# На глиняных ногах

Анастасия Семихатских

У Евдокии все схвачено: подъем в семь утра, кофе из турки, прогулка до Черного моря, початок сладкой кукурузы, купленный на пляже. Потом возвращение домой, обед и работа копирайтером до глубокого вечера. Ее дни измеряются написанными на заказ текстами, прочитанными книгами и встречами с подругой.

Ева вроде бы счастлива, но старательно избегает двух вещей: мыслей о своем дворянском прошлом и того, что случилось пять лет назад.

Однако все меняется, когда в ее размеренной жизни одновременно появляются двое мужчин: вероломный дядька, который норовит прибрать к рукам семейные сокровища, и незнакомец с соседней улицы, который решил притронуться к чему-то гораздо более драгоценному. И гораздо более страшному.

> Мысль о самоубийстве – великое утешение: она помогает пережить множество тяжелых ночей.

> Фридрих Ницше

## Глава 1. Горячая кукуруза


На въезде в Голубую бухту среди разномастных коттеджей стоял одноэтажный дом из светло-серого кирпича. Он, в отличие от всех остальных, не прятался за профлистом, а был окружен простеньким кованым заборчиком высотой до пупа. Калитка открывалась вовнутрь и слегка цепляла уголком дорожку из принесенных с пляжа плоских белесых камней.

Восточную часть дома покрывал плющ, который часто подрубали, чтобы он не лез на окна, но настойчивая поросль продолжала отвоевывать территории. Ее не волновал ни солнцепек, ни частые муссоны, приходящие с гор: плющ рос себе и рос, делая дом мохнатым и уютным, как с картинки.

У западной части коттеджа, где блестел узкими окошками эркер, росла хоста и неприбранные заросли кизильника. Промеж них стояла старенькая, покрытая лаком скамейка и несколько фонариков, работающих от солнца. Над этим уголком, лишенным блеска, но явно кем-то очень любимым, возвышалась яблоня, увешанная некрупными светло-зелеными плодами. Дерево выглядело старым, а одна из его ветвей была столь тяжелой, что ее пришлось подпереть палкой и привязать к стволу зеленой ленточкой. И хотя других деревьев в саду не наблюдалось, в землю у корней была воткнута желтая табличка с рукописной подписью: «Яблоня».

Больше в саду ничего не росло, хотя вдоль заборчика и тянулись пустующие грядки.

За калиткой на парковке из утрамбованной сухой хвои стоял автомобиль. А за автомобилем росли высокие пицундские сосны, укрывавшие его от солнца, а дом – от ненужного внимания проезжавших мимо машин. И хотя заборчик был настолько невысок, что выставлял напоказ весь фасад дома, благодаря соснам хозяева могли чувствовать себя здесь вполне уединенно.

Евдокия проснулась по будильнику на пять минут раньше, чем вчера. От рождения она была совой, но год назад решила заняться режимом и медленно, минута за минутой, день за днем сместила время своего пробуждения с одиннадцати часов на восемь, а время отхода ко сну – с трех часов ночи на полночь. Результат ее радовал, но только не в тот момент, когда звонил будильник.

Продрав глаза и чувствуя себя глубоко несчастным человеком, Ева села на кровати, поставила ноги на прохладный ламинат и пару минут сидела так, ссутулившись и глядя в стену. Хотелось бы сказать, что в голове ее было пусто, но как бы не так.

«Лендинг для репетитора. Согласовать карточки товаров. Еще сценарий ролика для КубГУ надо сделать, но это уже завтра. А, нет, завтра суббота. Значит, в понедельник займусь», – методично напомнил мозг обо всех предстоящих делах, и Евдокия обрадовалась, что рабочая неделя подходит к концу и что завтра можно будет просто встретиться с Яшей или весь день валяться на диване, пересматривая «Игру престолов».

Потянувшись и хрустнув всеми доступными косточками в теле, Ева заправила кровать и пошла умываться. Удерживая во рту зубную щетку, она расплела косу и взбила руками волосы. Намазавшись всеми доступными ей тонерами-сыворотками-кремами, Ева заставила себя улыбнуться отражению. Так всегда делала тетя, вплоть до последнего дня своей жизни: просыпалась, вставала перед зеркалом и – независимо от настроения – натягивала на лицо улыбку. Прям секунд на пять, не меньше. Она считала, что это задает тон всему остальному дню.

Когда Ева была маленькой, ей ужасно нравилась эта традиция, и она тоже ее придерживалась. Потом наступил отчаянный пубертат: она закрылась в себе, постоянно цокала, закатывала глаза и бродила по поселку, слушая в наушниках тяжелый рок. Тете хватило мудрости не трогать племянницу в этих ее настроениях, поэтому по утрам они выглядели как герои мультика «Ох и Ах»: тетя суетилась по кухне, подпевая радио, а Евдокия сидела у окна с недовольным лицом и ковыряла завтрак.

Когда пубертат остался позади, Ева снова начала улыбаться по утрам вместе с тетей. Это продолжалось три счастливых года и прервалось лишь тогда, когда тети не стало.

После ванной Ева сняла с сушилки сиреневый купальник, натянула его и туго завязала под лопатками. Расчесалась, заплела свежую косу, надела кулон в виде ракушки, золотую цепочку, серьги-кольца и покрутилась перед зеркалом. Добавила образу шорты, но потом сняла их и натянула юбку-татьянку. Получилось приемлемо.

Перед морем Ева никогда не завтракала, только пила кофе из турки да забрасывала в рот попавшийся под руку фрукт. Сегодня это был пшадский персик – чуть перезревший, но все еще вкусный. Пережевывая его, Евдокия параллельно читала новости в Телеграме и проверяла приложение, в котором контролировала свой менструальный цикл. Очередная задержка, но пока не такая серьезная, чтобы бить тревогу. И Ева, прихватив со стула пляжную сумку, вышла из дома.

Утро было солнечным, на небе – ни облачка. Оконный термометр показывал в тени 27 градусов. День обещал быть жарким, и Еву это радовало: она любила жару, легко переносила духоту и – Яша постоянно этому удивлялась – почти не потела. Все ее тело и дух как будто созданы были для жизни у Черного моря.

Миновав свою белую Киа Пиканто, Ева дошла до тротуара и по привычке глянула налево – в сторону соседнего дома. Там как обычно, или, правильнее сказать, как штык, уже сидел у своей калитки дядя Гриня. Перед ним стоял стол, на столе красовались миски со свежесрезанным виноградом и бутылки домашнего вина. Сам же продавец, пожилой усатый кубанец в соломенной шляпе и белой рубашке над синими трениками, с задумчивым видом разгадывал кроссворд.

– Здрасьте, дядя Гринь.

– Здравствуй, Дунечка, здравствуй!

– Жарко сегодня будет.

– Ой, точно будет, дочка.

– Долго на солнце не сидите только, ладно?

– Зонтик у меня есть, не боись.

Короткие утренние разговоры с дядей Гриней были одним из столпов Евдокииной жизни. Прерывались они лишь дважды: когда Ева уезжала учиться в Москву и когда дядя Гриня в прошлом году возил жену Марину в Краснодар оперировать и реабилитировать ее больное колено.

На тротуаре Ева повернула вправо, перешла дорогу в неположенном месте, дошла до кольца с дельфинами и начала спускаться к морю. До него она всегда ходила пешком и всегда только по утрам. Однажды предприняла попытку не ходить, а бегать, но сдалась уже через пятьсот метров и поклялась себе больше никогда не повторять эту ошибку.

Дорога вела ее мимо новенькой церквушки, развалин старого санатория, одноэтажной амбулатории, кучки магазинов и сквера. Вместе с Евой к морю шли туристы: они тащили за собой круги, зонты, коляски, детей и выглядели так, будто собираются пробыть на пляже минимум до следующего високосного года. Евдокии нравилось быть частью этой беззаботной вереницы отдыхающих, хотя сама она никогда не относилась к их числу, потому что у моря и родилась, и выросла.

У шлагбаума она вместе с туристами свернула налево, еще недолго прошлась под соснами и вышла на каменистый берег, где к этому моменту уже яблоку негде было упасть.

Недолго думая, Ева приняла решение прогуляться до скал и уже там разложила полотенце. Скинула юбку, сандалии и первым делом отправилась в воду, которая сегодня была на диво чистой и прохладной. Хотелось поскорее смыть с себя зной проделанного под утренним солнцем пути.

Ева хорошо плавала и отлично ныряла, но в последние годы мучилась из-за отитов, так что глубоководные заплывы не устраивала. Проплывала метров сто от берега кролем, потом неторопливо возвращалась обратно на спине, чувствуя, как соленая вода щиплет слизистую глаз. Недалеко от берега делала дурацкие на вид упражнения из аквааэробики и, отжав волосы, выбиралась на полотенце.

В этот раз все было ровно так же. Ева улеглась на живот, натянула косынку и тяжело дыша вытащила из пляжной сумки недавно купленную книжку – «Моя рыба будет жить». Она начала читать ее вчера вечером и все никак не могла остановиться, залпом проглотив почти половину. Вторая половина обещала быть проглоченной сегодня к ночи.

С круглыми от удивления глазами и прижатой к губам ладонью Ева дочитывала очередную главу, когда услышала слева знакомый клич:

– Горячая кукуруза! Сладкие палочки!

Тетя Валя приблизилась к ней вразвалочку и без лишних вопросов поставила около Евиного полотенца свой потрепанный ветром и временем рюкзак.

– Здравствуй, ма хорошая. Тебе как обычно?

– Да, только соли не надо. У меня со вчера осталось.

Ева села и достала из сумки сто заранее подготовленных рублей. Тетя Валя в свою очередь достала из своего бездонного рюкзака початок заранее подготовленной кукурузы.

– Завтра не ждать тебя?

– Нет, теть Валь, выходной же.

С тетей Валей Ева была знакома уже сама не помнила, сколько лет, и каждый будний день она покупала у нее кукурузу. Поступить иначе было бы невежливо: тетя Валя только ради нее и забредала в эту часть пляжа.

Кукуруза в этот раз была ну просто ум отъешь: молоденькая и оттого сладкая. И горячая ко всему прочему. Ева ела ее медленно, раз за разом обжигая язык и одновременно получая удовольствие. Пленочки привычно застряли между зубов, так что пришлось лезть в сумку еще и за зубочисткой.

К этому моменту Евдокия почти полностью высохла и начала собираться в обратный путь. Через десять минут она вышла с пляжа в своей чуть намокшей от плавок юбке-татьянке – растрепанная и с зубочисткой во рту, которая прибавляла ее в целом женственному виду некоторую дисгармонию и залихватскость.

Домой идти было гораздо сложнее, чем к морю, потому что шагать приходилось в горку. Да еще и солнце палило вовсю, несмотря на то что часы показывали всего пол-одиннадцатого. Дабы дать себе небольшую передышку, Ева заглянула в «Пятерочку». Там под кондиционерами она купила сухое белое вино, немного креветок и пармезана – на вечер у нее планировалось ризотто.

Добравшись до дома, Ева приняла душ, постирала купальник и опять развесила его на сушилку. Переодевшись в домашние полосатые – клоунские, как говорила Яша, – штаны и белый кроп-топ, она переместилась на кухню и выудила из холодильника эмалированную кастрюльку со вчерашним борщом.

Пока тот разогревался в микроволновке, Ева включила радио, выбрала танцевальную радиостанцию. Потом отрезала ломоть бородинского хлеба, почистила зубчик чеснока и натерла им хлебную корочку.

Обеды у Евы всегда были ранние. Вот и сейчас часы показывали всего 11:15, а она уже доедала порцию и шла включать чайник. Чай она обычно наливала в две кружки. Первую – со льдом – залпом выпивала еще на кухне, а вторую, помыв посуду, несла в гостиную к своему рабочему столу.

На этом праздность буднего дня заканчивалась, начинались трудовые часы.

Гостиная в доме Евдокии была визуально разделена на две части. Первую она называла зоной отдыха: там стояла большая, но старенькая плазма, торшер на золотистой ножке и угловой диван, которому давно уже следовало поменять обивку. Перед диваном на цветастом ковре, в свое время привезенном тетей из Чехословакии, стоял журнальный столик, заставленный всякой ерундой: коробка с салфетками, гигиеническая помада, кучка орехов, подсохшая гвоздика в вазе, пара книжек, ножницы, неровная стопка пятирублевых монет, мятые купоны на лимонад. Словом, все то, до чего руки никак не доходили, чтобы убрать.

Вторая часть гостиной являла собой кабинет: высокий шкаф на две секции, до скрипа набитый книгами, да широкий деревянный стол с резными ножками, купленный на барахолке в Петербурге. На столе возвышалась лампа, над столом в окно светило солнце, у стола стояло кожаное кресло.

На этом кресле Ева проводила каждый день по шесть часов, поэтому давно озаботилась тем, чтобы оно было максимально удобным. Пожалуй, на данный момент это была самая дорогая вещь в комнате – Евдокия купила ее два года назад, потратив почти весь месячный гонорар.

Она поставила горячую кружку чая на стол, включила кондиционер и прикрыла жалюзи. Отодвинув кресло, пошлепала по теплому боку крепко спавшего кота. Усик – по паспорту Сириус – потянулся, с недовольством потерся о Евину руку и вальяжной походкой покинул комнату.

Ева уселась поудобнее, включила компьютер, открыла еженедельник и ткнула пальцем в «пятницу». Там ожидаемо было быстрым почерком выведено:

«Лендинг для Татьяны (репетитор китайского)

Согласовать карточки товаров Моржам

КубГУ (можно на пн.)».

Третий пункт Ева тут же с облегчением перенесла на понедельник и вычеркнула из списка дел. Самой большой ее головной болью сегодня был лендинг для репетитора, который она готовила вместе с маркетинговым агентством. С этим агентством она сотрудничала второй год, ребята были надежные, но суетливые. Так что задания прилетали Еве тогда, когда времени на их выполнение уже не оставалось.

Евдокия прикинула в голове: «Семь блоков для сайта, на каждый, допустим, по полчаса. Плюс потом надо вычитать, это еще час. В общем, часов за пять справлюсь».

Пять часов – это много. Под такое дело хотелось полностью освободить голову, поэтому начать было решено с согласования карточек товаров для магазина патриотических футболок «Моржи». Ева открыла Телеграм и убедилась, что Владимир – ее контактное лицо – сейчас онлайн.

После этого она щелкнула на вордовский документ, помещенный в самый центр упорядоченного экрана, и быстро пробежалась глазами по тексту двадцати восьми карточек. Внесла пару правок, переписала один тезис, сохранила и выслала Владимиру вместе с коротким приветствием.

«Моржи» были новым клиентом, так что от них ожидать можно было всего что угодно. Поэтому Ева ждала сообщение от Владимира с легким напряжением, но когда он его дописал, на душе сразу стало легко-легко.

«Здравствуйте, Ева! Все замечательно, сейчас еще покажу начальству. Думаю, они одобрят».

Ева поставила сердечко этому сообщению, а через пять минут получила следующее:

«Да, правок не будет. Еще раз спасибо!»

И следующее:

«Нам нужно буклет составить. Сколько это будет стоить?»

Ева тут же заскринила все сообщения и сохранила себе в папку «Отзывы». Надо будет потом подгрузить скрины на личную страницу анкеты биржи фриланса.

«Очень рада, Владимир! Цена брошюры зависит от объема, но если речь идет о стандартном листе А4, сложенном втрое, то стоимость будет 5 тысяч рублей. Вас устраивает?»

Евдокия почти все свои сообщения для клиентов заканчивала не точкой, а вопросом, чтобы у них была возможность бесшовно продолжить диалог.

«Цена устраивает. Вы свободны на той неделе?»

Ева пробежалась глазами по следующей странице еженедельника, а потом и по следующей.

«Увы, нет. Но у меня есть окошко 22 июля. Если для вас это не проблема, я сейчас пришлю договор».

Для Владимира это и правда не было проблемой, так что уже через полчаса Евдокия получила от него и подписанный договор, и аванс в размере полной суммы. После этого она со спокойной душой выдала чек, вписала новое задание в окошко «вторника» через неделю, а потом с удовольствием вычеркнула пункт «Согласовать карточки товаров Моржам» из сегодняшней «пятницы».

Ну вот и все, пора было приниматься за большой текст.

Ева размяла спину, пододвинула к себе клавиатуру, откинулась на спинку кресла и в новом вордовском документе написала:

«Репетитор китайского языка онлайн»

Потом она сверилась с данными, которые ей прислало маркетинговое агентство, и перепечатала план сайта:

«Оффер

Кому нужны занятия

Как проходят уроки

Стоимость и абонементы

Отзывы

О Татьяне

Блог о китайском языке».

«Ну, поехали», – сказала сама себе и начала работу.

Копирайтинг чем-то напоминал медитацию. Сначала в голове шум и гам, сотни мыслей, бытовые проблемы. Обезьяний мозг во всей красе. Но спустя пять минут весь этот гвалт утихает и наступает долгожданная концентрация. Когда нет ничего: только ты и текст. Еве нравилось это состояние полной сосредоточенности и полного нежелания отвлекаться, пока дело не будет сделано.

В документе появлялись все новые и новые строчки, лендинг вырисовывался на глазах. Получалось очень хорошо. Ева знала: заказчица будет довольна; но также видела тонкие места, которые ее точно попросят поправить. Излишне разговорный стиль и легкое хвастовство – вот что это были за места. Однако убирать их сразу Евдокия не собиралась: она вчера лично созванивалась с Татьяной и общалась с ней в течение часа, так что успела мимикрировать под свою клиентку. А именно так та и общалась: живо, лихо и бахвалясь. Поэтому тонкие места Татьяне либо с ходу понравятся, либо будут колоть глаза. Ну тогда-то Ева их и перепишет.

Часы в нижнем правом углу монитора показали 16:20, когда Ева в четвертый раз перечитала текст и поднялась со своего места. Сайту нужно было немного полежать, а автору – размяться. Поэтому она босиком вышла во двор и, стоя на жухлой от солнца траве, выполнила несколько асан из йоги. Потом, подпрыгнув, сорвала с яблони одно кисло-сладкое яблочко и съела его по пути в ванную. Причесалась, выдавила с носа комедон и вернулась обратно за рабочий стол.

Перечитывать текст спустя двадцать минут перерыва – все равно что узнавать его заново. Лендинг в глазах Евы сейчас выглядел так, будто его написал другой человек. Все огрехи были очевидны, все ошибки вроде пропущенных запятых и неправильных окончаний цепляли взгляд.

Потратив еще полчаса на финальную вычитку, Евдокия выдохнула с облегчением и выслала текст маркетологу Жене, которая сейчас была не в сети. Вообще обычно Ева оставляла материал отдохнуть до следующего утра, но не в этот раз. Текст был нужен вечером пятницы, чтобы дизайнеры уже начали собирать под него сайт.

