# Реальные истории. Девственник. ЛУ́На. Книга первая

Quentin Bisch

ЛУ́На – девушка, чья красота сводит с ума, а холодность обжигает. Она спит с кем захочет, играет мужчинами как пешками и сравнивает себя с луной: вечно на виду, но навечно холодна внутри.

Квентин – наивный романтик, верящий в любовь и «невозможное возможное». Он готов на всё, чтобы попасть в её орбиту.

Резкий, чувственный, циничный роман о том, как далеко ты зайдёшь ради того, кто возможно никогда не будет твоим. И что останется от тебя, когда иллюзии разобьются о реальность.

## ЧАСТЬ I: ПРИТЯЖЕНИЕ

> «Луна не излучает свет. Она лишь отражает солнце. Так и мы – лишь отражения чьих-то ожиданий, пока не решим стать источником».

## ФЛЕШФОРВАРД (Отрывок из будущего) КВЕНТИН: ШКАФ

Момент, когда наблюдение стало участием, а близость – тюрьмой.

13 сентября. 19:40. За час до Осеннего бала первокурсников.

Позже, уже после бала, я понимал, что всё началось не с порога лицея, а именно здесь, в этой комнате.


Дверь под номером 25. Два коротких стука, один длинный. Щелчок замка.

– О! Привет, Шекспир! Ты чего пришёл? Нам же скоро идти на Осенний бал первокурсников.

Она стояла в дверном проёме, окутанная запахом фрезии и жасмина – этим несравненным ароматом Lacoste Pure Femme, свежим, цветочным, как воспоминание о лете. Я шагнул внутрь, чувствуя себя нелепо большим в её маленьком мире постеров с туманными галактиками и грудами книг.

– Хотел спросить… Как тебе рубашка? – Слова застряли в горле. – Джоанна… ей понравится, как я выгляжу?

– Ах да, – её губы растянулись в понимающей улыбке, в которой мелькнула тень чего-то более острого – иронии? – Первый акт великой драмы любви. Заходи, бедный Йорик.

Она отступила, пропуская меня. Запах её духов был нежным и в то же время волнующим, как обещание чего-то неизведанного. Как же ей шёл этот аромат!

– Так… – она приблизилась, и пространство между нами сжалось. Её пальцы, холодноватые и удивительно точные, коснулись моей грудной клетки сквозь тонкую ткань. – Вроде ничего… – её дыхание смешалось с моим.

Она начала расстёгивать пуговицы. Они поддавались одна за другой под её прикосновениями – это был медленный, методичный разбор засова, за которым учащённо билось моё сердце. Её улыбка казалась хитрой, а в глазах читался вызов. Взгляды встретились, и между нами вспыхнул ток короткого замыкания. «Что она хочет?» – пронеслось в голове. «Что я хочу?» Её пальцы скользнули по оголённой коже груди – удар тока, мгновенный и жгучий. Она наклонилась, губы почти коснулись мочки уха, дыхание стало тёплым шёпотом и… сдернула с меня рубашку.

– Нужно кое-что исправить в твоём облике! – весело объявила она, а щелчок её пальцев перед моим носом сработал как выключатель.

Только что нараставшая волна возбуждения схлынула, оставив ощущение глупой, жалкой пустоты. «Нафантазировал себе целую вселенную, а она всего лишь…»

ЛУ́На разложила небольшую гладильную доску и принялась водить утюгом по моей рубашке. Я стоял посреди комнаты, полуобнажённый, словно экспонат в музее неловкости. Мурашки бежали по коже, реагируя не на смущение, а на её спокойный, деловитый взгляд. Мои руки казались вдруг слишком длинным и я скрестил их на груди, пытаясь спрятать предательски напрягшиеся соски.

– А о чём… говорят обычно? На первом свидании? – спросил я, и голос прозвучал хрипло.

– Да о чём хочешь, – сказала она, не отрываясь от утюга. – Спроси, как она живёт. Что любит. Что ненавидит. Чего боится. – Она метнула на меня быстрый взгляд. – Можешь потренироваться. На мне. Начинай.

Я глотнул воздух, в котором теперь витал запах нагретой ткани.

– А почему… ЛУ́На? Это как… Луна? – Вопрос повис в воздухе глупо. Я чувствовал, как горит лицо.

Она замерла. Утюг завис над воротником.

– Да, – кивок был медленным, значимым.

И тогда в её глазах зажёгся тот самый свет – не искорка шалости, а настоящий, глубокий огонь, который разгорается, когда касаешься сути.

– Это то же самое. И не то же самое. ЛУ́на… потому что я такая же, как она.

Тишина, наступившая после этих слов, была плотной. Она подняла взгляд, устремив его сквозь потолок, сквозь крышу общежития, в бездонный колодец ночи.

– Вот она. Висит. Кажется, протяни руку – и коснёшься. Так близко. – Её голос стал тише, задумчивее. – Можно разглядеть Моря, которые вовсе не моря. Кратеры, которые совсем не кратеры. Можно поклясться, что знаешь каждый её изгиб наизусть.

Пауза. Она обернулась ко мне, и в её взгляде была бездонная грусть.

