# Пять грехов Злодара

Виктор Муравьёв

Представьте, что мир – это огромный офис, где ваша жизнь – просто папка в шкафу, а грехи – сотрудники отдела, которые вечно подставляют и напоминают о просроченных отчётах.

Всё идёт по плану: проверки, архив, забвение в конце смены. Пока в систему не врывается один тип, который ненавидит правила.

Он рвёт контракты с богами, дружит с воплощёнными пороками, взламывает миропорядок изнутри и ставит на кон не чью-то судьбу, а саму суть жизни, смерти и смысла.

Его зовут Злодар.

Он не ищет правду – он её переписывает. И делает это не ради великой идеи, а просто потому, что может. Потому что правила – для слабаков, а он играет по-своему.

Чёрный юмор, жестокость без купюр, перечёркнутая мораль и полный трэш – всё это в одной истории, где грехи наконец-то отрываются по полной, а все инструкции годятся только на растопку.

> Добро пожаловать в отдел коррекции судьбы. Ваше дело уже в работе.

## Глава 1

Дом стоял на отшибе, там, где асфальт давно кончился, а грунтовка превратилась в две глубокие колеи, заросшие лебедой. Обычный кирпичный короб с облупившейся штукатуркой, с недостроенной верандой и кучей строительного мусора у забора. Ничего примечательного, если не считать, что хозяин его, мужчина лет сорока пяти, в выцветшей футболке и рабочих штанах, натягивал сейчас между кольями тонкую бельевую верёвку, чтобы потом забор ровно встал. Он работал неторопливо, с какой-то деревенской обстоятельностью: забил колышек, отмотал верёвку, прищурился на солнце, подбил гвоздик маленьким молоточком, который висел у него на ремне, как кобура.

Неподалёку, у самой обочины, стоял чёрный «Гелендваген» с тонированными стёклами. Из машины доносилась тихая музыка – что-то из нулевых, шансон про зону. Трое внутри не выходили. Ждали.

Мужчина закончил с очередным колышком, выпрямился, потянуться и только тогда заметил машину. Он помахал рукой – приветливо, будто старым знакомым.

– О, гости! – крикнул он весело. – А я уж думал, сегодня один останусь.

Он пошёл к ним, не спеша, вытирая руки о штаны. Водитель опустил стекло. На переднем сиденье сидел лысый в кожаной куртке, с золотой цепочкой на шее толщиной в палец. Сзади – ещё двое, один жевал семечки, другой просто смотрел прямо перед собой.

– Слышь, базар есть, – сказал лысый, не здороваясь.

Мужчина остановился в двух шагах от машины, улыбнулся шире.

– Ух ты, базар – это хорошо. Там носки тёплые продают, или вы поговорить пришли? Шучу-шучу, расслабьтесь, ребята.

Братки переглянулись. Не поняли юмора.

Мужчина махнул рукой в сторону двора.

– Пойдёмте в беседку, там мангал уже дымит. Шашлычок сейчас будет. Садитесь, поговорим по-человечески.

Он пошёл вперёд, не оглядываясь, будто был уверен, что пойдут. И они пошли. Потому что иначе как-то неудобно получилось бы.

Беседка стояла в глубине участка – деревянная, шестиугольная, с облупившейся зелёной краской. На мангале шипели шампуры, жир капал на угли, пахло бараниной и луком. На столе – бутылка виски «Jack Daniel’s», пара пластиковых стаканов, миска с картошкой в мундире, хлеб, нарезанный толстыми ломтями.

Мужчина подбросил дровишек, перевернул шампуры.

– Садитесь, друзья-товарищи. Рассказывайте, с чем пожаловали.

Один из гостей – тот, что в кожанке – сел, подвинул к себе бутылку, налил себе до краёв. Второй, лысый, взял картофелину, подбросил большим пальцем, промахнулся – картошка шлёпнулась на пол. Он выругался тихо и от пнул её под стол.

Третий, видно, старший, не сел. Подошёл ближе к хозяину и заговорил, понизив голос:

– Заводик ты тут строишь, птичка напела. Защита тебе понадобится. Крыша.

Хозяин кивнул, не отрываясь от мангала.

– Да-да-да, защита – это правильно. У меня в Новосибирске тоже завод был, так там бармалеи вообще рабочих бить начали. Конкуренты, ясное дело. Ох, как защита тогда понадобилась…

Он не договорил. В беседку вошёл ещё один человек – худой, в мятом костюме, с усталым лицом и маленькой бородкой клинышком. Остановился в дверях, кашлянул.

– Простите, господин… По поводу курьера, как вы просили… Я всё решил вопрос.

Хозяин обернулся, развёл руками, будто искренне удивлён.

– Да ты серьёзно? А где он? Где мой любимый курьер, что пирожки остывшие притащил?

Мужчина в костюме заморгал.

– М?

Хозяин повернулся к гостям, закатил глаза.

– Ребята, вы представляете? Днём с огнём хорошего помощника не найдёшь. Я же сказал: найди мне этого курьера, приведи, я с ним по-человечески поговорю, объясню, что так нельзя. А этот… – он подманил пальцем бородатого, – этот сам разобрался, да?

Тот кивнул, чуть горделиво.

– Нашёл. Пальчиком ему погрозил. Вроде понял.

Хозяин улыбнулся ещё шире. Глаза, впрочем, остались холодными.

– Пальчиком? Каким же?

Бородатый, не чуя подвоха, поднял правую руку, показал указательный.

Хозяин взял его за палец двумя своими – аккуратно, будто хрупкую вещь, подвёл к столу, положил на разделочную доску. Тот всё ещё не понимал. Хозяин взял со стола длинный нож для мяса, протянул рукояткой вперёд.

– Оттяпай себе пальчик. Чтоб больше за меня не решал.

Бородатый замер. Глаза расширились.

– Злодар… ты чего?

Имя прозвучало впервые.

Злодар хмыкнул.

– Чего-чего. Указательный – через плечо.

И одним быстрым движением – чик. Палец отлетел, покатился по столу. Кровь брызнула на белую скатерть. Бородатый отшатнулся, зажал руку, завыл тонко, по-бабьи. Гости вскочили. Один побледнел, другой потянулся к поясу.

Злодар поднял отрезанный палец, бросил его прямо на раскалённые угли. Запахло жареным мясом.

– Свининкой пахнет, – сказал он мечтательно. – Хотя я баранину жарил… Ну да ладно. Кстати, о свинье. Свинья везде пролезет, говорят.

Братки смотрели на него, как на привидение.

– Слышь, ты чё творишь, в натуре?..

Злодар развёл руками, сделал грустное лицо.

– Ой, ребятушки, простите, напугал, наверное. Как неловко-то… А ну, – он повернулся к бородатому, – пошёл вон. И с курьером вернись. И пальчики больше не тычь – приводи ко мне.

Тот, зажимая руку, кивнул, попятился и ушёл, оставляя за собой кровавый след на досках.

Злодар снова повернулся к гостям, будто ничего не произошло.

– Ну так вот. Вы же за работой пришли? Будет вам работа. Я начальник добрый – и в праздники отпускаю, и медстраховка есть…

Лысый, тот, что считался главным, шагнул вперёд, голос дрожал, но держался.

– Ты не понял, мы не наниматься пришли. Это крыша, мать твою. Десять процентов в неделю. Наликом.

Злодар кивнул, перевернул шампуры.

– Врубился, врубился. Не пугай пуганого. Сколько вас там? Трое? Четверо? Ух ты, бабки вам нужны… Шучу, про деньги. Десять процентов – это ж немного. Вот у мотоциклиста тело – девяносто процентов мотоцикл, а шея – только десять. Представляете?

Он засмеялся своему каламбуру. А потом – молниеносно – нож сверкнул снова. Лысый даже не успел вскрикнуть: лезвие вошло под подбородок, вышло сверху. Злодар схватил его за усы, рванул голову назад и дорезал. Хруст. Голова отделилась, шлёпнулась на стол. Глаза моргали. Рот шевелился.

– Эй… чё происходит… блядь… ног не чувствую…

Двое оставшихся замерли. Один рухнул в обморок прямо на стул, второй дрожащей рукой вытащил пистолет.

В этот момент в беседку вошёл он. Два двадцать ростом, килограммов двести пятьдесят, в окровавленном мясницком халате, с кусками сала на щеках и подбородке. Глаза маленькие, детские. Голос – бас, но интонация ребёнка.

– Господин… а можно я пельмешки сделаю?

Злодар просиял.

– О, мой любимый! Иди сюда, щечки какие… Ты что, похудел?

Мясник опустил голову.

– На пять кило…

– Да ты что?! Ой-ой-ой, что случилось?

– Покакал…

Злодар захохотал, хлопнул в ладоши.

– Молодец, мой мальчик! Ути-пути…

Голова на столе всё ещё бормотала ругательства. Один из бандитов лежал без сознания, второй целил дрожащей рукой.

Злодар вдруг посерьёзнел. Лицо стало жёстким, зубы оскалились.

– Отгадаете загадку – отпущу.

Пистолет выпал из руки бандита, звякнул о стол.

Злодар взял кусок огурца, захрупел.

– Загадка простая: что это – висит на стене, зелёное и свистит?

Тишина. Только угли трещали.