До шести оставалось еще пятьдесят минут, так что Ева, превозмогая желание сесть и порыться в телефоне, решила все-таки начать работу над сюжетом рекламного видео для Кубанского государственного университета. К ним в пресс-службу недавно пришла работать бывшая одногруппница Евдокии из МГУ, и, когда им понадобился копирайтер, имя Евы всплыло само собой. Хотя сама Ева была уже не рада этому сотрудничеству, потому что идею для одного несчастного сюжета они с Валей согласовывали почти месяц, дело нужно было довести до конца.

Так что следующие полчаса она старательно вносила правки в текст, чтобы сделать его «чуть более жизнеутверждающим и вдумчивым». Что бы это ни значило.

Откровенно говоря, от этого сценария Еву уже начинало тошнить. Поэтому она переписала короткий – на тысячу знаков – материал и тут же выслала его Вале.

«Спасибо! Покажу проректору», – ответила она.

Тому самому проректору, который завернул все предыдущие пять версий. Ева закатила глаза и хмуро посмотрела в потолок.

Подумала немного и написала:

«По договору у нас предусмотрено два этапа правок, но получилось уже пять. Больше переписывать материал не буду и рассчитываю на твое понимание».

«Да, Ев. Прости, что так вышло, – своим ответом Валя успокоила Евдокию, которая уже успела настроиться на маленькую локальную баталию. – Если он снова окажется недоволен, будем сами редактировать. Спасибо за сотрудничество. Можем на тебя рассчитывать в будущем?»

«Хренушки», – подумала Ева.

«Да, конечно! Хорошего вечера», – появилось в чате.

Она глянула на часы. Те уже показывали 18:00. Рабочий день, а вместе с ним и рабочая неделя, окончены.

Открыв диалог с Женей, которая так и не ответила на ее письмо с лендингом, она быстро напечатала: «До связи в понедельник!» И с чувством выполненного долга выключила компьютер.

Ощущение было просто замечательное: все дела сделаны, никаких хвостов не осталось. КубГУ наконец от нее отстал, а «Моржи» подкинули немного денег. Хорошее завершение хорошей недели.

Евдокия задвинула кресло и открыла жалюзи. В большое окно, выходящее на двор, светило оранжевое, медленно ползущее к горизонту солнце. Дневная жара наверняка схлынула, можно уже отключить кондиционер.

Внезапно рядом нарисовался Усик и требовательно потерся о Евину ногу.

– Помню про тебя, радость моя, – откликнулась Ева, подняла толстенького кота на руки и понесла на кухню. Вместе они немного повалялись на полу у обеденного стола, а потом стали готовить ужин.

Ева залила холодной водой замороженные креветки, поставила на плиту кастрюлю с водой и большую сковородку. Когда креветки отошли, она очистила их, и все панцири сложила в закипающую воду. Посолила, поперчила, закинула лавровый лист. Спустя двадцать минут сцедила готовый бульон и всыпала в сковороду порцию сырого риса. Когда он раскалился, Ева полила его двумя половниками бульона. Жидкость зашкворчала и забулькала, наполняя кухню запахом жареных морепродуктов. За бульоном последовала порция сухого белого вина Абрау Дюрсо, потом снова бульон, снова вино и снова бульон. И так – пока рис не оказался готовым. В конце Ева закинула в него обжаренные на чесноке и оливковом масле креветки, посыпала пармезаном и выложила на тарелку. Сверху бросила для красоты парочку листиков шпината, включила первый попавшийся подкаст о Распутине и налила себе вина.

Сидеть вот так, в покое и одиночестве, наслаждаясь вкусной домашней едой, – разве существовало что-то более приятное в этом мире? Для Евы – точно нет.

Закончив с ужином, она вымыла посуду, переоделась в длинную джинсовую юбку и гавайскую рубашку, надела на пальцы пару колец, на запястья браслеты, а на голову – вязаную из рафии шляпу и пошла прогуляться.

В ее ушах играли старые песни 30 seconds to Mars и Flёur, мимо проезжали машины, по узким тротуарам навстречу шли редкие отдыхающие, возвращающиеся с пляжа. Обычная обстановка маленького поселка в маленьком приморском городе.

Проходя мимо парковки «Магнита», Ева глянула через дорогу на строящийся коттеджный поселок у гольф-клуба. Домов там пока было очень мало, но, судя по информации на Циане, цена их была просто баснословной. Настолько, что вызывала у обычно безразличной Евдокии недоумение. Они часто обсуждали с Яшей, кто же эти люди, которые готовы за 40 миллионов купить крошечный коттедж на 70 квадратных метров. И не где-нибудь в Дубае, а в Геленджике. В районе, который периодически страдал от нехватки воды.

Ева петляла по знакомым улочкам около часа, а когда почувствовала усталость в ногах, повернула домой. В голове ее к этому моменту была тишь да гладь. Все мысли о написанных за день текстах улетучились. Все заботы недели остались в прошлом. Не хотелось думать ни о чем – только о лежащем в холодильнике медовике и недочитанной книге, ожидавшей своего часа в пляжной сумке.

Когда Евдокия вернулась домой, уже почти стемнело. Она немного посидела во дворе на скамейке, разминая покрасневшие в сандалиях ноги. А потом прошла в дом и закрыла дверь на все четыре оборота ключа. Подергала ручку, чтобы убедиться: заперто.

В душе она долго стояла, опустив лейку к полу, потому что из той лилась ледяная вода. Спустя две минуты ожидания температура в душевой кабине упала градусов на десять, стало прохладно. Загорелая кожа покрылась мурашками, а выгоревшие волоски на руках встали дыбом. Так что, когда вода наконец потеплела, Ева вошла под нее с благодарностью озябшего человека и какое-то время неподвижно грелась, откинув голову назад, чтобы не намочить волосы. Затем она натерлась апельсиновым гелем для душа, умыла пенкой лицо, побрила ноги и вышла, укутавшись в халат. Тот был подарком очень-давно-бывшего-молодого-человека на очень-давний-Новый-год. Халат выглядел так, как будто создан был, чтобы ходить в нем по испанскому особняку и отчитывать садовника за неровно подстриженные кусты. Черный, шелковый, длиною по щиколотки, с отложенным воротником и перьями на рукавах – он абсолютно не сочетался с эклектичным стилем, которого придерживалась Евдокия. Поэтому халат несколько лет и лежал в углу шкафа, пока она не обнаружила его во время уборки.

Ева тогда долго смотрела на вещь, прикидывая: выбросить ее, вернуть на полку или просто отдать Яше. Потому что самой ей этот халат был вроде ни к чему, а если даже и к чему, то как носить его дома? Такой красивый и вычурный. Поразмыслив об этом, Ева просто постирала его, отутюжила и повесила в ванной. И внезапно оказалось, что, когда вещь не благоговейно лежит в шкафу, а обыденно висит на крючке у душевой кабины, пользоваться ею становится не в тягость.

Выйдя из ванной, Ева повыключала свет во всем доме, оставив только торшер у дивана. Улеглась в подушки, накрылась пледом и подозвала Усика. Тот без раздумий разместился у ее живота и начал демонстративно вылизывать лапу. Ну а Ева взяла книжку и приступила к долгожданному чтению.

Через два часа, заплаканная, она перевернула последнюю страницу. Судьба Наоко Ясутани, ее отца, бабушки и дяди заставила Еву взять с журнального столика ручку и записать на нахзаце:

«Сколько боли и сколько надежды.

И правда – просто рыба, выброшенная на берег».

На часах было уже 23:20. Усик давно перебрался с дивана на лежанку у дверей и крепко спал. Как будто не занимался тем же самым весь сегодняшний день.

Ева поднялась, свернула плед, разложила по углам дивана подушки. Кое-как всунула прочитанную книгу в книжный шкаф и отправилась в спальню.

Там она сменила халат на ночную рубашку, открыла окно и влезла под простынку. Напоследок сказала – то ли самой себе, то ли вселенной, то ли Господу Богу – тихое:

– Спасибо. Спокойной ночи.

Никто, как обычно, не ответил. Но думать об этом было бы горько.

Так что Ева просто закрыла глаза и мирно заснула под шорох ветра и отдаленный шум изредка проезжающих мимо дома машин.

## Глава 2. Вино от дяди Грини


Утром субботы Ева проснулась чуть раньше обычного, потому что ей нужно было съездить в Новороссийск за новой тумбочкой и монитором. Нарядившись в льняной брючный комбинезон и обвесившись всеми своими любимыми кулонами-браслетами-кольцами, она вышла из дома и направилась к машине.

Белая Киа была куплена два года назад, незадолго до СВО. Куплена в кредит, за который Ева теперь старательно расплачивалась. Финансовое обременение доставляло ей дискомфорт, но не столь сильный, как поездки в автобусе по жаре в час-пик. Не сказать, что она часто выбиралась в город, но, когда это случалось, постоянно происходили неурядицы. То пробка на два километра, то неработающий в салоне кондиционер. Однажды ее попытались обокрасть мальчишки, одного из которых она поймала и держала за ухо, пока он извинялся и возвращал ей картхолдер. А еще однажды мужик с пунцовым лицом и убийственным перегаром попытался залезть Еве под юбку. Когда она почувствовала, что рядом ошивается извращенец, то незаметно вынула из сумочки телефон, включила фронтальную камеру и подняла чуть выше своего лица. Мужику потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что его снимают. Его рука тут же слетала с Евиного бедра, а сам он попытался сделать вид, что он тут ни при чем. Но было поздно.

Евдокия обернулась к нему, по-черепашьи вытянула шею вперед и нарочито низким голосом произнесла:

– Под юбку лез, сволочь? Еще раз меня тронешь, я тебе руки переломаю!

Она толкнула мужчину в грудь, чтобы он, и без того неустойчивый, отлетел к группке стоявших у окна парней. Те подхватили его, нажали на кнопку аварийной остановки и вытолкали пьянчугу из салона.

Ева наблюдала за всем этим с неуемно колотящимся сердцем. Незнакомая женщина заботливо уступила ей место. Заняв его, Евдокия первым делом зашла в городской паблик и опубликовала там снятое видео. Оно тут же стало набирать лайки и возмущенные комментарии.

Конечно, никакие руки Ева никому переломать не могла: у нее в запасе было немногим меньше шестидесяти килограмм и полное отсутствие спортивного прошлого. Если, конечно, не брать во внимание восемь лет бальных танцев.

Вернувшись тем вечером домой, она немного повыла от пережитого стресса и тут же полезла выбирать себе машину. На следующей день они вместе с Яшей ехали в автосалон Новороссийска «просто посмотреть». Но возвращались уже не на автобусе, а на новенькой Киа Пиканто. Возвращались в легком волнении: к этому моменту Ева не сидела за рулем уже года два.

Подойдя к машине, Евдокия закинула на пассажирское сидение коричневую мини-сумку – идеально подходящую к коричневым же мюлям – и полезла в багажник, чтобы заранее освободить место под будущие покупки. Из-за деревьев она увидела мужчину, выгуливавшего кобеля овчарки. Это был ее сосед дядя Миша – подполковник в отставке. А еще молчун и ворчун, с которым у них никогда не складывалось. Ева была уверена, что он заметил ее сразу, как вышел из дома, но решил проигнорировать. Вот ведь старый брюзга.

Поразмышлять об этом она не успела, потому что ее окликнули с другой стороны дома.

У соседней калитки, спрятавшись за грецким орехом, снова сидел дядя Гриня. На этот раз не миролюбивый, а возбужденный.

– Дунечка, подойди, пожалуйста! Будь добра.

Ева захлопнула багажник и приблизилась к соседу. Григорий Михайлович почему-то тут же подскочил и вместо приветствия торопливо сказал:

– Погляди, пожалуйста, за товаром. Мне… словом, надо отлучиться. Зря я утром слив налопался.

И, не выслушав ответа, он семенящим шагом юркнул за забор. Ева усмехнулась, а потом, повнимательнее глянув на ценники, уселась на дядь Гринин стул, укрытый салфеткой, которую связала тетя Марина.

Сегодня было ветрено. По небу бежали рваные, чуть сероватые облака. Ева прикрыла глаза, подняла солнцезащитные очки на волосы и подставила лицо рассеянному солнечному свету. Ветер мягко трогал щеки, щекотал выбившимися из прически волосками шею.

Быстрый вдох. Медленный, сосредоточенный выдох. Снова быстрый вдох – снова долгий выдох. Недавно Ева начала пытаться делать медитации, и настройка дыхания нравилась ей больше всего. Помогала выключить ненужные мысли. Сейчас это было кстати, потому что ей предстояло ехать до другого города по серпантину, а для Евдокии это все еще было чем-то из ряда вон. Она неплохо водила, но все равно пока считала себя чайником.

Быстрый вдох. Медленный, сосредоточенный выдох.

С дороги на щебенчатую подъездную дорожку въехал автомобиль.

«Вот черт», – подумала Ева. Это точно к дяде Грине и точно за вином. Ну вот кому понадобилось вино в девять часов утра? Могли бы подождать хотя бы пять минут.

Она открыла глаза и, чуть ослепленная солнцем, увидела паркующийся в пяти метрах от нее 911-й Порше цвета мокрого асфальта.

«Наверняка, завернул не туда. Сейчас развернется и поедет до своего Геленджик Гольф Резёрт, или как там его», – понадеялась Ева. Потому что такого рода автомобиль выглядел весьма комично в ее простеньком жилсекторе. Да еще и рядом с жестяной табличкой «Вино от дяди Грини».

Водительская дверца открылась, и из машины вышел молодой мужчина. У него была короткая, похожая на армейскую стрижка и очки-авиаторы, которые он как раз снимал, чтобы навесить на ворот белой просторной футболки.

– Что у вас за вино?

Ева сразу почувствовала себя не в своей тарелке. Дядя Гриня и раньше просил ее присмотреть за товаром, но еще ни разу ей не приходилось по-настоящему общаться с покупателями. Да еще и, прости господи, на 911-м Порше.

– Обычное, домашнее, – Евдокия указала рукой на крошечные пластиковые стаканчики. – Можете попробовать.

Боже, что значит «можете попробовать»? Он же за рулем.

– Из своего винограда? Какого года? – Парень не смотрел на нее, лишь изучал скромный ассортимент, представленный на столике. Ева же вглядывалась в его загорелое, покрытое легкой щетиной лицо и задавалась вопросом: зачем этому человеку может быть нужно ничем не примечательное домашнее вино. Абсолютно очевидно, что он может позволить себе любой алкоголь – хоть Хэннеси Парадиз двадцатилетней выдержки в количестве 10 штук на свадебный стол.

– Виноград свой. Вон, у дома растет, – Ева указала большим пальцем себе за спину. – А год, увы, не подскажу.

– Как же вы торгуете, если год не знаете? – Покупатель впервые глянул Евдокии в лицо. Глаза у него были светло-карие, серьезные. Ева еле удержалась, чтобы чисто женским, взволнованно-кокетливым движением не заправить волосы за ухо.

– Вино не мое, а соседа. Он сейчас подойдет, если подождете.

– Сказала бы сразу, что товар не твой, – парень глянул на часы так, как будто у него были важные дела утром субботы. Заправлять волосы за ухо резко расхотелось. Ева нахмурилась и выдала быстрее, чем успела себя одернуть:

– С какой это стати мы на «ты»?

И голос ее прозвучал как у великовозрастной примы Большого театра, только что отодвинувшей от губ мундштук. Парень поднял на нее глаза и озвучил самый нелепый, но для него как будто логичный ответ:

– Мы же ровесники.

– Во-первых, мне тридцать восемь, и я явно старше вас, – заявила Ева. Опять же быстрее, чем подумала. – А во-вторых, мы друг друга не знаем. И это просто неуважительно.

В целом Евдокия была морально готова к тому, что сейчас покупатель фыркнет, развернется и уйдет. У нее в МГУ была парочка одногруппниц из той же весовой категории: они ездили на пары на Мерседесах, подкрашивали губы блеском Том Форд, вынутым из сумочки Шанель, и не считались ни с чьим мнением. Но покупатель глаза не закатил и блеск не вынул. Лишь с чувством собственного достоинства ответил:

– Прошу прощения. Был неправ.

Ева немножко удивилась, но виду не подала. Кивнула парню, и между ними возникла неловкая пауза: тот и не уходил, и ничего больше не делал. Просто стоял рядом, засунув одну руку в карман серых джинсовых шорт. И смотрел на Евдокию. Евдокия смотрела на табличку «Вино от дяди Грини».

– Я Давид.

Бах. Будто кто-то сломал четвертую стену. Незнакомец совершенно внезапно обрел имя, а вместе с ним и какое-то неясное намерение. Иначе зачем вообще это имя нужно было озвучивать? Ева ведь не спрашивала.

«Подкатить, что ли, хочет?» – мимолетно подумала она. И ответила:

– Евдокия, – и добавила: – Но тыкать вам это право не дает.

– А что, в Евдокий обычно тыкают?

– Нет. Это я к тем своим словам, что мы не знакомы и тыкать нельзя. А вот теперь вы знаете мое имя, и как будто бы… – как ужасно пояснять смысл своих слов незнакомому человеку. Ева сделала неопределенное движение рукой в воздухе и безнадежно добавила: – Как будто бы уже пили со мной на брудершафт. Но вы не пили. В общем, вы и так прекрасно поняли.

Парень улыбнулся – снисходительно, как улыбаются детским шалостям.

– Евдокия. Необычное имя.

Ева слышала это так часто, что ее лицо непроизвольно приняло стоическое выражение. Давид – серьезно, теперь мы будем звать его по имени? – заметил это и спросил:

– Что такое?

– Нет, ничего.

– Часто это слышите?

– Не то слово.

– Вы, наверное, из тех девушек, с которыми сложно завести знакомство? – Давид смотрел Еве в глаза и выглядел так, как будто прекрасно знал, и что в меру привлекателен, и что язык у него достаточно подвешен, чтобы заболтать любую.

– Вам грех жаловаться. Вы узнали мое имя спустя две минуты разговора.

Тут Ева услышала, как хлопнула шумная железная дверь соседского дома. Дядя Гриня возвращался на свой пост.

– Вы здесь живете? – спросил навязчивый покупатель, кивнув на дом Евдокии.

– Нет, через две улицы, – не поведя бровью ответила та.

– Я тоже.

– Не может быть.

– С чего это?

– Я могу назвать имена всех соседей, живущих в радиусе километра отсюда. И все их машины. Вот этот автомобиль, – Ева махнула рукой в сторону Порше, – я вижу впервые. А значит, вы в нашем скромном поселке – пришелец. Дело раскрыто.