– Но никто… никто толком ничего о ней не знает. Никто не знает, каково это – быть ею. Вечно освещённой со стороны, но вечно холодной внутри. Видимой всеми, наблюдаемой, но… недостижимой. Постоянной в своём непостоянстве – эти дурацкие эллиптические орбиты, понимаешь?

Лёгкая, печальная усмешка тронула её губы.

– Мы смотрим на неё и проецируем свои глупости: романтику, безумие, приливы наших мелких страстей. А она… она просто Луна. Камень. Гигантский шар из реголита, навечно пойманный в гравитационную ловушку. – Она провела рукой, будто сбрасывая невидимый шарф. – И ЛУ́На – это я. Вот так. Всё просто и бесконечно сложно.

Она посмотрела на меня прямо, и в этом взгляде была вся вселенная одиночества.

Её монолог был разрушен агрессивным стуком в дверь. Два долгих. Два отрывистых.

– Жан-Поль! – она швырнула мне рубашку – тёплую, пахнущую жаром и её духами.

– Быстро! В шкаф! Он… он очень ревнив! – Её пальцы впились в моё оголённое плечо, толкая с неожиданной силой к тёмному прямоугольнику в углу.

Последнее, что я услышал перед тем, как дверь шкафа захлопнулась, был её сдавленный шёпот, обжигающий ухо:

– И не дыши громко!

Полутьма. Я прижался лбом к прохладной поверхности двери. Сквозь плетёные щели, узкие, как порезы, в шкаф просачивался свет и фрагменты комнаты. Я стоял внутри, держа в руках тёплую рубашку, и чувствовал себя самым большим идиотом во всей бескрайней, холодной вселенной.

ЛУ́На открыла дверь, и сквозь щели я увидел Жан-Поля. Это был парень с тёмными каштановыми волосами и карими глазами – настоящий красавец, как будто сошедший со страниц романа, который стесняешься читать в метро. Высокого роста, крепкого телосложения, он казался старше её.

– Я жутко соскучился по тебе, – произнёс он с жаром в голосе, впиваясь в её губы страстным поцелуем.

– Я тоже… – коротко ответила ЛУ́На, и эти слова прозвучали как формальность.

Она обхватила его руками, запрыгнула на него, обвив ногами его бёдра, и я подумал, что люди, наверное, только для этого и изобрели гравитацию – чтобы такие моменты выглядели так же естественно, как падение яблока на голову Ньютона. Этот поцелуй длился, наверное, вечность в масштабах моего подсознания, но в реальности, я уверен, прошла всего минута. Время – вещь относительная, и относительность его прямо пропорциональна степени твоего смущения.

– Я хочу тебя. Сейчас, – произнёс Жан-Поль.

– Нет, мы опаздываем. Нужно идти.

– Мы неделю не виделись. Давай быстро. Успеем, – настаивал он.

Его руки скользили по её телу, выписывая сложные геометрические фигуры на её спине, то захватывая пряди волос, то опускаясь ниже. Он ласкал её, распалённый собственным желанием.

– Ладно… – сказала ЛУ́На и потянулась руками вверх. – Только быстро.

Жан-Поль стащил с неё блузку, и моему взору предстал чёрный кружевной лифчик, в который были облачены её груди – прекрасные, упругие, безупречной формы. Она опустилась перед ним на колени. В воздухе повисло напряжение. Неужели? Прямо сейчас? И главное – при мне? Она знала, что я здесь!

От этой мысли на меня нахлынула волна неконтролируемого возбуждения – дикая смесь стыда, восторга и осознания полнейшей неправильности моего положения. Подглядывать нехорошо – это ведь один из тех базовых моральных принципов, который усваиваешь ещё в детстве. Но что делать? Закрыть глаза и добровольно отказаться от возможности увидеть ЛУ́Ну голой – увидеть воплощение своей самой сокровенной, отчаянной мечты? Я не смог оторвать взгляд.

ЛУ́На одним отточенным движением справилась с застёжкой его джинс. Её пальцы скользнули вниз.

– Ох, девочка, да… – его шёпот был похож на стон. – Не томи.

И в этот момент её взгляд метнулся в мою сторону. Разумом я понимал, что она не может меня видеть, но всё моё тело застыло. Я поймал этот взгляд, и по коже пробежали мурашки – от осознания собственной невидимости и её дерзкой власти. А потом она улыбнулась. Не ему. Мне. Я был в этом абсолютно уверен. И только после этого она, не сводя с меня глаз, начала.

Она двигалась с какой-то гипнотической грацией, то поглощая его полностью, то позволяя выскользнуть, чтобы кончиком языка коснуться самого чувствительного места. Временами её пальцы смыкались у основания, начиная ритмичный, неспешный танец. Жан-Поль запрокинул голову, и из его груди вырвался сдавленный, хриплый стон.

– Ах… У тебя просто невероятно получается.

Другой рукой она сжала его ягодицы. Его ответный вздох, полный наслаждения, прокатился по комнате.

– Ты лучше всех…

Он был полностью в её власти. Она играла с ним, доводя до самого края, и в самый последний момент отступала, не давая финала. Эта игра лишь распаляла его ещё больше.

– А теперь… возьми меня сзади, – выдохнула она, резко освобождаясь и поднимаясь с колен.

