизни. Неуловимая, давно похороненная мечта каждого мало-мальски грамотного командира.

– Специальный факультет? – переспросил он глухо.

– Именно. Туда не по разнарядке попадают. Туда приглашают. Учат там… – Гуров слегка запнулся, подбирая слова, – не просто тактике и топографии. Учат понимать логику вероятного противника. Его историю, психологию, язык. Учат видеть мир не как набор случайных фактов, а как сложную, живую систему. И находить в ней… ключевые точки приложения усилий. Для государственной пользы, разумеется.

Он снова налил себе чаю, давая Севастьяну переварить услышанное. Пар от стаканчика заклубился призрачным облаком.

– Вы думаете о семье, я вижу, – продолжил Гуров вдруг, сменив тему с головокружительной лёгкостью. Его голос стал чуть тише, доверительнее. – Людмила Филипповна… Женщина молодая. Она, я уверен, скучает по цивилизации здесь, в этой… глухомани. А сыну вашему, Жене… каково расти на краю света, среди бараков да выгребных ям? В Москве для семей слушателей академии – хорошие квартиры. Отличные школы. Центральный парк отдыха, театры, музеи. Это не ссылка, голубчик. Это – возвращение в нормальную человеческую жизнь. Шаг вперёд. Во всех смыслах.

Каждое слово било точно в цель, в те самые больные места, что мучили Севастьяна по вечерам, когда он смотрел на спящего сына в углу проходной комнаты, в доме пропахнувшего бараниной.

Гуров встал, прошелся к окну, заложив руки за спину. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне грязного мартовского стекла.

– Я не уговариваю Вас, – сказал он в стекло, и голос его стал твёрже, лишённым прежней бархатистости. – Моя задача – найти и предложить. Ваша – принять решение. Если чувствуете в себе силы для иного масштаба работы, если хотите, чтобы ваш ум служил не в масштабах эскадрильи, а страны… пишите рапорт о направлении на учёбу. Всё остальное – бумаги и согласования – я беру на себя. Вы и представить не можете, какие бюрократические горы можно сдвинуть, когда этого требует наша служба.

Он обернулся. Лицо его было теперь совершенно серьёзным, официальным. Только в уголках глаз, в сетке мелких морщинок, таился отсвет той же усмешки – знания, что предложение, которое звучит как выбор, на самом деле таковым не является.

– Если же решите, что ваш путь – здесь, среди японских котлованов и вот этого… – он снова жестом обозначил кабинет, – ничего страшного. Мы просто с вами познакомились. Вы – толковый офицер, я – странный московский чиновник. Разойдёмся и забудем.

***

Гуров стоял у окна, и его последние слова – «разойдёмся и забудем» – повисли воздухе кабинета не обещанием, а приговором. Отказ уже был оформлен в уме этого человека как досадная, но рядовая помарка. Севастьян сидел, чувствуя, как стул под ним окончательно теряет твёрдость, превращаясь в зыбкую трясину.

Москва. Академия. Спецфакультет. Квартира. Школа для Женьки. Слова кружились в голове ослепительным, оглушающим хороводом. И тут же, из самой глубины, поднимался ледяной ужас: а что за этим? «Наша служба». «Иной масштаб». Не просто учёба – посвящение. Переход в какой-то иной, закрытый контур, из которого назад дороги нет.

Гуров, развернувшись, двинулся к столу. Движения его стали резкими, экономичными, лишёнными прежней расслабленности. Дело было сделано, товар предложен, теперь – формальности. Он достал из внутреннего кармана пиджака не бланк, не мандат, а простой, но плотный прямоугольник. Положил его на полированную столешницу перед Севастьяном так, словно сдавал карту в преферансе.

– Мои координаты. На размышление – неделя.

На карточке, оттиснутыми простыми, чёткими буквами, значилось: «Вл. С. Гуров» и ниже – номер московского телефона. Ни звания. Ни должности. Ни даже имя и отчества полностью. Такая карточка была знаком силы особого рода – когда человек настолько уверен в своей весомости в нужных кабинетах, что ему не нужны никакие регалии.

Гуров протянул руку. Севастьян встал, по инерции, и пожал её. Ладонь была сухой, твёрдой, с чёткими костяшками пальцев. Рукопожатие – короткое, энергичное, без намёка на фамильярность или тепло. Деловое.

– До свидания, Севастьян Андреевич. Было очень приятно и познавательно познакомиться с Вами лично.

Он кивнул, развернулся и вышел. Быстро, бесшумно, не оглядываясь. Дверь закрылась с тихим, но чётким щелчком замка.

Севастьян остался один в гробовой тишине вычищенного кабинета. Пахло теперь не «Казбеком» Бородина, а лёгким, дорогим одеколоном, который принёс с собой Гуров. Запах иного мира, уже вторгшегося в этот.

Он опустил взгляд на карточку и взял её. Бумага была плотной, дорогой, с фаской по краям. «Вл. С. Гуров». Вот и всё связующее звено с тем другим, возможным миром. Он сунул карточку в нагрудный карман гимнастёрки, под партбилет. Там она легла на тело, и почти сразу показалось, что от неё исходит холодный жар, как от химической грелки.

Внутри всё кипело и сталкивалось. Мечта о настоящей учёбе, о справедливо оценённом уме, о светлой комнате для Люды и школе для Женьки – с одной стороны. С другой – цепкий, животный страх перед дверью, которая, приоткрывшись, может захлопнуться навсегда, отделив его от всего привычного, простого, безопасного. Он вспомнил пыльную аудиторию орджоникидзевского техникума, которую пришлось покинуть, и горьковатый вкус той несостоявшейся жизни. Этот шанс был словно искуплением той старой потери. Но цена? Ценой мог стать он сам. Его душа, его покой, его право просто быть капитаном Поляшенко, а не кем-то ещё.

Он поднялся, ноги были ватными, и вышел в коридор. И тут же на него обрушилась привычная реальность, но она казалась теперь плоской, бутафорской. Из радиорубки доносились переговорные позывные, кто-то громко спорил о запчастях, дежурный пробежал с папкой под мышкой. Всё так же, как час назад. Но это был уже не его мир. Он стал декорацией, картонными кулисами, на фоне которых разворачивалась теперь главная драма – тихая, невидимая никому, кроме него.