– Пришелец, – повторил Давид, всматриваясь в ее лицо с особым любопытством. – Как интересно вы выражаетесь.

Евдокия испытала странное чувство смущения и одновременно удовлетворения. С ней явно флиртовали.

– Не знаю, что на это ответить.

– Не отвечайте.

Из калитки чуть не вприпрыжку выбежал взбудораженный и радующийся новому покупателю дядя Гриня. Ева уступила ему место и оправила на бедрах льняной комбинезон.

Она кивнула Давиду на прощание и пошла к своей Киа.

Он окликнул ее буквально сразу:

– Вам правда тридцать восемь?

Евдокия оглянулась на него, посмотрела своим самым хитрым, смеющимся взглядом и ответила:

– Нет.


•••


Путь до Новороссийска с учетом пробок занял почти час: около памятника «Алеше» не поделили дорогу две легковушки, и возникла небольшая пробка, которая была Евдокии на руку. Она опасалась серпантина, но если ехать по нему со скоростью десять километров в час, то никаких проблем.

По радио играл «Казак ФМ» – иногда приятно было послушать народные казачьи песни. Особенно в тот момент, когда голова была забита чем-то другим и плохо воспринимала музыку.

«Что такое? – думала Ева. – Что за приподнятое настроение?»

Она мало общалась с противоположным полом. Из таковых у нее были только дядя Гриня да Рома, тренер по танцам. Так что внезапно выруливший с Пограничной улицы Давид на вычурном Порше был для Евдокии в диковинку. Она повторно проиграла в голове их диалог и мысленно заключила: «Он еще даст о себе знать».

Ева никогда не ошибалась в таких вещах: она всегда наверняка предсказывала, какой из Яшиных кавалеров всерьез ею увлечен. Всегда видела, какой парень в клубе подойдет к ней самой познакомиться. И наконец, семь лет назад она безошибочно определила, что щегол, с которым они столкнулись в московском баре, точно ей позвонит.

Щегла звали Глеб, и Евдокия имела неосторожность влюбиться в него так, как не влюблялась ни в кого раньше.

В тот раз он действительно ей позвонил и позвал на свидание, следом за которым начались два года эмоциональных, неустойчивых, страстных и разрушительных отношений.

Глеб то появлялся, то исчезал. Дарил дорогие подарки и разрывал общение на несколько недель. Стоял под окнами дома и вымаливал прощение, а через месяц пропадал на несколько дней. Когда они с Евой были рядом, то либо не могли оторваться друг от друга, либо ругались до истерик. Их секс был бурным, но после ее каждый раз накрывало иррациональное опустошение. Наверное, потому что невыносимо было смотреть, как любимый мужчина одевается, чмокает в лоб и сбегает на неопределенный срок.

Евдокия чувствовала, что у нее едет крыша: с подругами – с Яшей – она была обычной собой. Рассудительной и собранной. Но как только рядом появлялся Глеб, она не могла взять себя в руки. Засыпала в обнимку с телефоном, ждала звонков, плакала. И когда кто-то спрашивал ее, встречается ли она с кем-то, Ева не знала, как ответить, чтобы не обмануть. То ли собеседника, то ли себя.

И однажды она так от этого устала, что пошла в церковь. Перед иконостасом эти губительные отношения наконец-то показались ей такими ничтожными, что, выйдя из храма, Ева тут же написала: «Давай расстанемся».

Он приехал через полчаса. Обнимал, целовал – невозможно было отделаться от этого телесного контакта. Ева стояла, замершая, и принимала извинительные ласки. И прощала его. В очередной раз прощала.

А спустя неделю дядя Гриня позвонил ей и сообщил, что тетя Катя умерла.

Глеб ездил на похороны вместе с ней. Взял на себя все заботы, пока Ева пребывала в ступоре. В тот момент он держался молодцом. Вел себя как самый обычный хороший парень – хороший партнер, на которого можно положиться.

После похорон они встречались еще около года. Их отношения стали ровнее, спокойнее. Глеб предложил съехаться, и они вместе сняли квартиру, которую оплачивали пополам. Словом, все шло гладко, и Евдокия даже начала думать о создании семьи, хотя ранний брак никогда не входил в ее планы. Однако судьбой был уготовлен неожиданный сюжетный поворот.

В день, когда прошла защита дипломов, Глеб забрал их с Яшей из университета. Ева запрыгнула в машину, радостно его поцеловала и принялась рассказывать о своем выступлении. Как вдруг Яша, сидевшая на заднем сидении, тронула ее за плечо и, как ни в чем ни бывало, протянула помаду.

– Тут валялась на полу. Твоя же?

Евдокия невнимательно взяла помаду в руки и еще несколько секунд на автомате продолжала свой рассказ, который скоро сошел на нет.

Помада была не ее.

Глеб изменял ей уже несколько месяцев, да не с одной девушкой, а с разными. Он сообщил Еве об этом с таким сожалением, что той стало невмоготу продолжать разговор, происходивший на кухне в съемной квартире. Она с абсолютно сухими глазами несколько минут тупо смотрела в окно. Потом вынула из кармана телефон и что-то загуглила. Глеб виновато наблюдал за ее движениями и ничего, совершенно ничего, черт его побери, не говорил.

Спустя пару секунд Евдокия повернула к нему экран смартфона. Там была открыта страница первой попавшейся частной клиники: «Полное обследование на ЗППП. 10.800 рублей. Положить в корзину».

– Прямо сейчас переведи мне эту сумму.

– Хорошо.

Она дождалась, пока ее телефон пиликнет смской от банка.

– Теперь уходи. Мне нужна неделя, чтобы собрать вещи и уехать домой. Ключи положу в почтовый ящик.

И самым страшным во всей этой ситуации было то, что Глеб ничего не попытался исправить или объяснить. Только кивнул, засунул в рюкзак пару футболок, зубную щетку и ушел. Больше Ева его никогда не видела.

Она вернулась в Геленджик, как и планировала, к концу недели. Два ее двадцатикилограммовых чемодана они с Яшей тащили до Внуково вдвоем, а потом долго обнимались у зоны предполетного досмотра. Они прощались на год: Яша скоро улетала в Ирландию, чтобы на волонтерских началах за миску супа и доброе слово работать там в доме престарелых. Должна была вернуться к следующему сентябрю, если больше никакая авантюра не ударит ей в голову.

Потом был короткий перелет до Геленджика вместе с сотней отдыхающих, получение багажа в ангаре на улице и толпа таксистов.

Когда Ева подъехала к своему – и отныне ничьему больше – дому, ей сделалось дурно. У нее впервые в жизни случилась паническая атака, которую она пережила, свернувшись калачиком на заднем сидении такси, пока водитель растерянно обмахивал ее журналом с кроссвордами.

Калитка скрипела. Дорожка из принесенных с пляжа камней поросла травой: катить по ней чемоданы было сущей мукой. Ключ мягко обернулся в замке четыре раза и открыл для Евдокии совершенно пустой дом. Огнестрелом в висок пронеслись в голове тысячи воспоминаний.

Они с тетей Катей обе облопались испорченных шпрот и поочередно бегают к унитазу.

От газовой плиты загорелась прихватка, и тетя с охами лупасит огонь полотенцем.

Евдокия с температурой лежит у себя в кровати, а тетя гладит ее по плечу и переворачивает влажную тряпочку на голове.

Двадцать лет жизни – как щелчок пальцев.

Ева кладет ключи на этажерку в прихожей и поднимает глаза на свое отражение в большом и пыльном зеркале.

Одна.

Совершенно, абсолютно, безоговорочно. Одна.

Без родителей. Без дедушки. Без тети.

Ей некому звонить, если грустно. Не к кому прибежать, если страшно. У нее нет никого рядом, на кого можно положиться. И если сегодня ночью у нее остановится сердце, то ее никто не хватится. Никто.

Ева достает с верхней полки кухонного гарнитура закупоренную бутылку армянского коньяка и надирается так, что сначала блюет в раковину, а потом вырубается лицом в диван, до которого и не помнит, как дошла. «Может, сдохну», – подсказывает сознание, и от этой мысли становится спокойно.

Но наступает утро, и Ева просыпается с распухшей от похмелья головой. Живая и невредимая. С жестким намерением наладить жизнь, несмотря ни на что.

– Подымайся, Распадская, – хрипит она сама себе, отрывая голову от подушки, – подымайся и вперед батрачить. Вспомни прабабку. Не для того она род от расстрела спасала, чтобы ты сейчас валялась здесь, как какая-то пьянь.

Этим же днем она едет в город покупать шторы, а вечером регистрируется на бирже фриланса. Перед сном варит себе овсяную кашу со сливами, потом немного ревет белугой и засыпает в своей старой спальне с открытыми окнами. Никого не благодарит. Никому не желает спокойной ночи.


•••


Тумбочка куплена, монитор тоже. Ева довольна этой вылазкой в Новороссийск.

В торговом центре на въезде в город она успела еще и прикупиться кое-какой одеждой. Платье-туника с экстра-вырезом, джинсовая жилетка и черный в серебре кулон лежат в бумажных пакетах на пассажирском сидении и радуют Еву одним лишь своим присутствием. Она едет домой, подпевая AFI, и остро чувствует, что приближается что-то хорошее.

Мысли о Давиде зачем-то возникают в голове то в примерочной, то перед прилавком с мониторами, то на парковке. Евдокия решительно прогоняет их, потому что еще со времен Глеба знает: нельзя волочиться за мужчиной.

Она заезжает на заправку, потом на рынок за овощами: на вечер у нее запланирован салат с баклажанами и вкуснейшими помидорами, а еще хачапури по-имеретински. И то и другое Ева готовила уже десятки раз, поэтому промашки быть не может.

Остаток дня она проводит, подбирая новые прикиды с купленными вещами, устанавливая монитор и пересматривая второй сезон «Игры Престолов». Когда Дени произносит «Дракарис» и сжигает к чертовой матери господ, у Евы по телу пробегают мурашки. «Ну до чего роскошная женщина», – думает она. Хотя насилие ни в коей мере не поощряет.

«Кстати, надо будет почистить ружье, – вспоминает Ева. – Займусь этим завтра».

В районе семи вечера она стандартно отправляется на кухню, чтобы заняться готовкой. Для замешивания теста на хачапури надевает фартук и собирает волосы в гульку. Усик, конечно, демонстративно ошивается где-то поблизости, рассчитывая – небезосновательно – на пару кусочков сулугуни.

Ева протягивает ему один и вдруг слышит, что к дому подъезжает машина. По стене кухни пробегает отблеск фар, сердце чуть ощутимее ударяется о ребра. Евдокия откладывает терку, ополаскивает руки и идет в коридор. Она ждет несколько секунд, прежде чем отпереть входную дверь. Выглядывает во двор и не может за светом фар рассмотреть машину. Когда те гаснут, а глаза Евы привыкают к темноте, между ее бровей появляется морщинка.

Это никакой не Порше. Рядом с Киа стоит вишневая Део Нексиа. А из нее выходит вовсе не утренний незнакомец, а худощавый мужчина в бриджах и расстегнутой клетчатой рубашке. С лица Евдокии вмиг слетает улыбка, сердце начинает колотиться, как кастаньеты во фламенко.

Больше всего на свете она хочет закрыть дверь перед носом гостя, но вместо этого проглатывает комок в горле и почти обычным голосом говорит:

– Дядя Павлик?

## Глава 3. Черная овца


– Привет, племяшка. Рада меня видеть? – Павел Распадский, сорока с чем-то лет от роду, заходит в дом, закрывает за собой дверь и, опершись о вешалку, стаскивает носком одного кроссовка пятку другого. Разувшись, оглядывает прихожую и вытирает пальцем красный от простуды нос.

– Привет, – откликается Евдокия, держась от него на расстоянии куда большем, чем обычно бывает между кровными родственниками при встрече после долгой разлуки.

– Не ответила, – Павлик вкрадчиво заглядывает Еве в глаза и проходит мимо нее в сторону ванной. Ева слышит, как он моет руки и сморкается. Когда звук воды затихает, Евдокия негромко отвечает:

– Не очень.

Если не ответить, он не отстанет.

– А чего так? – Дядя появляется в коридоре, и Ева, не желая отдавать ему право распоряжаться пространством дома, указывает на кухню. Павлик заходит туда первым и усаживается на стул, закидывает ногу на ногу. Ева чувствует, как от его желтоватых носков исходит кислый запах пота. Невыносимо. Она делает несколько шагов в сторону, продолжая вглядываться в дядькино лицо. Постарел, гад. – Следовало бы. Нам вообще следует держаться друг дружки.

– Почему? – лучше спрашивать прямо. Если не отвечать или просто соглашаться, дядя заведет тебя болтовней в такие дебри, что потом не выберешься.

– А что, у тебя кроме меня еще родственники остались? – Он тычет пальцем в сторону продуктов, разложенных на столешнице. – Ты готовь-готовь. Я голодный, поем как раз.

Ева из-за плеча смотрит на муку и сулугуни, потом снова поворачивается к дяде.

– Зачем приехал?

– Повидаться, Дуська, повидаться. Давно тут не был.

Врет. Евдокия это знает. А он знает, что она знает, поэтому даже не старается сделать ложь чуть более правдоподобной.

– Ты пять лет не приезжал. С тех пор, как тети не стало, – Ева ощущает сердцебиение в районе глотки. Пульс, наверное, выше ста. Как будто она впустила в дом шакала, и тот теперь ходит вокруг нее кругами.

– Да, Катюшку жалко, конечно. Рано померла, – Павлик разминает спину и хрустит костяшками пальцев. Его глаза бегают по кухне в поисках то ли чего-то съестного, то ли того, что можно стащить и продать. – Ну, не сказать, чтоб я скучал.

– Не надо, – сквозь зубы одергивает его Евдокия. Она уже отгоревала смерть тети, но Павлик умел влезать в старые раны ржавым гвоздем и раздирать их по новой. Да и просто мерзко было слышать эти гадкие слова, лениво брошенные в адрес ушедшего человека.

Павел быстро зыркает на Еву.

– Ой, да ладно тебе. Уже столько лет прошло. Живым надо жить, а не горевать по мертвым.

– Зачем ты приехал? – Евдокия стоит, привалившись к кухонному гарнитуру, ее руки скрещены, а ноги окаменели. Она ненавидит всю эту ситуацию и свою бесхребетность: на кой черт она открыла ему дверь?

– Дело у меня к тебе есть. На миллион. – Сказав это, дядя медленно наклоняется вперед и ставит локти на колени. Он смотрит на племянницу снизу вверх, но Ева даже в этом положении чувствует себя слабее. Ее волосы на затылке встают дыбом.

– Расчехляй закрома, Дуська, – говорит Павлик тихо, и в голосе его звякает угроза. – Выгребай приданое.

– Я не понимаю, – отвечает Евдокия и хмурится.

– Ой, ну не юли. С детства врать не умеешь. Я знаю, что отец оставил вам с Катюшей много добра. Пришло время делиться. Ты же у меня девочка не жадная, правда?

У Евы из живота поднимается волна жара, начинают полыхать уши, она еле держит себя в руках, чтобы не заорать.

– Пришло время делиться? – кое-как совладав с голосом, повторяет она за Павликом.

– Ну да, я так и сказал. Не тебе ж одной сидеть на золотых яйцах. Не бабье это дело, – дядя хмыкает, довольный своей идиотской шуткой. Ева набирает в легкие побольше воздуха и выдает:

– После смерти дедушки ты вынес все, что можно. И машинку швейную, и саблю, и дедовы облигации. Что тебе еще нужно?

В кухню, заинтересованный хозяйкиной пылкой речью заходит Усик и мирно растягивается вдоль холодильника. Дядя не обращает на него внимания, вытирает сопливый нос и обмазывает руку о бриджи.

– Этот старый чурбан наверняка оставил что-то еще, – тихо-тихо говорит он, и внутри Евы тоже становится тихо-тихо. «Старый чурбан». Эта сволочь с вонючими носками позволяет себе говорить такое про родного отца.

Евдокия отталкивается от столешницы и делает короткий шаг в сторону дяди. Он садится прямо.

– Вон.

– Что?

– Уходи отсюда. Ты не смеешь оскорблять деда. Тем более в моем доме.

Весь кирпич стен, вся крыша, мебель, занавески, диван в гостиной и тетина пустующая спальня – все это Ева вдруг ощущает вокруг себя до невозможности своим. Крепостью, на которую посягнули варвары и которую нужно защитить. Ее мелко колотит, но она стоит перед дядей настолько же прямо, насколько – ей хочется верить – когда-то стоял Константин Распадский перед зачитывающими ему приговор большевиками.

– Ой, гля, – тянет дядя и поднимается со стула, – какие мы нежные и гордые. Ну прям закачаешься.

– Уходи, дядь Паш, и больше не возвращайся, – Ева говорит спокойнее, хотя внутренне готовится, что сейчас по ее лицу прилетит костлявым дядькиным кулаком. Но он лишь стоит и молча смотрит на нее какое-то время, потом достает из кармана сигарету и закуривает.

– Ну нет уж. Приду, так и знай, – отвечает он, выдыхая дым чуть в сторону от племянницы. – И будет очень здорово, если ты сразу поделишься тем, что прячешь. Ты ведь у нас Ду-ся. А не ду-ра.

– Я ведь сказала…

– Ну все, все, – отмахивается Павлик и двигается в сторону дверей, – не верещи. Подкинь два косарика на бензин.

– С какой стати? – спрашивает Ева, намереваясь не дать ему ни копейки.

– Подкинь, – советует дядя, – или я кота твоего отпинаю, не соберешь потом.

Его ноги стоят аккурат возле Усика. У Евдокии по позвоночнику проходит ток. Он пнет. Он точно пнет, такое уже бывало раньше с их старой собакой. Это не пустая угроза.

Дать ему денег – значит проявить слабость и поддаться. Не дать – значит покалечить любимое животное.

Ева берет со стола телефон и переводит Павлику две тысячи рублей. Его старый айфон звякает в кармане смс-кой.

– Ну вот и молодец, – он сует ноги в кроссовки. – До встречи, Дуська. Через пару дней заеду.

Она ничего не отвечает.

Ей хочется захлопнуть за ним дверь, но вместо этого она сует ноги в тапки и выходит следом во двор, идет до калитки и стоит за ней со скрещенными руками до тех пор, пока вишневая Дэу не скрывается за пицундскими соснами.

В душе – раздрай и одновременно чувство пустоты. Очень страшной пустоты, так похожей на ту, что поглотила Еву пять лет назад. Она наступает со спины, касается пяток и затылка и норовит завладеть разумом. Ева не пускает ее.

Пытаясь отвлечь себя любыми доступными мыслями, она заходит в пустой дом и накрепко закрывает дверь.


•••


Дядя Павлик.