Она облокотилась о стол, изящно выгнув спину. Его рука скользнула под её юбку, и через мгновение трусики уже болталась у неё на щиколотках. Он придвинулся вплотную, и воздух наполнился тихими, влажными звуками их близости. От этого зрелища – её покорной позы и этих болтающихся трусиков – у меня перехватило дыхание.

ЛУ́На повернула голову. Её глаза были полуприкрыты, а чувственные губы шептали что-то неслышное. Но я видел, как они двигаются.

– Да… вот так… – её шёпот был слаще любой музыки. – Ты молодец… так хорошо…

Этих слов хватило. Тело Жан-Поля содрогнулось в финальном спазме. Он тяжело опёрся о стол, пытаясь отдышаться.

– Вытри меня, – её голос прозвучал мягко, но не допускал возражений.

Он кивнул и, натянув штаны, побежал в ванную. Вернувшись с салфеткой, он бережно выполнил её просьбу.

– А как же ты? Давай я… – начал было он.

– В следующий раз, – мягко, но твёрдо перебила ЛУ́На. – Мы опаздываем. Мне и так было невероятно.

Она ответила ему быстрым, страстным поцелуем.

– Правда?

– Правда. Всё было… идеально.

Перед самым уходом она снова обернулась. Её взгляд скользнул по шкафу, за которым я прятался, а кончик языка медленно провёл по губам, словно сохраняя вкус этого момента. Затем она грациозно натянула трусики, поправила юбку, провела по губам блеском. Взгляд в зеркало, лёгкое движение, поправляющее волосы, – и она снова была безупречной, холодной Луной.

Дверь захлопнулась. Я выскочил из укрытия лишь тогда, когда затихли их шаги. В уборной, прислонившись лбом к прохладной кафельной стене, я наконец позволил себе то самое облегчение, до которого довела меня эта пытка. Несколько движений – и с глухим, сдавленным вздохом всё напряжение вырвалось наружу. Я привёл себя в порядок, посмотрел на своё отражение в зеркале, пытаясь собрать в кучу и одежду, и мысли. Вернувшись в комнату, я осторожно выглянул в окно – никого. Приоткрыл дверь, выскользнул наружу и, убедившись, что меня никто не видел, пустился бежать вслед за ушедшими.

## Глава 1. КВЕНТИН: Порог

Я вошёл в мир как астронавт входит в невесомость – без опоры, без вектора, без понятия о верхе и низе.

Сентябрь. День первый. 10:30.


Родительская машина скрылась за поворотом, оставив меня на орбите нового мира. Я стоял у ворот лицея с двумя чемоданами, в которых поместилась вся моя предыдущая жизнь. Воздух пах не просто свободой – он пах неизвестностью.

Всю предыдущую неделю я мысленно представлял этот момент как квантовый скачок – мгновенный переход из состояния «ребёнок, живущий в комнате с обоями в звёздочку» в состояние «взрослый независимый человек». Но реальность оказалась менее поэтичной: я просто стоял с чемоданами, чувствуя, как гравитация детства постепенно отпускает меня.

– Учись хорошо, – говорила мама, поправляя воротник моей рубашки. – Питайся регулярно. И не связывайся с плохой компанией.

– Алкоголь – яд, – добавил отец с той серьёзностью, с какой говорят о физике. – Наркотики – смерть. А насчёт девушек… – он замешкался, ища нужные слова. – Ну, ты понимаешь. Лучше, конечно, не надо. Но если вдруг… – он поднял бровь, – то ты обязан быть ответственным.

И прежде чем я успел издать какой-либо звук протеста или смущения, он сунул мне в карман джинсов презервативы.

– Сначала – становление личности и карьеры, – заключил он, кладя руку мне на плечо. – Потом – семья. Иначе всё.

Мы обнялись – этот странный, трогательный ритуал на пороге между двумя мирами. И вот они уехали, оставив меня одного с двумя чемоданами и абсурдной верой в то, что я готов к тому, что будет дальше.

Я взял свой багаж – как физический, так и эмоциональный – и подошёл к двери под номером 45.

Комната пахла пылью, старым деревом кроватей и едва уловимым запахом предыдущих обитателей – смесью пота, надежд и разочарований. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь не слишком чистые окна, выхватывал парящие пылинки, каждая из которых казалась мне частицей чужой жизни, осевшей здесь навсегда.

Я стоял посреди этого микрокосма нового, одновременно огромного и тесного мира, когда дверь скрипнула.

Вошел парень – невысокий, немного полноватый, с кучерявыми тёмными волосами. Старше меня на год. Его почти взрослое тело резко контрастировало с ещё детским лицом. Он так старался казаться суровым, что это вызвало у меня лёгкую улыбку. Парень бросил рюкзак на соседнюю койку.

– Первый курс? – спросил он холодно, оценивающе.

– Да.

– Как тебя зовут?

– Квентин.

– А меня Пьер, – он ухмыльнулся, – но все зовут Кэп.

«Кэп. Как капитан? Или просто крышка от чего-то?» – промелькнула мысль. Имя казалось оберегом, ширмой. Люди в такие моменты вечно обретают имена, будто надевают доспехи перед неизвестностью общежития.

– Окей, Квентин, – Кэп развалился на своей койке, уставившись в потолок, где кто-то оставил след от раздавленного насекомого. – А чем ты примечателен? В этом великом цирке под названием «первый курс»?