Он натянул шинель, надвинул ушанку и толкнул тяжелую дверь на выход. Во двор. Моросил холодный мартовский дождь со снегом, серая каша хлюпала под сапогами. На лётном поле, как и утром, механики возились с исполинскими ТБ-3. Те же фигуры в тёмных комбезах, тот же пар от дыхания. Но теперь это было похоже на древний, бессмысленный ритуал. Он смотрел на них, а видел будто бы со стороны.

Он развернулся и зашагал через двор, мимо бараков, к дальним огонькам офицерского посёлка. Шаг его был уже не усталой походкой человека, кончившего тяжёлый день. Он был собранным, упругим, отчеканенным – шаг командира, ведущего людей в атаку.

Рука его снова легла на грудь, прижимая гимнастёрку, под которой лежала карточка. Она не жгла теперь. Она леденила, как пластинка сухого льда, прилипшая к телу. Не абстрактная тревога о японцах и вчерашнем котловане. Теперь всё было просто и страшно. Было два пути. И выбрать нужно было один. И этот выбор он должен был обсудить с женой, глядя в её глаза. Он нёс не новость. Он нёс приговор. Или спасение. Он ещё сам не знал – что.

Вот и крайняя изба, где снимали комнату. В окне – тусклый, керосиновый свет. Люда уже зажгла лампу. Обычный вечер. Щи, хлеб, расспросы про службу, сказка Жене. Но этот вечер уже не был обычным. Он стоял на пороге, слушая, как внутри сын что-то громко и радостно рассказывает, и чувствовал, как тяжелеет на плечах невидимый груз. Груз чужого решения, которое теперь стало его. Груз обещания другой жизни, пахнущей не овечьей шерстью, а хорошим одеколоном и московским асфальтом.

Он глубоко вдохнул, и пар от его дыхания смешался с дождливой морокой. Потом толкнул калитку. Скрипнула петля – знакомый, уютный звук. Но сегодня он звучал как щелчок взведённого курка. Игра началась.

## Глава 2

Часть II

Глава 4.

Августовское утро в Москве встретило их тяжёлым, спёртым воздухом под стеклянными сводами Ярославского вокзала. Запах раскалённого железа, машинного масла, дешёвого одеколона «Шипр» от щёгольски одетых пассажиров и пыли, поднятой тысячами ног. Гул стоял плотный, густой: дробный стук каблуков по каменному полу, скрежет колёс багажных тележек, надрывный рёв репродуктора, из которого лились торжественные марши, прерываемые объявлениями.

Севастьян поставил на пол, испещрённый царапинами и чёрными полосами от чемоданов, два своих, видавших виды, брезентовых чемодана. Сделал это чётко, по-военному, хотя пальцы на мгновение коснулись нагрудного кармана гимнастёрки – проверить, на месте ли партбилет и тот жёсткий, будто из картона, прямоугольник с карточкой Гурова.

Рядом, прижимая к себе Женьку, стояла Люда. Мальчик, проспавший последние часы дороги, теперь впился глазами в суматоху, разинув рот. Люда же не смотрела по сторонам рассеянно – её взгляд, острый и усталый, выхватывал детали: чистую, с золотыми буквами вывеску «Справочное бюро», милиционера в светлой летней гимнастёрке и фуражке у выхода, группу красноармейцев в пилотках, бодро шагающих строем через зал. Пальцы её в грубых, потёртых перчатках поправляли воротник Женькиного лёгкого пальтишка.

– Пап… – Женя вывернулся, уставившись на могучий, черно-зелёный паровоз серии «ФД», видневшийся за огромным окном. Из-под его колёс ещё валил пар, оседая на бетон шпал. – А он… сильнее нашего, будет?

Вопрос был не о лошадиных силах. Он был об их старом, скрипучем, закопчённом вокзальчике в Забайкалье. О маленьком паровозике, который тащил их состав. О всём том, что навсегда осталось позади, по ту сторону Урала. Севастьян взглянул на сына, на его лицо, полное серьёзного, почти взрослого осмысления нового мира. Потом перевёл взгляд на стального исполина за стеклом, от которого исходила сдержанная, яростная мощь.

Уголки его губ чуть дрогнули, потянулись вверх – не широкой, открытой улыбкой, а той самой, немного усталой, но тёплой усмешкой, что Женя знал и ждал. Усмешкой, которая больше читалась в прищуренных, смягчившихся на мгновение глазах.

– Сильнее, – коротко и твёрдо сказал Севастьян, положив ладонь на стриженную под ноль, колючую головёнку сына. – Теперь всё будет покрепче. Выдыхай, орёл. Пошли выгружаться.

Он снова взял чемоданы, кивнул Люде. Та в ответ кивнула, коротко и деловито, взяла Женьку за руку крепче. Её собственное лицо было бледным от бессонной дороги, но губы сжаты, а подбородок чуть выставлен вперёд. Они тронулись с места, маленький, плотно сбитый треугольник, влившийся в бурлящий поток людей.

***

Выбравшись из шумного чрева вокзала на площадь, они остановились на мгновение, ослеплённые непривычно резким светом. Не солнцем – день был сероватый, хмурый – а простором. Пространство здесь не упиралось в сопку или стену барака, а уходило вдаль широким асфальтовым полем, прорезанным трамвайными путями.

– Крепче за руку, Женя, – сказал Севастьян, мягко, но настойчиво взяв сына за запястье, как только тот шагнул за тумбу с афишей фильма «Цирк». Мимо, с негромким шелестом резины, пронеслась длинная, обтекаемая «эмка» – правительственный ГАЗ-М1. Автомобиль был цвета слоновой кости, с тёмными стёклами. Женя замер, вперившись в него.

– Ух ты! – вырвалось у него, когда машина скрылась за углом высотного здания с колоннадой – Наркомтяжпрома.

– Видал? – Севастьян позволил себе короткую, одобрительную ухмылку. – Вот такую же в кино показывали, помнишь?