Хрестоматийная черная овца семьи Распадских. Непонятно, в кого такой уродившийся.

Среди трех детей он был младшим. Мать родила его и меньше чем через год ушла из семьи. И сейчас-то невиданное дело, а уж в восьмидесятые… В няньки ему достались две старшие сестры: Евдокиины мама и тетя. Дедушка, Александр Распадский, много работал, чтобы в одиночку прокормить детей и поставить их на ноги, был суров, немногословен. Но, по словам тети Кати, со всеми держал себя одинаково: иногда баловал гостинцами, в выходные возил то к морю, то в горы, то на охоту. Дочери не жаловались, сын поначалу тоже.

Он рос смышленым, неугомонным мальчиком. В конце девяностых поступил в университет в Петербурге, но уже через полгода его оттуда выперли за неуспеваемость. И все. Началась кутерьма, свидетельницей которой частично была уже и сама Ева.

Павлик много курил, но никогда не пил, был барыгой, водил шашни с одной из Сочинских ОПГ. У него в икре был след от огнестрела, а плечо порезано в драке. Он рано женился и быстро развелся. С дочерью от того брака никогда не поддерживал отношений и вообще о ней не вспоминал. Жил по всему Краснодарскому краю, таксовал, торговал ширпотребом из Китая, в итоге осел где-то в станице то ли под Армавиром, то ли под Крымском и там зарабатывал на жизнь редкими, не всегда честными делишками. Концы с концами сводил тяжко, снимал комнату в общаге.

Ева родилась в тот год, когда они поссорились с отцом, так что под одной крышей они с Павликом никогда не жили. Он появлялся раз в пару лет, тряс деньги то с деда, то с тети Кати, а потом исчезал на неопределенный срок.

После того, как умерла сестра, к племяннице он ни разу не заезжал, и Ева была этому несказанно рада. Она надеялась, что ей никогда больше не придется пересечься с ним, потому что с детства его боялась. Однако чувствовала, что их дороги не разошлись навсегда и что однажды – разумеется – он вспомнит о ней. И явится. И потребует то, о существовании чего мог лишь догадываться и что она ему отдавать никогда и ни при каких обстоятельствах не собиралась.

В тот вечер Ева домесила тесто на хачапури, поставила его на пятнадцать минут в духовку, а сама села, облокотилась об стол и долго смотрела на скатерть, подперев лоб ладошками.

Что делать?

Звонить в полицию? Абсолютно бестолковая затея. Что она скажет? «Дядя требует от меня семейных сокровищ, помогите. А иначе он пнет моего кота». Нету тела – нету дела.

Переехать на пару недель в отель или к Яше? А толку-то? Павлик – как понос, приходит не по расписанию. Не найдет ее один раз, приедет во второй. Не найдет во второй – дом подожжет или кто его знает, что еще.

С другой стороны, подумала Ева, если он устроит поджог или влезет в дом, на него можно будет написать заявление в полицию. Состав преступления уже какой-никакой будет, и улики найдутся. И мотив есть! Вот тогда-то она его и посадит.

Ага. Года на два. А потом он вернется и продолжит ее терроризировать. Было нелогично жертвовать ради этого домом, который тетя Катя строила с таким трудом.

«Может, и правда что-то ему отдать?» – думает Ева, но в голову ей приходят только дедовы ордена со времен Великой Отечественной. Они лежат в шкафу в бывшей тетиной комнате, в деревянной шкатулке, аккуратно укутанные в ситцевый платок. При мысли о них у Евы снова учащается пульс.

«Не позволю, не отдам!» – зло думает она и лупасит кулаком по скатерти. Так, что на ней подпрыгивает солонка.

Дедушка и правда оставил дочери и внучке в наследство несколько драгоценных вещей. Одна из них – швейная машинка Zinger, принадлежавшая его матери, вторая – сабля отца, белого офицера. Первую Павлик забрал, когда Ева была еще ребенком, а вот вторую – за несколько лет до смерти тети Кати. Тогда Евдокии было уже семнадцать, и эта утрата заставила ее беспомощно рыдать в подушку.

В тот день Павлик просто явился к ним в дом, зашел без приглашения в сестрину комнату, вытащил из шкафа старинную, чуть заржавевшую саблю и тут же уехал. Маленькая, пухленькая тетя молотила его по спине и висла на руках, материла и проклинала. Павлику было плевать. Он и не взглянул на нее, лишь повторял «Не верещи, не верещи, Катька».

Куда он дел саблю и все прочее награбленное, Ева с тетей так никогда и не узнали. Наверняка продал, чтобы раскидаться с долгами.

Помятуя о том страшном для себя дне, Ева дождалась, пока звякнет таймер, вынула из духовки хачапури и пошла за орденами. Со шкатулкой той ночью она спала почти в обнимку, а утром после чашки кофе и пары виноградин поехала в банк. Оплатила банковскую ячейку и положила туда дедовы награды.

На душе после этого стало немного спокойнее.

Пускай Павлик хоть весь дом перевернет. Ничего ему не достанется.


В воскресенье Павлик не приехал. Но выходные были испорчены проклятым ожиданием.

В понедельник – хочешь не хочешь – нужно было возвращаться в строй. Так что Ева, согласно своему привычному расписанию, весь день работала не поднимая головы. За сегодня и завтра ей нужно было подготовить лид-магнит для школы шахмат, о которых она совершенно ничего не знала. Даже не была уверена, что такое ферзь, и несколько раз перепроверяла в Википедии.

За пять часов работы она изучила сайты пяти или шести шахматных школ, связалась с одним из педагогов, контакты которого дала клиентка, изучила блоги на Ютубе и почитала авторефераты диссертаций на тему обучения шахматам. В общем, к концу дня она знала об этом виде спорта едва ли не больше, чем все шахматисты мира во главе с Магнусом Карлсеном.

Лид-магнит вырисовывался туго. В какой-то момент Ева разозлилась на него за это и полностью удалила написанный текст. Потом раскаялась, вернула обратно и принялась перекраивать.

К шести часам вечера у нее было готово процентов восемьдесят материала. Она только вошла в раж и хотела продолжить работу, но в 18:04 одернула себя, сохранила вордовский документ, на всякий случай переслала его самой себе в Телеграме и выключила компьютер.

За весь рабочий день она ни разу не вспоминала о дяде. В этом была магия копирайтинга. А сейчас, измотанная конями на F3, Ева, вспоминая о Павлике, уже не испытывала сильных эмоций. Вряд ли он приедет сегодня. А даже если приедет, она просто не пустит его в дом. Начнет возникать – вызовет полицию.

План был гениален, и, как все гениальные планы, должен был где-то дать сбой.

Сегодня Евдокия собиралась готовить плов и все к нему купила, но, когда сунулась в холодильник, поняла, что забыла о чесноке. А какой же плов без чеснока? Она быстренько сменила домашнюю одежду на белую юбку с воланами, накинула нежно-голубую футболку с надписью «California», кепку, кроссовки и немного украшений. Идти до продуктового было минут пять, но, когда вся твоя работа происходит дома, нельзя упускать повода принарядиться.

Ева быстренько добежала до магазина, купила три головки чеснока и сразу пошла домой, зажав подсушенные хвостики в руке.

Солнце уже начинало садиться, дневная жара спадала, находиться на улице было почти приятно. Евдокия перешла дорогу и случайно зацепилась юбкой за куст шиповника. Остановилась, аккуратно сняла с подола шипы, но вдруг испытала странное чувство – напрягающее волнение, пробежавшее по шее.

До поворота к дому оставалось шагов двадцать. Евдокия прошла их медленно, крепко сжимая в руках чеснок. У крайней сосны она остановилась и поглядела на подъездную дорожку. Там рядом с ее КИА стояла незаглушенная Део.

Ева нерукописно выругалась и отшагнула назад, за сосну.

Что было делать?

Даже если сейчас она отправится бродить по поселку, Павлик точно ее дождется.

Вызвать такси и уехать куда-то не получится – телефон остался дома, ведь Ева положила его на обеденный стол, когда начала готовить. Так что Павлик, если заглядывал в окошко эркера, должен был его увидеть и понять, что племянница вот-вот вернется.

«Надо выйти к нему, – решила она. – Никаких побегов. Выйти к нему и прогнать. Сейчас еще ранний вечер, много пешеходов. Он точно ничего мне не сделает».

Но тут ей пришла идея получше. Несколько противоречащая первоначальной, но все же получше. Она решила зайти к дяде Грине и попросить, чтобы он сопроводил ее до дома. Если конфликт и произойдет, то пускай в его присутствии, чтобы в случае чего он в будущем мог стать свидетелем в суде.

Черт, да откуда у Евы были эти мысли? Почему, думая о дяде, она всегда предполагала худшее? Драку, поножовщину, разборки. Как бы то ни было, она шустро развернулась на тротуаре и двинулась к соседскому дому.

И почти в тот же момент – совершенно внезапно и судьбоносно – рядом с ней остановился серый Порше.

Ее владелец опустил пассажирское окно и наклонил голову, чтобы взглянуть Еве в лицо.

– Давид, – это было ужасно неожиданно, но Евин голос прозвучал так буднично, будто они были соседями, встретившимися на рынке.

– Уходишь? – спросил Давид.

– А что? Ко мне ехал? – Ева сама от себя не ожидала такой прямолинейности. Давид слегка приподнял брови и с заминкой ответил:

– Откровенно говоря, да.

В голове голосом навигатора прозвучало: «Маршрут перестроен». Мозг автоматически сгенерировал новый план: дядя Гриня больше был не нужен, появился вариант изящнее.

– Можешь тогда подъехать к дому? Вот прям на подъездную дорожку, ладно? – Ева указала пальцем. – А я сейчас занесу чеснок и вернусь к тебе.

– Договорились, – Давид выглядел сконфуженно, но все-таки послушался. Не поднимая стекла, он тронулся, а Ева с небольшим опозданием поспешила следом.

Дядя вышел из машины к ней навстречу, ленивым движением подтянул бриджи и протер нос. Он был одет абсолютно так же, как позавчера, и Ева почти почувствовала вонь от его носков. Она прошла мимо, не глянув на него и прикусив язык, чтобы ненароком не поздороваться.

– Привет, Дуська, – окликнул ее дядя, смачно хлопнув дверцей автомобиля. Он намеренно использовал самую ненавистную форму ее имени, так что Евдокия еле сдерживалась, чтобы не огрызнуться в ответ. – Куда бежишь-то? Все равно не сбежишь. Давай продолжим наш диалог.

Ева взбежала по лестнице и слегка трясущейся рукой открыла дверь. Дядя уже прошел через калитку.

Ева одной ногой вступила в прихожую и положила чеснок на тумбочку. Потом сразу вынырнула обратно, захлопнула дверь и быстро провернула ключ.

Дядя подпер ее на верхней ступеньке. Затянулся сигаретой и выдохнул в сторону. Его любимый спецэффект, что ли?

– Глухая? – как будто беззлобно сказал он, но глаза его неприятно щурились.

– Разговаривать нам не о чем, – Ева заставила себя посмотреть дяде в лицо. Это было сложно. – Все, что ты мог вынести из дома, ты уже вынес. Остались дедушкины ордена, но их я сдала в банковскую ячейку. Больше у меня ничего нет. А теперь, – Евдокия кивнула в сторону припарковавшегося под соснами Давида, – меня ждет мой мужчина.

Она проследила, как Павлик оглянется, и испытала удовольствие, когда увидела злость и смятение на его физиономии.

Ева спустилась на пару ступенек и обронила через плечо:

– Ему не нравится, что ты приезжаешь.

Сказав это, она оставила родственничка позади, дошла до машины и, оправив юбку, уселась на пассажирское сидение.

## Глава 4. Ресторан «Геленджик»


Кожаный, совершенно серый салон выглядел так, будто на него в фоторедакторе накинули черно-белый фильтр. Пахло в нем мужским одеколоном – чем-то медово-сладким, тяжелым, с легкой примесью кедра.

Клиренс у автомобиля был низким, так что Ева, усевшись, будто провалилась в дыру, ну или попала в гоночный болид. Так себе ощущение: словно сейчас сотрешь зад об асфальт.

Автомобиль тронулся с места почти сразу. Давид чуть сдал назад и одним движением развернулся к дороге. В зеркале заднего вида Ева, не отрываясь от спинки сидения, пронаблюдала, как Павлик стоит у своей машины и смотрит им вслед. Она перевела дух и разжала кулаки. Основание большого пальца отозвалось колючей болью: Ева и не заметила, как впилась туда ногтями.

Давид проехал кольцо и вывернул на широкую дорогу, соединявшую Голубую бухту с Геленджиком. Солнце садилось им в спину и окрашивало прощальным золотом зеленый Маркхотский хребет, простиравшийся спереди. Ева любила этот вид и эту дорогу, отличающуюся от остальных дорог Геленджика своим простором и лихими перепадами высоты.

Справа открывалась умиротворяющая картина: город обнимал небольшую Геленджикскую бухту. Отели, жилые многоэтажки, частные дома, парки, фонари, тротуары – все тянулось к Черному морю и отсюда, со стороны Тонкого мыса, выглядело уютно донельзя. Как маленький рай в чертогах Краснодарского края.

Ева перевела взгляд на территорию аэропорта и пустую взлетно-посадочную полосу. Новое здание аэровокзала построили прямо перед началом СВО, и оно не успело принять даже один курортный сезон – закрылось до специального распоряжения. Из-за этого добираться до Геленджика стало проблематично: туристам приходилось плыть на пароме из Сочи, ехать на электричке, поезде или такси. Но несмотря на все сложности, город был переполнен приезжими. Люди находили любую возможность, чтобы добраться до заветного тепла и раздутых цен – десять тысяч за ночь в двухзвездочном отеле, будьте добры.

Интересно, Давид тоже добирался на попутках? Или он в состоянии арендовать себе что-то вроде частного самолета? Тут раз или два в неделю такие пролетают.

– Там был человек, которого ты не хотела видеть? – наконец в машине прозвучала первая реплика. Ева, услышав ее, поняла, что ее мысли все еще были заняты Павликом: она даже не заметила, как Порше выехал к большой развязке.

– Да.

– Ухажер? – поинтересовался Давид.

– Дядя.

– Тебе нужна помощь с ним?

Ух ты. Нет, правда: ух ты. Ева несколько раз быстро моргнула и уставилась на свои загорелые колени с несимпатично выпирающими коленными чашечками. С момента возвращения в Геленджик не было никого, к кому Евдокия могла прийти, вывалить свою проблему и попросить с ней разобраться.

Давид этого, конечно, не мог знать. Поэтому предельно безразличным, даже насмешливым тоном Ева ответила:

– С ним мне поможет только продать дом и уехать из края. А еще лучше из России в принципе, – она перекинула волосы на правое плечо и принялась заплетать их в косу, чтобы не мешали.

– Могу поинтересоваться причиной вашего конфликта?

Ева не была уверена, стоит ли ей рассказывать это человеку, которого она видит второй раз в жизни и о котором вообще ничего не знает. Но Давид включил «Серебряный дождь», где мурлыкал Фрэнк Синатра, и в машине вдруг стало так спокойно, что Евдокия сказала как есть:

– Он хочет вынести и продать все, до чего может дотянуться.

– Знакомая ситуация, – ответил Давид. Они миновали храм Андрея Первозванного, большое кольцо и въехали на Геленджикский проспект, суетливый в это вечернее время.

– У тебя тоже есть родственник, который пытается толкнуть на барахолке швейную машинку, фамильное кольцо, икону и медали?

– Нет, но у меня есть родственники, которые – простите мой французский – от зависти готовы навалить кучу рядом с твоей дверью.

– Вау! – Ева театрально прихлопнула в ладоши. – Звучит как начало дружбы.

Давид глянул на нее искоса, и на его губах появилась усмешка. Не усмешка даже, а такое выражение, от которого чувствуешь, будто ляпнул что-то не то.

– Что? – спросила Евдокия с подозрением.

– Дружба меня не слишком интересует, – без обиняков выдал Давид и чуть выше приподнял подбородок, обгоняя черный тонированный Лэнд Крузер.

Ева пару секунд неотрывно смотрела на него. Потом откинулась на подголовник и еще пару секунд молчала. Она не могла подумать, что есть настолько отважные – или просто попутавшие берега – парни, которые бросают подобные реплики в первые десять минут разговора. Нет, был… как его там? Антон? И предыдущий еще, совсем давно. Но они вели себя предельно скромно, восторженно и от этого немного подобострастно. Они очаровывались Евой за считанные минуты и очень старались ее обаять. Тщетно, но не возбраняется.

Этот же Давид никого обаять не пытался. Вел себя самоуверенно и глядел как будто сверху вниз.

«Пикапер и ловелас», – заключила Евдокия, прочистила горло и задиристым тоном сказала:

– Слушай, – Давид ответил вопросительным «м?» – Если рассчитываешь на быстрый секс без обязательств, то высади меня на той остановке и до свидания.

Он отозвался сразу и весьма спокойно; даже не помолчал, чтобы поразмыслить над ответом.

– Разводить тебя на секс я не собирался. Просто покажи мне хоть одного мужчину, который приезжает вечером за девушкой и везет ее куда-то на своей машине, только чтобы сказать: «Давай станем корешами».

Ева смутилась. Но уточнила:

– А что ты собирался сказать?

– «Давай поужинаем».

Ева снова смутилась. Поэтому ответила:

– Про корешей было интереснее. Я бы сразу купилась.

Давид улыбнулся и покачал головой, и Евдокия почувствовала, как все ее тело расслабляется, становится осязаемо тяжелым и земным. С удивлением она отметила про себя, что чувствует себя уютно и безопасно в компании этого мужчины.

– Знаешь какое-то место, где вкусно готовят?

– Шато де Талю. Но тебе там будет не по карману. Поехали в ресторан «Геленджик».

– Звучит как название столовой, – заметил Давид. Ева энергично закивала:

– Точно-точно! Я тоже так думаю. Как какая-нибудь парикмахерская «Зинаида».

– Или универсам «Центральный», – подхватил Давид, и Ева, сама того не ожидая, рассмеялась. «Ну нет, – тут же одернула она себя. – Не так уж смешно».

Она показала путь к платной многоярусной парковке за бывшим кинотеатром «Буревестник», где они оставили машину и по вечернему зною отправились через набережную к ресторану.

Ветер, дувший с моря, чуть колыхал Евину короткую юбку, и она беспокоилась, что та задерется. Больше никаких поводов для волнения не было. Давид шел рядом в красных джинсовых шортах, грязно-розовой вываренной футболке с логотипом HUGO и выглядел так, будто ему не место среди отдыхающих.