Мясник почесал затылок.

– По-честному, господин… это хуй.

Злодар медленно повернулся к оставшимся в живых. Один уже мочился под себя. Второй закрыл глаза.

Злодар достал из кармана старую медную монету, подбросил. Монета закружилась на столе, быстрее, быстрее, засверкала, как маленькое солнце. Ветер ворвался в беседку, хотя окна были закрыты. Бандитов втянуло внутрь монеты – сначала ноги, потом тела, с криками, с хрустом костей. Только мокрые следы на стульях остались.

Монета упала, звякнула, замерла.

Тишина.

Злодар вышел из беседки, вернулся к забору, снова взял верёвку. Натянул, прищурился. Тот же «Гелендваген» стоял у обочины. Те же трое внутри. Только один, главный, теперь смотрел на дом с ужасом.

Он вдруг заорал истошно:

– Валим, блядь! Валим отсюда!

Машина взревела, рванула с места, двери ещё хлопали на ходу. Умчались, подняв облако пыли.

Злодар смотрел им вслед, улыбаясь доброй, почти отеческой улыбкой. К нему подошёл помощник – уже с новым пальцем, целым и невредимым.

– Господин… – он помялся. – Всегда хотел спросить… а зачем вам столько часов?

Злодар даже не обернулся.

– Я, блядь, пунктуальный, – отрезал он. – Пошли. Пора с курьером поболтать, пока он ещё кого-нибудь не выебал.

Они прошли мимо беседки. Злодар вдруг свернул, подхватил со стола недопитый стакан с виски, отпил и, не спеша, поднял руку.

– Вот эти, – он кивнул на самые первые часы, – от бати достались. Наследство, короче. Я, кстати, не рассказывал? Он алхимик был.

Помощник молча кивнул.

Злодар постучал пальцем по следующим.

– А эти я вообще у Лианора спиздил.

Помощник кивнул снова. Уже понимая, что лучше не уточнять.

Они подошли к дому.

– А последние… – Злодар кивнул на запястье уже на ходу, – ну ты помнишь, как мы того демона прижали.

Помощник вдруг замер на полшага, и в глазах у него мелькнуло осознание.

– А… господин, так это…

Злодар хохотнул.

– Быстро смекаешь. Такими темпами, глядишь, и кубик Рубика без калькулятора складывать научишься.

Они вошли в дом. Дверь за ними захлопнулась с лёгким хлопком, пахнущим озоном.

## Глава 2

Они вошли в здание, которое со стороны выглядело как обычный стеклянно-бетонный офисный центр на Садовом кольце: вывеска «ООО Меридиан-Траст», турникеты, кофейный автомат в холле. Но стоило дверям лифта закрыться, как стены стали прозрачными, а пол ушёл вниз на несколько километров, открывая вид на бездонное небо, где плавали облака из пепла и серебра.

На сорок третьем этаже их встретила она. Высокая, в строгом чёрном костюме, волосы собраны в тугой узел, губы – тонкая алая линия. Лицо могло бы быть красивым, если бы не выражение постоянного презрения ко всему живому. Но стоило ей увидеть Злодара, как маска дрогнула: уголки губ поползли вверх в притворной, почти болезненной улыбке.

Двумя пальцами она вытянула из воздуха толстый чёрный конверт. Конверт завис перед Злодаром, медленно вращаясь, будто подвешенный на невидимой нитке.

Злодар хмыкнул, запустил палец в нос до второго сустава, покопался там с серьёзным видом учёного, достал зелёную козюлю, поднёс к свету.

– Чудеса в решете. Почти алмаз, сказал он благоговейно. Можно в кольцо вставить.

Секретарша цокнула языком, но в глазах мелькнуло что-то похожее на привычное отвращение пополам с нежностью.

– Хозяин пяти грехов, передала она, протягивая конверт чуть ближе.

Злодар поймал его, повертел.

– А с чего ты, мать, взяла, что у меня пять? У меня, между прочим, недобор. Одного хуя вообще нет. Я хотел сказать не хватает грехов, но вышло как-то по-дурацки, да?

Она хихикнула коротко, будто против воли.

– Марон, открой конверт и перестань юродствовать. Если б ты ещё быстрее заказы закрывал, вообще бы Чревоугодие уволили за ненадобностью.

Она посмотрела на громилу в мясницком халате. Тот опустил глаза, начал теребить огромные пальцы, вдохнул, чтобы что-то сказать, но Злодар перебил:

– Ой, да ладно тебе обижать моего мальчика. Ты думаешь, легко в рот брать? Ой, господи прости, я не то имел в виду. Хотя… легко, конечно, но не в этом суть.

Секретарша выдохнула сквозь зубы, схватила со стола тяжёлый металлический степлер, щёлкнула два раза прямо перед его носом.

– Так. Либо сваливай, либо степлер идёт в обиход.

Злодар вскинул руки, отступил на шаг.

– Святые ёжики, страх-то какой. Вот всё что до этого видел, просто полня фигня!

Он развернулся и пошёл прочь, разрывая конверт на ходу. Грехи потянулись за ним следом. Секретарша посмотрела им в спину, покачала головой. «Да, в этом весь он. Ещё пару веков назад был нормальный… Видимо, канцелярия его доконала».

Коридоры за её столом были уже не коридорами. Арки из белого мрамора перетекали одна в другую, стены дышали, превращались в сундуки, сундуки в шкатулки, шкатулки раскрывались порталами, порталы снова становились арками. Всё это менялось от одного взгляда, от одного вздоха. Чревоугодие чуть не застрял в дверном проёме, который внезапно стал размером с ладонь, но Злодар щёлкнул пальцами, и проход снова стал нормальным.

– Когда к шефу зайдём, он начнёт нести обычную чушь, – говорил Злодар, шагая впереди.

– Скажет, что дело срочное, что мир рушится, что всё висит на волоске. Не слушайте. Просто кивайте, говорите «да, господин», «как прикажете, господин». Потому что спорить нельзя. Вопросы ведут к ответам. А ответы вам нахуй не нужны.

Он достал старый серебряный портсигар, вынул папиросу «Беломорканал, закурил и с ноги вышиб массивную дверь.

За дверью был зал, похожий на библиотеку Александрийскую, если бы её построили внутри чёрной дыры. Бесконечные стеллажи уходили вверх и вниз, книги шевелились, страницы шелестели сами по себе. Посреди, за столом размером с футбольное поле, сидел мужчина в простом сером костюме. Перед ним карты, свитки, светящиеся сферы, песочные часы, в которых песок тек вверх. Маленькая шкатулка крутилась на месте, не переставая.

Он что-то писал пером, шептал себе под нос, не поднимая глаз.

– Да… вот так… нет, не так… не хватает Заратустры…

Все, кто был за спиной Злодара, невольно сделали шаг назад. Даже Чревоугодие отступил. Только сам Злодар шагнул вперёд.

– О! Здравия желаю! А вы побрились? Или подстерглись? Или просто помылись? По вам не скажешь. Вы уже тысячелетия не меняетесь!

Мужчина за столом медленно поднял глаза. Они были цвета выгоревшей бумаги, и в них было всё сразу: усталость, гнев, скука, жалость.

Он провёл пером по воздуху, будто перечеркнул невидимую строку.

Злодар тут же сменил тон.

– Великий Лианор, поведай же нам нашу великую миссию!

Лианор открыл папку, пролистал пару страниц, голос был тихий, но от него дрожали стеллажи.

– Вы, элементары, отправляетесь исправить события, идущие неверным чередом…

– И, казалось бы… – начал Злодар.

– …хуйня полная, закончил он сам за него, подмигнув своим. Да ладно, шучу. Всё поняли. Мы поёбали по тихой грусти тогда. Ладно, разберёмся…

Лианор даже не моргнул. Просто махнул рукой, и пол под ногами исчез.

Они вывалились прямо на площадь у метро «Таганская». Лето, жара, музыкант с гитарой поёт «Кукрыниксы», люди идут сквозь них, как сквозь дым. Одна женщина прошла прямо сквозь Чревоугодие, даже не заметив. Тот поёжился.

Уныние, стоявший рядом, скривился:

Опять в эту помойку…

Злодар затянулся папиросой, выдохнул дым кольцами.

– Ну что, ребятки. Пиздец подкрался незаметно. Пора работать.


Площадь кипела жизнью, как старый котёл с похлёбкой: люди сновали туда-сюда, музыкант с гитарой надрывался под фонарным столбом, выкрикивая что-то про потерянную любовь, а в воздухе висел запах шаурмы из ближайшего ларька и выхлопных газов от машин, застрявших в пробке. Злодар шёл впереди, попыхивая папиросой, и его свита – эти странные, не совсем человеческие фигуры – следовала за ним, как тени, которых никто не замечал. Чревоугодие то и дело оглядывался, морща нос от городской вони, Уныние шагал сгорбившись, а Похоть, юная девчонка с глазами, полными голодного блеска, вертела головой, будто высматривала жертву в толпе.

Никто из них, кроме Злодара, не понимал, что к чему. Они просто шли, повинуясь его шагу, и воздух вокруг них слегка искривлялся, как в жару над асфальтом.

Злодар остановился вдруг, прищурился на прохожего – молодого парня в потрёпанной куртке курьера, с рюкзаком за плечами, который спешил куда-то, уткнувшись в телефон.