Вопрос застал врасплох. Чем я примечателен? Я чувствовал себя чистым листом – и это одновременно ужасало и сводило с ума.

– Ну… – я потянулся к блокноту, лежавшему поверх чемодана. Моя спасительная гавань. – Я записываю. Собираю интересные цитаты. То, что люди выдают в моменты искренности или абсурда. А ещё… немного пишу стихи. Иногда…

Кэп повернул голову, его взгляд стал пристальным, оценивающим.

– Да? – в его голосе появился лёгкий, почти невесомый интерес. – И какая цитата тебе нравится больше всего? Та, что преследует тебя по ночам или заставляет улыбаться в автобусе?

Я не думал. Совсем. Фраза вырвалась сама собой:

– Хмели сумели – и ты сможешь!

Тишина повисла на пару секунд, наполненная только гулом холодильника. Потом Кэп рассмеялся. Не осуждающе, а с каким-то внезапным, живым удовольствием.

– Отлично! – воскликнул он, подпрыгнув на койке так, что пыль взметнулась в солнечный луч. – Значит, я буду звать тебя Вильям!

– Почему? – спросил я, чувствуя, как теряю контроль над собственным именем, над ситуацией и над всем этим первым днём.

– Потому что Шекспир был Вильямом! – Кэп широко улыбнулся, его глаза блестели. – Будешь Вильям-Квентин, мать его Шекспир! Вильям – это звучит круто, бессмертно. Или как минимум, как парень, который пишет стихи и собирает странные цитаты в блокнот.

Он замолчал на мгновение, его взгляд скользнул по моим ещё не распакованным вещам, потом вернулся ко мне.

– Так, Шекспир… – он понизил голос, – у тебя есть сигареты?

Я покачал головой.

– Нет. Я не курю.

– Хм. Тогда пошли. Я знаю тут одно место… – он подмигнул мне, и в этом подмигивании было столько конспиративного, мальчишеского хитреца, будто он приглашал меня не курить, а на секретную экспедицию к центру Земли. – …местечко, где можно достать сигарет. Она тебе понравится!

Он кивнул в сторону двери и быстро вышел из комнаты.

Я остался стоять посреди комнаты. Куда идти? Кто эта «она»? И с какой стати она должна мне понравиться?

В этот самый момент в дверном проёме, словно отвечая на мои немые вопросы, снова возникла его голова.

– Ты что, как истукан, замер? Пошли! – крикнул он, и я, не раздумывая, ринулся за ним следом.

Мы выскочили из комнаты, пересекли центральную дорожку и направились к таким же домикам, как и наш. Солнце уже начало клониться к закату, отбрасывая длинные тени.

– В домиках на этой стороне живут девчонки. Так сделали специально. Ну ты понял зачем, – бросил он в качестве пояснения.

Я молча кивнул, чувствуя, как где-то глубоко внутри что-то ёкнуло.

Дверь под номером 25. Пьер выстучал условный знак: два коротких, один долгий.

– Входи, Кэп! – отозвался из-за двери голос. – Жутко соскучилась за каникулы!

В его звучании была и томная сексуальность, и детская непосредственность, а где-то в глубине таилась трепетная загадка –от этого противоречия по спине пробежали мурашки.

## Глава 2. КВЕНТИН: Первый контакт

Любовь с первого взгляда – это не чувство. Это диагноз с пожизненными последствиями.

Тот же день. 15:30. Дверь под номером 25. Первая встреча с тем, что позже станет центром моей вселенной.


Мы вошли. И у меня перехватило дыхание.

Она стояла в лучах заходящего солнца. Её красота не просто утверждала себя – она была аксиомой нового мира, в который я только что ступил. Рваные джинсы и простой топик служили не одеждой, а манифестом, и в этом была своя, неоспоримая логика. Её взгляд – насмешливый и пронзительный – скользнул по мне. В уголках губ дрогнула улыбка, словно она только что решила в уме сложное уравнение, и ответ её позабавил.

Всё внутри меня сжалось в тугой, горячий узел. Это было не просто влечение. Это было опровержение всей моей предыдущей жизни, всего того, что я считал важным до этого момента.

– Слушай, Кэп, я тебе сейчас такое расскажу! – заявила она с порога, скользнув по мне взглядом, в котором плескалась совсем не детская энергия. – Помнишь Марка?

На лице Пьера появилось лёгкое замешательство; я видел, как в его глазах пробежала тень.

– Ну, моего друга детства, я тебе про него рассказывала.

– А! Да, да, вспомнил, – отозвался Кэп.

– Ну так вот. Он пригласил меня на каникулах к себе домой посмотреть фильм. Родителей, естественно, не было. И вот смотрим мы этот фильм, а он посередине сюжета на меня набрасывается. Хватает за грудь, целует так, будто от этого зависит снабжение кислородом всей планеты. Наваливается всем телом, пытается стянуть блузку… Я лежу и думаю: «Ни фига себе. Поворот». И знаешь, что я подумала? Девушки у него никогда не было. И я решила: а почему бы и нет? Пусть у него будет этот момент. Пусть он его запомнит. От меня ведь не убудет.

– Ты мать его Тереза! – воскликнул Кэп. – А как же Жан-Поль?

Она пожала плечами, и это движение было целым философским трактатом о свободе и безразличии.