Ресторан локальной кухни «Геленджик», обращенный лицом к морю, вовсе не отдавал нафталином, мысли о котором навевало его название. Это было современное белое здание с черными дверьми в мелкую квадратную расстекловку. Внутри было не так уж много места, но зонировали его с изяществом. Дорогая мебель, деревянные ширмы, сложная подсветка и вымощенный белым камнем пол. Все говорило о том, что у владельца точно имелось чувство вкуса. Или деньги на хороших дизайнеров.

Еву и Давида встретила невысокая официантка в светлой униформе с длинным льняным фартуком. В заполненном ресторане она нашла для них единственный свободный столик. Он стоял у окна, и над ним висела большая люстра, состоящая из сотни сине-голубых стеклянных рыбок.

Ева знала, чего хочет, и, дождавшись, пока Давид изучит меню, заказала паштет из индейки с вареньем из тутовника и стейк мясника с пшадскими персиками и крымским луком.

– Ох и объемся! – воодушевленно сказала она, когда официантка принесла напитки и комплимент от шеф-повара в виде крошечных тарталеток. Одну из них Ева без всякой стыдливости отправила в рот и пододвинула тарелку к Давиду. Отодвинув лакомство за щеку, она произнесла:

– У меня сегодня по плану был узбекский плов, но местная геленджикская кухня тоже подойдет.

– Ты живешь здесь одна? – поинтересовался Давид, тоже кладя в рот тарталетку.

– Да.

– А родители?

– Нету, – как можно более будничным тоном, чтобы не спугнуть непринужденную беседу, ответила Ева. – Погибли. Уже очень давно. Так что… – Она подняла глаза на Давида и, увидев выражение его лица, предупредительно покачала головой. – Не надо. Я их совсем не помню.

– Тогда кто тебя вырастил?

– Тетя. Но и ее давно уже нет, – озвучить это было труднее. Но если выдавать слова без остановки, то можно сдюжить и даже особо не зацепиться за них эмоциями. – Так себе ты тему для разговора выбрал, а?

– Значит, у тебя остался только дядя? – негромко уточнил Давид.

– Не то что бы прям остался. Я его пять лет не видела, он явился буквально позавчера. К моему большому сожалению.

Официантка принесла напитки, Ева разлила чай по двум чашкам, чтобы он поскорее остыл, и решила поинтересоваться:

– А у тебя большая семья?

Ей не было интересно, но поддержать беседу следовало, иначе посиделки грозили обернуться кошмарной неловкостью. Благо, задавать вопросы было Евиной профессиональной компетенцией, так что сложностей с этим она не испытывала.

– У отца два брата, вернее, уже один. У мамы две родные сестры. Нас в семье двое, ну и много двоюродных. Короче, на праздниках можно разориться.

– Мы с тобой прямо из разных миров, – Ева добродушно улыбнулась и пригубила чай. – Вы давно живете в Геленджике?

– Родители почти всю жизнь провели в Сочи. У отца там центральный офис его ЧОПа. Но вот под старость решили переехать в место поспокойнее. Мама отнеслась к этому… – Давид задумчиво посмотрел на стеклянных рыбок, подбирая нужное слово, – без энтузиазма. Но вот они здесь, и теперь она даже намеревается разбить виноградник у дома. Обрусела, как нам кажется.

– Аааа, – догадалась Евдокия. – Для этого тебе и нужно было дядь Гринино вино?

– Да. Мама хочет продегустировать разные сорта и поузнавать рецепты. Они в прошлом году что-то сами с Наташей набадяжили, но получилось ужасно.

– Совсем?

– Как будто чайный гриб прокис, его разбавили Балтикой и назвали вином. Они еще думали это Наташе на свадебный стол поставить, – по лицу Давида пробежала нарочитая судорога. Это выглядело мило. Не судорога, конечно, а то, как он насмешливо и одновременно заботливо говорил о близких.

– Ну вы прямо образцово-показательная семья, – откликнулась Ева, стараясь убрать из своего голоса любые завистливые интонации. И тут Давид выдал:

– Ну да. Особенно если не учитывать, что у моего отца много лет была любовница. И что он привел в нашу семью их внебрачную дочь: просто поставив нас с мамой перед фактом, что, мол, это Наташа, и она теперь живет с нами.

Это было неожиданное откровение. То есть совсем неожиданное. Вот только Евдокия в розовых тонах представляла, как мать и дочь трогательно занимаются вином на своей кухне, а вот уже сидит и не знает, что ответить. Разве что:

– О, как.

На столе появились закуски и салаты. Давид взял в руки вилку и неуверенно произнес:

– Не знаю, зачем ляпнул.

– Все нормально. Я пожаловалась на сиротство, ты вытащил скелет из семейного шкафа. Хороший диалог, одобряю, – Ева показала два пальца вверх, стараясь подавить из ниоткуда возникшее смущение. Не помогло: какое-то время они с Давидом смотрели друг другу в глаза с такой многозначностью, словно теперь они уже были не чужими друг другу людьми. Словно разрезали себе ладошки ножом и обменялись кровавым рукопожатием. Боль за боль, тайна за тайну. Евдокия понимала: он сказал про любовницу, чтобы она не чувствовала себя слишком уж одинокой в своем давнем горе. Чтобы показать: за красивым фасадом его семьи тоже есть темные места. Попытка была так себе, но Ева ее оценила.

Через час, когда ужин был съеден, сотни шуток пошучены, а счет оплачен, Ева с полным животом и очень довольная вышла под темно-синее небо. О Павлике она больше не вспоминала.

Они повернули влево, прошлись мимо окруженных туристами торговых лавок и заняли одну из скамеек под старой ивой. Место выглядело бы романтично, если бы не потрепанного вида мужчина, который храпел на газоне, подложив под голову тапок.

– Колоритно, – улыбнулся Давид.

Ева улыбнулась в ответ и вытянула вперед ноги, потянулась. Наверное, пора было сворачивать лавочку. Этот парень сделал все, что от него требовалось: рыцарски появился в самый нужный момент, увез ее подальше от злодея, накормил, заболтал. Это уже тянуло на пакет «максимальный».

– Ну что, посидели и по домам? – легкомысленно спросила Евдокия.

– Если ты сама этого хочешь, – чуть тише обычного сказал Давид, и фраза его звучала нарочито двусмысленно.

– Ой, ну прекрати! Что за интонации, что за фразочки? Тебе их как будто на курсах по пикапу выдали.

– Это мои авторские.

Возвращение домой оказалось слишком быстрым. И Ева, несмотря на то, что чувствовала себя весьма умиротворенно, испытала легкую грусть. Она уже очень давно не общалась столь тесно с новыми людьми. И – чего уж греха таить – давно не попадала под мужское обаяние, которое бы окутывало ее настолько плотно.

Когда под колесами захрустел гравий вперемешку с сухой хвоей, Ева отстегнула ремень безопасности, оправила помявшуюся футболку и незаметно застегнула замок на юбке, который ослабила сразу, как села в машину, чтобы пояс не слишком давил на сытый живот.

Порше плавно подъехал к дому, осветив его холодным светом фар. Часы показывали девять.

В салоне возникла та самая заминка, которая в кино часто приводит к сцене. Кто-то должен был что-то сказать, но на языке крутились только самые банальные фразы, и Евдокия чувствовала, что немного волнуется. Давид молчал и смотрел на нее, отпустив руль. Ева постеснялась посмотреть на него в ответ.

– Ну да ладно, – начала она, но ее прервали.

– Знаешь, ты отличаешься от других девушек, с которыми я общался.

Еве дорогого стоило, чтобы не рассмеяться в ответ на эту до глупости пошлую реплику, ну или хотя бы не хмыкнуть ехидно. Она с ликованием подумала: «Раунд».

И ответила, повернувшись к Давиду:

– Знаешь, это звучит как манипуляция.

Тот чуть нахмурил брови, и это выглядело так, как будто он ожидал какого-то другого ответа.

– Почему это?

– «Я считаю тебя особенной, а теперь из кожи вон лезь, чтобы я и дальше так думал».

– Ладно, окей. Тогда давай так: ты самая обычная девушка, каких много.

– «Я считаю тебя заурядной, а теперь из кожи вон лезь, чтобы доказать обратное».

– Все, понял, понял. Это минное поле, и туда лучше не лезть, – Давид откинулся на подголовник, продолжая изучать Евино лицо. Глаза его глядели из-под слегка опущенных ресниц, уголки губ были приподняты, но лишь немного: чтобы слишком не напрягаться.

– Именно. В мире четыре миллиарда женщин, и я настолько же уникальна в сравнении с ними, насколько и заурядна. К двадцати шести годам мне хватило ума это осознать, – Ева развела руками, а потом немного подумала и добавила: – Но вот появись ты с такими словами лет на десять раньше, я бы исписала о тебе весь свой личный дневник.

Евдокия флиртовала. Немного ругала себя за это, но не могла отказаться от такого удовольствия. Было приятно наблюдать, как выражение лица Давида чуть меняется от каждой ее фразы. Приятно было чувствовать, что он испытывает к ней интерес – это невозможно было не заметить. Взгляд глаза в глаза, развернутый к ней торс. И фоновое состояние взаимного эмоционального ощупывания.

«Не заблуждайся, – сказала себе Ева. – Это такой тип мужчин. Он ведет себя аналогично с любой хорошенькой девушкой, которую считает более-менее легкой добычей».

– Значит, двадцать шесть, – почему-то сказал он. Ева дернула плечом:

– Или семнадцать. Кто знает.

– Ты правда отличаешься от девушек из моего окружения. Там никогда не было ни одной, похожей на тебя.

– А какие были?

– Сложно описать их одним словом.

– Опиши фразой, – предложила Ева, и Давид ненадолго задумался.

– «Скука от беззаботности, приправленная пороком».

– Ох, интересно, – правда было интересно. Ева не ожидала такого ответа и, с радостью почувствовав, что разговор затянется, подтянула к груди коленку. – Объясни.

– Моей первой девушкой в пятнадцать лет стала дочь одного французского дипломата, – Давид отстегнул свой ремень безопасности. – На день рождения родители подарили ей коня.

На этом слове Ева чуть не прыснула. Ну, коня. Понимаете? Хохма.

– Да, – согласился Давид. – Но она сказала, что хотела другую масть, и в отместку не разговаривала с отцом еще две недели.

– Мне на 15 лет тетя подарила часы. Тиссот. Водонепроницаемые.

– Часы дарили моей подруге Таше. На восемнадцатилетие. Золотые Ролексы за два с половиной миллиона. Угадай, что с ними стало?

– Хм, – Ева призадумалась. – Она их продала и купила крипты? Я бы так и сделала.

– Через месяц она потеряла их в спа в Карловых Варах и даже не заметила. Вспомнила, когда те прислали по почте к ней домой.

– Оу.

– Но это все так, мелочи. Была у меня знакомая, которая на двадцатипятилетие заказала себе известного певца. Имени называть не буду.

– Ну и что? – не поняла Евдокия. – Я бы тоже заказала. Мне нравится The Limba и Валерий Меладзе. Если однажды стану богатой, оплачу их выступление на своих именинах.

Давид сидел, молча и со слегка приподнятыми бровями смотрел на Еву, ожидая, что она вот-вот все поймет и без пояснений.

– А, – протянула Евдокия. – «Заказала» – значит…

– Да. Значит, заплатила, чтобы с ним переспать. Причем не скрывала это. Какое-то время это было одной из потешных тем всех ее разговоров, – Давид прислонился скулой к подголовнику и снова прямым, тяжелым взглядом посмотрел на Еву, которая сидела, слегка ошарашенная свалившейся на нее информацией. – Таких историй у меня много, и все разной степени паршивости. Есть, конечно, и хорошие девушки, с парочкой мы давно в добрых отношениях. Но в основном я встречаю два лагеря: либо беспринципные и отбитые, либо снобы. Вторых я еще со времен учебы за границей не люблю, а первые… Ну, с ними как минимум весело.

И через пару секунд добавил:

– Было.

И через пару секунд еще, отвернувшись к лобовому стеклу:

– Многое поменялось. Девять лет назад.

И снова в Порше повисла тишина. Наполненная уже не предвкушением флирта, а откровением. Ева подсобралась: она чувствовала, что сейчас узнает нечто важное о своем новом знакомом, но встречных вопросов не задавала. Захочет – сам расскажет. В конце концов, кто она такая, чтобы лезть ему в душу.

– Я похоронил лучшего друга.

Давид положил обе руки на нижнюю дугу руля и медленно провел ладонями вправо-влево, создавая в салоне легкий шорох.

«Как наш разговор занесло в эти степи?», – подумала Ева и негромко спросила:

– Что с ним случилось?

– Скука от беззаботности, приправленная пороком, – Давид глянул на нее и улыбнулся отсутствующей, короткой улыбкой, задача которой сводилась лишь к тому, чтобы немного сгладить углы острого разговора. – Он был героиновым наркоманом.

Для Евы после этих слов будто разверзлась бездна. Впервые за последние пару часов она осознала, что сидит рядом не просто с симпатичным состоятельным парнем, непринужденно поддерживающим беседу, а с человеком. С человеком, в жизни которого не так давно происходили события, наверняка разорвавшие его сердце в лоскуты.

– Ты пытался его спасти? – Ева была уверена, что да. Поэтому и задала вопрос. В ее планах было оказать Давиду короткую психологическую поддержку, сместив фокус трагических воспоминаний с самобичевания на то, что «ты ни в чем не виноват». Но Давид внезапно ответил:

– Я втянул его в это.

На этих словах он столь открыто посмотрел Еве в глаза, что та на секунду заволновалась.

– Мы учились вместе в Англии. Компания местных деток предложила мне попробовать кокс. Я попробовал и предложил Владу. Первые пару раз было весело, потом я свернул это дело – испугался подсесть. А вот друг мой оказался слабеньким, – Давид дотронулся до мочки уха. Евдокия недавно писала рекламные подачи для эксперта по невербальной коммуникации и помнила, что этот жест указывает на нервозность. – Отправляли нас в Лондон вдвоем. Вернулся в Россию я один. Влада же привезли прайвет джетом в гробу.

Ева не совсем понимала, как себя вести. С одной стороны, она была противницей любых зависимостей, с другой – не хотела звучать слишком уж жестко и нравоучительно. Вряд ли это то, что сейчас нужно парню на водительском сидении.

– Тебя это отрезвило? – наконец спросила она.

– О да. Я тогда даже курить бросил. Признался отцу, что употреблял. Съездил в рехаб на два месяца. Потом для порядка еще и крестился. И вот прошло семь лет, как я тотальный зожник.

– Не думаешь, что сорвешься?

– Ну как тебе сказать? – Давид задумчиво приподнял и опустил брови. – Когда Влад умирал, я сидел в коридоре больницы. Ко мне вышла медсестра, сообщила, что все. Потом какая-то темнота, и вот я уже стою на балконе и смотрю на асфальт с пятого этажа. А в голове мысли такие нехорошие.

Еве эти мысли были знакомы. В горле засаднило от воспоминаний.

– Я очень боялся не выбраться из того состояния, но сумел. А когда живешь с виной такого уровня, от одной мысли о наркотиках ловишь либо приступ тошноты, либо паничку.

Какое-то время они сидели в полной тишине, окруженные лишь незаметным жужжанием кондиционера и знойной черноморской темнотой. Ева видела, как над забором, на крыльце, показалась голова дяди Миши. Он вышел, чтобы закрыть на засов ворота, пристально посмотрел на Порше и особенно на его номер, а потом вернулся обратно домой.

– Не думаю, что тебе важно услышать это от малознакомого человека, – в итоге сказала Ева, – но я не считаю тебя виноватым.

– Спустя годы я тоже перестал считать себя таковым, – усмехнулся Давид, и Евдокия в душе возмутилась. А потом удивилась. Ишь какой психологически прокаченный персонаж ей попался. – Но изредка все-таки накрывает.

– Твой друг умер, потому что поддался соблазну. Это был его выбор. Он умер, потому что не знал меры. Ты мог быть на его месте, но тебе хватило ума не допустить эту ошибку. Ты же пытался его вытащить, когда понял, что ситуация выходит из-под контроля?

– Десятки раз.

– Тем более. Не бери ответственность за решения, принятые другим человеком, – заключила Евдокия. А потом вдруг вспомнила: – А ты исповедовался в этом?

– Да, при крещении.

– Батюшка отпустил тебе этот грех. Ты прощен перед Богом. Так что не надо тащить этот крест дальше.

И тут Давид рассмеялся. Его мягкий, расслабленный смех прокатился по салону, заполнив его доверху. Если бы не весь предшествовавший моменту разговор, Евдокия только из-за этого смеха могла бы в него влюбиться. Она то ли хмуро, то ли заинтересованно посмотрела на Давида и махнула головой. Мол: «Что такое?»

Он затих и улыбнулся, обнажив белые, ровные и явно регулярно бывавшие в стоматологическом кабинете зубы. Улыбка была теплой и вроде бы даже благодарной.

– Удивительный ты человек, Евдокия.

– Что, редко тебя кто спрашивает про исповедь? – бросила Ева, чувствуя, как между ними пропадает напряжение: диалог снова становился комфортным.

– Не только из-за этого.

Это точно был конец их совместного вечера. Наступила пора прощаться – интерлюдия не должна была слишком затягиваться, иначе станет невыносимой.

– Я пойду, – сказала Ева и тут же с легким щелчком открыла дверь. Давид не ожидал от нее такой резвости и торопливее обычного возразил:

– Подожди. Давай хоть обнимемся.

С этими словами он вышел из машины, обошел ее и встал перед Евдокией лицом к лицу. Такая близость смущала. Давид еще секунду молча стоял рядом, а потом без лишних слов положил руку ей на талию и притянул к себе. Не по-дружески, не мимолетно, а тихо. Без тени улыбки на лице. Так, словно у этих объятий должно было случиться продолжение. Так, что Евино сердце заколотилось в районе гортани.

От его шеи вкусно пахло незнакомым парфюмом, кожей, кофе и здоровьем. Пахло сильным молодым мужчиной. Запах был настолько околдовывающим, что Ева, сама от себя не такого не ожидая, прикрыла глаза.

Ох.

От макушки до промежности будто пролетела молния: пробежали мурашки, ноги напряглись и сразу стали ненадежно ватными. Ева никогда не испытывала ничего подобного – подумать только! – из-за какого-то запаха.

Такого не было даже с Глебом.

Руки Давида тяжело лежали на ее пояснице, его скула касалась ее виска. Объятия продолжались дольше обычного, из них не хотелось выходить, и это вот-вот должно было стать чем-то непристойным. «Прекрати, – просила себя Ева. – Еще пара секунд, и он тебя поцелует. И потом это уже нельзя будет спустить на тормозах».