– Видите курьера? – сказал Злодар, кивая в его сторону и поворачиваясь к Унынию. – Вот он, наш герой дня.

Уныние моргнул, огляделся, будто только что проснулся.

– Ну… я же привёл в его душу, – пробормотал он. – Что ты хочешь? Он же всё понял до этого. Пальчик показал, пригрозил. Понял.

Злодар вздохнул театрально, закатил глаза к небу, где собирались тучи.

– Понял, не понял. Ясно, не ясно. Вот ты знаешь, сколько биткоин стоит? Вот и я не знаю. Потому что даже кто его сейчас покупает, не знает. Почему ты лезешь вперёд батьки в пекло? А? Скажи мне!

Уныние сжал кулаки, будто пряча что-то в ладонях, и тяжело вздохнул, опустив голову.

– Аллегории… но это не моё. Хозяин, скажи, что делать?

Похоть вышла вперёд, обтёрла губы тыльной стороной ладони, будто стряхивая невидимую пыль или поцелуй, который не должен был случиться. Ей было семнадцать на вид – свежая, как утренняя роса, но в глазах таилась древняя, жгучая жажда.

– Ну, друзья, давайте работать, – промурлыкала она, оглядывая компанию. – Вы интересные такие? Вы ещё Уныние спрашиваете, на Злодара в рот смотрите, а давайте действовать, ведь у нас такие невероятные возможности! Я прям чувствую его вкус.

Злодар фыркнул, швырнул папиросу в толпу с криком: «Хэп-хоп, ла-ла-лэй, где ответы – там минет!» Окурок пролетел сквозь прохожего, не задев, и упал на асфальт. – Ох уж эта Похоть.

Он указал на курьера – парня по имени Антон, хотя никто ещё не знал его имени. Взгляд Злодара стал грустным, как у старого пса, вспоминающего былые охоты. Он перебирал пальцами воздух, будто тасуя невидимые карты, и обернулся к Страху – тёмной фигуре в углу свиты, которая всегда держалась поодаль, дрожа мелкой дрожью.

– Ну, сегодня твой день, – сказал Злодар Страху. – Покажи ему правду.

Время замедлилось. Не остановилось совсем, но растянулось, как жвачка на жаре: люди застыли в полушаге, музыкант замер с открытым ртом, нота повисла в воздухе, как паутина. Антон, курьер, вдруг поднял голову от телефона, моргнул – и увидел их. Всех. Компанию странных фигур посреди площади, где секунду назад был только городской шум.

– Что за… – начал он, но слова застряли в горле.

Злодар шагнул ближе, ухмыляясь, как клоун в цирке ужасов.

– О, привет, Антоша! Не пугайся, это не галлюцинация. Хотя… – он наклонился к замершему прохожему, потыкал пальцем в его нос. – Видишь? Как статуи. Можем поиграть в «морскую фигуру». Замри! Отомри!

Антон попятился, но ноги не слушались.

– Кто вы? Что происходит?

– Ошибки прошлого, дружок, – сказал Злодар, становясь серьёзным. – Ты косвенно виноват в одной большой беде. В детстве спиздил мопед, покатался, обосрался от страха, когда разбил его. Папаша, подумал, что ты его на что-то обменял, и отходил тебя ремнём так, что синяки месяц не сходили. Обида задавила, несправедливость жгла. Потом, по пьяни, уломал девчонку – ту, что не хотела, но ты настоял. Она забеременела, родители отвернулись с презрением, она сбежала. Кстати, у тебя есть дочка. Поздравляю. Ну короче… Семнадцать лет, ничего не умеет, секс теперь – как нож в спину. Не в проститутки, не в армию. Бомжевала, жила в теплотрассах, бухала, к двадцати шести – пропитая алкашка с морщинами от мороза, шрамами от драк, хриплым голосом, собирает бутылки. А она должна была воспитать дочь, которая… ну, это уже цепная реакция, ведущая к катастрофе во вселенной. Твоя задача – увидеть правду и выручить её.

Страх шагнул вперёд – тень ожила, обволокла Антона. Мир закружился, и они погрузились в прошлое. Детство: мопед в гараже, адреналин в крови, ветер в лицо, а потом – страх, паника, удар в иномарку. Отец с ремнём, крики: «Где мопед, щенок? Обменял на херню какую-то?» Удары, слёзы, обида, которая затаилась, как змея в траве.

Злодар комментировал, подкалывая:

– Ой, смотри, как папаша разошёлся! Ремень свистит, как в вестерне. А ты, Антоша, мог бы сказать: «Пап, это не я, это инопланетяне!» Но нет, молчишь, герой.

Потом – пьянка, девчонка, её сломленная жизнь.

– А здесь романтика! – хохотал Злодар. – Ты её уломал, она сломалась. Классика!

Прошлое рассеялось, они вернулись на площадь. Время всё ещё тянулось медленно. Злодар указал на фигуру у мусорного бака: женщина, лет двадцати шести, в рваной куртке, с мешком бутылок, лицо в морщинах, голос хриплый, как наждачка.

Он подошёл к ней радостно, как к старой подруге.

– Здорово, мать! Как житуха? Не отморозила ещё оба уха?

Она развернулась, глаза вспыхнули злобой.

– Пошёл на хуй, урод! Чё пристал? Отвали!

Злодар развёл руками, подмигнул Антону.

– Ой, как грубо! А я всего лишь поздоровался. Может, ещё и бутылку подарю не допитую?

Она замахнулась мешком, заорала матом. Антон, не выдержав, шагнул вперёд.

– Эй, оставь её в покое!

Злодар просиял.

– Вот! Герой дня!

Уныние наклонился к Антону, шепнул:

– На билет до дома ей нужно девять тысяч двести. Отвези её, помоги встать на ноги.

Злодар хмыкнул.

– Как нынче дорого стоит счастье, а? Раньше троллейбус за 4 копейки, а трамвай вообще 3 копейки…

Время рванулось вперёд. Антон потряс головой, моргнул – площадь ожила, шум нахлынул. Компания исчезла, но в груди осталось странное чувство: нужно подойти к той бомжихе у бака.

Он подошёл, неловко.

– Эй… давай я тебе шаурму куплю? Покушаешь.

Она уставилась на него, ошарашенно, но кивнула.

– Ладно… чё, правда?

Злодар, невидимый теперь, стоял поодаль, ухмыляясь.

– Ну всё, работа сделана. Дальше люди сами разберутся.

Похоть облизнула губы.

– А может, немного подтолкнуть? Чтоб искра проскочила…

Злодар скривился.

– Фу, блядь! Фу! Место нахуй. Секс с бомжихой… Извращенка ты, Похоть, конечно, знатная.

Чревоугодие стоял, почёсывая затылок огромной лапищей, и смотрел, как Антон уводит женщину к ларьку с шаурмой. Лицо у него было такое, будто он только что проглотил ложку соли вместо сахара.

Господин… а при чём тут мопед?

Он же просто покатался и случайно разбил. Ну да, папаша его выпорол. Но как из этого бомжиха получилась?

Злодар повернулся к нему, как учитель к любимому, но не очень сообразительному ученику.

Мальчик мой, всё просто.

В шестнадцать лет у человека душа как свежий бетон: что в неё вобьёшь, то и застынет навсегда.

Ремень по спине – и появляется первая трещина: «Мир несправедлив».

Трещина растёт, в неё попадает обида.

Обида копится, потом выплёскивается на кого-то слабее.

Он на неё выплеснул. Она сломалась.

Сломанная девчонка не смогла стать матерью, которая должна была воспитать дочь, которая потом… ну, дальше ты и сам знаешь, цепная реакция, конец света, скучно.

Он махнул рукой.

А не узнали друг друга, потому что с шестнадцати до двадцати шести – целая жизнь.

Он был прыщавым пацаном без мопеда, она – девчонкой с косичками.

Сейчас он курьер с мешками под глазами, она – алкашка со шрамом через губу.

Люди меняются, мой толстячок. Особенно когда жизнь их жуёт и выплевывает.

Чревоугодие кивнул медленно, переваривая.

Понятно… типа бабочка крылом махнула, а ураган в Техасе.

Злодар хлопнул его по плечу так, что тот чуть не упал.

Во-во! Только бабочка была с ремнём, а ураган – с бутылкой водки.

Да господи, кому я объясняю.

Вон, возьми леденец, пососи.

Он щёлкнул пальцами – в огромной ладони Чревоугодия появился большой леденец-петушок на палочке.

Похоть, стоявшая рядом, хихикнула, облизнула губы.

Сосать – это да, а мне можно?

Злодар закатил глаза.

Всё, клоуны, шоу окончено.

Вперёд! К рутинной работе, хватит спецзаказов.

Там, где-то в Подмосковье один мужик жене изменяет, а должен был цветы купить – вот это по нашей части.

Он пошёл к ближайшей арке метро, которая на мгновение вспыхнула серебром и стала порталом.

Грехи потянулись за ним.

Чревоугодие, не отрываясь, уже облизывал леденец, Похоть напевала что-то пошловатое, Уныние плёлся сзади рядом со Страхом.

Где-то позади, на площади, Антон покупал вторую шаурму и неловко улыбался женщине, которая впервые за много лет не материлась в ответ.