Люда молча наблюдала, и чувства в ней боролись. Она ведь помнила город. Оренбург, 32-й год. Трамвайные линии, магазины, асфальт. Но то был провинциальный, пыльный, с одноэтажным центром город. А здесь… Здесь был размах. И трамваев было не два маршрута, а десятки, и дома были не в два, а в пять-шесть этажей, и сам воздух вибрировал от иного, столичного напряжения. Это не пугало. Это напоминало – о той, сравнительно благополучной поре, когда Севастьян учился, а она водила коляску с младенцем Женей по тихим оренбургским улочкам. Но то была прошлая жизнь, оборванная Забайкальем. И теперь эта новая, московская жизнь казалась не возвращением, а испытанием на прочность – выдержат ли они её уровень, её строгость?

Они пошли по улице, которая на вывеске именовалась Комсомольской. Севастьян нёс оба чемодана, не меняя рук.

– Смотри-ка, – он кивнул на магазин с застеклённой витриной. – «Гастроном». Видишь, колбаса какая ровная лежит? Будем покупать.


Женя, не отрываясь, смотрел на розовые батоны за стеклом.

– Папа, а это что? – мальчик указал на киоск «Союзпечати».

– Это где новости все. И про лётчиков, и про стахановцев. Вот подрастёшь немного, научишься бегло читать – сам всё узнаешь. Пока я тебе буду рассказывать, – пообещал Севастьян, и в голосе его прозвучала отцовская нота.

Люда шла, и её взгляд скользил по женщинам. Да, платья, туфельки, панамки у детей. Но в Оренбурге она и сама могла бы так выглядеть, будь деньги. Здесь же это выглядело как установленный порядок вещей. И она поймала себя на мысли, которая заставила её внутренне сжаться: «А я смогу? Смогу здесь быть не гарнизонной женой, а… женой московского слушателя академии?» Это был не вопрос к Севастьяну. Это был вопрос к себе. И ответа пока не было.

Путь занял не больше десяти минут. Вскоре впереди показалось невысокое, но монументальное строение из серого гранита. Над входом – надпись: «Метрополитен имени Л. М. Кагановича. Станция Комсомольская».

Люда остановилась. Метро. Этого в Оренбурге не было. Это был абсолютно новый, пугающий и магический символ. Женя притих, вперившись в огромные двери.

– Мама, мы туда? – спросил он шёпотом.

Севастьян перехватил её взгляд – не растерянный, но сосредоточенный. Он поставил чемоданы, присел перед сыном.

– Туда, орлёнок. Это метро. Подземная железная дорога. Сейчас мы спустимся, сядем в вагон, и он сам, без паровоза, повезёт нас быстро-быстро. Ничего не бойся, я же с тобой.

Он поднялся, взглянул на Люду. В его усталых глазах она прочла не просьбу о поддержке, а готовность поддержать её. Он понимал, что для неё это не просто транспорт.

– Ничего, – сказал он ей тише, ободряюще. – Сейчас дальше поедем.

Он снова взял чемоданы, и они двинулись к зияющему чёрным провалом входу, откуда навстречу вырывался тёплый, влажный ветер – дыхание совсем иной, подземной Москвы.

***

Двери поглотили их, и мир сменился.

Сначала – сумрак вестибюля, пахнущий каменной пылью, озоном и сладковатым ароматом дезодоранта «Санитас», которым щедро поливали полы уборщицы в серых халатах. Поток людей нёс их вглубь, к ограждениям касс.

Но главное ждало впереди.

Огромный, медленно движущийся лестничный марш, уходящий вниз в озарённую мягким светом глубину. Эскалатор. В Забайкалье о таких вещах не слышали. В Оренбурге – и подавно. Женя замер, уставившись на движущиеся зубчатые ступени, на мерное биение металлических пластин о балюстраду. Это было страшнее паровоза. Паровоз был понятен: дым, пар, грохот. А это – тихое, гипнотическое движение самой земли, расступающейся под ногами.

– Не бойся, – голос Севастьяна прозвучал прямо над его ухом, твёрдо и спокойно. – Шаг вперёд и крепко держись. Смотри на меня.

Он сам ступил первым, поставив чемоданы на ступеньки эскалатора, одной рукой вцепившись в резиновый поручень, другой – в руку сына. Чувствовал, как маленькие пальцы судорожно сжали его ладонь. Люда шагнула следом, прижав к себе свёрток с едой. Её лицо было сосредоточенным, бледным. Она тоже никогда не видела ничего подобного.

И вот они поплыли вниз.

Для Жени это стало волшебством. Страх сменился восторгом. Он смотрел то вверх, на уменьшающийся вход, то вниз, на приближающиеся своды, не в силах вымолвить слово. Его мир, состоявший из бараков, колючей проволоки и бескрайнего неба, вдруг сжался, превратился в эту тёплую, светящуюся каменную утробу.

А для Люды – это было потрясением иного рода. Глаза её, привыкшие к скудным интерьерам, зацепились за детали. Белый, без единой трещины мрамор стен. Бронзовые торшеры в виде снопов пшеницы, из которых лился ровный, немерцающий свет. Высокий, кессонированный потолок, напоминавший ей картинки из школьного учебника про античные дворцы.

Она не видела красоты. Она видела неслыханную роскошь, публично выставленную напоказ. Такую чистоту и такой блеск она знала только по парадным залам Дома офицеров в Оренбурге, куда их пускали раз в год на торжественное собрание. А здесь это было – для всех. Для неё. Для хлынувшего сюда с перронов простого люда в заношенных пиджаках и цветастых платках. Её сердце сжалось от странной, горькой гордости. От ощущения, что она причастна к чему-то грандиозному и прекрасному, чего она до конца не понимала, но что имело над ней власть.

Севастьян же смотрел вперёд, и его мозг, вопреки воле, работал. Он отмечал толщину сводов (на случай бомбёжки), акустику (шум поезда слышен загодя), закрытые служебные двери в стенах с табличками «Посторонним вход воспрещён».

Эскалатор мягко вынес их на устланный гранитом пол перрона.

И тут их накрыла полная, гулкая тишина, странная после шума улицы и скрежета механизма. Тишина, в которой лишь где-то вдалеке, в туннеле, нарастал лёгкий, звенящий гул – дыхание приближающегося поезда.

Женя, наконец, обрёл дар речи. Он шёпотом, полным благоговения, выдохнул, глядя на огромные мраморные скамьи, на гигантские мозаичные панно с былинными богатырями и красноармейцами под сводами:

– Папа… мы под землёй?