Она понимала: ей ничто не мешало забыться. Давид был молодым и свободным. Она была молодой и свободной и – чего уж лукавить – истосковавшейся по напористой мужской ласке. А тут вот она. Даже руку протягивать не придется. Так почему бы не…

«Потому что он из тех мужчин, по которым слишком легко сходить с ума, – призналась себе Ева. – Я уже это проходила. Больше не хочется».

Эта мысль мгновенно ее отрезвила. Ева взяла себя в руки, мягко отстранилась от Давида. Она ожидала увидеть на его лице улыбку, но тот был серьезен, обтянутая футболкой грудь вздымалась чаще обычного.

– Вечер был приятным, – сказала Евдокия и облизала пересохшие губы. Давид не отвечал. Он выглядел так, будто дай ему Ева хоть один намек – и он без раздумий потащит ее в дом прямо на себе. Ева намека не дала.

Она обогнула его и открыла калитку, та приветственно скрипнула.

– Я хочу увидеть тебя снова, – негромко сказал Давид. Ева остановилась и шутливо обронила через плечо:

– Это будет проблематично. Ведь ты не знаешь, где я живу.

С этими словами она зашла в дом и медленно повернула ключ на все четыре оборота. Потом прислонилась лбом к двери и послушала, как хлопает дверца и как автомобиль съезжает с подъездной дорожки. В голове была сумятица, Ева давно не испытывала ничего подобного.

Взяв с тумбочки три головки чеснока, она прошла в кухню, погладила Усика и продолжила готовить плов.

## Глава 5. На Толстом мысу


Во вторник Давид не приехал. Весь день Ева убеждала себя, что и не ждала его, но понимала, что это не так. Ей было чуть противно от самой себя за эту дурацкую слабость. Спать она ушла чуть позже обычного и, лежа в кровати, прокручивала их совместно проведенный вечер, анализируя каждое сказанное слово. Все выглядело весьма благопристойно, а финальные объятия – многообещающими. Смущало лишь то, что Давид не взял ее номер.

В среду Ева проснулась и решила, что если сегодня он не даст о себе знать, то она и думать о нем забудет. Мужчины – народ простой: если девушка им симпатична, они костьми лягут, лишь бы встретиться с ней поскорее. При ином раскладе оправдывать его отсутствие «внезапно появившимися делами» – себя не уважать. Но все-таки, укладываясь тем вечером в кровать, Ева чувствовала себя тоскливо.

Он слишком хорошо пах. Так хорошо, будто они подходили друг другу на каком-то невидимом химическом уровне. Но, наверное, это ничего не значит.

Той ночью Ева плохо спала. Преимущественно она занималась тем, что намеренно прогоняла возникающие мысли о рослом коротковолосом парне и взглядах, которые он кидал в ее сторону с водительского сидения. «Не дури, – говорила себе Ева. – Ну да, хорошенький. Ну да, интересно было. Ну и черт с ним. Считай, что боженька отвел. Что у них там, у богатых, на уме?»

Мысленные заслоны сработали. Утром четверга Ева проснулась такой же, как в прошлую субботу: ни к кому не привязанной. Она намеренно подумала о Давиде и с удовлетворением поняла, что мысли о нем теперь отзываются в ней исключительно приятными ощущениями. Будто он явился в Евдокиину жизнь, чтобы напомнить ей: ты – женщина, и ты можешь нравиться. А это осознание всегда поднимает настроение.

Ночь с четверга на пятницу прошла вообще замечательно. Ева спала крепко и без сновидений, а проснулась отдохнувшей и полной сил. Про Давида она больше не думала.

Она сходила на море, съела положенный ей початок кукурузы, пообедала вчера вечером приготовленной говядиной по-кремлевски. Та буквально таяла на языке вместе с нежным морковным пюре. Усик так и терся рядом, пытаясь заполучить хотя бы маленький кусочек мяса, аромат которого расходился по всей кухне.

В районе полудня Ева уселась за компьютер, проверила еженедельник. Сегодня ей нужно было добить заказ ювелирного бренда. Те оплатили ей десять надписей для серебряных браслетов. Оплатили щедро: по тысяче рублей за каждую. Евдокия думала, будут торговаться, но ребята оказались сговорчивыми.

Над этими надписями она ломала голову со вторника: записывала в заметках все новые варианты, потом вычеркивала, трансформировала, переписывала, чертыхалась. Откладывала телефон и возвращалась к нему спустя пару часов, чтобы оценить наработанное свежим взглядом. В итоге заказчику она сдала целых 16 надписей, и тот оказался очень доволен, даже правки вносить не пришлось.

Всю оставшуюся часть дня Ева работала над большим заказом туристической фирмы, которая организовывала пешеходные туры по живописным местам Турции. Их УТП заключалось в том, что путешественникам даже не приходилось носить с собой рюкзаки. Они ночевали в отелях и глэмпингах, а их поклажу от точки до точки перевозил автомобиль. Задача же туристов заключалась исключительно в том, чтобы идти за гидом весь день напролет и глазеть по сторонам на природные красоты.

Задача же Евы заключалась в том, чтобы переписать десять страниц сайта с описаниями туров: их нужно было актуализировать и сделать более выразительными.

К концу дня, заканчивая работу, Ева была уже на низком старте. Ей хотелось собрать вещи и махнуть в Турцию ближайшим рейсом. За любые деньги.

Подобное с ней происходило часто: она настолько проникалась собственными текстами, что потом желала скупить каждый рекламируемый ею товар. Так что в 17:56, закончив работы, Евдокия взяла телефон в руки и открыла Телеграм.

«Не хочешь со мной в Турцию?» – напечатала она Яше. Та тут же ответила, будто ждала похожего предложения уже сто лет:

«Хочу, поехали».

За это Ева ее просто обожала: с Ярославой можно было сорваться в любой момент куда угодно. Таким образом, спонтанно и улюлюкая, они успели несколько раз съездить в Санкт-Петербург и Дагестан, во Вьетнам, Египет и даже однажды в Исландию. Это было самым неожиданным их путешествием, на которое обеим, откровенно говоря, недоставало доходов. Поездка получилась сумасшедшей: всю неделю они разъезжали на попутках и питались привезенной в рюкзаках гречкой да Дошираками. «Зато ты посмотри, какие виды!» – восклицала Яша, пока они, запивая водой дешевые сэндвичи, гуляли по национальному парку Тингведлир.

Евдокия скинула ей ссылку на сайт своих клиентов.

«Вот, можем выбрать любое направление в сентябре. У меня там отпуск».

От одной мысли, что они снова вместе рванут в путешествие, Евдокии стало так радостно, что она начала пританцовывать на стуле. А чтобы даром не терять времени, пока Ярослава просматривает туры, она полезла искать, сколько стоит перелет до Москвы и нужно ли оформлять для Турции визу.

Тут от Яши пришло сообщение:

«А приезжай, выберем вместе?»

«Дай мне полчаса», – воодушевленно напечатала Ева, выключила компьютер и поторопилась за одеждой.

Она натянула серые велосипедки, спортивный топ и льняную рубашку, которую пионерским узлом завязала на талии. Перекинула через плечо вязаную сумочку из рафии – давний подарок тети Кати, собрала волосы в гульку и повязала на нее нежно-желтую ленту. Нацепила солнцезащитные очки, коричневые. Вид получился ну прям до ужаса банальный, а Ева такое не любила. Поэтому она, немного подумав, сняла очки и примерила другие – с розоватыми стеклами. Надела на шею армейский жетон и ожерелье из ракушек. Образ сразу заиграл по-другому; а уж вместе с огромными и чуток несуразными кроссовками, которые ей из Китая добыл Рома, стал совсем отпадным.

Евдокия погладила Усика, убедилась, что у него есть вода и еда, и заказала такси. Доехать можно было и на машине, но они с Яшей, когда встречались у той дома, считали своим долгом распить бутылочку сидра от Абрау Дюрсо. Пускай и не лучшего на свете, но сладковатого и патриотичного.

По вечерним пробкам до Толстого мыса Ева добралась только спустя сорок минут. Таксист высадил ее у шлагбаума, перегородившего въезд на частную территорию уже не нового, но все еще презентабельного жилого комплекса. Родители Яши здорово зарабатывали и владели недвижимостью в нескольких городах России и даже в Хорватии, куда и уезжали почти на все лето, оставив дочь присматривать за квартирой и собаками, коих в семье было две.

Истеричный чихуахуа Веня встретил гостью привычным визгливым лаем и тремором. Когда Ева протянула ему руку, он не больно куснул ее за пальцы, потом обнюхал, снова куснул и, успокоившись, поплелся в свою королевскую лежанку.

– Чего ж он так трясется, – по протоколу озвучила Евдокия.

– Силы в нем много, – по протоколу ответила Яша, все это время удерживавшая в стороне от Евы рвавшегося к ней американского питбуля Лесси. Этот диалог происходил между ними каждый раз, когда Ева приходила в гости. Сами они называли его шпионским шифром.

– Ну, давай, – расшнуровав кроссовки и оставшись на корточках, сказала Евдокия, раскидывая руки в сторону. Яша отпустила ошейник, и Лесси со всей своей пятидесятикилограммовой мощью и слюнями кинулась в Евины объятия. Она облизала ей все руки и шею, а потом прислонилась грудью к ее груди и снизу вверх уставилась грустными голубыми глазами в Евины зеленые глаза.

– Ну ты моя девочка, – проворковала Евдокия. От этого Лессиного взгляда у нее все нутро съеживалось от нежности. Веня наблюдал из-за угла и утробно рычал, недовольный то ли отсутствием должного внимания к своей персоне, то ли излишним вниманием к персоне Лесси.

Закончив с собаками, Ева обняла Яшу и вручила ей упаковку тонко порезанного сервелата.

– Мое уважение, – поклонилась Ярослава и пошла на богато обставленную кухню. Там она распаковала колбасу и выложила дольки на большую тарелку, а потом засунула их в микроволновку на две минуты.

– Ну что, как дела?

– Нет-нет-нет, – возразила Ева, облокотившись на покрытый потрясающе красивой кружевной скатертью стол. – Сначала давай выберем тур. Мы правда едем?

– А как же! – ответила Яша и вынула из звякнувшей микроволновки дымящиеся кусочки колбасных чипсов. В кухне круто запахло копченостями, и у Евы от голода заурчал живот: она ничего не ела последние семь с лишним часов.

Яша открыла сидр, разлила его по двум хрустальным бокалам, предназначенным для белого вина, и они с Евой, расположившись за столом и уткнувшись в Ярославин айпад, начали изучать сайт туристического агентства.

Они занимались этим около часа, и в итоге оплатили тур под вдохновляющим названием «Путь Александра Македонского». Тот стоил дешевле остальных и должен был занять у путешественниц всего пять дней во второй половине сентября.

– А потом давай на олл-инклюзив на недельку? – предложила Яша.

– Завалимся в отель и будем откисать после нашего турне?

– Ты будешь благодарна мне за эту идею, вот увидишь, – закивала Ярослава. И следующие полчаса они выбирали гостиницу. К этому моменту у них закончился и сидр, и колбаса, поэтому хозяйка дома вынула из холодильника недавно приготовленное рагу и разложила по двум мискам.

Рядом виляли хвостами Веня и Лесси. Последняя в конце настолько отчаялась, что положила тяжелую голову Евдокии на коленку и снова жалобно глянула ей в глаза, вымаливая индейку.

– Вот знает же, что ты здесь самое слабое звено, – возмутилась Яша и, заправив за уши короткие волосы, выставила обеих собак за пределы кухни. – Aussteigen![1] – гаркнула она, когда Веня попытался тут же проскочить обратно. Повинуясь хозяйке, он сердито вякнул.

Ева любила наблюдать за тем, как Яша управлялась со своими собаками. Они ее, такую малогабаритную и тоненькую, слушались беспрекословно. Веселее всего было, когда Ярослава, сильно на них разозлившись, внезапно переходила на немецкий и отчитывала их с артистизмом фюрера. Почему-то срабатывало безупречно.

Яша была полиглотом. Помимо немецкого она идеально знала английский и корейский. Чуть хуже – китайский, испанский, каталонский и язык басков. И вполне сносно могла говорить на французском, хотя и не любила его. Родители, видя успехи дочери в лингвистике, часто отправляли ее на короткие курсы за границу, так что к моменту окончания школы Яша успела пожить в Лондоне, Париже, на Мальте, в Мадриде и Гонконге. Перед тем как поступить в МГУ, она год училась на языковых курсах в Сеуле, а будучи студенткой, ездила на полугодовую стажировку в Берлин и по программе Work and Travel в США. Ну и да – еще почти год работала в Хартфордшире сиделкой в доме престарелых. Зачем? Затем, что она могла себе это позволить.

Ярослава росла в достатке и благодаря этому была на диво расслабленным и уверенным в себе человеком. Ева ей немного завидовала. Сама она любила писать, любила копирайтинг, но никогда не могла себе позволить просто взять и на год уехать куда глаза глядят, чтобы «побыть наедине с собой и вкусить другую жизнь», как объясняла это Яша.

Ярослава никогда не работала в найме: начиная с институтской скамьи она занялась репетиторством и отбоя от учеников не знала. Она преподавала немецкий, английский и корейский. Пару раз Еве приходилось присутствовать на череде ее занятий и поражаться, как мастерски Яша переключалась с одного языка на другой. Это выглядело настолько потрясно, что, будь Евдокия мужчиной – влюбилась бы и волочилась за этой женщиной по гроб жизни.

– Ну так как дела? – спросила Яша, когда они, помыв тарелки, передислоцировались из кухни в украшенную мигающими гирляндами темную спальню. Там Ярослава легла на кровать, Евдокия разместилась рядом.

Не счесть, сколько раз она оставалась здесь на ночевку. Не счесть, сколько раз родители Яши стучались к ним в дверь, просили убавить музыку и прекратить так громко хохотать: «Ну не в час ночи же, девочки!» Яша в такие моменты мгновенно раскаивалась, многословно извинялась, прикрывала за мамой дверь. И… их с Евдокией веселье возобновлялось с пущей силой, разве что на пару децибел потише.

Сейчас Ярославе было уже почти двадцать семь, но она продолжала жить в родительском доме и не торопилась съезжать. Психологи бы назвали это проблемой с сепарацией. Яша же называла это рациональностью: зачем переезжать и жить одной, если можно не переезжать и жить в компании весьма приятных и любящих тебя людей. «Это и есть проблема с сепарацией», – поясняла Ева. «Да знаю я», – вздыхала Яша. Но все равно ничего не меняла.

Евдокия подмяла под себя пушистую розовую подушку. Подумала немного и ответила на вопрос подруги:

– Я в понедельник на свидание ходила.

– Ооо! – протянула Яша и жадно вперилась в нее глазами. – Рассказывай! Блин, нет, подожди.

Она соскочила с кровати и куда-то убежала. Вернулась с новой бутылкой сидра, но без бокалов. Села на кровать по-турецки и приготовилась слушать.

– Sprechen Sie bitte.[1]

– Да нечего особо рассказывать, – пожала плечами Евдокия. – Произошел стандартный сценарий.

– Который из них?

– Мы провели вечер вместе… В смысле просто съездили в кафе! Яша, господи, – воскликнула Ева, увидев, как хулигански распахнулись Яшины глаза. – Просто съездили в кафе. А потом он больше не давал о себе знать.

– Нет, так не пойдет. Давай подробнее, – Ярослава в монашеском жесте сложила перед губами ладони. – Надо хорошенько разобраться в этой ситуации, Ватсон.

– Окей, Шерлок, слушай, – улыбнулась Ева. И с большим девчоночьим удовольствием рассказала Ярославе абсолютно все: от момента, как автомобиль Давида впервые подъехал к дому дяди Грини, и до того момента, как…

– Ну, я забрала чеснок и пошла готовить плов.

Единственное, о чем Евдокия умолчала, – это конфликт с дядей Павликом. Яша вообще не знала о его существовании, да и не должна была знать.

– Правильно ли я тебя поняла, – сощурила глаза Яша, протягивая Еве сидр. Та сделала большой глоток и вернула бутылку обратно. – Вы познакомились, ты с ним немного пококетничала, и он уехал. На следующий день вернулся…

– Не на следующий, а через день.

– Через день вернулся, и вы провели вместе замечательный вечер, вкусно покушали, он привез тебя домой и чуть не поцеловал…

– Этого я утверждать не могу, – заметила Ева и слегка смутилась. – Но выглядело так, как будто он хотел бы… ну знаешь… как будто ему было очень приятно меня обнимать… Блин, Яша, это слишком неловко говорить вслух!

– Не останавливайся, молю! – Ярослава сложила бровки домиком. – В моей жизни уже два года не происходит никаких романтических перипетий. Дай хоть за тебя порадоваться!

– Да там нечему радоваться. Он ведь так и не позвонил.

– Ты не дала ему свой номер.

– Он не спрашивал.

– Но ты и не согласилась на второе свидание.

– Разве не очевидно, что я была бы не против?

– Так и надо было сказать! Мужчины не понимают, когда ты с ними остроумно флиртуешь. Мы проходили это с тем, как его звали-то?.. Витя? Да, с Витей в позапрошлом ноябре.

– Согласна, конечно, – кивнула Ева, чувствуя, как руки становятся непослушными из-за выпитого алкоголя, – но разве может это остановить парня, если он действительно заинтересован в девушке? В кино всегда показывают, что если они влюбляются, то хоть с другого конца света до тебя доберутся, лишь бы лишние десять минут постоять рядом и «погреть твои озябшие руки».

– Блин, ну это кино, а тут жизнь.

– А я не хочу занижать планку. Вспомни отца де Брикассара. Ты можешь себе представить, что он такой: «Не пойду сегодня к Мэгги, что-то я устал. Лучше поваляюсь и почитаю книжку».

– Ну ты сравнила! – всплеснула руками Яша. – Если вспомнили де Брикассара, то я замечу, что и ты до чокнутой Мэгги Клири тоже не слишком дотягиваешь. Вряд ли бы ты стала годами страдать и хранить верность одному единственному мужчине, с которым вам тупо не суждено быть вместе.

– А вдруг стала бы? Какого невысокого ты обо мне мнения, – с притворным недовольством покачала головой Ева.

– Я просто знаю, что ты адекватная, – заметила Яша. – Короче, мое заключение такое, Ватсон: парни у нас тут не герои из романов. И нечего от них ждать соответствующих поступков. Case closed[1].

– А каких поступков я жду? Чтобы меня не мурыжили четверо суток подряд, а сразу дали знать о своих намерениях? Ишь чего захотела, – откликнулась Ева и перевернулась на спину. Ее глаза начали слипаться. – Просто, знаешь, хочется же понравиться и быть уверенной в том, что ты понравилась. И не ждать день за днем, задаваясь вопросом, объявится он или нет. Это самое ужасное, что может делать мужчина: не давать никакой определенности.