А мир, незаметно для всех, чуть-чуть выправился.

## Глава 3

Парк «Сокольники», осень, листья шуршат под ногами, как старые газеты. Вдалеке пара: парень лет двадцати пяти, худенький, в джинсовке, держит за руку девчонку – яркая, короткая юбка, смеётся звонко. Идут, обнявшись, как в рекламе йогурта.

Похоть аж подпрыгнула.

О-о-о, это моя стезя! Чувствую, как течёт!

Уныние, не отрывая взгляда от земли, пробубнил:

А может, и моя. Через год ей надоест, он вернётся к жене, будет ныть, что «жизнь не удалась». Всё по плану.

Злодар захохотал так, что воробьи с ближайшей клумбы взлетели стаей.

А давайте моего любимчика попросим!

Он махнул на Чревоугодие.

Тот сейчас проголодается и сожрёт её живьём. Представляете выпуск новостей: «Каннибал-извращенец: сначала съел, потом трахнул». Рейтинг зашкалит!

В этот момент из кармана Злодара раздалась восьмибитная мелодия «Танчиков».

Он хлопнул себя по груди, по бокам, обернулся к Унынию:

Это у тебя телефон звонит?

Уныние развёл руками.

У меня нет телефона. Простите, господин.

Тьфу ты, боже мой, точно!

Злодар залез во внутренний карман пиджака, вытащил кирпич «Nokia 3310», довольный, как ребёнок.

– Внематочно!

Прижал сильнее пальцем к уху.

– Ага… Да. Хорошо. Ладно. Ладно! Ну ладно же! Я же сказал ладно, блядь!

Швырнул телефон за спину – тот растворился в воздухе, не долетев до земли.

Ну всё, ребят, обломался день. У нас другая миссия. Как у Терминатора – считай impossible. Пошли отсюда. Другое ведомство забирает заказ. Амурчик, наверное, прилетит, стрелу пустит, все разрулит. Нам уже не светит.

Он засучил рукав: на правой руке пять часов показывали разное время.

– О! Точно, пора бухнуть. Пошли.

Бар «Пивной культ» у метро Комендантский проспект, пах пивом, шашлыком и старым деревом. Официантка Лена, увидев их, привычно улыбнулась:

– Здрасьте, Марон Борисыч, опять всей бригадой?

Злодар уже крутил на пальцах золотую монетку.

– Привет, красавица. Три бутылки виски и немножечко закуски. Только не перебарщивайте, мы не хотим тут алкоголь переводить.

Похоть, пока они рассаживались, тихо спросила:

– А ты думаешь, нас не накажут за то, что мы в толпе светимся?

Злодар даже не посмотрел на неё, просто щёлкнул двумя пальцами Лене:

– Лен, пепельницу не забудь.

И крикнул, не дожидаясь:

– Три «Jack Daniel’s» и тарелочку орешков, пожалуйста тоже!

Окинул взглядом своих грехов и тихо сказал:

– Склероз у ней, конечно, знатно о себе даёт…

Через пять минут на столе стояли три бутылки и одна тарелка. Через семь – тарелка была пуста. Чревоугодие виновато вытер губы рукавом.

– Простите…

Злодар разлил по стаканам, поднял свой.

– Ну, за здоровье. Сейчас ещё 11:40, а нам только в 12:10 в парке быть. Новый заказ: «Извращенец-Дрочученец». Не знаю даже, стоит ли Похоть с собой брать – она его доконает окончательно.

Он отпил, крякнул.

– Кстати, хорошая новость: у нас пополнение. Прибудет новый член команды. Выделили, представляете? На это деньги есть теперь, а пятьдесят лет назад мне ещё одного греха, так бюджета нет видите ли.

Уныние медленно крутил стакан, делая в нём воронку из виски.

– Наверно, Зависть, – сказал он мрачно. – Кого ещё.

Голоса посыпались:

– Гнев!

– Ложь!

– Алчность!

Злодар цокнул языком, щёлкнул пальцами по столу.

– Скажите, чего нет у маленьких детей?

Тишина. Все развели руками.

– Вот странные вы люди, фантазёры. Еще в 590 году святитель Григорий Великий впервые составил список. На первом месте – гордыня.

– Почему? Всё просто. У детей чего нет? Автомобиля! Якубович сам говорил: «Автомобиль!» У детей нет автомобиля, нечем гордиться. Вот у тебя, мой мальчик, есть автомобиль? Вот поэтому ты и не гордый. Вот так и живём.

Он поднял стакан, чокнулся с Чревоугодием.

– Лыкаем!

Дверь туалета скрипнула. Оттуда вышел парень – лет тридцать, худой, в чёрной футболке, с татуировкой на шее. Подошёл, кивнул.

– Привет, команда.

Все замахали кто как: Похоть кокетливо, Уныние едва заметно, Чревоугодие просто поднял огромную лапищу.

Злодар прищурился.

– Ну, будем здороваться. Как ты умеешь здороваться? Кланяться, что ли?

Он наклонился вперёд.

– Только нюансик, ты не главный. И я чую, ты очень хочешь быть главным. Скажи, сколько раз в день ты пукаешь, чтобы стать главным? Не отвечай, я знать не хочу. У нас тут Похоть – она главная по анальным делам.

Впервые за всё время Уныние ухмыльнулся – коротко, но искренне. Злодар даже замер на секунду, удивлённо поднял бровь.

– Ого. Уныние улыбнулся. Записываем дату, это историческое событие.

Они допили, вышли на улицу. Солнце уже клонилось к зениту, парк шумел листвой. По дорожке шли мамы с колясками, пенсионеры кормили голубей, где-то вдалеке играла шарманка.

Чревоугодие шёл, жевал остатки орешков из кармана.

– А почему люди всё время спешат? – спросил он. – Вечно бегут, а потом жалуются, что жизнь прошла.

– Потому что боятся остановиться и понять, что бегут в никуда, – ответил Злодар, крутя монетку. – Лучше бежать, чем смотреть в зеркало.

Похоть фыркнула:

– А я бы им всем дала. Ну остановиться. На часик. На два. На ночь…

– Ты бы им дала и инфаркт заодно, – буркнул Уныние.

Они шли по аллее, листья падали медленно, как в старом кино. Злодар вдруг остановился, посмотрел на вторые часы – те показывали 12:08.

– Ну всё, пиздец, пришли. Здрасти девочки! Вон там, за кустами, наш клиент. Готовьтесь. Сейчас будет весело.

Парк был тихим уголком в городской суете: старые дубы с пожелтевшими листьями, скамейки, усыпанные опавшей листвой, как конфетти после неудачной вечеринки. Дети носились по тропинкам – мальчишка с мячом, две девчонки в ярких курточках, хихикающие над какой-то игрой. На одной из скамеек сидел мужчина лет под пятьдесят: седой, с глубокими морщинами на лбу, как трещины в старом асфальте. В руках – газета, развернутая, как щит. Он сидел неподвижно, но, когда дети пробежали мимо, его глаза заблестели странно, рука нырнула под газету, и началось тихое, ритмичное движение. Прикрывался он умело, но для тех, кто знал, куда смотреть, всё было ясно.

Злодар замер на тропинке, прищурился.

– Ого, вот он, наш Извращенец-Дрочученец. Классика жанра. Сидит, газеткой машет, как флагом капитуляции. Эй, ребят, смотрите, он думает, что никто не видит. А если дети подойдут ближе? «Дядя, а что у вас там под газетой? О, конфетка? Нет, это мой волшебный червячок!» Ха-ха, представляете?

Похоть шагнула было вперёд, но Злодар выставил руку.

– Стой, извращенка. Тебе здесь не место. Только всё испортишь – начнёшь ему подмигивать, а он решит, что это приглашение на оргию. Иди, посиди в кустах, пособирай листики.

Чревоугодие почесал брюхо.

– А я? Может, я помогу? Он же… ну, голодный какой-то.

Злодар расхохотался, хлопнул его по плечу.

– Ты? Он дрочит, а не сперма глотатель с отклонениями. Хотя… представь: ты подходишь, садишься рядом, и бац – сожрал его целиком. «Новости: каннибал в парке слопал извращенца. Оставил только газету с заголовком 'Конец света'». Нет, дружок, сиди тихо.

Уныние вздохнул, уставившись на мужчину.

– Может, я? Повлияю, и ему станет скучно. Неинтересно. Захочет домой, к телевизору.

Злодар покачал головой, серьёзнея.

– Не-а. Это не работает так. Это в башке проблема, понимаешь? Когда в голове пиздец, ногам покоя нет, а здесь – члену покоя нет от этой больной башки. Надо копать глубже. Не зря нам Гордыню прислали.

Гордыня – тот самый новичок из бара – выпрямился, поправил воротник.

– Чем тут гордиться? Старик дрочит на детей. Стыд один.

– Вот именно, – кивнул Злодар. – Ну-ка, Страх, давай в обиход. Пошли ему видение: ветер дует, газетку срывает, и писюн его маленький торчит на всеобщее обозрение. Петушок крошечный, гордиться нечем. Может, опомнится.

Страх кивнул – тень его ожила, потянулась к мужчине. Видение нахлынула: ветер в парке завыл, газета улетела, как осенний лист, и вот он сидит с оголённым достоинством, размером с мизинец. Дети смотрят, смеются, прохожие тычут пальцами.