– Под землёй, – подтвердил Севастьян, на секунду закрывая глаза. Его накрыла внезапная усталость. Не физическая. От впечатлений. От этого колоссального, давящего великолепия, которое было теперь его новой реальностью. – Совсем под землёй. Теперь поезд жди.

Он поставил чемоданы, позволив Люде и Жене осмотреться. Сам же прислонился к холодной мраморной стене, чувствуя, как его собственная, простая и жёсткая солдатская жизнь осталась где-то там, наверху, в августовском свете. А здесь, внизу, начиналась другая. Сложная. Блестящая. Пугающая.

***

Гул нарастал, превращаясь в рокот, и из чёрного провала туннеля выплыл, плавно замедляя ход, состав. Не привычные деревянные вагоны с открытыми площадками, а длинные, обтекаемые, стальные громады с закруглёнными крышами и рядами больших квадратных окон. Двери разъехались сами, без участия кондуктора, с мягким шипением.

Люда втиснулась в вагон, чувствуя, как её подталкивает сзади набегающая волна людей. Севастьян ловко парировал толкотню, ставя чемоданы между ног и прикрывая собой семью. Двери закрылись. Резкий, но плавный рывок – и поезд тронулся. Не с лязгом и скрежетом, как товарняк, а с мощным, ровным натяжением, заставляющим всех слегка отклониться назад.

Женя вжался в мать, но через секунду оторопело уставился в окно. За стеклом, почти в упор, проплывала, осыпаясь искрами, бетонная стена туннеля. Потом – тьма, прорезаемая редкими сигнальными огнями. Потом – ярко освещённая станция-призрак, пронесшаяся как сон: колонны, вспыхнувшие на мгновение светом люстры, лица людей на перроне – и снова тьма.

– Мама, мы в трубе! – выдохнул он, и в его голосе был не страх, а захватывающее открытие новой физики мира.

Люда молча кивала, цепляясь за блестящий стальной поручень. Она пыталась смотреть на пассажиров, как в Оренбурге присматривалась к новым соседям. Но здесь всё было иначе. Никто ни с кем не заговаривал. Люди читали газеты, смотрели в одну точку, дремали, покачиваясь в такт движению. Мужчины в шляпах и добротных костюмах, женщины с ридикюлями, студенты с портфелями. Тишина в вагоне была особая – не уставная, а московская: сосредоточенная, усталая, приватная за множеством глаз. Она чувствовала себя незваным гостем в этом ритмичном, само собой разумеющемся потоке столичной жизни. Её потрёпанные перчатки, Женькино пальтишко, даже аккуратная, но простая форма Севастьяна – всё кричало здесь о «провинции», о «приезжих».

Она украдкой взглянула на мужа. Он стоял, выставив вперёд плечо, ограждая их пространство, и смотрел не по сторонам, а поверх голов, в стеклянную дверь в конце вагона. Лицо его было спокойно, но в уголках глаз собрались тонкие, напряжённые морщинки. Он был здесь не пассажиром. Он был наблюдателем. Его взгляд, привыкший выискивать на аэрофотоснимках малейшую аномалию, теперь бессознательно сканировал это подземное царство: считал секунды между станциями, отмечал перепады давления в ушах, прикидывал глубину залегания. Его Москва начиналась не с улиц, а с этой стальной артерии, с её расписания и логистики. И, возможно, с её уязвимостей.

– Следующая – «Площадь Свердлова», – раздался из репродуктора ровный, безличный мужской голос.

Севастьян встрепенулся, вышел из своей аналитической отрешённости. Он наклонился к Жене, который, прилипнув носом к стеклу, пытался разглядеть в мелькающей темноте чудовищ или, на худой конец, летучих мышей.

– Всё, орёл, сейчас выходим. Дальше – пешком. Там ещё интереснее будет.

Он ловил взгляд жены, пытаясь прочесть в нём усталость или тревогу. Видел лишь сосредоточенную внимательность. Она, как и он, уже работала – осваивалась, запоминала, учила правила игры под названием «Москва». Поезд начал тормозить, заливая вагон ярким светом новой станции. Их путешествие вглубь столицы продолжалось.

***

Поезд остановился, и их снова выплеснуло наружу – на этот раз в зал, который казался ещё более торжественным, чем «Комсомольская». Высокие, массивные колонны, облицованные тёмно-жёлтым мрамором, бронзовые светильники в виде факелов. Но задерживаться было некогда – Севастьян твёрдо вёл их к эскалатору, наверх, к серому свету.

Они вынырнули из-под земли в самом сердце города. Прямо перед ними лежала огромная, мощёная брусчаткой площадь Свердлова, уходящая в хмурую, низкую августовскую дымку. Справа – громада Большого театра с его белоснежными колоннами и квадригой Аполлона на фронтоне. От долгой городской жизни камень фасада приобрёл тёплый, патинированный, почти кремовый оттенок, который в этот пасмурный день казался приглушённо-золотистым. Слева – строгое здание ЦУМа. Впереди – начинался Театральный проезд. Воздух здесь был иным – не вокзальным, не подземным, а влажным и тяжёлым, пахнущим мокрым асфальтом и выхлопами редких машин. Чувствовалась близость Кремля, невидимого за строениями.

– Вот, – сказал Севастьян, делая паузу и сметая с лица капли начинающего накрапывать дождя. – Центр. Видишь, Женя, театр самый главный. – Он говорил это не для восторга, а как бы ставя точку на карте: запомни ориентир.

Люда молча смотрела на женщин, торопливо выходящих из дверей ЦУМа, пряча покупки под плащи и зонты. Она в Оренбурге видела магазины. Но такого – нет. Это был храм потребления, и вхожи в него были, судя по одежде, далеко не все. Она машинально поправила свой намокший по краям платок.

– Далекó ещё? – спросила она, и в голосе прозвучала не жалоба, а деловая усталость.

– Нет, – отозвался Севастьян. – Теперь на трамвае. Минут двадцать.

Они свернули с площади на более тихую улицу. Севастьян шёл уверенно – видно было, что маршрут он изучил по карте заранее. Вскоре они вышли на широкую улицу с трамвайными путями, по которым поблёскивала влажная плёнка. Севастьян поставил чемоданы под навесом остановки – чугунного столба с жёлтой табличкой, по которой стекали струйки воды.