Она немного помолчала и добавила:

– Плавали. Знаем.

Яша прилегла рядом с Евдокией на кровать и потрепала ее за руку. Ее веки тоже стали тяжелыми-тяжелыми.

– Это ты про козла-Глеба?

– Да, про него. Про кого ж еще, – с закрытыми глазами ответила Ева. И они обе припомнили, сколько слез было пролито из-за этого мерзавца, который не знал, чего хотел, и этим отравлял жизнь любящего его человека.

Гирлянды мелькали так умиротворяюще, что Ева вот-вот должна была провалиться в сон. Она держала себя в реальности одной лишь силой воли.

– Тогда, может, ты права. Может, и правда не надо тратить на этого Давида время, – тихо сказала Яша. А потом так же тихо добавила: – Но я, зная себя, точно потратила бы.

Евдокия растянула губы в улыбке и, разлепив веки, вынула из сумочки телефон, подняла его над головой. На экране блокировки висели сообщения от клиентов и Жени из маркетингового агентства. Завтра. Все завтра.

Ева зашла в Инстаграм[1] – не делала этого уже неделю, – лениво просмотрела пару сторис и рилсов. Яша рядом с ней начала посапывать. Надо было растолкать ее, пока она совсем не уснула, и попросить закрыть за подругой дверь. Но вместо этого Евдокия открыла директ, куда набежало небольшое количество сообщений от старых знакомых, и ткнула на кнопку «Заявки». Обычно туда ей присылали всякий спам, который Ева раздраженно чистила. Вот и в этот раз она удалила пару писем с предложением «Сделать запуск на миллион» и «Вступить в группу взаимных лайков», как вдруг увидела сообщение от незнакомого ей пользователя. Пользователь, судя по аватарке, был мужчиной.

Недоверчиво открыв диалог с ним, Ева прочла сообщение, которое ей прислали около часа назад:

«Здравствуй, это Давид. Ты не дала свой номер, и мне пришлось искать тебя здесь».

И ниже еще одно:

«Как насчет того, чтобы увидеться снова?»

Ева наотмашь отложила телефон и уставилась в потолок. Ее сердце взволнованно ускорилось.

«Ну, конечно, – думала она. – Не писал четыре дня, а тут вдруг здравствуйте».

Эта внезапная интервенция в спокойный вечер с подругой выбила ее из колеи. Выбила и снова – да, снова, черт возьми – напомнила о Глебе. С момента их самой первой встречи в московском баре он только и делал, что исчезал, а потом возвращался и находил тысячи объяснений своего отсутствия. Работа, заботы, дела, друзья, проспал, замотался, застрял в пробке, забыл. Опять и опять, по кругу. Месяц за месяцем.

Давид не имел к этому никакого отношения. Он был совершенно другим человеком, у которого, вероятно, и правда могли быть логичные причины, почему он не писал последние четверо суток. Но Евдокия – и она сама это понимала – травмированная прошлыми отношениями, больше никогда-никогда-никогда не хотела даже близко испытывать ничего подобного.

Поэтому первой реакцией мозга было просто проигнорировать Давида.

Но отмалчиваться никогда не было в Евиных правилах. Она имела привычку отвечать даже назойливым туркам, которые периодически писали ей в Инстаграме и ВКонтакте. Всем им она отправляла вежливое сообщение: «Спасибо, мне это неинтересно», – и только потом блокировала. Давид заслуживал как минимум похожего отношения. Так что она взяла телефон обратно в руки и без лишних слов напечатала одиннадцать цифр своего номера.

После этого заказала такси и осторожно разбудила Яшу.

– Я поеду домой, – сказала Ева.

– Оставайся у меня, – еле моргая ответила Ярослава.

– Я не планировала и ничего с собой не взяла. Да и на утро есть планы.

– Тогда сходим в клуб на следующей неделе?

– Давай.

– Круто, – безэмоционально протянула Яша и потащилась следом за Евдокией к входной двери. Там они обнялись, и Ева вышла в подъезд. Чувствовала себя она одновременно и отдохнувшей, и встревоженной.

Когда лифт почти привез ее к первому этажу, телефон в сумочке завибрировал.

«Это Яша, – упрямо сказала она себе. – Наверняка я что-то забыла в квартире».

Но на темном экране высветился незнакомый номер.

Евдокия сделала глубокий вдох, свайпнула вправо и поднесла телефон к уху.

– Алло.

– Привет, – голос Давида на том конце провода звучал иначе, чем в жизни. Как будто ниже обычного. Как будто слегка пленительно.

– Привет.

– Что сейчас делаешь?

– Собираюсь сесть в такси.

– Где именно?

– На Толстом мысу.

– Я сейчас на объездной. Готов подъехать и забрать тебя, если ты можешь подождать меня минут десять. Только скажи точный адрес.

Ева вышла из лифта и встала в холле. Мимоходом кивнула консьержке. Сквозь стеклянные парадные двери она видела шлагбаум и понимала, что такси еще не приехало. Ее дыхание участилось, она не знала, как поступить. Какая-то часть ее сознания – и часть весьма внушительная – просилась на эту встречу. Просилась отменить такси и дождаться Давида. Но вторая часть – не столь внушительная, но знающая себе цену – требовала ему немедленно отказать.

– Ева? – уточнил Давид, не дождавшийся ответа.

Она села на небольшой двухместный диванчик у дверей и взвесила то, что собиралась произнести: оценила, готова ли к последствиям своего решения.

– Давид, – наконец произнесла Евдокия и задумчиво прикусила нижнюю губу, посмотрела в пол. – Послушай.

– Слушаю.

– Почему ты написал мне только сегодня?

– Эм… – Давид явно не ожидал этого вопроса. – Я был очень занят. И вот сегодня утром наконец освободился и полез искать твои соцсети.

Какое ожидаемое объяснение.

– Понятно, – сама себе кивнула Ева. Ей было неловко говорить то, что она собиралась сказать, потому что их с Давидом уровень отношений не предполагал тех требований, которые она к нему выдвигала. Но не выдвигать не могла. Если он должен исчезнуть из ее жизни, то пускай сделает это прямо сейчас, пока еще не успел наследить.

– Я уже сталкивалась с парнями, у которых постоянно были какие-то дела. И я понимаю, что у меня нет никаких прав предъявлять тебе подобные претензии, но молчать не могу, – взвешивая каждое слово, сказала Ева.

– Ты ждала, что я позвоню раньше? – перебив, без обиняков спросил Давид. По Евиной груди от этих резких, ненужно откровенных слов прошлась волна стыдливого жара. Да как можно вот так прямо?.. Да как можно?! Она зажмурилась и сжала кулаки. Но когда заговорила, ее голос не дрогнул:

– Да. У тебя не было моего номера, но я знаю, что тебе не составило бы труда со мной связаться, – и Ева добавила: – Если бы ты по-настоящему этого хотел. Но ты не связался. Я ждала этого во вторник. Ждала в среду. В четверг перестала. Сегодня вообще о тебе не вспоминала, да поделом. Потому что мне не нравится это подвешенное состояние, когда мужчина обнимает меня так, как обнимал ты, и говорит, что хочет увидеться снова, а потом пропадает. Понимаю, что мои ожидания – мои проблемы. Но я не готова к дальнейшему общению, если есть хоть намек на то, что оно продолжит быть вот таким.

На линии стояла тишина. Евдокия слышала лишь, как в сером кожаном салоне включаются и выключаются поворотники.

– Понял, – в итоге сказал Давид. – Наверное, ты права. Я действительно мог найти свободную минуту, чтобы написать тебе раньше.

– Об этом я и говорю.

– Но я правда был занят: сразу после нашей встречи я получил сообщение от партнера и в девять утра поехал в Сочи, чтобы улететь в Москву. Это произошло слишком стремительно, мне нужно было решить кое-какие проблемы на работе.

– Я тебе верю, – просто согласила Ева.

– Но чтобы я приехал, все равно не хочешь?

– Не то чтобы не хочу. Но у меня тоже есть дела. И они не менее безотлагательные, чем твои. И сейчас я еду ими заниматься.

– Я тебя понял.

– Ладно.

– Я напишу завтра.

– Если видишь в этом смысл – хорошо.

– Вижу.

Черт возьми, почему снова так ненужно откровенно?

– Мне пора, – коротко произнесла Ева и, не дожидаясь ответа, сразу закончила звонок.


•••


Когда она села в такси, ее душа все еще была взволнована, но Евдокия цыкнула на это волнение и спешно прогнала мысли о Давиде. Ей нужно было подумать о чем-то другом, чтобы не возвращаться к вот этому его «Ты ждала, что я позвоню раньше?» Пресвятые угодники, какой кошмар. Да его оштрафовать за такую фразу нужно. Или десять суток дать.

Ева выдохнула и прислонилась затылком к потрепанному подголовнику потрепанного Фольцвагена Поло. В салоне приторно пахло ароматизированной елочкой, которая раздражающе болталась у лобового стекла. При одном взгляде на нее Еву начинало тошнить. Поэтому она смотрела не прямо, а вбок, на мелькавшие автомобили, светящиеся фонари, людей и сосны.

Таксист лихачил, без конца перестраиваясь из одного ряда в другой и под нос матеря других водителей. При иных обстоятельствах Евдокия попросила бы его ехать потише, сославшись на плохое самочувствие или что-то такое, но сейчас ей было все равно. Пускай хоть лоб в лоб с кем-нибудь столкнется – может, хоть поумнеет.

«Вряд ли бы ты стала годами страдать и хранить верность одному единственному мужчине, с которым вам тупо не суждено быть вместе», – вдруг прозвучали в голове слова Ярославы. И следом за ними перед мысленным взором предстал незнакомый, но столь дорогой сердцу образ.

Прабабушка Варвара.

Ее строгий профиль с единственного сохранившегося в семье портрета всплыл в Евиной памяти. Голубые – на снимке этого не было видно, но дедушка говорил, что так, – глаза с поволокой, тонкие брови, поджатые узкие губы. Бабушка даже в свои почти шестьдесят была красивой, но казалась суровой и холодной. Казалась не знающей любви.

Дедушка ее побаивался. Сам признавался. Говорил, однажды, лишь однажды она так его выпорола, что он еще неделю сидеть не мог. А причиной стали украденные в огороде у соседа два кочана капусты.

– Я тогда притащил их домой. Радостный, глаза горят. Гордо так положил на стол, а мать как увидела… – Дедушка театрально хватался за лоб при этом рассказе. – Говорит: откуда? Голос – убить им можно. Я говорю: от соседа. Она: украл? Я: позаимствовал. Говорит: неси ремень. Ох и наградила она меня тогда за те кочаны, Дунечка!

– А что потом? – спрашивала Ева.

– Выпорола, сказала, что ворам под этой крышей делать нечего. Откуда, мол, у тебя эти большевистские замашки? Отец узнал бы, да в братской могиле бы повернулся. И выставила меня за дверь вместе с капустой. Пришлось обратно к соседу идти, прощения просить. Как вспомню, до сих пор стыд берет!

– А зачем ты вообще эти кочаны воровал-то?

Дедушка менялся в лице, оживление сменялось печалью, и Ева жалела, что спросила об этом.

– Есть нам было нечего, Дуняш. Есть было нечего. Я таким худым, как тогда, даже через пятнадцать лет в войну не был. Ребра – как постирочная доска.

Варвара мало рассказывала сыну и дочери о себе и тем более об их отце. Оно и понятно: не выдержат, сболтнут лишнего – и здравствуй расстрел, ГУЛАГ. А если не то и не другое (что вряд ли), то им просто жизни не дадут.

Дети долгое время даже не знали ее девичей фамилии – Ефресеева. Не знали, где стояло их разорившееся родовое гнездо. Мать выдала им лишь небольшую порцию правды незадолго до войны. Неясно, что подтолкнуло ее наконец поделиться семейными тайнами.

Дедушка передал Евдокии все крупицы этих драгоценных данных.

В семье Варвары было шестеро дочерей, она одна из старших. Получила образование в Александровском институте. Говорила на немецком и французском. Когда дела ее медленно разоряющейся дворянской семьи стали совсем плохи, устроилась гувернанткой. Как позже оказалось, девочки, которых она обучала, были младшими сестрами молодого и ох какого красивого капитана. Второго сына четы Распадских – двадцативосьмилетнего Константина.

– Сказала, как увидела его – три ночи кряду спать не могла, – заговорщицким тоном делился Евин дедушка. И Еве больше всего на свете хотелось, чтобы он рассказал об этом подробнее. Но у него самого не было больше никаких сведений – только эта единственная фраза, видимо, произнесенная Варварой больше полувека назад. Евдокия представляла, насколько сухо эти слова должны был прозвучать из уст ее прабабушки: вряд ли бы та дала себе волю расчувствоваться при детях.

Граф Распадский был недоволен выбором сына, но свое благословление на брак все-таки дал. Женились. Переехали в усадьбу в Гатчине. В перерывах между командировками родили первого сына – Пашу. Слабенького здоровьем, но очень смышленого и прехорошенького. А через четыре года в Сараево застрелили Франца Фердинанда – и понеслась. Варвара как раз была беременна вторым ребенком – дочерью Ириной.

Революцию супруги встретили порознь. Варя – в Гатчине, Константин – на полях сражений во Франции. Оттуда он слал ей письма, умоляя хотя бы на время уехать из России. Варвара никуда не поехала, проявив небывалую для своего хрупкого телосложения и молодого возраста непоколебимость. Ей было почти столько же, сколько Еве сейчас; на руках – двое детей и третий на подходе. Но единственное место, куда она согласилась отправиться, была Ялта.

В последний раз с мужем они встретились то ли в 1918, то ли в 1919, она и сама не помнила. Много месяцев спустя она узнала, что его расстреляли вместе с другими белыми офицерами. Узнала из газеты. И то – как узнала: догадалась. Имен тогда никто не называл.

– Как же ей тяжело было, деда! – горько вздыхала Ева, и у нее начинала трястись нижняя губа. Дедушка трепал ее за коленку.

– Тяжело. Но кому тогда было просто? Понимаешь, золотце, когда все живут мирно и счастливо, есть время, чтобы раскиснуть и пожаловаться на судьбу. А когда вокруг война, революция, страх и голод – там же уже не поплачешь. Надо всеми силами спасаться и… просто жить.

Денег быстро не стало. Светить драгоценностями было опасно. Что могла, Варвара продала, что-то спрятала, от чего-то избавилась. Все книги и почти все вещи, какие были, постепенно променяла на картошку и хлеб. Когда серьезно заболел старший сын (чем заболел, дедушка не помнил; сказал, что начал жутко кашлять), решила все-таки эвакуироваться в Польшу, но лазеек для этого уже не осталось.

Павел Константинович, в честь которого его брат позже назовет своего сына, умер в возрасте одиннадцати лет. Из трех детей он был единственным, кто был рожден в мирное время. Дедушка Евы даже под старость лет не забывал выпивать стопку водки в день его рождения и день смерти, хотя признавался, что давно не помнит Пашиного лица. А сыну однажды в сердцах сказал, что тот не заслужил носить его имя.

Когда Евдокия думала о двоюродном деде, ее грудь наполнялась такой печалью, что хотелось плакать. И чем старше она становилась, тем горше. Потому что медленно, в соответствии со своим растущим возрастом, она осознавала, в каком отчаянии была Варвара, когда у нее на руках угасал первенец. Первенец, у которого, несмотря на слабое здоровье, были шансы прожить долгую жизнь, если бы та не пришлась на беспощадное начало двадцатого века.

Винила ли Варвара себя за то, что не последовала совету мужа уехать из разваливающейся России? Ох, конечно, конечно, она винила, – думала Ева. Как в таком можно не раскаиваться?

– Почему она не увезла всех вас? – спрашивала Евдокия. – Побоялась?

– Я думаю, Дунечка, она очень сильно любила моего папу, – говорил дедушка. К моменту этих разговоров ему уже было девяносто. Он лежал на диванчике, накрыв колени вязаным пледом, и голос его звучал тихо, скрипуче, старо. Оттого слово «папа» звучало по-особенному мягко. Как будто бы неуместно, но с такой нежностью. В тот момент юная Ева впервые осознала, что жизнь ее дедушки не ограничивалась тем, что он был ее дедушкой. Где-то там, за горизонтом ее рождения, Александр Распадский был молодым мужчиной, юношей, мальчиком, младенцем. И, несомненно, горевал по отцу, которого не успел узнать.

– Любила и думала, что он к ней вернется?

– До самого конца. А когда его не стало, то уже было поздно.

– Но что ее родители?

– Понятия не имею.

– А родители дедушки Кости?

– Как будто бы уехали в первую волну эмиграции, а вот куда – тоже не знаю.

Еве тогда не было знакомо слово «эмиграция», но уточнять она не стала.

Прабабушка Варвара готова была ждать мужа до самого конца.

Уедь они тогда, может быть, и Паша был бы жив? Может быть, и такой нищеты не было бы? Может быть, и капусту воровать не прошлось?

Бабушка – Ева была в этом совершенно уверена – сумела бы прокормить семью где угодно, в любом закутке мира. Даже в уничтоженной Империи ей это удалось, даже в ненавистном Советском Союзе. Уж в Польше или Турции она бы точно справилась, но вот решила иначе.

Хватило бы Евдокии смелости для такого отчаянного поступка? Или она поступила бы гораздо благоразумнее, схватила бы в охапку детей и потащила бы их в безопасное место, подальше от надвигающегося красного террора, голода и нищеты?

Да, Варвара как следует воспитала оставшихся у нее сына и дочь. Да, превозмогая гордость, стала трактористкой и могла кое-как зарабатывать семье на пропитание. Да, обоих отучила, а сына даже смогла отправить в институт. Но какой ценой?

Помимо прочего – ценой мертвого молчания. Никому и никогда, ни при каких обстоятельствах не рассказывать о своих корнях. Закусить удила, забыть, как сладкий сон, испаряющийся поутру, – и никогда не вспоминать.

Своим детям Александр Распадский рассказал о дворянском прошлом семьи лишь 26 декабря 1991 года, когда в новостях сообщили, что Совет Республик Верховного Совета СССР принял декларацию о прекращении существования Советского Союза.

Дождался.

Ему тогда было семьдесят четыре года. Тете Кате – чуть больше тридцати, Евиной маме – двадцать. Они восприняли рассказ спокойно. Тетя Катя говорила – поплакали в обнимку, съездили на могилу к бабушке Варе да и продолжили жить как раньше.

От Евдокии правду уже никто не скрывал. Она не знала даже, в какой момент ей рассказали о дворянском прошлом. Просто сообщили как факт: так и так. Сделать тебе с этим все равно ничего не получится. Но быть в курсе – обязана.

И вот Ева оставалась в курсе. Несла на себе этот крест и не осмеливалась кому-либо его показать. Точно так же, как это десятилетиями делали ее дедушка и его мать.

Из воспоминаний Евдокия плавно вынырнула в свою комфортную, теплую реальность, когда такси подвезло ее к дому. Такие внезапные флешбеки были для нее не редкостью, и она всякий раз потом с недоумением смотрела по сторонам, осознавая, в насколько сытом периоде истории ей довелось родиться. Она никогда не знала голода и безденежья. Ей ни от кого не нужно было бежать и прятаться. Не нужно было провожать мужа на Первую мировую и Гражданскую войну, а сына – на Великую Отечественную. По сравнению с жизнью Варвары Распадской ее жизнь была сказкой.

«Я бы хотела хоть раз поговорить с тобой, бабушка. Показать, как у меня все хорошо», – думала Ева, и мысли о былых временах вымещали в ней все недовольство работой и отношениями. Безответственные клиенты переставали злить, безответственные мужчины – выводить из себя. На душе устанавливался покой. Пережитая в прошлом депрессия, которая нет-нет, да давала о себе знать в настоящем, казалась сущим пустяком.

Евдокия зашла в дом, заперла дверь, вымылась, переоделась и, не включая света в гостиной и кухне, чтобы не выдать свое присутствие Давиду, который мог проехать мимо дома, сразу пошла в спальню. Она хотела немного почитать, но почти литр выпитого сидра быстро опрокинул ее в подушки и уложил спать.

В ту ночь ей не приснилось ни одного сна.

## Глава 6. Танго


«Доброе утро».

Евдокия увидело это сообщение утром, как только открыла Телеграм. Оно пришло с незнакомого номера, который мессенджер сразу предложил добавить в контакты. Ева никого в контакты добавлять не стала, как и открывать диалоговое окно.

На дворе стояла суббота – единственный выходной день на этой неделе. И у Евдокии на него были планы. Никакие хорошенькие мужчины со светло-карими глазами и в оверсайз-футболках не могли этих планов нарушить.

Она оперативно привела себя в порядок, закинулась несладкой хурмой и, прихватив спортивную сумку, залезла в машину.

Спустя полчаса, стоя в трикотажном красном платье у станка перед зеркалом, она с большим удовольствием разминала закостеневшую спину. Ох, знала бы тетя Катя, без устали водившая ее на тренировки, что однажды племянница не сможет ни на шпагат сесть, ни танцевать больше часа подряд: сил не хватало, а сердце заходилось от перегруза.

– Тебя давно не было.

Ева посмотрела в отражение зеркала и увидела вошедшего в зал Рому. Он был ее тренером и образцово-показательным ловеласом.

На нем были черные широкие брюки и белая майка, отдающая чем-то итальянским. Выглядел Рома соблазнительно и часто этим пользовался: не сосчитать, сколько своих учениц – особенно тех, что были постарше, – он уложил в постель.

– Работала, – улыбнулась Ева и, закинув ногу на станок, улеглась на нее грудью. Под коленками заныли связки.

– Выглядишь восхитительно, – Рома своим фирменным нарочито-бесстыдным взглядом окатил Еву с ног до головы. Она была к этому привычная, но все-таки на всякий случай проверила лиф платья: убедиться, что ничто ниоткуда не торчит.

– Ты всегда это говоришь.

– Ты всегда восхитительно выглядишь.

– Я знаю.

Конечно, Ева знала. Походы на танцы были сейчас такими редкими, что она готовилась к ним загодя: подбирала наряд, укладывала волосы и даже красилась чуть ярче обычного. Спортивное прошлое до сих пор давало о себе знать и не позволяло приходить на занятия абы в чем.

– Сегодня хочешь помедленнее или побыстрее?

– Ушатай меня так, чтобы в голове вообще ни одной лишней мысли не осталось.

– Оу, – протянул Рома и заговорщицки посмотрел на Евдокию, пока подключал телефон к портативной колонке. – Дорогая, это звучит очень двусмысленно.

– Нет, дорогой, – Ева улыбнулась и убрала ногу со станка, – я просто хочу хорошенько потанцевать.

– Ты ни разу меня не просила об этом в таком ключе. Мне кажется или… ой, у Евдокии Николаевны появился мужчина?

Тренер так насмешливо протянул последнее слово, что Ева не удержалась и показала ему фигу. Ответить ей было нечего: этому пройдохе только дай повод почесать языком. Но Роме и не нужно было никакое словесное подтверждение своих догадок.

– Точно говорю: мужчина! – радуясь воскликнул он. – И судя по тому, что ушатать тебя ты просишь меня, а не его, нам есть о чем поболтать?

– Рома, пожалуйста, – Ева подняла перед его лицом раскрытую ладонь. – Я пришла сюда, чтобы отвлечься, а не чтобы сплетничать.

– Все, понял-понял, – с лица тренера тут же сошли привычные улыбочки, и он сделал то, что делал перед каждым – неважно, индивидуальным или групповым, – занятием и чем вызывал волну ропота среди клиенток. Демонстративным движением расстегнул ремень и резко выдернул его из петлиц. Потом скрутил на кулаке и отшвырнул в угол. Выглядело все это как эпизод из женского романчика, где на обложке красуются мускулистый полуобнаженный мачо и пышногрудая бестия, слившиеся в страстных объятиях. Ева не удержалась и снова показала ему фигу.

Во всем, что делал Рома в присутствии женщин, было столько гротескного сексуального подтекста, что это выглядело даже трогательно. При этом рядом с ним Ева чувствовала себя безопасно: Рома никогда не позволял себе лишнего. Даже на сантиметр не сдвигал руку с ее талии во время танца и никогда не пытался подкатывать. Ему просто нравилось дразниться и этим поднимать самооценку приходивших к нему на занятия дам. Но несмотря на то, что Ева не ждала от Ромы никакого подвоха, все же она понимала: стоит дать ему хоть один намек – и за продолжением дело не постоит. Этот мужчина никогда не упускал своего. И на удивление умел поддерживать дружеские отношения со всеми своими любовницами. Но Ева не планировала становиться одной из них.

Заиграла музыка. Рома расправил плечи, вздернул подбородок и элегантным жестом поманил Евдокию в свои объятия. Она скользнула в них с охотою и намерением оттанцевать всю ненужную суету, которая недавно наведалась в ее жизнь.

После получения звания мастера спорта Ева не занималась больше никакими танцами. Все эти платья, туфельки и зализанные прически так ей осточертели, что она больше не хотела никоим образом их касаться. Но, вернувшись в Геленджик после окончания университета и смерти тети, Евдокия искала любые способы вытащить себя из депрессии. Обратиться к психотерапевту она не догадалась, но догадалась найти студию танцев, где трижды в неделю была как штык. И как штык танцевала один танец, который ее не бесил.

Танго.

Рома – этот сердцеед – оказался единственным человеком в Геленджике и, соответственно, во всей России, который тогда помог Еве не полезть в петлю. Яша была далеко, в Ирландии. Она очень часто звонила и писала, иногда даже посылала к Еве своих родителей с гостинцами, но рядом все-таки быть не могла. И не могла видеть, как Ева горит. А вот Рома мог.

В тот, самый первый раз, Ева зашла к нему в студию со словами: «Мне нужна помощь». «Вижу», – ответил Рома. Евдокия хотела добавить: «Помогите мне вспомнить танго», – но не стала. Потому что поняла, что Рома действительно видит, и эта обманка ему ни к чему.

Первый год Ева занималась стабильно. Для нее это были освободительные минуты, лишенные ужаса и отчаяния. Потом жизнь стала потихоньку возвращаться в нормальное русло: завелось несколько легких знакомств с парнями, пошли заказы на копирайтинге, Ярослава вернулась из путешествия. Ева много гуляла, много спала, много ела, занималась йогой, делала ремонт. Депрессия начала отступать, а вместе с этим сократился и абонемент на посещение студии танцев.

В конце концов занятий в месяц осталось всего четыре: индивидуальные по субботам. Но и те Евдокия периодически саботировала, чему Рома, откровенно говоря, был только рад. В такие моменты он знал, что у его ученицы на душе царит мир и благодать.

Они двигались без остановки, танец за танцем. Ноги Евы то скользили по паркету, то летали над ним так, как могут это делать лишь ноги когда-то профессиональной спортсменки. Все ее движения были кошачьими, заигрывающими, томными. Она не сразу ловила это настроение, но когда проваливалась в него, то начинала чувствовать себя женщиной по-настоящему. Да и Рома весьма этому способствовал: его прикосновения, взгляды – все это говорило: «Продолжай. Ты хороша. Ты очень хороша». И Ева ему верила. И с радостью подчинялась любому движению.

– Каждому мужчине нужно хотя бы немного позаниматься танго, чтобы он научился правильно обнимать свою женщину, – тяжело дыша сказала Ева, когда тренировка закончилась, и Рома впервые за этот час выпустил ее руку. Его грудь покраснела и блестела от пота, шея Евдокии тоже.

– Приводи своего: научим, – подмигнул Рома. – И заставим немного поревновать, разумеется.

– Никого я приводить не буду, – отмахнулась Ева. – Много чести.

– Божечки, да ну что ж он такое натворил? Тебя не было две недели, а уже какой-то гад разбил твое сердце.

– Не разбивал он. Просто повел себя… неправильно, словом.

– Как же это?

Евдокия то ли недовольно, то ли задумчиво потерла подбородок и посмотрела в окно, расположенное под потолком. Рома сидел на полу и пил воду, наблюдая за Евиным лицом. Немного поразмыслив над ответом, она будто на что-то решилась, повернулась к тренеру и требовательно сказала:

– Давай так. Ты встретил девушку, сходил с ней на свидание, все было здорово. Ты предлагаешь ей увидеться вновь и потом от тебя четыре дня ни слуху, ни духу.

– Исключено.

– То есть это красный флаг, правильно?

– Нет. Это исключено конкретно в моем случае: если я иду с девушкой на свидание, это значит, я хочу ее настолько, что сейчас ширинка лопнет.

– Фу, Рома!

– Говорю как есть, – Рома даже не улыбался. Он лишь развел руками, демонстрируя всю серьезность собственных слов.

– Просто для меня это странно. Я бы даже сказала, недопустимо. Сидеть и ждать, соизволит он написать или нет.

– То есть ты его отшила?

– Ну… – Ева припомнила вчерашний телефонный разговор. – Как будто бы да.

– Значит, не отшила, – констатировал Рома.

– Наверное, нет.

– Хм.

Рома поднялся на ноги, взял со столика переносную колонку и засунул в карман штанов. Подпоясался.

– Будь это такая же ситуация, как с тем парнишей два года назад, я бы посоветовал тебе просто с ним переспать, – сказал Рома. – Но раз ты так остро реагируешь даже на его безобидные оплошности, то лучше будь осторожна. По моему богатому опыту общения с женщинами могу сказать, что вы, конечно, абсолютно потрясающие создания, от которых я дурею, но если у вас начинается вот эта истерия вокруг мужика, то лучше сразу ретироваться.

Лицо Евы сделалось недовольным, и она уточнила:

– Ты считаешь, у меня истерия вокруг мужика?

– Нет, – примирительно ответил Рома. – Но он тебя взволновал. А раз так, то переспать и соскочить не получится. Поэтому ты либо блокируешь его везде где только можно и прямым текстом посылаешь, либо позволяешь себе вступить в игру по-крупному.

– Значит, думаешь, надо прогнать?

– То есть второй вариант ты даже не рассматриваешь? – Рома приподнял брови, и они с Евой направились к выходу из зала.

– Нет.

– Почему?

Она призадумалась. На секунду заглянула глубоко в недра своей души и извлекла оттуда неожиданный для самой себя ответ:

– Не хочу больше видеть рядом с собой мужчин, – и Евдокия негромко добавила: – не-хо-чу.

Она ехала домой по объездной дороге с открытыми окнами и от души подпевала Надежде Кадышевой. Волосы хлестали ее по щекам, в ушах гудел ветер и шум резины. Озвученное Роме признание будто сняло с сердца Евы тяжкий груз. Сомнения последних дней рассеялись, за горизонтом из-за облаков выглянуло радостное июльское солнце.

Айфон пиликнул оповещением.

«Давай встретимся сегодня?»

И сразу:

«Я могу забронировать столик».

Ева ничего не ответила. И перевела телефон в авиарежим.


•••


По пути в Голубую бухту Евдокия заехала за финиками, киноа, куриной грудкой и рукколой. В ее планах было по-быстрому чем-нибудь пообедать, прибраться и весь остаток дня валяться в гостиной под кондиционером, перечитывая «Тысячу осеней Якоба де Зута». Потом приготовить себе самый вкусный на свете боул и полезть отмокать в ванную перед завтрашней поездкой. Вставать придется рано, так что и лечь стоит пораньше.

Все произошло ровно так, как Ева и планировала. В завершение выходного, сытая и довольная, она умыла лицо, распустила волосы, разделась и окунулась в теплую сиреневую воду, где только что растворила огромную бомбочку с ароматом «Клубника со взбитыми сливками». Ее щеки быстро порозовели, ступни и ладони перестали быть привычно холодными: отогрелись в сорокоградусной воде.

Обычно в ванной Ева слушала подкасты, вот и в этот раз полезла включить что-нибудь из раздела true crime. Чем же еще щекотать себе нервишки, когда живешь одна в частном доме?

Ей пришлось заново, впервые с самого утра, включить связь, и она ожидала, что это действие отзовется шквалом сообщений от Яши и клиентов. Но нет. В мессенджерах стояла тишина. Евдокия на всякий случай заглянула в Телеграм и проверила: у диалога с Давидом все еще стояла цифра три в кружочке. Значит, ничего нового он ей не писал. Ну и славненько.

Вбив в поисковике Ютуба «Саша Сулим», Ева выбрала ролик об очередном советском маньяке, нажала старт, скипнула рекламу и снова погрузилась в теплую воду, приготовившись слушать и пугаться. Но тут Ютуб пропал, и вместо него на экране высветился незнакомый номер.

«Опять чертовы мошенники», – подумала Ева и взяла телефон в руки. Она имела привычку отвечать на все звонки, даже на сомнительные, и молчать в трубку до тех пор, пока собеседник не начнет диалог самостоятельно. Вот и в этот раз Евдокия приложила телефон к уху и принялась ждать.

– Привет? – через несколько секунд прозвучал голос Давида, и Ева чуть не поперхнулась. У нее под волосами на голове пробежали мурашки.

– Привет, – она подтянула к себе коленки и обвила их свободной от телефона рукой. Возникло чувство, что Давид может каким-то образом увидеть ее в столь безоружном состоянии.

– Ты не отвечала сегодня весь день, и я решил позвонить.

– Была занята, – ответила Ева, параллельно припоминая, как часом ранее танцевала с Усиком в руках под Боба Марли. Давид недолго помолчал, вроде как собираясь с духом.

– Хочу прояснить один момент, – сказал он. – Чтобы между нами не было недопонимания.

– По-моему, его и нет, но давай, – пожала плечами Ева. Хотя на деле ей было очень любопытно.

– Если ты меня динамишь, то скажи прямо, и я не буду больше тебе досаждать.

Пауза, возникшая после этой фразы, показалась Еве похожей на без конца надуваемый шарик. Еще чуть-чуть – и оглушительно лопнет.

Опять эта дурацкая прямолинейность! Прямо как вчерашнее «Ты ждала, что я позвоню?»

Ева не знала, что сказать, а Давид не упрощал ей задачу и не пытался занять пустой болтовней повисшую в воздухе тишину.

Отрицать было бы глупо. Евдокия действительно его динамила.

– Верно, – взвесив, насколько это было возможно, свои слова, сказала она. – Я видела твои сообщения и не стала отвечать.

– Окей, спрошу иначе. Ты разочаровалась и решила разорвать общение или просто наказываешь меня за то, что пропал на несколько дней?

Ева не могла вынести такой безобразной прямолинейности. Ей хотелось физически исчезнуть из этого мира, чтобы не слышать больше Давидов голос – хладнокровный и уверенный. Он заставлял ее стыдиться собственных действий и решений. А Ева стыдиться не любила.

От переизбытка возмущения она отключила микрофон, сунула голову в воду и хорошенько прооралась. Вынырнула почти в спокойном состоянии. Вытерла мокрой ладонью мокрое лицо.

– Откровенно говоря, ты сбиваешь меня с панталыку такими вопросами.

– Почему?

– Я не привыкла, чтобы люди общались настолько… без лукавства.

– Ты сама так общаешься.

– Кошмарно.

– Ну так?

– В том, что ты сделал, нет ничего настолько уж плохого. Но этот поступок откинул меня в события многолетней давности. Когда со мной обращались не лучшим образом, – Евдокия озвучила эту правду, не задумываясь над тем, что делится чем-то сокровенным с почти незнакомым человеком. – Моя психика меня бережет. И ее защитная реакция была ожидаема.

– Можно ее к телефону?

– Психику?

– Ну.

– Она слушает.

– Я прошу прощения, психика Евдокии. Обещаю, что такого больше не повторится.

– Психика пока не уверена, но кивает.

– Можно отпросить у вас Евдокию завтра на свидание?

– Категорически нет.

– Почему?

– Ева едет в Краснодар по работе.

– Какая работа в воскресенье?

– Вот и я ей о том же. Но платят хорошо, поэтому мы согласились.

– А Евдокия не боится ехать так далеко одна на машине?

– Боится, поэтому едет на такси за счет клиента.

– Я мог бы свозить ее и туда, и обратно.

В эту секунду с Евы спала вся шутливость. Она сама не поняла, в чем дело, но даже в теплой ванной ее обдало жаром. Ничего не произошло, но Ева вдруг поняла, что если сейчас согласится на это предложение Давида, то ее засосет в такую круговерть, что выбраться уже точно не получится. А потому она поспешила сказать:

– Не надо. Они уже оплатили мне такси.

Давид не стал спорить. Только уточнил:

– Поедешь Яндексом?

– Да.

– Закажи машину с вечера, чтобы утром с этим не было проблем.

– Хорошо.

Ева облокотилась о бортик ванной и положила на него подбородок. Ее слегка трусило. Она ждала возможности как можно скорее попрощаться, но аккуратно, чтобы это не выглядело как бегство. Она было уже открыла рот, чтобы сказать что-то вроде «Мне рано вставать, так что пойду ложиться. Спокойной ночи». Но Давид ее опередил.

– Ты не отказываешь мне, – констатировал он и, судя по голосу, улыбнулся. – Ничего не могу с собой поделать: это вселяет в меня чертовски большие надежды.

# Примечания

0

На выход! (нем)

1

Пожалуйста, говорите (нем.)

2

Дело закрыто (англ.)

3

Относится к META, признанной в РФ экстремистской организацией