Но мужчина на скамейке только вздрогнул, дыхание участилось, рука под газетой задвигалась быстрее. Возбудился от одной мысли о позоре.

– Не сработало, – пробормотал Страх. – Только хуже.

Чревоугодие, к удивлению, всех, вдруг заговорил – басовито, но задумчиво:

– Вы знаете… многие такие желания от того, что хочется насытиться. Чем-то заполнить пустоту. Я чувствую, он загодя чем-то насытиться хочет. Как будто с ним что-то случилось в прошлом.

Злодар щёлкнул пальцами, указал на Гордыню.

– Точно! Ну-ка, посмотри, чем он гордится. Или, напротив, стыдится.

Мир закружился, парк растаял. Они оказались в воспоминании: школьный актовый зал, 70-е годы, пионерские галстуки, красные флаги. На сцене – хор мальчишек, поют про Ленина и комсомол. А он – подросток, худой, с веснушками – стоит в первом ряду. И вдруг возбуждение накатило, штаны оттопырились. Дети вокруг заметили, начали хихикать, тыкать пальцами: «Смотрите, у него встал!» Смех эхом по залу, учительница покраснела, он слетел со сцены в слезах.

Похоть хихикнула, прикусила губу.

– О, господи! Я даже сама возбудилась! Держите меня, семеро, в разных позах!

Злодар цыкнул, как на кошку.

– Не мешай! Ты сильно мешаешь! Хватит! Какие шутки? Серьёзней товарищи!

Он шагнул вперёд в воспоминании, наклонился к уху подростка – невидимый, как призрак, – и шепнул, меняя ткань памяти. События переписались: в кармане штанов – электронная игра «Волк ловит яйца», жужжит, вибрирует. Подросток засмеялся сам, полез в карман, поправил член незаметно, вытащил игру: «Смотрите, ребята, это волк яйца ловит! Ха-ха, вибрирует в кармане!» Все засмеялись вместе, тычки пальцами превратились в дружеские хлопки по плечу. Смех стал общим, не издевательским.

Видение рухнуло, как карточный домик. Они вернулись в парк. Мужчина на скамейке замер, рука остановилась. Лицо его покраснело – не от возбуждения, а от стыда, настоящего, жгучего. Он застегнул ширинку торопливо, скомкал газету, швырнул в урну. Встал, прикрыл лицо рукой, пошёл прочь. Остановился, вернулся за забытым портфелем у скамейки, схватил его и быстро удалился по тропинке, не оглядываясь. Парк снова стал тихим, дети продолжали играть, ничего не заметив.

Гордыня отряхнул несуществующую пыль с рукава, выпрямился и начал, будто на трибуне:

– Если бы не я, вы бы до сих пор ковырялись в его голове, как слепые котята в сметане. Я нашёл точку стыда, я переписал воспоминание, я…

Злодар поднял ладонь, остановил его, как светофор.

– Стопэ, стопэ, стопэ. Ты слишком в свою сторону смотришь, братишка. Так всю команду можно испоганить. Я думал, ты балагур, а ты какой-то душнила.

Гордыня надулся, как индюк.

– Я просто констатирую факт…

Злодар подошёл ближе, медленно, с улыбкой, от которой у Гордыни сразу скулы свело.

– Я просто констатирую факт… Ой, у меня, конечно, не такой большой петушок, как у этого на лавочке, но тебе, знаешь…

Он провёл пальцем по воздуху прямо перед губами Гордыни.

– …сейчас по губам проведу, будешь дерзить.

Гордыня попятился, побледнел.

– Я… это…

Злодар наклонился к самому уху, тихо, почти ласково:

– Называй меня господин. Все – «хозяин», а ты – «господин». Потому что нехуй, блять.

В этот момент Похоть, стоявшая чуть поодаль, заулыбалась так широко, что глаза превратились в две блестящие щёлочки. Она начала напевать, покачивая бёдрами, со своими словами:

– Эхей! Красавицу, метиску.

– Мы выебли в углу…

– Пока-пока, покачивая членами уныло,

– Шагаем к венерологу с утра!

Толкнула Уныние локтем в бок:

– Давай подпевай, грустный, не порти общую картинку!

Уныние неожиданно выдал тоненьким голосом:

– …прямо вот с утра-а-а…

И тут же снова опустил голову, будто сам удивился, что спел.

Злодар расхохотался, хлопнул Гордыню по плечу так, что тот чуть не сел на листья.

– Вот видишь, даже Уныние сегодня поёт. А ты я да я. Ладно, господин я твой простил.

– Пошли дальше, команда.

Где-то там ещё один клиент ждёт, а у нас виски в крови ещё не выветрился.

Двигайтесь, грехи мои смертные и бессмертные, двигайтесь.

## Глава 4

Листья в парке уже почти кончились, остались только самые упрямые, цепляющиеся за ветки, как последние зубы во рту старика. Злодар остановился посреди аллеи, поднял правую руку. На запястье – пять часов. Одни из них подрагивали, будто не могли зацепиться за ход. Злодар постучал по стеклу ногтем. Стрелки дёрнулись, перескочили – и пошли ровно.

Он слюнявил указательный палец, вытянул его вверх, прислушался к ветру, кивнул сам себе.

– Ага! Понял.

Тут же на поясе запищало. Он отстегнул старый чёрный пейджер «Motorola», тот самый, что в девяностых стоил как ползарплаты. На сером экранчике высветилось:

342.14.0.11.A.8.

Злодар повернулся к остальным, улыбка до ушей.

– Товарищи учёные, доценты с кандидатами!

– Мы все в глубокой заднице. Окончен семинар.

– Новое задание, мать его.

– Чё вылупились, как рэпер на микрофон в стразах?

Страх, который всё время держался сзади, тихо кашлянул и шагнул вперёд.

– Извините… господин.

Злодар подпрыгнул, будто ему в жопу шилом ткнули, схватился за сердце.

– Ёбаный насрал!

– Как же ты меня сейчас напугал, сука!

– Ох ты, дружище!

– Я б тебе сейчас ладошкой по башке медленно провёл, чтоб погладить, блять!

– Фух… Чё хотел, маленький мой засранец?

Страх, не моргнув глазом, показал на пейджер.

– Я искренне не понимаю, как вы читаете этот код.

Злодар расплылся в улыбке, будто объясняет пятилетке, почему небо синее.

– Бежит, а не человек.

– Плывёт, а не рыба.

– Понял, что это?

Страх кивнул медленно.

– Корабль.

Злодар радостно хлопнул в ладоши, звук получился как выстрел.

– Во!

Теперь и ты знаешь, куда идти, а говорил не понимаю.

– Порт ждёт, ребятки. Шевелите копытами! Якорь мне в бухту!

Они дошли до старого фонтана у выхода из парка: чаша с облупившейся бирюзовой краской, в центре потрёпанный Нептун с отбитым трезубцем. Вода текла тоненькой струйкой, пахло хлоркой и мокрыми монетками.

Злодар зажал нос двумя пальцами, подмигнул всей компании и прыгнул в фонтан вниз головой. Вода сомкнулась над ним без единого всплеска, будто он растворился.

Один за другим прыгнули остальные.

Чревоугодие плюхнулся, как мешок с картошкой, поднял тучу брызг.

Похоть – грациозно, будто в бассейн пятизвёздочного отеля.

Уныние – с тяжёлым вздохом, как в могилу.

Страх – без звука, будто его и не было.

Гордыня остался последним.

Он долго смотрел на мутную воду, потом брезгливо потрогал её носком ботинка, скривился, оглянулся: никого из людей вокруг не обращал внимания, как всегда.

Пожал плечами и всё-таки шагнул.

Вода сомкнулась.

Фонтан остался спокойно журчать, будто ничего и не было.

Только на дне, среди ржавых копеек, на миг вспыхнула золотая монетка и погасла.

Крейсер «Адмирал Нахимов» шёл в Балтийском море, но не в том, которое помнят люди. Здесь вода была цвета расплавленной стали, небо висело низко, как свинцовая крышка, а горизонт дрожал, будто кто-то дёргал за край мира. Палуба пахла мазутом, ржавчиной и чем-то сладковато-мертвенным. Внизу, в трюмах, глухо стонали машины, будто корабль был живым и умирал одновременно.

Они шли по узкому коридору рубки, не касаясь ногами стального пола: сквозь переборки, сквозь людей, сквозь саму реальность. Матросы в бушлатах проходили сквозь них, не чувствуя. Где-то играло радио: «…и пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам…» – и голос звучал, как будто из-под воды.

Грехи дошли до центрального поста. Дверь с надписью «Капитанская рубка» была приоткрыта. За столом сидел капитан – лет шестидесяти, седой, с лицом, будто вырезанным из старого дерева. Перед ним лежал лист бумаги, ручка в руке дрожала. Он писал медленно, будто каждое слово весило тонну.

Гордыня шагнул вперёд, оглядел капитана, как эксперт антиквариат.

– Да, всё вижу. Чисто моя работа. Он себя недооценивает. Я сейчас вдохну в него гордость за службу, за корабль, за жизнь, и всё, отбой тревоги.