Трамвай подошёл скоро – не такой ярко-красный, как на вокзальном кольце, а тёмно-зелёный, потрёпанный, с запотевшими стёклами. Это был уже не аттракцион, а будничный московский транспорт. Они втиснулись в него, заняв места у окна, от которого веяло сырым холодком.

Для Жени это было продолжением чуда. Он стирал ладонью кружок на стекле и смотрел, как проплывают мимо мокрые пятиэтажные «доходные дома» с лепниной, маленькие скверы с потемневшими от дождя листьями. Для Севастьяна – это была проверка памяти: он сверял реальные названия перекрёстков с теми, что держал в голове.

А для Люды начался самый важный этап пути – сравнение. Она видела не парадную Москву площадей и метро, а Москву повседневную: облупленную штукатурку дворов, развешанное на верёвках потемневшее бельё, старушек, спешащих под зонтами. И это её успокаивало. Потому что эта Москва была живой, обжитой. В ней можно было найти своё место. Она уже не казалась неприступной, сияющей крепостью, а стала просто большим, сложным городом.

– Следующая – «Смоленская площадь», – прокричал кондуктор, пробираясь сквозь толпу.


Севастьян встрепенулся, собрал чемоданы.

– Наша. Приехали, – сказал он, и в его голосе впервые за весь долгий путь прозвучало не напряжение проводника, а лёгкость человека, который доставил свой груз к цели. Осталось лишь сделать последние шаги по мокрому асфальту.

***

Трамвай «Аннушка», скрипя тормозами, высадил их на мокрой брусчатке Смоленской площади. Севастьян, наконец почувствовав под ногами не зыбкую почву пути, а твёрдую географию цели, повёл их вглубь переулков. Здесь пахло не городом, а приближающейся осенью в старом парке, дымком из печных труб небогатых особнячков, грибной сыростью из палисадников.

Он остановился перед зданием, которое даже в хмуром свете дышало спокойной, немолодой силой. Не дворец, не казарма – трёхэтажный, из тёмного, благородно потемневшего кирпича, с белыми наличниками и глубокими, как бойницы, окнами. Вывеска у входа была скромной, но от этого весомее: «Военная академия имени М. В. Фрунзе». Севастьян снял фуражку, вытер пот со лба. Вот он. Фундамент.

– Присядьте, отдышитесь, – кивнул он Люде на чугунную скамью у чёрного, кованого фонаря. Сам, поправив ремень и разгладив на груди мятое от дороги поле гимнастёрки, шагнул под сень тяжёлой дубовой двери.

Люда опустилась на прохладный и влажный металл, притянула к себе Женю. Мальчик, оглушённый калейдоскопом дня, молча прильнул к ней, уткнувшись в нее носом. Она смотрела не на фасад, а на маленький, ухоженный скверик напротив, на начинающие краснеть листья клёна.

Через четверть часа Севастьян вышел в сопровождении дежурного офицера – майора лет сорока, с умным, усталым лицом и безупречно выбритыми щеками. Тот оценивающе, но без особого любопытства скользнул взглядом по Люде и спящему на ходу Жене.

– Добро пожаловать в Москву, ваша комната в профессорском флигеле, – сказал майор чётко, без лишних интонаций. – Ключ. Ордера на питание в столовой получите там же, с шести вечера.

Флигель оказался в глубине двора. Комната на втором этаже встретила их запахом свежей краски, мастики для полов. Две узкие железные кровати с сетчатыми панцирями. Стол с зелёным суконным покрытием. Книжная полка. Табурет. И – окно, выходящее в тот же тихий переулок.

Люда вошла, поставила узел на стол и замерла, оглядываясь. Руки её сами потянулись поправить скатерть, стряхнуть невидимую пыль. Это был их новый дом.

Севастьян занёс чемоданы, щёлкнул замком. Звук был сухой, окончательный. Он скинул фуражку на стол, тяжко вздохнул, и только сейчас, в этой тишине, по его лицу поползла настоящая, копившаяся часами усталость.

Не снимая сапог, он подошёл к полке. Из планшета достал, завернутые в мягкую сафьяновую тряпицу, серебряные карманные часы. Неброский, почерневший от времени корпус, выпуклая крышка. Он знал, не глядя, что там внутри, под крышкой, вырезано: «Подпрапорщику А.Ф. Поляшенко. За верность долгу. От офицеров 202 ГП. 1915г.». Отцовские часы. Свидетели одной войны и талисман для другой, ещё не начавшейся. Он поставил их на полку аккуратнее, чем икону.

Обернувшись к семье, он хотел сказать что-то ободряющее, но вместо этого лишь обнажил усталость в скупой, односторонней улыбке.

– Всё. Причалили. Теперь будем обживаться.

***

Они не стали дожидаться ужина в столовой. Достали, что было с дороги – краюха чёрного хлеба, два крутых яйца, соль в спичечной коробке. Ели молча. Женя, клевавший носом, едва проглотил последний кусок, заполз на кровать, свернулся калачиком и провалился в сон так мгновенно и глубоко, будто его выключили.

Люда убрала скорлупу и крошки. Потом села на край кровати, на которой сладко спал Женя, и стала снимать грубые, протёртые на сгибах ботинки.

За окном, в переулке, светился тусклый, белесый день – не солнце, а просто менее тёмная часть неба. Севастьян сидел, положив ладони на зелёное сукно, и смотрел в окно, но видел не переулок, а мелькание кадров: эскалатор, лицо майора-дежурного, строгий кирпич академии.

– Ну что? – тихо спросил он в тишину комнаты, обращаясь больше к самому себе, чем к ней. – Выдыхаем?

Люда сбросила второй ботинок, потерла покрасневшие ступни. Помолчала, слушая ровное дыхание сына.

– Комната… славная, – сказала она наконец. Голос у неё звучал приглушённо. – Тихо. И… всё под рукой.

– Сева. Служба тут… другая? – Слово «другая» она произнесла не как вопрос, а как утверждение.

Севастьян вздохнул. Тяжело, словно из самой глубины грудной клетки.

– Да, – сказал он просто, уставившись в зелёное сукно стола. – Не та. Она совершенно непохожа на то что было раньше.