– Я не люблю Жан-Поля. Он любит меня, но на самом деле он влюблён в саму идею этой любви. Он ублажает свой собственный концепт счастья. Я просто позволяю ему это делать. Так что я ему ничего не должна. А тот парень… Тот, для кого это впервые… Он будет помнить этот день всегда. Ты же сам был на его месте, – она посмотрела на Кэпа с вызовом. – И не думаю, что ты бы отказался, случись такое с тобой снова.

Кэп замер. Его щёки слегка покраснели, в глазах вспыхнуло воспоминание. Он проигрывал в уме старую кассету из собственного архива, и это было заметно невооружённым взглядом.

– Это… Это совершенно другая история, – наконец выдохнул он, и его голос снова обрёл твёрдость. – Так, Шекспир, хватит пялиться, как будто ты только что доказал теорему Ферма. Знакомься, это ЛУ́На. ЛУ́На, это Квентин. Но мы будем звать его Шекспир. Это мой новый сосед. А ещё он коллекционирует интересные цитаты и пишет стихи.

Хм, интересно, – ЛУ́На прищурилась. – Понятно. Будем знакомы, Шекспир.

– Очень приятно, – выдавил я, чувствуя, как горит лицо. А в голове стучала одна-единственная мысль: «У них с Кэпом был секс. Она что, спит со всеми девственниками? Я тоже девственник! Это значит…»

– Так, ЛУ́На, у тебя есть сигареты? – голос Пьера грубо вернул меня.

– Конечно. И алкоголь тоже. Я закупилась по дороге. – Она оценивающе посмотрела на него. – А ты что, как обычно, пустой приехал?

– Да… Меня мама подвезла. Я при ней что ли мог купить? Продай пачку, я заплачу.

ЛУ́На подошла к комоду, выдвинула ящик и, не глядя, швырнула пачку «Мальборо» с серебристой полосой. Кэп поймал её на лету.

– Шекспир, у тебя есть пять евро? – небрежно бросил он в мою сторону.

– Да, есть, – ответил я.

– Отдай ЛУ́Не, я с тобой потом рассчитаюсь.

Я протянул деньги. Она взяла купюру, и наши пальцы ненадолго соприкоснулись.

– Мы пошли курить. Ты с нами? – спросил Кэп, разрывая целлофановую пленку.

– Я… я приду чуть позже.

– В общем, тогда ждем на нашем месте.

– Окей.

– Пошли, – бросил Кэп и направился к двери. Я бросил последний взгляд на ЛУ́Ну и последовал за ним.

## Глава 3. КВЕНТИН: Правила игры

Всякая система выживания основана на простых правилах.

Тот же вечер. 15:55. Место курения.


Мы вышли на улицу, и вечерний воздух ударил в лицо прохладной свежестью. Кэп уверенно свернул за угол и направился в сторону темнеющей полосы леса. Я, не говоря ни слова, поспешил за ним.

Мы двигались по узкой тропинке, которая извивалась между стволов, словно нехотя выводя нас к цели. Минуты через две деревья расступились, открыв взгляду пейзаж, полный тихого запустения: покосившийся сарай, похожий на забытую кость, и рядом – небольшое озеро, гладь которого была неподвижна и темна.

Кэп без лишних слов укрылся под низким навесом, и тень легла на его лицо.

– Ну, Шекспир, давай сюда сигареты.

Я достал из кармана пачку и протянул ему. – Ты будешь? – спросил он, уже доставая две сигареты.

– Давай, – согласился я. Мне не хотелось курить – в целом, я не курил, – но хотелось чего-то другого, большего: стать частью этого момента.

Он протянул мне сигарету, чиркнул зажигалкой. Пламя осветило его пальцы на секунду. Я сделал робкую затяжку, и мир немедленно превратился в огонь и пепел. Лёгкие взбунтовались, я закашлялся, чувствуя, как горло восстаёт против этой новой, горькой идентичности.

Кэп наблюдал за мной с ленивым, интересом.

– Привыкай, Шекспир. Жизнь – она такая штука, – произнёс он, и в его голосе не было насмешки, а лишь констатация факта. – Нелёгкая.

– Да уж, – кивнул я, всё ещё не в силах вымолвить ничего связного.

– А теперь слушай правила нашего маленького андеграунда, – Кэп выпустил струйку дыма, и она заклубилась под навесом, рисуя в воздухе призрачные иероглифы. – Всем здесь заправляет директор по воспитательной работе – мистер Арно Бошар. Человек, чья одержимость контролем над учениками лицея сравнима разве что с одержимостью капитана Ахава своим китом. Он следит за нами почти круглосуточно. Курить, пить, употреблять наркотики на территории – строжайше запрещено. Поймают – исключение. Секс – запрещён. Застукали – исключение! Разборки, драки, любое насилие или буллинг – ты понял. Исключение! Так что всё, что ты здесь видишь и слышишь, – это строго между нами. Никакого стукачества!

Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании.

– Я не стукач, – выдохнул я, и это была одна из немногих правдивых вещей, которые я мог о себе сказать в тот момент. – Никогда в жизни никого не предавал.

Кэп улыбнулся.

– Вот и молодец. Правильно. Стукач – это самое подлое, что может быть в жизни. Хуже, чем эта дешёвая сигарета.