Злодар медленно повернулся к нему, ухмылка кривая.

– Чем громче кричишь я всё понял, тем интереснее жизнь потом покажет, кто тут папа.

Чревоугодие почесал затылок.

– Смешно… будто сама жизнь ждёт, когда ты скажешь «разобрался», чтобы дать тебе по башке новым уроком.

Похоть фыркнула, толкнула его локтем.

– Он не про капитана, толстый. Он про Гордыню.

Злодар обвёл взглядом рубку: старые приборы, мигающие лампочки, курс на автопилоте – прямо на рифы Бедыга, скалы-убийцы, о которых ходят легенды. На столе – начатая записка:

«Я больше не могу. Всё, что я делал, было ошибкой. Прощайте».

Злодар тихо выдохнул.

– Вы видите?

Никто не кивнул. Все знали: когда Злодар становится вот таким – тихим, без шуток, – лучше молчать. Похоть вспомнила, как однажды пошутила на задании: он на двадцать лет заточил её в монастырь староверов, где даже стены были мужененавистницами. Она до сих пор вздрагивала, вспоминая тишину тех келий.

Страх стоял в углу, дрожал мелко, но молчал. Он чувствовал: здесь что-то не так, но не мог объяснить. Просто кожей.

Злодар подошёл к капитану вплотную, обнял Похоть за талию, притянул к себе так, что она ойкнула. Глянул ей в глаза.

– Скажи, красавица, что ты знаешь о душе?

Похоть открыла рот, уже готовая выдать что-то пошловатое, но он мягко вставил ей в рот большой палец, улыбнулся почти нежно.

– Тс-с-с. Тише. Я сам расскажу.

Убрал палец. Похоть невольно рассмеялась – нервно, но искренне.

Он повернулся к остальным, голос стал низким, настойчивым, будто он не шутил, а вколачивал гвозди.

– Есть Ба – душа живая, что рождается с человеком и умирает с ним.

– Есть Ка – вечная искра, которую Вселенная даёт на время.

– А если тело – Ла, храм…

Он круговым движением руки показал на капитана.

– …то вот эта наша Кабала не имеет Ка.

Тишина повисла тяжёлая, как якорь.

Уныние шагнул вперёд, коснулся плеча капитана – рука прошла насквозь. Отступил, тихо, почти шёпотом:

– Не верю… но как?

Злодар посмотрел на записку, на курс корабля, на дрожащую ручку в руке капитана.

– А вот так.

– Он никогда не верил, что в нём есть что-то вечное.

– Считал себя пустым местом.

– И теперь хочет доказать это всему миру, утопив и себя, и три сотни человек вместе с собой.

– Без Ка человек – просто оболочка.

– А оболочка без искры идёт ко дну.

– И тянет всех за собой.

Он вздохнул, впервые за день без улыбки.

– Вот и приехали, ребятки.

– Спасти надо не его.

– Спасти надо. Ка, которое он потерял.

Капитан сидел неподвижно, ручка замерла над бумагой. Записка была почти готова: «Мои ошибки слишком велики. Я не достоин командовать. Пусть море заберёт нас всех». Корабль нёсся вперёд, нос разрезал воду, как нож – масло, но впереди, за туманной завесой, ждали рифы Бедыга: зубастые скалы, что разрывали корпуса, как картон. Три сотни душ на борту – матросы, офицеры, техники – спали, ели, работали, не зная, что капитан уже решил за них.

Злодар стоял в рубке, скрестив руки, и смотрел на него, как на старую головоломку, которую вот-вот расколешь. Команда грехов замерла вокруг: Гордыня – с гордо поднятой головой, Похоть – нервно облизывая губы, Чревоугодие – переминаясь с ноги на ногу, Уныние – в тени, Страх – дрожа мелко, как осиновый лист.

– Ладно, – сказал Злодар тихо. – Попробуем по-вашему. Гордыня, ты первый. Вдохни в него уверенность. Пусть поймёт, что он – король морей, адмирал, герой. Без недооценки.

Гордыня кивнул, шагнул вперёд. Его фигура засветилась мягким золотым сиянием – он наклонился к капитану, шепнул что-то неслышное, и воздух вокруг капитана задрожал. Мужчина на миг поднял голову, глаза заблестели. Он схватил ручку, зачеркнул последнюю строку записки, написал: «Я – капитан. Я справлюсь». Но потом моргнул, покачал головой, и рука снова потянулась к бумаге. Сияние угасло. Гордыня отступил, краснея.

– Не сработало. Он слишком сломлен. Моя гордость отскакивает от него, как горох от стены.

Злодар хмыкнул, но без обычного смеха.

– Похоть, твоя очередь. Разожги в нём желание жить. Пусть подумает о бабах на берегу, о тёплой постели, о том, что ждёт после рейса.

Похоть улыбнулась хищно, подошла ближе, её формы стали ярче, воздух наполнился лёгким ароматом мускуса и жасмина. Она коснулась капитана – невидимая, но её энергия проникла: воспоминания о молодых любовницах в портовых тавернах, о страстных ночах под звёздами. Капитан вздрогнул, щёки порозовели, он отложил ручку, встал, подошёл к иллюминатору. «Зачем кончать так рано? Ещё столько впереди…» – пробормотал он вместе со словами Похоти. Но потом вздохнул, вернулся к столу, дописал: «Никто не ждёт. Всё пусто». Похоть отступила, фыркнула.

– Он даже не возбудился. Как будто внутри мёртвый.

Страх попробовал следующим: наслал видения ужаса – рифы, крики тонущих, вода, заливающая рубку. Капитан должен был испугаться смерти, схватиться за штурвал, изменить курс. Но мужчина только усмехнулся горько: «Да, именно этого и заслуживаю». Видения рассеялись, как дым.

Уныние предложил свою унылость: «Пусть почувствует, что жизнь – сплошная скука, но смерть – ещё хуже. Заставлю его тосковать по рутине». Он приблизился, и капитан на миг зевнул, потёр глаза. «Может, передумать…» Но нет – рука снова потянулась к записке.

Чревоугодие просто стоял, жуя невидимый кусок, и молчал. Злодар обвёл их взглядом – усталым, но решительным.

– Всё, ребятки. Хватит экспериментов. У нас только один вариант. Я займу место Ка. Стану его душой. Остановлю гибель сотен людей.

Тишина повисла тяжёлая, как якорь на цепи. Никто не спорил – все знали, что это значит. Чревоугодие шагнул вперёд первым, обнял Злодара огромными лапами, прижал к себе, как ребёнка.

– Я понимаю, хозяин. Но не надо. Пожалуйста.

Злодар похлопал его по спине, отстранился мягко.

– Надо, мой мальчик. Надо.

Уныние вышел из тени, голос его был ровным, но в глазах мелькнуло что-то новое – решимость.

– Мне и так нечего терять. Давай я пожертвую собой. Я пустота. Я подойду.

Злодар посмотрел на него с неожиданным уважением – без шуток, без подколов.

– Нет, брат. Вы все – элементары. У вас не хватит плотности, чтобы занять место души. Вы – тени, эхо. Только я могу. Я – тот, кто связывает. А вы… теперь запомните меня. Таким, какой есть.

Он не дал им проститься. Не было времени на слёзы или объятия. Злодар шагнул вперёд, растворился в воздухе – и вошёл в капитана, как нож в масло. Тело мужчины дрогнуло, глаза на миг вспыхнули странным светом – не своим, злодарским, с искрой юмора и безумия.

Капитан встал резко, подошёл к пульту. Рука легла на рычаг, вырубила полный ход. Двигатели взревели, но уже по-другому. Он схватил микрофон, голос его звучал твёрдо, без тени сомнения:

– Машина, полный назад! Курс на шестьдесят два градуса! Уходим от рифов! Живо!

Команда грехов стояла в рубке, смотрела на него. Ждали – может, Злодар выглянет, подмигнёт, скажет: «Шучу, ребят». Чревоугодие сжал кулаки, Похоть закусила губу, Гордыня опустил голову. Но капитан не смотрел на них. Он взял записку со стола, достал зажигалку, стальная «ZIPPO» с потёртым изображением черепа – чиркнул, поднёс пламя. Бумага вспыхнула, сгорела в пепел, который он стряхнул в пепельницу.

Потом капитан повернулся и ушёл из рубки – прямо сквозь них, не заметив. Корабль начал разворачиваться, рифы отступали за кормой. А грехи остались стоять – одни, в тишине, где эхом отдавался гул машин и плеск волн.

Рубка опустела – капитан ушёл, хлопнув дверью, и эхо его шагов смешалось с гулом двигателей, которые теперь ревели в обратном направлении, уводя крейсер от рифов. Грехи стояли в тишине, как забытые статуи в музее после закрытия. Воздух был тяжёлым, пропитанным солью и машинным маслом, и впервые за века они почувствовали себя… потерянными. Без Злодара, без его шуток, подколов, без той нити, что держала их вместе, как бусины на верёвке. Мир вокруг казался слишком реальным, слишком острым, и они – тени – вдруг начали отбрасывать тени сами.

Гордыня выпрямился первым, поправил невидимый воротник, голос его зазвенел, как медная труба в пустом зале.