Больше он не стал ничего говорить. Слова были не для этой комнаты, не для этого разговора. Они повисли бы здесь чужеродным, острым осколком. Она и так всё поняла. Поняла по его спине, сгорбленной не от чемоданов, а от чего-то нового, незнакомого. По этому странному, пристальному взгляду, который он теперь носил на лице вместо простой усталости.

– А Жене… – начала она, и голос её был тихим, ровным, как будто она обсуждала, куда поставить чемодан. – Что я ему скажу, коли спросит: «Папа чему там учится?».

Севастьян поднял на неё взгляд. Не просящий. Не приказывающий. Просто – смотрящий. Как смотрят на человека, который держит другой конец бревна, которое несут.

– Скажи, что учат головой работать, – выдавил он, и каждое слово давалось ему с усилием, будто он подбирал не русские слова, а какие-то иные, только-только выученные. – Что я – офицер. Всё. Больше он спрашивать не станет. А коли станет… пришли ко мне. Я с ним поговорю.

Это было не прикрытие. Это была правда, отлитая в такую простую и твёрдую форму, что за неё нельзя было ухватиться. «Головой работать» – что могло быть правдивее для академии? И что – недосказаннее? Люда медленно кивнула. Не как подчинённая. Как человек, принимающий правила новой, только что начавшейся игры, где фигуры были невидимы, а ходы – тихие.

– Ладно, – сказала она. И в этом слове была тяжёлая, женская покорность судьбе и долгу. – Ложись, отдохни с дороги.

Он ещё минуту сидел, слушая, как в комнате устанавливается свой, особый ритм. Потом лёг, уставившись в потолок, где на белой штукатурке лежали длинные, косые тени.

И тогда, в тишине, нарушаемой лишь мерным дыханием Жени, с полки донёсся чёткий, металлический звук: тик-так, тик-так. Неторопливый, неумолимый ход серебряных часов. Севастьян закрыл глаза. Долг, как маятник, качнулся и в его сторону.

## Глава 3

Часть II

Глава 5

Первые три дня в академии была одна сплошная ломка. Двадцать семь офицеров, снятых с должностей по всему Союзу, корпели не над тактикой, а над хитроумными опросниками, что лезли в душу, как щуп сапёра в землю. Их не экзаменовали – их просвечивали, выявляя структуру мышления под напором абсурда и усталости. Севастьян, прошедший школу забайкальской разведки, где от каждого вывода зависели жизни, держался в этой каше уверенно. Его ум, отточенный на том, чтобы из рваных клочьев облаков и теней на аэрофотоснимке вытащить цель, сам искал порядок в хаосе, алгоритм в нагромождении деталей.

А в кулуарах и курилках специального факультета Академии гуляла одна фамилия – Ларинов. Полковник Ларинов Виктор Семёнович. И прозвище – «Дивер». Шёпотом передавали, что до этой академической тиши он десять лет лепил в Харькове особую породу людей. Не разведчиков – диверсантов. На тех самых курсах, где сам Илья Старинов , будущий профессор «тихой войны»(читай мемуары И.Старинова “Мины ждут своего часа” и “Записки диверсанта”), учил не сближению с противником, а искусству его незримого поражения. Там вбивали не уставы, а рецепты управляемого хаоса в тылу врага: как одной закладкой парализовать узел связи, как бесшумно снять часового, как из ничего собрать взрывчатку. Учили не бояться одиночества, ибо одиночка – тень, а тени не берут в плен. Выпускники тех курсов потом рвали тылы франкистов в горах Испании, а их диверсии немецкие инструктора разбирали на занятиях как эталонные. Ларинов был из этой породы. Из тех, кто умеет думать за противника, потому что знает механику любого подлого удара. Слово «Дивер» здесь произносили с тем же уважительным придыханием, что и «ас» у летчиков.

Севастьяна вызвали третьим.

Он вошёл, щёлкнул каблуками, отчеканил: «Капитан Поляшенко по вашему приказанию!» Воздух в кабинете был сухой, с пылью от старых фолиантов и лёгким запахом кожи, натёртой воском, и чего-то ещё – острого, как запах начищенного медного корабельного колокола.

У окна, залитого осенним светом, стоял человек, глядя в окно. Он обернулся не сразу, как бы позволяя Севастьяну оценить себя. В его позе не было ни расслабленности, ни строевой подтянутости. Была собранная нейтральность – состояние полной готовности, лишённое всякого напряжения. Осанка была лёгкой, почти спортивной, но в этой лёгкости чувствовалась стальная пружина. Руки, висевшие вдоль тела, были худыми, с длинными пальцами. Пальцами, которые, если верить легендам, могли в темноте, на ощупь, отличить советский взрыватель УЗРГ от немецкого Zünder 17, или связать такой безузловой строп, что держал до последнего.

Но лицо… Лицо было главным. Не молодое, но и не старое. Лицо, будто вырубленное из гранита, а потом слегка обработанное ветром. Высокий лоб мыслителя был прорезан двумя чёткими, глубокими бороздами – точно такими, какие остаются от бессонных ночей над картами и схемами. Брови, густые и светлые, нависали над глазами.

А глаза… В них не было ничего лишнего. Они смотрели на Севастьяна с чистой, безэмоциональной внимательностью. Но это была внимательность не человека, а прибора, снимающего точные показания. Взгляд, лишённый всего, кроме знания. Знания людей, их скрытых пружин, их истинной ценности.

И губы. Узкие, с чёткими границами. Они были слегка тронуты полуулыбкой. Не дружелюбной. Скорее, улыбкой человека, который знает неочевидную истину. Улыбкой, от которой могла похолодеть спина. Этой улыбкой, наверное, напутствовали диверсанта перед выходом. Или заставить говорить на русском захваченного военнопленного даже если до этого он не знал русского языка.

– Капитан Поляшенко, – голос у Ларинова был ровный, тихий, без интонаций. Голос для кабинета, для точных формулировок. – Забайкальский военный округ. Авиаразведка. Работа по Квантунской армии. В материалах видна не рука фотографа, а глаз аналитика. Видно, что смотрели не на снимки, а сквозь них.

Он беззвучно подошёл к столу, взял папку Севастьяна, раскрыл. Его пальцы, эти инструменты точной работы, провели по графам тестов.