Послышались шаги. Пьер обернулся, а следом за ним и я. Из зелёного сумрака между деревьев возник Такахиро – его длинная чёлка спадала на глаза, словно пытаясь скрыть что-то бездонно-хитрое в их прищуренном выражении. Чёрные волосы, складная, мускулистая фигура и беззастенчивая самоуверенность в осанке – полный набор качеств, которые, как мне казалось, девчонки обожествляют с того самого дня, как изобрели понятие «идеальный парень».

– О, привет, Такахиро! – лицо Пьера расплылось в улыбке. – Сколько времени прошло? Целые каникулы. Как жизнь? Что нового?

– Всё нормально, – ответил Такахиро, и его взгляд скользнул по мне, быстрый и оценивающий. – Нашёл новую девчонку. Как сам?

– Как всегда. Тот ещё бабник.

Такахиро усмехнулся.

– Конечно. Это же лучшее, что придумала природа для поддержания популяции. А ты всё так же со своей Сарой?

– Да, мы вместе. И, ты знаешь, я её люблю.

– Ты же говорил, что любишь ЛУ́Ну!

– Это было в прошлом.

– В прошлом? Просто она отшила тебя. Вот и всё. ЛУ́На – это, прости меня, верх сексуальности и красоты, а твоя Сара… ну, так, твердая четвёрка.

– Слушай, не переходи границы, – Кэп сказал это сквозь зубы, и в его голосе зазвучала низкая нота. – У нас с Сарой хорошие отношения. С ней можно построить крепкую семью. А с ЛУ́Ной? С ЛУ́Ной это невозможно.

«Невозможно?» – пронеслось у меня в голове.

Это как раз для меня. Невозможное – возможно. Для кого-то – нет, но у меня всё случится. Всё будет так, как я захочу. Потому что в конечном счёте, против всех шансов и теорий вероятности, я – единственный архитектор этого хаоса, что зовётся моей жизнью. Я её хозяин. Или, по крайней мере, очень упрямый арендатор.

– А это, собственно, кто? – внезапно переведя на меня пристальный взгляд, спросил Такахиро.

– А… это? – Кэп на мгновение замялся, подбирая слова. – Это мой новый сосед по комнате, Квентин. Первокурсник. Но мы будем звать его Шекспир – он, представляешь, пишет стихи.

– Он что, теперь в нашей банде? – не отводя от меня глаз, продолжил Такахиро. – Ты рассказал ему правила?

– Частично. Только основы выживания. Так что слушай дальше, Шекспир, – Кэп повернулся ко мне. – Здесь есть три варианта. Первый – быть как все: стать серым пятном, одиночкой, человеком-невидимкой. Второй – примкнуть к нашей компании. Но это, должен предупредить, не прогулка по ботаническому саду. Мы находимся в состоянии постоянной, хоть и пассивной, конфронтации с компанией мажоров. Это третий вариант, но туда тебе, скорее всего, путь заказан. Там нужен высокий статус – деньги, связи, понимаешь? Они заносчивые, неприятно самоуверенные и обожают подшучивать над теми, кто попроще. У их родителей – виллы на Лазурном Берегу, а на выходные за ними приезжает водитель на «Мерседесе». Они смотрят на таких, как мы, как на отбросы, которые ни на что не способны.

Так что выбор за тобой: быть сам по себе, попытать счастья с ними… или быть с нами. И будь готов – если выберешь нас, к определённого рода проблемам.

– Что ж, – Такахиро скрестил руки на груди, принимая позу судьи. – Выбирай. Сам по себе? С нами? Или есть тайная тяга к мажорской жизни?

Мысль о ЛУ́Не пронзила меня с такой силой, что ответ родился мгновенно. Всё, чего я хотел в тот момент – отчаянно, иррационально – это возможность видеть её каждый день. Не просто видеть, а быть рядом, стать тем, кто сможет однажды назвать себя её парнем. И этот шанс лежал именно здесь, среди этих странных, колючих ребят, в этом лесу, пахнущем дымом и свободой.

– С вами! Я хочу быть с вами.

Уголок губ Кэпа дрогнул в короткой, одобрительной улыбке.

– Отлично. Ты принят.

Он протянул мне руку, и я пожал её. Такахиро кивнул.

– Ладно, Шекспир. Добро пожаловать в ад. Он, кстати, довольно веселый, если привыкнуть.

Я сделал ещё одну затяжку, и на этот раз кашель был слабее. Дым уже не казался таким горьким, наверное я уже привыкал.

Лёгкий ветерок прошелестел листьями, и озеро перед нами слегка задрожало.

Кэп докурил сигарету и раздавил окурок о камень.

## Глава 4. КВЕНТИН: Диалог в сумерках

Близость – это не расстояние, а возможность быть услышанным, даже когда молчишь.

Продолжение того же вечера.


Мы пребывали в ленивом оцепенении. И тут этот покой был разрезан – не разорван, а именно изящно разрезан – весёлым голосом ЛУ́Ны.

– О, привет, Такахиро! Как провёл каникулы?

Мы обернулись синхронно. Такахиро, который до этого момента смотрел в небо с видом человека, размышляющего о бренности бытия, вдруг оживился. В его глазах вспыхнула искра.