– Ладно, слушайте сюда, все. Без него мы не развалимся. Я возьму командование. Мы вернёмся в офис, найдём способ вытащить его из этого… тела. Он – господин пяти грехов, но без нас он никто. Я организую план: сначала Страх нагонит ужас на экипаж, чтобы капитан запаниковал и выпустил душу; потом Похоть разожжёт в нём желание жить своей жизнью, а не чужой. Уныние, ты будешь…

– Командование? – перебила Похоть, глаза её вспыхнули, как угли в костре. Она шагнула ближе, бёдра качнулись, но в движении была не соблазн, а ярость. – Ты? Ты даже не знаешь, как кофе себе сварить без приказа! Злодар был нашим, а ты – новенький, душнило в костюмчике. Мы не твои подчинённые!

Гордыня вспыхнул, щёки покраснели.

– Без меня вы бы даже не поняли, что делать! Я – Гордыня, я вижу, как всё должно быть! Слушайте меня, или…

Чревоугодие, который до этого стоял молча, вдруг задрожал – не от страха, а от чего-то глубокого, как землетрясение внутри. Его огромные руки сжались в кулаки, глаза налились кровью. Без Злодара, без его «ути-пути, мой мальчик», он чувствовал пустоту – настоящую, жгучую, как голод после поста. И вот она прорвалась.

– Нет… без хозяина… – пробормотал он басом, который эхом отразился от переборок. – Без него… всё кончено…

Он развернулся к двери, где как раз вошёл молодой матрос – парень лет двадцати, с подносом кофе в руках, ничего не подозревающий. Чревоугодие ринулся на него, как медведь на добычу. Матрос даже не успел вскрикнуть: огромные лапы схватили его за плечи, вдавили в стену. Плоть поддалась, как тесто под пальцами. Чревоугодие рычал, зубы – огромные, нечеловеческие – вонзились в шею. Кровь брызнула на пол, на приборы, матрос захрипел, дёрнулся. Грех не просто кусал – он рвал, выдирал куски мяса, жрал их на месте, с чавканьем, как будто это могло заполнить дыру внутри. Кости хрустнули, матрос осел на пол, а Чревоугодие продолжал – лицо в крови, глаза безумные, слёзы текли по щекам.

– Он был моим… моим любимым… – ревел он между укусами. – Без него… жрать… жрать всё!

Похоть бросилась к нему, вцепилась в огромную спину, пытаясь оттащить – её ногти впились в мясницкий халат, она тянула изо всех сил, но тело её, обычно такое соблазнительное, теперь было просто отчаянным.

– Стой, толстый! Стой, блядь! Я тоже его люблю, обожаю! Он – мой главный извращенец в жизни, мой папочка, который меня в монастырь запер и заставил скучать по хуям! Без него мы все – дерьмо! Но не жри людей, идиот, это не поможет!

Чревоугодие рыкнул, отмахнулся – Похоть отлетела к стене, ударилась, но вскочила, глаза дикие, волосы растрепались. Она снова кинулась, вцепилась в его руку, пытаясь оторвать от окровавленного тела матроса.

– Он бы не хотел! Он бы сказал: «Мой мальчик, ути-пути, покакал и успокойся!» Не сходи с ума!

Страх съёжился в углу, дрожь его перешла в конвульсии – он не вмешивался, но воздух вокруг него сгустился, как туман, и рубка вдруг наполнилась эхом криков, которых не было: призрачные вопли тонущих, хруст ломающихся костей. Это только раззадорило Чревоугодие – он зарычал громче, вгрызся в плечо матроса, вырвал кусок с мясом и костями.

Уныние стоял поодаль, глаза пустые, как океанская бездна. Без Злодара мир казался ещё серее, ещё бессмысленнее. Он повернулся к иллюминатору, посмотрел на волны, что бились о борт.

– Без него… ничего. – Голос его был шёпотом, но в нём сквозила решимость. – Я спрыгну. Лягу на дно, вечность там… без него. Никто не заметит.

Гордыня схватил его за плечо, встряхнул.

– Стой, идиот! Никто никуда не прыгает! Я сказал, мы возвращаемся в офис! Я организую! Я…

Уныние медленно повернулся, взгляд его был таким тяжёлым, что Гордыня осёкся. Уныние просто оттолкнул его руку и пошёл к двери – медленно, как приговорённый к казни. Похоть, всё ещё борющаяся с Чревоугодием, крикнула:

– Уныние, не смей! Мы без тебя вообще развалимся! Злодар вернётся, он всегда возвращается, помнишь, как в Новосибирске с тем заводом?

Но Уныние не слушал. Он вышел на палубу – ветер хлестал по лицу, волны ревели внизу. Он подошёл к борту, перекинул ногу…

Чревоугодие, наконец, оторвался от тела матроса – окровавленный, с кусками плоти в зубах. Он увидел Уныние, рыкнул и ринулся следом, Похоть – за ним, Гордыня – за ними, Страх – в хвосте, сея панику среди экипажа, который вдруг начал замечать что-то неладное: крики, кровь в рубке, тени, что мелькают в воздухе.

Палуба превратилась в хаос: грехи носились, как ураган в бутылке. Чревоугодие схватил ещё одного матроса, рвал его на части, жрал, рыдая; Похоть пыталась его остановить, но сама начала срывать одежду с третьего, в исступлении; Гордыня орал приказы, которые никто не слушал; Страх наслал видения – экипаж в панике метался, кто-то прыгал за борт; Уныние стоял на краю, ветер трепал его одежду.

Без Злодара они были не командой – они были бурей, неконтролируемой, рвущей всё на пути. Корабль качнулся, рифы остались позади, но хаос только начинался.

Палуба превратилась в ад: кровь, крики, рёв ветра, матросы метались, кто-то падал на колени, кто-то прыгал за борт. Чревоугодие рычал, вгрызаясь в очередное тело, Похоть визжала, царапая лица, Уныние уже перекинул вторую ногу через леер, Гордыня орал до хрипоты, Страх сеял кошмары, от которых люди бились головами о переборки.

И вдруг – голос.

Не громкий, но такой, что перекрыл всё: рев машин, вой ветра, крики, хруст костей.

– Отставить!

Один-единственный раз.

И всё замерло.

Матросы застыли на полушаге.

Чревоугодие поднял окровавленную морду.

Похоть отпустила чью-то шею.

Уныние застыл на леере, одна нога в воздухе.

Даже ветер, казалось, притих.

Посреди этого хаоса стоял капитан – тот самый, в которого вошёл Злодар.

Трубка в зубах, глаза спокойные, как штиль после шторма.

Он прикурил от старой зажигалки, выпустил дым в небо и выждал паузу, будто дирижёр перед финальным аккордом.

– Так!

Смрадная каракатица мне в пятку!

Всем за работу, черти!

Кто не знает, что делать – спрашивает у старших!

Матросы, будто их выключили и включили заново, бросились по местам: кто к штурвалу, кто к машинам, кто к леерам. Паника исчезла, как будто её и не было. Даже кровь на палубе начала исчезать, будто кто-то стирал её невидимой тряпкой.

Грехи стояли, разинув рты.

Чревоугодие вытер кровь с подбородка рукавом, как ребёнок после каши.

Похоть поправила волосы.

Уныние медленно спустил ногу обратно на палубу.

Гордыня открыл рот, закрыл, снова открыл – и ничего не сказал.

Капитан прошёл мимо них, не глядя, будто они были просто частью корабельного инвентаря.

На ходу щёлкнул пальцами – в воздух взлетела знакомая золотая монетка.

Она упала на палубу, звякнула и закружилась юлой, не падая, уже минут пять.

Светилась мягко, как маяк.

Капитан удалился в рубку, затянулся трубкой, и только тогда грехи поняли:

это не конец.

Страх первым подошёл, присел на корточки, осторожно поднял монету.

Она была тёплая, как живая.

– Офис, – тихо сказал он.

Монета вспыхнула ярче.

Вокруг них открылся портал – прямо на мокрой палубе, среди луж крови и морской воды.

Сквозь него виднелся знакомый коридор с арками, сундуками и запахом кофе из автомата.

Похоть выдохнула, чуть не всхлипнула.

– Он не ушёл.

Он просто… переехал.

Чревоугодие шмыгнул носом, вытер слёзы рукавом, оставляя кровавые разводы.

– Домой, ребята… Домой.

Они шагнули в портал один за другим.

Последним – Уныние.

Перед тем как исчезнуть, он обернулся к морю, к кораблю, к капитану, который стоял на мостике и курил трубку, глядя в горизонт.

И впервые за всю вечность Уныние улыбнулся – едва заметно.

– Спасибо… господин.

Портал сомкнулся.

Крейсер пошёл дальше своим курсом.

А на палубе осталась только лужа крови, которая медленно стекала в шпигат, да лёгкий запах табака в воздухе.

## Глава 5

Офис встретил их привычным запахом кофе из автомата, старой бумаги и лёгким озоном от порталов. Секретарша – всё та же высокая, строгая, с тугим узлом волос – подняла глаза от монитора и замерла. Улыбка, которую она обычно дарила только Марону, сползла с лица, как краска с облупившейся стены.

– Где… Марон Борисыч?

Пять грехов стояли перед её столом, переминаясь с ноги на ногу. Чревоугодие всё ещё вытирал кровь с подбородка, Похоть нервно теребила подол платья, Уныние смотрел в пол, Гордыня пытался выглядеть собранным, Страх дрожал.