– С немецким языком – не вышло. Для западного направления не подходите. – В голосе не было сожаления. – А вот это…

Сустав указательного пальца лёг на лист с тестами на логику.

– Это другое. Здесь вы, капитан, работаете не с условиями. Вы работаете с замыслом того, кто их составил. Вы пытаетесь повторить ход его мысли. Это – качество. В нашем деле – редкость. Вы не регистратор. Вы – реконструктор. Это и дар, и крест.

Он прикрыл папку.

– На Дальнем Востоке, капитан, сейчас зреет буря. Там исход дела решит не количество батальонов, а проникновение. Проникновение в чужую, не нашу логику. Кафедра Дальнего Востока. Шесть мест. Пять – под Китай, Корею и Монголию. Одно ваше – под Японию.

Севастьян почувствовал под ложечкой знакомое, тяжёлое чувство. Япония. Не абстракция. А та самая сила, что уже несколько лет маячила на горизонте его службы. Чьи укрепрайоны он скрупулёзно заносил на карты.

– Это будет работа в одиночном порядке, – голос Ларинова стал ещё тише. – Не наблюдение, а внедрение. Внедрение в самую ткань их сознания. Ваша цель – японский ум. И первая, самая жёсткая установка. Её нет в учебниках. – Пауза. – Чтобы победить врага – его надо знать и ненавидеть. Ненавидеть так, чтобы рука не дрогнула, когда придётся принимать решение. Это основа. Без этого – вы не офицер, а статистик в погонах.

Севастьян внутренне согласился. Это было ясно. В этом был смысл его прошлой службы. В этом был дух отцовских часов на полке – тяжёлое, немое напутствие.

Ларинов оторвался от стола. Его полуулыбка исчезла.

– Но чтобы знать врага… Чтобы знать настолько, чтобы предугадать его ход, чтобы найти слабину не в его обороне, а в его духе… для этого надо его полюбить.

Слова прозвучали тихо, но с силой разорвавшейся гранаты. Севастьян почувствовал, будто его ударили в солнечное сплетение. Полюбить? Того, чьи позиции он месяцами изучал как инженерный объект, подлежащий уничтожению?

– Полюбить, – повторил Ларинов без тени сомнения, и в его глазах вспыхнул ровный, холодный свет. – Не японского солдата. А мир, что его выковал. Культуру, веками ковавшую волю. Философию, где гибель – не поражение, а завершение долга. Поэзию, где в трёх строчках – вся тоска бытия. Религию, где дух воина живёт в клинке. Язык, в котором нет слова «нет», а есть «это достойно осмысления». Всю эту великую, чуждую, отлаженную машину вы должны будете принять. Понять изнутри. Начать мыслить её категориями. И только когда их логика станет для вас не чужой, а очевидной, вы обретёте силу. Вы станете тенью в их доме. Оружием, против которого нет защиты.

Севастьян стоял, чувствуя, как мир раскалывается надвое. Противоречие, вбитое ему в сознание, было страшнее любой инструкции. Ему приказывали совершить измену устоявшейся в его голове картине мира.

Ларинов смотрел на него, и в его взгляде проступила усталая твёрдость.

– Ваша главная битва, капитан, здесь, – он постучал пальцем по виску. – Вам предстоит разделиться. Ненависть – здесь, – ладонь легла на грудь, где на гимнастёрке был прикреплён орден. – Основанием. Точкой опоры. Любовь – здесь, – палец снова у виска. – Инструментом. Остриём. Если не сможете – погибнете. Если разделите – станете тем, кто нужен. Иного не дано. Всё ясно?

Севастьян сделал усилие. Он заставил голос звучать ровно.

– Ясно.

Ларинов молча протянул ему руку. Его полуулыбка дрогнула, став похожей на печать.

– В путь, капитан, – сказал он почти беззвучно. – Вас ждёт тяжелый но очень интересный путь.

Севастьян развернулся и вышел. Дверь закрылась. Он пошёл по коридору, ощущая пустоту в груди и страшную тяжесть. В ушах гудело: ненавидеть и любить. Он вспомнил отцовские часы на полке. «За верность долгу». Какому долгу теперь? Простому солдатскому? Или этому новому, чудовищному? Ответа не было. Был приказ. И была бездна. Первый шаг в «иной войне» был сделан.

***

На другой день их, уже распределённых и потому по-новому чужих друг другу, собрали в другой аудитории. Севастьян сел, по привычке, у стены, сбоку. Воздух в кабинете висел тяжёлый, не от духоты, а от невысказанного вопроса: как теперь, после приговора Ларинова, будет строиться эта странная служба? Пятеро других молчали, изредка перекидываясь взглядами, в которых читалось уже не просто любопытство, а профессиональная оценка: кто этот лётчик, взявший на себя самую тяжёлую ношу?

Дверь открылась без стука. И вошёл человек, от которого сразу повеяло иным воздухом – не казарменным, не фронтовым, а кабинетным, книжным.

Это был доктор филологических наук Николай Иосифович Конрад. Невысокий, плотный, в тёмном, отличного сукна гражданском костюме, он казался инородным телом в этом казённом помещении, залитом светом ламп. Лицо – круглое, умное, с мягким, почти добрым ртом. Но всё это перечёркивали глаза. Глаза за стёклами очков в золотой оправе – внимательные, холодные, лишённые всякой сантиментальности. Они не оценивали – они препарировали. В его руке был потрёпанный кожаный портфель, битком набитый, оттягивающий кисть. Он нёс его не как ношу, а как хирург несёт футляр с инструментами.

Тишина в комнате стала абсолютной, густой. Конрад прошёл к преподавательскому столу, поставил портфель. Звук замка прозвучал громко, как выстрел. Он осмотрел сидящих, и на его губах появилась едва заметная, сухая складка – не улыбка, а знак узнавания некой знакомой, вечной картины.

– Господа офицеры, – произнёс он. Слово «господа» прозвучало не как реверанс и не как насмешка. Оно прозвучало строго, академично, по-петербургски, как мог бы обратиться учёный советник к группе специалистов в своей лаборатории. В этом обращении было что-то от старой, дореволюционной учёной вежливости, которую он, видимо, не счёл нужным менять. – Я – Конрад Николай Иосифович. Поставленную мне задачу можно сформулировать так: дать вам ключи к пониманию противника. Не к подсчёту его штыков или тоннажа. К пониманию его внутренней механики.

Он обвёл всех тем самым препарирующим взглядом. Взгляд скользнул по лицам пограничников, задержался на штабных, отметил морскую форму и, наконец, упал на Севастьяна. Взгляд задержался на долю секунды не дольше.

Конрад повернулся к стене, где висела карта. Не подробная, топографическая. Широкая, почти схематичная карта Восточной Азии – жёлтое пятно Китая, зелёное Маньчжурии, вытянутый камень Японских островов.

– Вы, – он сделал легкое движение рукой, включив в круг пятерых, но исключив Севастьяна, – будете углубленно заниматься вот этими пространствами. Китай. Корея. Монголия. Три разных организма. Один – древний, почти неподвижный от тяжести собственной истории, болеющий, распадающийся на куски, но всё ещё живой. Другой – нация, которой отрезали государственность, как конечность, но не отрезали память. Третий – всадник степи, зажатый между двумя жерновами и выбирающий, под какой ему оказаться. Ваша задача – понять логику их падений и сопротивления. Почему китаец тысячелетиями строил стену, а теперь не может защитить собственные земли? Почему кореец сдался почти без боя? Почему монгол смотрит на север, а не на восток?

Он замолк, снял очки, протёр их платком. Без стёкол его лицо показалось внезапно усталым и бесконечно серьёзным. Потом он снова надел очки и повернулся прямо к Севастьяну.

– А вы, капитан, – сказал он, и в его тихом голосе прозвучала стальная нотка, – будете иметь дело с пахарем. И с пожаром. С тем, кто эту почву вспахивает сталью и засевает пеплом. С Японской империей.

В кабинете было так тихо, что слышалось, как где-то за стеной капает вода из крана.

– Забудьте про её размер, – продолжал Конрад, и его слова падали в тишину, как капли той самой воды. – Вы изучаете не страну. Вы изучаете культурную аномалию. Остров, который семьсот лет варился в собственном соку, создав цивилизацию чудовищной внутренней прочности. У них другое время. Другая этика. Другая смерть. Они взяли у Китая иероглифы, но не душу. У Запада – паровозы и линкоры, но не совесть. Они создали свой собственный, герметичный космос. И теперь этот космос, сжатый, как пружина, бьёт наружу. Ваша задача – разгадать алгоритм этого удара.

Конрад положил ладони на стол, широко расставив короткие, сильные пальцы.

– Ваши товарищи будут изучать тела. Их анатомию, их болезни, их слабости. Вы же, капитан, займётесь мозгом и нервной системой агрессора. Не тем, сколько у него солдат или кораблей. А тем, как эти солдаты мыслят. Как адмиралы принимают решения. С каким безумием в глазах? До какого предела? И где в этой отлаженной машине духа спрятана та мелкая песчинка, которая может заесть шестерёнку? Ваш фронт – здесь. – Он постучал пальцем себе по лбу. – В области идей, мифов и психологических констант. Самый неочевидный фронт. И самый важный.

Он открыл портфель, достал пачку серых, плохо отпечатанных на машинке листов, но положил их пока перед собой.

– Прежде чем погрузиться в дебри духа, проверим знание географии. Элементарное. Назовите мне четыре главных острова Японского архипелага. С севера на юг.

В аудитории повисла короткая, тягостная пауза. Пограничники переглянулись – их дело было знать береговую линию, а не то, что за ней. Штабники напряглись, вспоминая карты.

Моряк в чёрной форме, не меняя выражения лица, произнёс глуховатым, будто скрипящим от солёных ветров голосом:

– Хоккайдо. Хонсю. Сикоку. Кюсю.

Конрад кивнул, и на его лице впервые появилось нечто, отдалённо напоминающее одобрение.

– Верно. Для человека с флота – это азбука. – Он обвёл взглядом остальных. – А вам, господа, придётся запомнить. Это не сложно. Есть мнемонический приём, весьма… неакадемичный, но действенный.

Он слегка откашлялся в кулак, и его голос, обычно такой чёткий и сухой, на секунду приобрёл странную, почти певучую интонацию:

– «Милая Хоккайдо, я тебя Хонсю… За твою Сикоку я тебя Кюсю».

В аудитории на миг воцарилась ошеломлённая тишина. Потом один из пограничников, тот что покрепче, фыркнул, стараясь превратить смешок в кашель. Штабники заморгали, пытаясь сохранить серьёзность. Даже у моряка дрогнул уголок рта.

Конрад, не изменяя своему невозмутимому выражению, снова стал абсолютно серьёзен.

– Запомните. География – это не просто точки на карте. Это – судьба нации. Эти острова определили всё: и их изоляцию, и их агрессивную экспансию. А теперь, – он раздал листы, – перейдём от географии к геологии духа.

Он стал класть листы перед каждым. Подойдя к Севастьяну, задержался.

– Вам, капитан Поляшенко, этот приём не понадобится. Вы и так их запомните. Как запоминают план города, в который собираются войти. Теперь же вам предстоит изучить… устав жизни в этом городе. Вот. Отрывки из «Хагакурэ» – «Сокрытого в листве». Это не учебник стратегии. Это учебник души, по которому они учатся жить и умирать. Ваш вопрос, как и всем: что здесь главное? Но для вас он будет конкретнее: найдите в этом мировоззрении его ахиллесову пяту. То, что они считают силой, но что может стать для них ловушкой.

Конрад вернулся к столу, сел. Аудитория погрузилась в чтение, но напряжение в воздухе теперь было иным – не столько настороженным, сколько заинтересованным. Сухой профессор оказался способен на неожиданность. Севастьян взял свой лист, и в голове у него невольно прозвучала фраза: «Милая Хоккайдо…». Он отогнал её, как назойливую муху, и вгляделся в строки: «Истинная храбрость в том, чтобы жить, когда правомерно жить, и умирать, когда правомерно умирать…»

Это была уже не просто бумага. Это был первый шифр, вручённый ему человеком, который знал, как оживить даже скучную географию. Война за понимание начиналась.

## Глава 4

Часть II

Глава 6

Поздний ноябрь 1937-го вползал в Москву сырым, цепким холо