– Отлично. У меня новая девушка!

ЛУ́На посмотрела на него с тем знакомым сочетанием нежности и лёгкого презрения, который она приберегала для таких моментов.

– Ты сексист, – заявила она беззлобно. – Твоя единственная жизненная миссия – пристроить свой драгоценный член какой-нибудь доверчивой девушке. Вы, мальчики, в конечном счёте используете нас как временное пристанище для своего одиночества и гормонов.

– Неправда, – парировал Такахиро, и в его голосе послышалось негодование, почти трогательная обида. – Она меня любит. И, поверь, она получает от этого удовольствия ничуть не меньше моего. А ты… – он сделал паузу, подбирая слова, – ты просто слишком эмансипирована. Тебе стоит быть проще.

ЛУ́На фыркнула, и этот звук идеально вписался в жужжание насекомых вокруг.

– Попроще? – переспросила она, поднимая бровь. – Если бы я была «попроще», парни не липли бы ко мне так, как сейчас. Они липнут к загадкам, Такахиро, а не к «простым» девочкам.

– Наверное, ты права, – он пожал плечами, капитулируя с лёгкостью человека, который не слишком-то и верил в то, что говорил.

В этот момент Кэп вмешался:

– Кстати, мне нужно забрать вещи из общей комнаты. Вы же помните нашу летнюю традицию? Такахиро, пошли со мной. Шекспир, – он кивнул в мою сторону, – ты тоже пойдёшь, поможешь.

Но ЛУ́На тут же заявила свои права.

– Нет. Шекспир останется здесь. Со мной. Или я одна должна курить? К тому же… – тут её взгляд смягчился и обратился ко мне, – мы как раз пообщаемся. Познакомимся поближе.

– Окей, – коротко бросил Кэп. – Пошли, Такахиро.

Они развернулись и зашагали прочь, их силуэты постепенно растворялись в полутьме.

И в тот момент, глядя, как она закуривает, смотрит куда-то вдаль и на её лице играет лёгкая, почти невидимая улыбка, я понял одну простую и сложную вещь. Её авторитет в нашей маленькой компании был не просто неприкасаем. Он был подобен гравитационному полю – невидимому, но неумолимому. Парни не просто уважали её; они ценили её дружбу, как редкую монету, потому что в ней было что-то особенное – невыносимая и прекрасная сложность настоящей, живой жизни, которая отказывается быть «проще».

Они ушли, и мир внезапно сузился до расстояния между мной и ею. Я тоже закурил сигарету.

– Отлично, – произнесла она. – Теперь мы вдвоём. Ну, Шекспир, рассказывай. Чем живёшь? Чем увлекаешься? Какая твоя философия жизни?

Вопросы, которые в устах любого другого прозвучали бы как банальный допрос, у неё стали похожи на экзистенциальную анкету. И я обнаружил, что мой разум, обычно переполненный цитатами и готовыми ответами, представляет собой идеальную, оглушающую пустоту. Я стоял, чувствуя, как горит лицо, и думал о том, что вся человеческая речь – ужасно переоценённое изобретение.

– Ну… я не знаю, что сказать, – выдавил я наконец, и мои слова показались мне жалким подобием тех великих диалогов, что я так любил.

А волнение было странным, иррациональным, физическим – как будто всё моё естество превратилось в один гигантский, оголённый нерв. И корень его был в ней. В простом и невероятном факте её присутствия. Мне хотелось быть с ней больше всего на свете, и именно это желание парализовало меня, делая идиотом в самом важном разговоре моей жизни.

– У тебя есть девушка? – спросила она, переходя через пропасть формальностей прямо к сути.

– Нет, пока нет, – ответил я, и ощутил, как жар разливается по щекам с новой силой.

– Тебе нужно найти девушку! – провозгласила она с весёлой безжалостностью. – Ты же не собираешься дрочить всю оставшуюся жизнь? Гормоны есть гормоны. Это не дискуссионный клуб, это биология.

И вот тогда, отчаянно пытаясь отыграться, найти хоть какую-то твердыню в этом шторме моего смущения, я произнёс это. Я вложил в голос всю небрежность, на какую только был способен, сделал вид, что бросаю фразу мимоходом, хотя от её произнесения у меня перехватило дыхание.

– Я не знаю. Пока нет той, с которой я хотел бы встречаться. Ну, разве что с тобой… – протянул я.

Она рассмеялась. Это был не злой смех, а скорее звук полного, почти профессионального неверия.

– Со мной? – она покачала головой, смотря на меня с какой-то бесконечной жалостью и пониманием. – Ты шутишь? Я тебе не подхожу, Шекспир. Ты слишком хороший. Правильный. Поверь мне, со мной ты будешь только страдать. Я плохая. Я причиню тебе боль.

И самое ужасное было то, что она говорила это не как угрозу, а как констатацию погоды. Как прогноз, сулящий неизбежный ливень.

– Я всё же хотел бы попробовать, – начал было я, но ЛУ́На уже парила в другой реальности, где мои упрямые надежды не имели веса.

Она проигнорировала мою реплику с лёгкостью, которая ломала сердце.

– У меня на примете есть классная девчонка, – объявила она, её взгляд снова стал живым и предприимчивым. – Она тебе понравится. Я вас познакомлю сегодня вечером. Вечером мы бухаем и отмечаем новый учебный год! Ты же с нами?

– Конечно, – сказал я.

И пока я стоял там, с этим своим «конечно», я чувствовал, как дверца захлопнулась. Она предлагала мне билет на свой безумный карнавал, но место рядом с ней на карусели было уже занято – кем-то другим, какой-то другой, более лёгкой версией меня. А мне оставалось лишь смотреть со стороны и изображать улыбку.

ЛУ́На внезапно оживилась, её голос прозвучал так, будто она отыскала в кармане забытую конфету.

– Слушай, Квентин, а ты же любишь цитаты записывать, верно?

– Да, – подтвердил я, чувствуя, как эта простая констатация факта вдруг стала важной.

– Ну вот, – она посмотрела на меня с вызовом. – Назови мне цитату. Которая отражает твою жизненную философию.

Я заколебался на секунду, позволив вечеру заполнить паузу.

– М… даже если тебя съели, у тебя есть два выхода.

Она фыркнула, и в этом звуке было больше нежности, чем насмешки.

– Хм… То есть ты считаешь, что человек – капитан своей души и владелец своей судьбы, или что-то в этом роде?

– Конечно! – воскликнул я, и слова полились сами, горячие и убеждённые. – Я верю, что если очень стараться и идти к цели, можно добиться всего. И да, невозможное – возможно! Вся штука в том, что нельзя просто хотеть. Нужно делать.

ЛУ́На склонила голову набок, и я поймал отблеск в её глазах.

– И чего же ты хочешь добиться, например? Что в твоём понимании находится по ту сторону невозможного?

– Например, я хочу написать роман. О любви. Чтобы он стал бестселлером, чтобы его цитировали в интернете незнакомые друг с другом люди, чтобы он… чтобы о нём говорили.

– А ты знаешь, – её голос внезапно стал тихим, – сколько в мире неизвестных авторов, которые пишут день и ночь, и чьи имена никто и никогда не произнесёт? Ты видишь только вершину айсберга – тех, кому на роду написано быть на вершине. А под водой – тёмная, ледяная глыба из тех, кто старался, делал, рвал жилы, но им было не суждено. Совсем не суждено.

– Ты права, я не знаю, сколько их. Но я всё равно верю, что у человека есть выбор. Я верю, что мы можем.

– А как же войны? – спросила она, и вопрос повис в воздухе. – Разве у людей есть выбор? Ты думаешь, это можно было остановить, если бы очень захотеть? – Она смотрела на меня не моргая, и её глаза были как два тёмных озера, в которых тонули все мои наивные теории. – Зная историю, всю, с самого начала, и оглядываясь назад, ты понимаешь, что выхода нет. Всё идёт своим чередом. Всё предопределено. Если бы каждый человек мог решать свою судьбу, мир погрузился бы в хаос. Не так ли?

– Так война – это и есть хаос.

– Да. Но это упорядоченный хаос.

– В чём тогда его смысл? Зачем он?

– Он нужен для того, чтобы люди страдали.

– Зачем?

– Потому что те, с кем это случается, должны страдать. Карма. И если ты не знаешь причин своих страданий, это не значит, что они незаслуженны. Просто ты не помнишь своей прошлой жизни.

Она затянулась так глубоко, что огонёк добрался до фильтра, и бумага почернела. Мне показалось, она вот-вот вспыхнет и обожжёт ей пальцы.

– Мы все просто камни на орбите, Шекспир. Одни – Земли, другие – Луны. Я – Луна. Я притягиваю, отражаю чужой свет, но внутри холодно. И я не могу сойти с этой орбиты. Даже если очень захочу. Поэтому не пытайся меня спасти. Ты обожжёшься о мой холод.

Я стоял, ошеломлённый, чувствуя, как почва уходит у меня из-под ног. Её логика была отполирована до блеска. Всё вроде бы верно, но верить в это было равносильно духовному самоубийству. Верить в это значило отказаться от всего, во что я верил до сих пор: от свободы воли, от надежды, от возможности изменить свою судьбу.

– Ты страдаешь? – спросил я тихо, почти шёпотом. – Что-то случилось? Отчего ты… такая?

– Да, – её ответ был простым и бездонным. – У меня погибла мама. Случайная смерть. И никто и ничто не могло этого изменить. Никакие «два выхода».

Она бросила окурок на землю, где он с шипением умер. Развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

Я остался стоять один, не зная, что делать дальше. Бежать? Догнать её, утешить? Было ли ей нужно моё утешение?

Я так и не сдвинулся с места, докуривая сигарету. Её слова о карме и предопределенности повисли в воздухе, смешавшись с дымом и запахом листвы. Но сквозь них пробивалась одна простая, неоспоримая истина: какой бы холодной ни была её луна, мое солнце ещё не село. И я не собирался позволить ему погаснуть.

Потому что если перестать верить, то что тогда остаётся? Только холодная, тёмная орбита и ничего вокруг. А я хотел большего. Хотел солнца. Хотел тепла. Хотел её.

Даже если это было невозможно.

Особенно если это было невозможно.

## ЧАСТЬ II: ОРБИТЫ

> «Орбита – не свобода. Это предсказуемая траектория падения, которая кажется полётом, пока ты не попытаешься с неё сойти».

## Г