Секретарша повторила тише:

– Где он?

В кабинете Лианора было тихо. Только старая шкатулка крутилась на столе, как всегда. Сам Лианор сидел в кресле, листал папку, не поднимая глаз, пока грехи не выложили всё: корабль, капитан, жертва, монета.

Лианор медленно закрыл папку.

– Какой артефакт Марон использовал?

Страх протянул золотую монету. Та была тёплая, будто только что из ладони.

– Он просто… вошёл в капитана. Сказал, что станет его Ка. Спас трёхсот человек.

Лианор взял монету двумя пальцами, и по его лицу пробежала тень.

– Так. Марон же. А кто такой Злодар?

Похоть хмыкнула сквозь слёзы:

Это он сам себе придумал. «Имя для близких», говорил.

Лианор положил монету на стол, открыл шкафчик за спиной. Рука ушла по локоть в пустоту, вытащила пять гладких камней – чёрный, красный, зелёный, серый, белый. Высыпал их на столешницу.

– Авеус. Порока. Киш.

Камни вспыхнули. Грехи, не успев даже пикнуть, втянулись в них – каждый в свой. Пять камней замерцали, как угли.

Лианор взял лупу, поднёс к монете. Перевернул.

На обратной стороне, рядом с привычными символами было едва заметное, размазанное лицо – Марон, но глаза закрыты, рот приоткрыт, будто он кричит без звука.

Лианор выдохнул сквозь зубы.

Подбросил монету вверх, дважды стукнул по столу костяшками пальцев.

Монета зависла в воздухе, потом рванула вниз – и взорвалась.

Не громко, но страшно: осколки разлетелись огромные, как зеркала, потом рассыпались в пыль, в искры, в стихиии – в ничто.

А на месте взрыва, на столе, лежал он.

Марон.

Живой.

Измученный, бледный, волосы прилипли ко лбу, глаза ввалились, но живой.

Он медленно открыл глаза, увидел Лианора – и в ужасе втянул воздух.

Тот спокойно подсадил его на стол, налил чай из старого термоса.

– Ты-то рассказывай, друг мой, что случилось.

Марон взял чашку дрожащими руками, отпил.

Один глоток – и цвет вернулся к лицу, глаза прояснились, будто кто-то включил свет внутри.

– Так…

– Ко мне подошёл грех. Назвался Ложь.

– Сказал, что вы назначили его пятым, вместо недостающего.

– Протянул камень. Спросил: «Добровольно ли я согласен?»

– Я, конечно, сказал да.

– Он разжал ладонь – а там не камень, а моя служебная монета.

– Что-то произнёс – и всё.

– Я оказался… на затворках вселенной.

Лианор молчал. Потом достал толстую папку, пролистал.

– Два века назад… третий цикл… нет.

– Пять веков… нет.

– Новых грехов в наш филиал не поступало уже очень давно.

– Ты был в отпуске, Марон. Просто очень долгом.

– Марон допил чай, поставил чашку.

– То есть… меня подменили?

Лианор кивнул, снял трубку старого телефонного аппарата.

– Соедините с департаментом Ада, отдел учёта персонала…

– Да, здравствуй, дорогой. Как дети?

– Слушай, мне архивариус нужен. Срочно.

Через секунду на втором стуле материализовался мужчина лет пятидесяти. Дорогой костюм, спина прямая, но кожа на руках и шее – в тонкой паутинке старых ожогов. В руках – деревянная книга-шкатулка, переплетённая кожей. Он открыл её, длинный жёлтый ноготь мизинца побежал по страницам.

– Здравствуйте. Чем могу?

– Найди мага по имени Завадар. Или Злодар.

Архивариус листал, листал, потом остановился. Прищурился.

– Любопытно…

– Мага такого нет.

– Но есть история.

– Сущность по имени Злодар создана магом. Контракт на Мир теней. Некромант.

– При жизни тот служил исправно, задерживал тёмных, одного светлого.

– А потом – за год до Великой Осени – самоустранился.

– Просто попросил прощения у всего сущего. Без магии. Словесно.

– И ему простили.

– Чистая душа.

Марон поперхнулся чаем.

– В смысле – простили?

Архивариус кивнул.

– После отречения маг жил ещё немного.

– Сущность – Злодар – сначала жила в нём, потом… выросла, что ли.

– А потом ушла.

– И всё. След пропал. Записей больше нет.

Он закрыл книгу, встал.

– Если это всё – разрешите откланяться.

Лианор кивнул.

– Спасибо.

Марон и Лианор остались вдвоём.

Тишина.

Марон тихо рассмеялся – хрипло, но искренне.

– Значит, я всё это время был в ловушке…

– А вместо меня работала иная сущность, созданная каким-то магом.

Лианор пожал плечами.

– Чай допивай. И возвращайся к работе. У нас, между прочим, очередь из нерешённых дел на три цикличности вперёд.

Марон допил чай, встал, потянулся – кости хрустнули.

– Мои грехи целы?

Лианор улыбнулся впервые за весь разговор.

– Сейчас выпустим.

– Только сначала…

Он открыл ящик, достал новую золотую монету.

– Возьми.

– Свою ты, похоже, потерял навсегда.

Марон взял монету, подбросил, поймал.

– Спасибо.

И пошёл к двери.

На пороге обернулся:

– Кстати…

– Злодар – это было круто звучит.

– Может, оставлю себе как позывной?

Лианор только махнул рукой.

– Иди уже, Марон Борисыч. Работы полно.

Марон вышел.

За дверью уже слышался знакомый бас Чревоугодия: «Хозяин!!!» – и топот пяти пар ног.

Шкатулка на столе крутилась, как всегда, но теперь с лёгким скрипом, будто внутри что-то сломалось. Он смотрел на пустую чашку из-под чая, на место, где только что взорвалась монета, и лицо его было неподвижным, как маска из старого воска. Он подумал: Два века. Сущность, которая подменила Марона, играла в бога, исправляла цепи событий, и никто не заметил подмены.

Он потянулся к телефону – старому, чёрному, с дисковым набором, который скрипел при каждом повороте. Поднёс трубку к уху, не набирая номера. Просто сказал тихо, но чётко:

– Пришли мне ловца.

Трубка ответила тишиной, но через мгновение дверь кабинета скрипнула. Вошёл мужчина – высокий, жилистый, с кожей, обветренной, как старая кожанка. На нём была потрёпанная мотоциклетная куртка с заклёпками и эмблемой черепа, под ней – чёрная рубаха, расстёгнутая у горла, где виднелась татуировка в виде переплетённых змей. Джинсы потрёпанные, ботинки тяжёлые, с металлическими носами, а за спиной – катана в потрёпанных ножнах, обмотанных цепью от мотоцикла. Волосы длинные, седеющие, собраны в хвост, лицо – смесь восточного спокойствия и дорожной ярости: шрамы на щеке, как от ножа, и глаза, холодные, как асфальт под дождём. Он выглядел так, будто сбежал из старого японского фильма о ронинах и сразу попал в американский байкерский триллер.

Мужчина остановился в дверях, склонил голову в лёгком поклоне – не рабском, а как равный, который просто уважает правила.

– Лианор-сан, – сказал он голосом, грубым, как гравий под колёсами. – Вы звали. Я – Кейто. Кейто Накамура.

Лианор не встал, только кивнул на стул напротив.

– Садись, ловец. У меня есть работа. Сущность. Не простая. Подменила одного из моих. Два века играла в игры с душами. Имя – Злодар. Создан некромантом, вырос, ушёл в свободное плавание. Теперь где-то там, в цепях событий, прячется в человеческой шкуре или хуже. Мне нужно его здесь. Живым, мёртвым, в цепях или в бутылке – всё равно. Как можно скорее.

Кейто сел, катана за спиной звякнула о спинку стула. Он не моргнул, не удивился. Только потёр шрам на щеке большим пальцем.

– Сущность без хозяина. Опасно. Где след начинается?

Лианор подвинул к нему пустую чашку – но в ней вдруг появился парящий дым, который сложился в карту: линии судеб, узлы событий, размытый силуэт Злодара в центре.

– Последний раз видели на крейсере. "Адмирал Нахимов". Но он хитрый. Может прыгнуть в другого, в артефакт, в сон. Делай что хочешь. Убей носителя, если надо. Главное – сущность ко мне. И быстро.

Кейто кивнул, встал. Дым из чашки втянулся в его ладонь, как в воронку, и исчез.

– Понял. Цена как всегда?

Лианор улыбнулся уголком рта.

– Как всегда. Иди, ловец. Не подведи.

Кейто повернулся, вышел – дверь закрылась бесшумно, но в воздухе остался запах выхлопа и металла. Лианор откинулся в кресле, шкатулка закрутилась быстрее. Два века подмены. А теперь – охота. И он знал: Кейто найдёт. Всегда находил. Потому что ловцы вроде него не останавливаются, пока не поймают. Или не умрут в процессе.

## Глава 6

Марон шагнул в коридор, и грехи налетели на него, как стая голодных птиц на хлебный мякиш. Чревоугодие обнял его первым – огромные лапы сомкнулись вокруг талии, чуть не сломав рёбра, и басовито завыл: